Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » I see my future in your eyes


I see my future in your eyes

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://funkyimg.com/i/2AonW.png

+1

2

Ed Sheeran – Hearts Don't Break Around Here
Они положительные, Джун. Все четыре. Все, которые сейчас в раковине — положительные. Смотришь на них, потом на себя в зеркало, потом снова на них, на себя и не веришь, ополаскивая лицо холодной водой из под крана и снова глядя на четыре \в ошибку верится с трудом\ т е с т а. Оттягиваешь щеку – больно, руку отдергиваешь. Не снится и неожиданно замутит с н о в а, будто в подтверждение правдивости происходящего. Будто кто-то внутри возмущается тому, что в него посмели не поверить и что на его существование могли так долго не обращать внимания.
Они положительные, Джун. А я сейчас расплачусь. От счастья, кажется.
Сам говорил — так можно.
***
Двадцать первое. Ночь. Понедельник.
Очертанья столицы во мгле.
Сочинил же какой-то бездельник,
Что бывает любовь к зиме.

Чувствует холодок, пробежавший колючей, игривой волной по плечу во сне, ежится, шарит поблизости ладонью в поисках одеяла — не находит. Шмыгает носом неопределенно, нехотя выбираясь из объятий мягкого, приятного сна, который отпускать не торопится. Глаза медленно приоткрываются, а комната тонет в утренних холодных по-настоящему зимних сумерках. Окна вроде бы закрыты, даже зашторены и все равно откуда-то пробивается эта прохлада покалывающая оголенные плечи и покусывающая за босые ступни. Тонкой серой полоской упадет свет на лицо, жмуришься, продолжая проводить рукой по матрасу, все еще целиком не проснувшись, пытаясь натянуть одеяло, которого все еще нет. Встряхнет растрепавшимися за ночь волосами, повертит головой, нахмурится с полуприкрытыми глазами.
— Ну вот опять… — сонный, растянутый, чуть хрипловатый голос пробьется, разбиваясь о светлые бежевые стены в а ш е й спальни. — Опять перетянул одеяло, вот же…
Утро воскресенья мягкой усыпляющей серой волной накатывает, напоминает о том, что можно никуда не торопиться, никуда не вскакивать, не нестись в ванную комнату, чтобы сделать что-то с волосами и лицом, на ходу пытаясь застегнуть блузку на все пуговицы и съесть свой тост тоже на ходу. А в последнее время все чаще и чаще хочется лежать вот так, сонно щуриться, посапывать и не выходить за пределы квартиры вообще. Усталость накатывает волной и не отпускает, поэтому выходные представляются единственным шансом на спасение.
Взгляд перед которым еще бегают пчелки белые, мутный и сонный скользит по комнате темной, цепляется за случайные предметы, на комод падает, где фотографии стоят, где-то на стене прямо напротив ваша большая свадебная фотография в рамке. Чуть ниже забавным коллажом маленький фотографии еще со студенческих лет вперемешку с совсем новыми, сверкающими снежными шапками гор и их раскрасневшимися лицами. Постоянно приходилось просить какого-то иностранца сфотографировать, потому что хотелось именно совместных фотографий из Швейцарии. Фантастические швейцарские Альпы, уходящие заснеженными пиками в густую синеву небосвода, горячие термальные источники, вода которых чудесным образом восстанавливает здоровье еще со времен Римских терм и которые так советовали врачи. Вид, как будто с рождественской открытки, только это реальные фото. Обволакивающий теплый пар, растворяющийся в кристально обжигающем воздухе. И все это в бликах зимнего солнца. Кольнет какое-то сожаление в сердце от того, что самые прекрасные десять дней ее жизни уже давно прошли, наступили будни серые, такие же как хмурящееся утро за окном, такие однообразные, такие…
Поерзает на постели, когда зашуршит одеяло, когда рука теплая плечо сожмет. Взметнутся вверх уголки губ.
…такие прекрасные, что хочется, чтобы продолжались вечно и не заканчивались.
Х о р о ш о чувствовать поцелуй на губах легкий, когда еще сплю, а ты уходишь на работу, потому что тебе, как обычно намного раньше, а мне к какой-то третьей паре и я могу спать сколько душе угодно \хотя бы до двенадцати\. Я мурчу в дремоте что-то непонятное, а по губам можно прочесть одно и то же, каждый раз: «Я люблю тебя».
Х о р о ш о обнимать тебя в метель, когда ты в очередной раз не надел шапку, а я бессовестно дрожу в своем легком пальто, заставляя тебя хмуриться \а ты становишься таким милым, таким м о и м, когда хмуришься, словно в детстве оказываюсь\. «Я говорил тебе, что сегодня нужно одеваться теплее, глупенькая», а отмахиваюсь и говорю: «Не ворчи, зато пальто красивое». Прекрасное кремовое пальто, совсем не для зимы, но мне нравится твой взгляд, когда я его надеваю. 
Х о р о ш о было в какой-то спешке, сразу после возвращения из Швейцарии наряжать елку,  потому что: «Какое Рождество без елки?!», разбить пару-тройку стеклянных красных шаров и заменять их синими \теперь на нашей ёлке почти все шары синие\, путаться в гирляндах и мишуре, а потом собирать по квартире остатки серебристого дождика и совершенно невинно посыпать его на твою макушку потом, превращаясь на какой-то момент в студентку первого курса не меньше, которую ты когда-то имел несчастье \ой, не хмурься только сейчас возмущенно, я ведь шучу\ полюбить. А потом, нарядив наконец рождественское дерево и поставив в н а ш е й гостиной выключать свет, наблюдая за тем как весело мигает гирлянда, на заднем фоне играет какая-то рождественская мелодия, а по кабельному крутят «Один дома», который мы так любим и смотреть его уже практически какая-то традиция. Это так х о р о ш о, а еще лучше совершенно невзначай в этой темноте целовать твои губы, резко отстраняться, склоняя голову к плечу, вспоминая весь медовый месяц сразу же и мгновенно. А ты целуешь так сладко, едва прикусывая мои губы.
Х о р о ш о шутливо спорить о том как обставить пока еще пустую третью комнату, чтобы немного разгрузить гостиную и обои какого цвета будут лучше там смотреться. Выбирать обои с орнаментом или без \вот те, незабудково-небесные неплохие, ну правда ведь\, а потом также шутливо дуться, если не соглашаешься. На твои слова о детях \это ведь будущая детская\ легко отшучиваться и говорить: «Ой, отстань, Джун!» а про себя очень даже х о р о ш о и приятно думать о том, каким отцом ты станешь. Я уже решила, что прекрасным и иначе быть не может, не переубеждай иначе хмуриться буду я.
Х о р о ш о с тобой каждый день, в каждый обыденный и с первого взгляда непримечательный день, который становится особенным. Так странно, что будни с тобой еще приятнее, чем праздники почему-то кажутся особенными. 
главное, что ты любишь меня, а я люблю тебя.

Наверное, пора становиться серьезнее, но этой зимой так хотелось шутить и дурачиться бесконечно, так хотелось быть молодыми \а мы все еще молоды, не стоит записывать себя в старики заранее\. Мы вроде бы не изменились ни капли, мы все также просыпаемся вместе на одной кровати и в одной квартире, а ты все также просыпаешься раньше меня безбожно, а я безбожно просыпаю. Но есть кое-что изменившееся примерно с конца октября и мне очень это нравится. Мне нравится смаковать слово «молодожены» и произносить его вслух. А его значение ощущать всем своим существом вот как… как сейчас, когда ты укрываешь меня одеялом, которое постоянно сползает во время сна и между прочим из-за тебя. Но мы, почему-то спать можем только под одним, все на два разделяя. 
Почувствует, что собирается вставать, что снова проснулся рано даже в это жалкое воскресенье перед новой рабочей неделей \а у тебя, Джун, зачастую расписание вообще не фиксированное\, губы надует, обнимает крепче и мычит почти недовольно в спину:
— Воскресенье же, давай еще поспим, ну. Еще немного. Вместе.
Когда ты дома, этот дом наполнен радостью. Мне нравится все, что окружает вплоть до вечно протекающих труб на кухне или ванной или не выключающегося автоматически чайника. Мне повезло, что я с тобой, пусть я говорила об этом миллионы раз.  ㅤ Бесконечен ㅤдиалог на нескончаемые темы. С кем-то другим я бы так не смогла и не могла никогда. Как хорошо, что мы не с теми. Как хорошо, что мы таки не «с кем-то другим». А друг с другом. Непреложно. Я зачастую просыпаюсь от твоих прикосновений к своей челке растрепавшейся, щекочущей, цепляющейся за ресницы длинные. Утыкаешься носом в мою неожиданно холодную щеку, постоянно стараясь меня  согреть поскорее. Не замечал раньше, ибо делал это во сне, но всегда спрашивал, почему я улыбаюсь, когда ты просыпаешься. Только в твоих объятиях теряться хочу. Воровать твои футболки, рубашки. Просовывать холодные пальцы в твои перчатки, прятать нос в твоем шарфе. Читать вслух, кажется, "виноваты звезды" языком оригинала. Вдыхать аромат твоего одеколона и медленно пальцами стягивать с плеча футболку. Все также, как и в первое самое время хочу  целовать в теплый нос и шептать едва тихо "с добрым утром, Джун". А еще хочу иногда красить губы красной помадой только потому, что "ее на воротничках рубашки заметно". Медовый месяц будто еще продолжается. ㅤ
Ге в волосы зарывается и ворчит что-то о том, что новый шампунь ей не нравится и: «Старый вкуснее, он пах мятными леденцами, верни мне старый, не покупай больше этот».
Ге жмется по утрам, неожиданная мерзлявая совсем стала,  жмется так крепко, словно вот-вот срастется с его телом.  Он всегда встает обычно раньше с кровати и возвращается с чашкой кофе, ибо без кофе ты с кровати совсем не захочешь вставать в этот день, да и не только в этот, Ге. Трется щекой по груди, испуская какой-то тяжелый вздох, крепко зажмуриваясь и не желая на полном серьезе отпускать ни-ку-да.
— Шея затекла, почему ты не подушка?... — бурчит с закрытыми глазами, не желая их открывать, погружаясь в утро, утопая во сне, падая в любовь, превращаясь в ребенка малого не меньше.
Тянешь на себя одеяло и кутаешься в большую такую гусеницу ленивую. Медленно высовываешь свой нос и улыбаешься слабо.  Приподнимаешься на локтях, вглядываясь в заспанные глаза.
— Обнимешь меня? А кофе подождет.

Раздвигая шторы невольно жмуришься от ослепительного белого света окутывающего пространства аж смотреть как-то больно.
— Ты видел? Снег снова выпал! Может сходить погулять? Когда мы просто куда-то выбирались в последнее время? — кричишь в пространство квартиры с довольной улыбкой, уже строя в голове какие-то бесконечные планы на день, энергично шлепая в забавных пушистых и мягких тапочках по квартире, путаясь в длинном халате неожиданного канареечно-желтого цвета. Идешь в сторону кухни через гостиную,  останавливаясь, со спины наблюдая.
А снег, и правда выпал, свежий и пушистый невероятно прекрасный, а то всю неделю шли какие-то мерзкие дожди с мокрым снегом, который таял как только соприкасался с асфальтом, а сейчас вроде как даже приморозило немного. Морозец изысканной изморозью касался окон, вырисовывал на них свои узоры, окна умудрялись запотевать, а ты любишь на таких запотевших окнах пальцами рисовать, оставляя забавные послания. Вспоминаешь, как в отеле в Швейцарии сидели так около окна и «переговаривались» таким образом.
«Ты меня любишь?»
«Очень, почему ты спрашиваешь?»
Я рисовала одну часть сердца, а ты другую, а потом все это застывало единым порывом. Наши волшебные 10 дней. Сейчас, впрочем, тоже волшебно.
Снег липкий, наверное.
— Давай же, соглашайся, пойдем со мной гулять. Хочу на свидание со своим лучшим другом, почему нет? — взгляд замечаешь, усмехаешься, подходя ближе и заглядывая из-за плеча, наблюдая за тем, что в сковороде делается. — Хорошо-хорошо, я хочу на свидание со своим мужем. Лучше? — чмокнешь в щеку, продолжая мешать назойливо, обхватывая за плечи, привставая на цыпочки и принюхиваясь. — Я точно знала за кого выходить замуж — лучший!  А я все еще не могу похвастаться тем же.
Я могу хвалить все, что ты делаешь по нескольку раз на дню, не знаю веришь ты мне уже или нет, а я все равно собираюсь продолжать. За все это время ты так и не отучился от «европейской еды», корейская зачастую  кажется слишком специфичной \хотя жареный рис умеренной остроты или самгетхан тебе нравится\, поэтому каждый раз нужно ездить в большой гипермаркет продуктовый и закупаться сразу на неделю — чтобы было из чего готовить и собирать обеды.
Я буду хвалить и восхищаться даже если в сковородке просто яичница с ветчиной или же все те же блинчики — значения не имеет. Сейчас, вроде как яичница, а тебе очень нравится этот халат, это желтое недоразумение, которое я надеваю чисто по настроению.  И ноги подкашиваются прямо на месте, когда за талию обнимаешь меня и тянешься ладонью к губам моим, к губам, сохранившим вчерашний блеск розоватый \так устала, что не было сил даже нормально принять душ\ нестерпимо напоминающий конфеты со вкусом «Дюшес».
— Яичница сгорит ведь, — наигранно-осуждающе, неожиданно на шепот срываясь, а в глазах появляется это особенное выражение мягко-томительное, когда глаза темнеют слегка из ореховых становясь шоколадными.
Бабочки вокруг. Садятся на пряди моих волос, оттягивают лапками, опыляют нежно, будто я цветок какой-то прекрасный. Они опускаются на мои пальцы и шепчут мне о любви, о такой невероятной любви, и я знаю, что они будут любить меня до конца своей жизни, ведь живут они всего лишь день. Я читала книги, в которых от любви бабочки в животе порхают. Но они не животе, наяву, повсюду вокруг, в волосах, на губах, на ресницах. Просто настоящая любовь лучше книжной.
Палец к губам прикладывает, снова склоняя голову чуть в бок так, что волосы на лицо падают слегка, все еще не достаточно длинные, но с такими зачастую удобнее, да и Джун утверждал, что «ей идет» \хотя ты так говоришь практически всегда, стоит ли мне тебе верить, а?\. Останавливает, а то это может зайти чуть… дальше, чем может, а у тебя все еще руки где-то в районе моей талии. Халат сборится, Ге усмехнется еле заметно.
Нам всего без года неделя, нам всего лишь третий месяц пошел с тех пор, как обменялись кольцами тогда. В последний день октября. Нам пока все еще три месяца и нам все еще мало, потому что «молодожены» это, все же, нечто особенное.
Принюхаешься. Вроде бы не успела пока подгореть.
— В который раз убеждаюсь, что по утрам на кухню к тебе приходить опасно. Так что не буду мешать. Пойду в душ.
Просто именно на кухнях по утрам романтика какая-то совершенно особенная. Остановишься, разворачиваясь.
— Может купить новую сковороду? Мне кажется на этой постоянно что-то пригорает. Съездим в магазин как-нибудь?

Я бы хотела видеть будущее \или же хотела бы не видеть и не знать его никогда\. Вот тогда, стоя на кухне, залитой холодным зимнем солнцем, выбравшимся из-за туч я и предположить не могла, не могла совершенно, что через какой-то жалкий месяц ты меня тоже поцелуешь на этой кухне, но уже полутемной, отставляя стакан пустой в сторону, а мне все еще будет немного боязно даже тебя о б н я т ь, просто потому что б о л ь н о могу сделать. Я думала, что после августа хуже не будет никогда, мы оба были счастливы слишком, заполнены светом до основания, чтобы предположить, что еще немного и… грянет буря. Знаешь, Джун, вот я стою сейчас на этом корабле, слушая испанскую речь порывистую, слушая, как кто-то разрыдался снова и понимаю, что хорошие воспоминания действительно… невыносимы. Это был такой потрясающий январь, мне было действительно хорошо и я готова была повторять это снова и снова без остановки.
Кто-то пробегает мимо, очевидно услышав, что кого-то подобрали снова плавающего и утопающего, а Ге останется стоять у борта, постоянно поправляя волосы \раньше ты это делал, помнишь?\, которые ночной ветерок треплет. Это ведь не ты, не ты Джун. Нет смысла бежать. Кто-то толкает в плечо, покрытое синяками \не твоими поцелуями, как в том январе, нет\, а ей не больно. Больно понимать, как был счастлив когда-то и больно говорить об этом счастье с той самой приставкой «когда-то». Это было так приятно смотреть в твои глаза, это было так приятно застревать с тобой на этой кухне и молить бога, чтобы яичница не отправилась к чертовой бабушке. Господи, я хочу вернуть те наши проблемы вроде некачественной сковороды, а не попыток выжить, серьезно. Но мне не дали такого шанса. Я и подумать не могла, что всегда есть куда… хуже. Я ценила недостаточно, прости.     

Поглаживает мягкую шерсть свитера черно-белого с высокой горловиной, щекочущей подбородок. 
— Давай, ты должен тоже его надеть, мы разве зря их покупали в Швейцарии. У нас не так много парных вещей на самом деле, — поторапливает, сидя на кровати уже успев собраться \а я все еще умею все делать быстро, когда это нужно\ практически полностью, а теперь наблюдая за ним.
Ей нравятся свитера за то, что они мягкие и в них приятно прятаться, Джун носит свитера тоже, они в конце концов теплые, а еще… нравятся ей. Встает со своего места не выдерживая, одергивая собравшийся внизу и животе собственный свитер подходит ближе, подходит невозможно близко \а мы любим только так, понимаешь?\. Помогаешь разобраться со свитером совершенно невзначай, когда наконец с горловиной удается разделаться взглядом останавливаешься.  Хлопнешь легонько по плечам, обхватывая, а потом отходя в сторону, разглядывая, оценивая будто со стороны, кивая головой удовлетворенно.
— Мне кажется, или ты потолстел… — критически, а потом усмехаясь. — Тебе очень идет! Как так может быть вообще? Тебе все идет! Лучший! — снова большой палец вверх.
Это «the best» на самом деле совершенно особенное и тянется ниточкой солнечной, пахнущей одуванчиками и солнцем еще с… 1998, кажется. А ты помнишь?... Помнишь, конечно, ты же сам мне рассказывал.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2AreH.gif[/float]Волосы короткие нагревает все то же нью-йоркское солнце, заставляющее жмуриться постоянно. Ге застегивает случайно расстегнувшиеся сандалии синие, а потом нагоняет его, идущего вперед как-то слишком понуро \а тут же так здорово, просто невероятно, почему не улыбаешься, потому что школа? Но ты же учишься в особенной школе, это же здорово, наверное?\. Нагоняет, едва не стукаясь лбом в спину, но вовремя притормаживая, продолжая смотреть по сторонам все с тем же восхищенным и восторженным выражением лица. Она дергает за рукав бессовестно спрашивая: «А вот это что за магазин?», «А где здесь памятник Балто, а мы до него сможем дойти? Я смотрела путеводитель — он же в парке есть». Ге, наверное не осознает еще до конца насколько «Большое Яблоко» огромное, пусть и Пусан не из маленьких, но здесь все иначе. И желтые многочисленные такси с водителями по большей части восточной наружности, ругающихся с нечестными клиентами с типичным акцентом жителя какой-нибудь арабской страны. Пахнет пиццей, а она наступает на брошенную кем-то жвачку розовую не глядя себе под ноги совершенно \придется потом соскабливать\. Еще пара улиц, а она не отстает от него ни на шаг – дядя предупредил, что если она потеряется еще один раз, то каникулы летние закончатся чуть раньше, чем должны были. Она здесь чуть больше двух недель и за это время успела, наверняка  встать Джуну поперек горло, но ничего поделать с собой не может, ей просто отчего-то хочется, бесконечно хочется держаться где-то за его спиной и задавать глупые вопросы на корейском, а потом пытаться перевести их на английский, играя с ним в какую-то игру на мимику, в какой-то момент улыбку вызывая. Никогда не видела таких серьезных мальчишек на самом деле до этого. В Пусане, в школе, у соседских мальчишек на уме были только футбол в лучшем случае, какие-то драки, беготня по улицам, пропахшим солнцем. Она слышала нечто вроде: «Ой, а от тебя рыбой воняет», а она поправляла тихо, так, что никто не слышал: «Не воняет, а пахнет». «Она странная, разве это сокровища? Это же просто бутылочная пробка». «Зато красивая». 
С шумных улиц и перекрестков, запруженных людьми и окруженных гигантскими небоскребами, подпирающими верхушку неба в Центральный Парк — фактически здесь единственное зеленое пятно, огромное. У них в Пусане в таких местах стрекочут бессовестно цикады — а иногда и вовсе падают тебе на голову, заставляя отпрянуть. Впрочем, Ге не боится цикад. А здесь удивительно тихо. Где-то мужчина пожилой играет на саксофоне, где-то вольготно раскинулась парочка прямо на траве, разложив вокруг себя сэндвичи.
Ге забирается на бордюр, подбирается повыше вскакивая. Бордюр узкий, а ей все равно нравится вот так балансировать, вышагивать, следить за тем, как ее тень с его соприкасается, будто играется. В животе проурчит оглушающе. Дядя снова сделал сегодня яичницу \на этот раз, правда с беконом\ и она снова подгорела, но Ге все равно сказала «вкусно». В Корее яйца дорогие слишком, мама покупала ровно десяток обычно и иногда по выходным клала ей на рис немого жестковатую на вид глазунью. Не важно насколько яичница подгоревшая — все равно вкусно, это же а м е р и к а н с к а я яичница. Ге качнет головой, продолжая шагать по поребрику. Иногда кидает на него, все такого же нахмуренно-серьезного взгляд заинтересованный, любопытный.
Он любит на небо смотреть, будто видит там что-то свое, забавный мальчик-Джун. Ге тоже к небу беспечно-голубому глаза поднимает, видит барашки облаков.
— А вон то облако похоже на крокодила! — заявляет авторитетно, соединяя в речи какие-то странные каламбуры. Покачивается, но легко равновесие восстанавливает.
Она часто бродила так по Пусанской набережной, размышляя о чем-то своем \например о том, как расшифровать те надписи в Мачу-Пикчу\, показывая неплохие навыки в эквилибристике так что со временем бояться упасть перестала. Да и что с ней будет — в худшем случае разобьет коленку или локоть. А она видела как здесь продавали забавные пластыри с динозавриками.
Он резко останавливается, останавливается и Ге. Слышит это fall  \такое многозначное слово, Джун, верно?...\
— Все нормально! Я не упаду, честно! Все ОК!— тряхнет волосами все еще короткими, поджимает губы, а потом улыбается во все 32, продолжая идти вперед, а он выпускает тяжелый вздох. Так вздыхает ее отец, когда приходят счета за электроэнергию. Он кажется ей старше, намного старше, чем она и в то же время это кажется таким забавным, что она прыскает в кулак, поспешно, впрочем возвращает на лицо серьезное выражение. А то вдруг, обидится. Мальчики они такие, обидчивые обычно. Или просто гордые. Или глупые. Только этот мальчик д р у г о й, может поэтому она так и хватается за него судорожно? А как только узнала про особенную частную школу, то снова ухватилась накрепко, соскакивая с самоката, на котором училась кататься параллельно с тем, чтобы учиться его б а н а л ь н о понимать. Получалось с горем пополам, но каким-то магическим  образом недопониманий не возникало.
«А с тобой пойти можно? Я очень хочу на такую школу посмотреть, ну пожалуйста!».
Ге говорила то на корейском, то на английском, повторяла бесконечно в итоге он согласился. Да, ты думала о том, что навязываешься и наверняка он когда-нибудь попросит: «Отстать», от этого почему-то становится грустно, но она мужественно это от себя отгоняет.
Ловит его взгляд, ловит и хочет постоянно спросить: «А почему ты так мало улыбаешься? Тут же так здоровски! Вон то облако ведь правда похоже на крокодила, ты только посмотри!». Ге почему-то хочет развеселить, но только губы дует и прислушивается к мальчишескому голосу и пытается реагировать.
— Не любишь… школу? Но тебе же так повезло. Как в кино учишься, — говорит «повезло» на корейском и исправляется поспешно судорожно вспоминая как это будет по- английски.
«excavations».
Похоже на экскаватор. Копать.
Раскопки.
У тебя в школе раскопки?
Или нет?...
Три года, три года она услышала, замолкая и вслушиваясь, вслушиваясь, продолжая сосредоточенно балансировать на этом белом бордюре. И слово друзья тоже. Друзья… кажется у вас обоих их совершенно не много и Ге отчего-то кивает головой задумчиво.
— Раскопки это же здорово! Можно найти какую-нибудь кость диплодока, а потом заработать много-много денег и купить себе большой-большой дом. Здесь много таких домов, в Америке. И ты представь этой кости будет лет… триллион!
Не можешь остановиться, а ему действительно ведь совершенно не весело, тащиться в школу л е т о м, да еще и с тобой. 
Бордюр резко закончится, она как-то растерянно останавливается около этого самого к о н ц а, а Джун руку протянет, ладошкой вверх. Ге посмотрит удивленно на него, потом на руку, а потом расплывется в довольной улыбке и соскочит с высокого бордюра, опираясь на ладонь своей, отчего-то вспотевшей слегка \потом будешь долго вытирать о свой джинсовый комбинезон  с бренчащими застежками\.
Т е п л о.

***
Ге носится по коридорам, заглядывает в окна школы, которая даже на школу не похожа, скорее на замок какой-то или поместье какого-нибудь герцога, который пьет по вечерам вино, а днем охотится. Это даже лучше чем ожидаемый Хогвартс из все той же первой книги «Гарри Поттера». Спокойно стоять не может, наблюдая за лужайкой, кустами ровно подстриженными, задирая голову высоко к потолку, на люстры глядя, смахивая челку со лба пальцами отчего-то липкими, разглядывая надписи на английском с открытым ртом. Выглядела, наверное глупо. Пытается прочитать как раз что-то, растягивая гласные и понимая, что получается как-то не так. Где-то дверь хлопнет, в какой-то класс, обернется радостно, порывисто \я думала это ты, Джун\ но перед глазами кто-то другой, кто-то чужой. Щурится, брови невольно хмурит.
Нет, она не понимает большую часть того, что они говорили, но интонация уж слишком похожая на тех мальчишек, которые приставали к ней около ресторанчика родителей. Невыносимые болваны. Руки невольно совершенно в кулаки сжимаются, в грудь побольше воздуха набирается так, что там какой-то шарик воздушный образуется еще немного и лопнет. Сдуется.
— Китайский не так звучит! — когда уха касается другой язык, носом шмыгнет.
Когда смеются над ней за спиной где-то — достаточно привычно. Уже как-то не страшно, но отпрянет от руки, когда к лицу потянется, глаза шире раскрываются, когда рука резко отдернется.
Эхом по коридорам этой удивительной школе, которая теперь не кажется такой необычной \здесь учатся такие же болваны, как и в нашей, просто ты Джун-Джун исключительный\ разносится его голос и Ге готова поспорить, что никогда еще не слышала от него за все это время такого громкого голоса. Ге почему-то улыбается забавно, выглядывая из-за его плеча еще детского, почему-то не страшно совершенно, хотя практически не понимает о чем они говорят толком. Ей просто н р а в и т с я вот так выглядывать из-за его спины, ей просто н р а в и т с я, что впервые действительно впервые за нее кто-то заступился. А когда противные мальчишки удаляются, Ге незаметно язык показывает им, упирая руки в бока и переводит взгляд практически сияющий, солнце отражающий солнечный свет, вбирающий в себя это лето на его лицо, все еще серьезно-хмурое.
— Я ок! Честно! — кивает утвердительно, а потом хватается доверчиво своей все еще вспотевшей слегка ладошкой за его, снова протянутую.
Ты знаешь, Джун, это было в первый раз, когда мальчик взял меня за руку.
Ты знаешь, Джун, это было в первый раз, когда мальчик заступился за меня а не наоборот.
Ты знаешь, Джун, это было в первый раз, когда мальчик разговаривал со мной вот так… просто так.
— А у нас не бывает таких проектов, — жалуется она болтает ногами, сидя за первой партой, с любопытством озираясь по сторонам, напрочь забыв о неприятном инциденте. — Вам повезло, — заглядывает в папку с проектом, восхищенно, восхищаясь совершенно искренне, непосредственно и открыто. — Ого, а это ты где нашел? Здорово! Ой, а вот здесь о чем? Фотография классная! Ты все сам сделал? Вот это да! — громко через чур возможно, мама бы сказала «вести себя нормально». Но Ге все здесь приводит в слишком большой восторг. Пробегается подушечками пальчиков по костям динозавра, заявляя опять же крайне авторитетно:
— Ого, гигантозавр. Только это не тот который гиганотозавр. Это знаешь, как сталактиты и сталагмиты. Все их путают. Круто! — обернется порывисто к нему и закивает быстро-быстро.
Еще долго будет разбирать бесконечные монетки, камешки, вглядываясь в очертания внимательно и прикидывая что откуда могло произойти. От колы всегда пахнет карамельками. От него пахнет желтым яблоком.
— Три кубика. Окей! — жестом покажет свое вечное «окей». — И ты… лучший! — большой палец вверх, встречаясь со взглядом серьезных глаз. Ресницы у него длинные. — У тебя точно будет хорошая оценка! Потому что ты лучший! — утвердительно еще раз это повторит, окидывая класс глазами. — The best!
— Кстати, что ты сказал тем мальчишкам? Можешь руку мне дать? — не давая даже ответить, просто укладывая себе на колени ладонь. Прикусит губу, пальцами по ней проведет. Одна буква. Один слог. Второй.
Выводит буквы на ладони, щекотно должно было быть.
— Это «лучший» по-корейски. А еще… — снова по руке пальцем, сосредоточенно, чтобы не ошибиться. —… вот это значит «друг».
Ловит его взгляд.
— О, улыбнулся! — он мгновенно серьезнеет, но Ге не отстает. — Улыбнулся, я видела! Давай еще раз! Ну же, давай еще раз!...
А голос эхом по классу летал взбудораженный, взволнованный.
Лучший.
С тех пор.
И всегда.
«Ого, так ты получил повышение? Лучший!»
«Отлично получается говорить на корейском! Лучший!»
«Вау, а вторая шоколадка мне? Лучший!»

И так до бесконечности.
— Кстати, можешь звать меня просто Ге. Если тебе так будет удобнее. А я буду звать тебя просто Джун. Круто же придумала? Круто же?

Наверное, стоит меняться. Отучаться от старых привычек, не держаться за прошлое, но сказать проще, чем сделать.  А ей, в конце концов, нравится его так звать и снова ловить улыбку на губах \улыбаешься самыми кончиками губ\. Встрепенется мгновенно, как в том же классе частной школы для мальчиков где-то в Нью-Йорке.
— Улыбнулся? Тебе так нравится, когда я тебя так называю? Серьезно? — с наигранным подозрением, а потом посмотрит на часы поспешно. — Если не выйдем сейчас, то гулять будем в абсолютной темноте, а я хочу поймать солнце. Всю неделю его не видела.
Нет, видела одно, если быть точнее. Я видела тебя перед собой каждое утро и каждую ночь \так получается в последнее время, что наше расписание до безобразия загружено, а после того, как десять дней не расставались вообще – это как-то непривычно и расстраивает\.
В прихожей накидывает куртку, а он сует в руки варежки, которые конечно же собиралась оставить благополучно, а что поделать.
— У меня просто сердце горячее, вот  руки всегда и холодные! — шутливо, застегивая молнию, едва ли подбородок себе не зажав. — Ты меня собираешься как капусту разодеть, там же не настолько холодно! — когда шарфом заматывает, оттягивает пальцами ото рта, толкает в плечо, сдергивая с крючка свою шапку белоснежную, вязаную, греющую уши и только хочет взять шапку и для него, как он совершенно неожиданно срывается первым из квартиры, а она возмутится не успевает. — Эй! Это смешно по твоему? Мы дети, чтобы в догонялки играть? А шапка? Вот же, упрямый, почему ты их никогда не носишь… — себе под нос уже, дверь захлопывая и слушая, как кодовый замок пропищит утвердительно. Закрыто. 

[float=right]http://funkyimg.com/i/2Ar6u.gif[/float]Солнце и правда слепит теперь, но около моря все равно дымка и небо хмурится, будто пытаясь с последним спорить. Ге выросла у моря и к нему тянет бессовестно, пусть здесь и ветренее, чем где-то в парках. Где-то гудок прогулочного пароходика прозвучит – сейчас они полупустые для прогулок по морю слишком холодно, люди мерзнут и предпочитают в кофейнях отогреваться. Все. Обычные и нормальные люди в такие дни именно этим занимаются, а у тебя от сидения на одном месте скоро голова пойдет кругом \кстати подкруживается голова, наверное от перенасыщения кислородом точно нужно было выйти погулять\. Море волнуется, сероватое с белыми барашками на волнах из-за поднявшегося непонятно откуда ветра. Ге любит это море, в которое каждое утро выходил отец на своей хрупкой лодчонке. Руки в карманах держит сначала, только потом как-то запоздало замечая, что у них у обоих эти руки в карманах. Ноги заплетаются в наваливших за ночь очевидно сугробах, едва не падает, удерживает за его локоть, тянет вниз, но оба не падают, выдыхает довольно, вдыхая запах соленый полной грудью, его за руку наконец берет, вышагивая по этому снегу.
Где-то сзади, на пляже собирается несколько человек, несется гитара, песни Ширана, пахнет растворимым кофе, который продают тут же, но тебе тепло и т а к, продолжаешь идти к морю еще ближе.
на что похожа зима?
- перламутровый оттенок моих губ.
- любимая книга под рукой и горячий шоколад или кокосовый какао с большим количеством взбитых сливок.
- запоминающаяся поездка.
- чай с кожурками от апельсинов.
- идти вдоль улицы, вдыхая аромат зимы.
- клетчатые вещи. (особенно плед)
- искрящийся радужными алмазами снег под ногами.

и ты рядом со мной. ㅤ
Ловит его взгляд, ловит, как ежится, пожимает плечами.
— А кто не надел шапку? Я говорила между прочим! Или ты специально? — цокнет языком. Сама же ненавидишь эту фразу: «А я же тебе говорил» - в ней смысла нет, но вырвалась совершенно случайно. Снимает варежки с рук к ушам прикладывает руки теплые, горячие ладони практически, всматривается в глаза, пока согревает таким образом, усмехается.
— Интересно так тебе ничего не слышно? То есть я даже выругаться могу, а ты не услышишь? — фыркнет, а ладонями все еще закрывает. — Ну тогда… «Я не хочу отпускать тебя». — Пауза. — «Давай всегда будем вместе». А и то, что ты любишь повторять постоянно сил нет — «Я никому тебя не отдам».
Ладони отпустит от ушей с довольным выражением лица, пожимая плечами.
— Лучше? А что я говорила тебе не скажу, сам догадывайся.

Ге всматривается в море, которое так любила, действительно любила и тянулась. Приходила к этому морю, когда было плохо и когда было хорошо. Всматривается, но не чувствует никакого отклика.
Я завидую «тем» нам, Джун. Прошел месяц, а, кажется, целая жизнь. Кажется, в той жизни, где я закрывала тебе уши ладонями я была как минимум младше лет на десять. Беспечнее, свободнее. Я сказала три фразы, которые сейчас тоже хочу сказать тебе, но слишком поздно, да и на этот раз, несмотря на то, что мои руки не закрывают твои уши — не услышишь. Не хочу отпускать тебя, а отпустила. Всегда будем вместе, а расстались. Мы с тобой. Я никому тебя не отдам, а сама отдала вот этому морю. Тебя я любила намного больше.
А тогда было так хорошо, прекрасно, пусть ветер и задувал под воротник куртки, ерошил волосы, пусть солью пахло, пусть мороз схватывал за щеки — было тепло. Беспечно. Долго и счастливо. Январь. Ему я готова признаваться в любви вечно.
Я так… скучаю по тебе.

Склоняется, слепляет снежок из липкого едва выпавшего снега, прицеливается, попадает в плечо, хлопнет в ладоши довольная собой.
— В яблочко! Прямое попадание между прочим! — уворачивается от снежка в свою сторону, слепляет новый поспешно, кидает.
Я всегда была благодарна тебе, с детства еще, что ты мне… подыгрывал. Ты со всей своей серьезностью, выработанной годами подыгрывал мне с моими неожиданными приступами ребячливости, подыгрывал мне, когда я дразнилась. Хмурился сам, когда я бывала серьезной слишком. Подыгрывал, а мне нравилось смотреть как ты улыбаешься. Мне кажется никому и никогда ты не улыбался как мне. Я спорила с друзьями, как обычно тебя выгораживая, когда Тэ между делом интересовалась: «Джун всегда с таким лицом ходит?», а мне не верили. Не верили, потому что не видели к а к ты можешь улыбаться. Улыбаться так, что душа замирает в сладком волнующем предчувствии, душа согревается.
Очередной пируэт, вырывается смех, заливистый молодой смех из груди, хрусталем разбивается о небеса, которые, кажется тоже улыбаются. Снежок куда-то в спину, а он наконец нагоняет тебя, запыхавшуюся и немного\много уставшую. Снова хочется разваливаться на диване где-нибудь. Нужно больше гулять, чтобы этой странной усталости не было. Нагоняет, а она падает в снег, путаясь в собственных ногах. Снег около моря мягкий, относительно чистый. Руку подставит под спину.
Знаешь, Джун, ты никогда не давал мне упасть. Ни тогда, на зимнем пляже в Пусане, ни потом где-то среди разваленных домов. Просто… не давал мне падать. Ге снизу вверх, чувствуя спиной подушку мягкую из снега в глаза всматривается в его глаза неожиданно спокойно, где-то лукавые всполохи появляются в глубине. Сдерживаешься. Подтянешься вверх и точно знаешь ведь чего ожидает сейчас от тебя и чего хочет. Не двигаешься совсем отчасти из-за новой удачливой выдуманной проказы \настроение и правда искрящееся\ отчасти из-за того, что пропадает как обычно. Так было каждый раз в Швейцарии, когда с ума сходили, а сейчас… мы вообще-то все еще немного сходим. Рука левая незаметно пошарит по снегу, зачерпнет горсть, а глаза ищут его взгляд. Дыхание задерживает, взглядом по губам, а потом не особенно долго думая горстью серебристого снега по лицу, вскакивая на ноги, подрываясь мгновенно. В животе проурчит что-то, опустится, неприятно заноет где-то «пол ложечкой». Странный во рту привкус. Есть, наверное, хочется.
— А чего ты ожидал интересно? — крикнет со своего расстояния, наблюдая за тем, как стряхивает с себя снег, похожий на встрепанного воробья. Даже пожалеть захочется в какой-то момент. Отряхнется до конца, Ге все еще подсмеивается, отчего-то счастливая \да просто у тебя, Джун, выходной наконец совпал с моим спустя это время\, а он хмурится с н о в а. — А чего ты ожидал соглашаясь на свидание со своей лучшей подругой, а?
Хорошо, ладно, признаюсь. Ты, Джун, соглашался на свидание со своей женой.
А я теперь кажется убегать не с т а н у.
Я люблю, когда ты меня ловишь, как обещал тогда, сделав предложение, ловишь и целуешь. И нет, Джун, ты тогда в первый день нашей свадьбы спросил про поцелуи, так вот. Нет, пожалуй, у твоих магия какая-то особенная. До сих пор до мурашек, до сих пор они по позвоночнику даже сквозь куртку рассыпаются, по всему телу разряды электрические ходят, а мне чертовски нравится чувствовать на своих теплых губах твои прохладные \отчасти благодаря мне, соглашусь\. Целуй мои губы. целуй. Целуй.. целуй... целуй до посинения, целуй так, как только ты умеешь. Целуй, сцеловывай малиновый вкус с моих губ, целуй мои клубничные ресницы, собирай своими губами каждую родинку маковую. Путайся в моих волосах, как в тех леденцах из детства, что были похожи на маленьких червячков. Прячь в моем сердце свой теплый зефир, там его никто не сможет украсть.
Глаза раскроешь.
— Как знала, что ты так сделаешь, неисправимый, — в глаза заглядывая, своим возвращая это выражение особенное. — Что хотела сказать… даже не думай улыбаться так другим женщинам. Что мое, — легко губ коснешься, — то мое.
Тянешься за новой порцией, а потом останавливаешься резко, вспоминая, хлопая себя варежкой мокрой по лбу. Капли стекают по переносице.
— У нас же сливочного масла нет! А как же наше печенье... Я забыла совершенно об этом.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Ar6r.gif[/float]Все, в чем от нее действенная польза на кухне — помочь фартук завязать \та же история, что с галстуками\, и лишний раз не вставать под руку пока сам на себя не потянет. Ге умудряется смотреть время, когда берет в руку его запястье, потому что точно знает, что его часы всегда с ним. Пахнет медом, корицей и шоколадной глазурью, на которой она настояла, как только увидела последнюю в списке возможных ингредиентов. Коньяк каплей, перемешанный с медом. Принюхаешься с удовольствием. Запах не то что приятный — запах головокружительный и очень согревающий. Сначала, когда затеяла все это хотела предложить глинтвейн сварить \в Швейцарии делали отличный, мы даже подучились на каком-то мастер-классе\, в Рождество здесь как-то не удалось его выпить, да и потом было некогда совершенно.  А потом решили, что печенье как-то вкуснее, сытнее, а если в мед добавить пару чайных ложек коньяка, то согревает ничуть не хуже. И можно угостить кого-то \хотя здесь я, скорее всего, буду не в меру жадной как только взгляд на глазурь падает\. [float=right]http://funkyimg.com/i/2Ar6x.gif[/float]Вспоминает, как где-то в кафе поглощала блинчики с бананом все с той же шоколадной глазурью и остановиться никак не могла. Такими темпами она не только наберет вес, но и располняет. Ге периодически подает то ложку, то у раковины отмывает какие-то тарелки, чтобы как-то оправдать свои идеи и чем-то заняться, стараясь не испортить разве что само печенье.
На кончике пальца дает попробовать — Ге оближет, причмокнет губами, умудрившись уже где-то лицо испачкать в муке \или это ты, будто бы ненароком по щекам провел – а говорил что играться с едой плохо, а я студенткой еще звала «занудой»\.
— По-моему то, что нужно! — кивнет, давая добро. — А корицы достаточно, точно? А то я не чувствую ее что-то, — на него глянет вопросительно. — Странно, наверное просто хочу уже попробовать вот и не различаю, — пожимая плечами.
Не различать  определенного вкуса — наверное, не совсем нормально, но все скорее всего все равно вернется. После беготни по пляжу январскому чего только не случается.
Вот глазурь на готовое печенье выливать, украшать — это она может, со всей своей аккуратностью человека, работающего со всякими хрупкими вещами. Встанет перед ним, сосредотачиваясь, серьезнея, нанося слой аккуратный этой самой глазури шоколадной.
А мне просто нравится, что ты за спиной стоишь, руки на животе сцепляя, пока я воюю с печеньем, пытаясь сделать все хорошо.
Ге оборачивается, заканчивая с печеньем на противене. 
— Я молодец? А поцелуй, раз я молодец? Мм? Завтра снова рабочая неделя, так что хочу отыграться, — сцепляя руки у него за шеей потянешься, снова потянешься первой, а он всегда замирает в такие мгновения, так забавно, хочется улыбнуться и сказать снова свое: «Ты глупый-глупый, Джун, привыкни уже» \чтобы потом понять раз и навсегда. Нельзя привыкать друг к другу было\.
Пробовать на вкус. Сравнивать с клубникой в шоколаде, запахом корицы или гвоздики, а может быть черемухи, которую мама добавляла в коврижку. Тебе нравится запах черемухи, тебе нравится всегда вкус е г о губ. Чувствовать губами вкус грецких орехов с ванильным мороженым. Понимать, что самые прекрасные торты не сравнятся сладостью с тобой, а я ужасно люблю сладкое, а в последнее время что-то даже через чур. Чувствовать запах волос твоих и  любить этот запах до колкости в лёгких. И руки твои прижимать к губам вкуса терпкого красного вина.
Завибрирует телефон где-то на столешнице, покрытый ровным слоем белой муки. Нас прерывают снова, но на этот раз не Тэ Хи, а кто-то из студентов \никогда не давайте им свой номер\.
— Да, да. Нет, У Сок сколько можно тянуть с отчетом, если вы закончили с практикой месяц назад. Нет, никаких «еще два дня». Да, иначе никакого зачета, да. Никаких несправедливо. «Платон мне друг, но истина дороже».
Снова бросишь взгляд на Джуна пожимая плечами, улыбаясь почти что извиняющиеся.
— Я же говорила. Вот тебе и понедельник. Уже накатывает. 

+1

3

Тэ Хи однажды сказала, наблюдая за тем, как Хе Ге пытается перенести огромную кипу курсовых по 40 страниц каждая с одного стола на другой, поддерживая эту стопку подбородком, что: «Иметь жену преподавателя то же самое, что и мужа военного — дома их не бывает». Ге отмахивается, последняя работа из стопки выпадает, а она стонет отчаянно, пока подруга не забирает половину себе — иначе невыносимо попросту. На самой верхней работе несколько букетов – несколько от преподавателей, несколько от студентов. Сегодня ровно 5 лет прошлого с твоего «дебюта» в археологии, а ты и не знала, что об этом кто-то помнил. Жизнь вертится по схеме утро-университет-вечер-работы-сон. Так быстро и так незаметно летит время, пробегая, будни стараются стереть романтику на нет, потому что нет времени, а Ге только сильнее хмурится. Проходят мимо кафетерия в кампусе, пройдет мимо студент с целой горой треугольных кимбапов с тунцом. И очень не вовремя, потому что как только шлейф вроде бы привычного запаха рыбы \я и сама на обеды часто покупала этот злосчастный кимбап\ достигнет носа, Ге остановится, остановится резко, морщится. Это уже не в первый раз за сегодняшний день, когда запахи духов, еды, даже учебников безумно раздражают. А вот от этого запаха и вовсе мутит, хочется бросить всю стопку работ на пол, прикрывая рот ладонью. Сдерживается.
— Все нормально? У тебя лицо такое, будто собираешься умереть прямо здесь и сейчас, — Тэ смотрит с подозрением, Ге машет рукой, мол «пошли быстрее». А тунец все преследует, щекочет ноздри, прочистить желудок хочется все сильнее и сильнее. Укоряет шаг, устремляясь из коридора прочь, на свежий зимний воздух.
— Отпуск вреден для здоровья, все же, — заявляет, когда покупают кофе в их любимой еще со студенческих лет кофейне. Высыпает один стик сахара дополнительно. Подумает. Еще один.
— А не слипнется? — Тэ категорично качает головой. У нее как обычно все «без углеводов», чтобы не дай боже не «разнесло.
— Но вкусно же, — качнет головой Ге отпивая из высокого стакана бумажного, украшенного все еще под рождественскую тематику.
— Правда? Дай попробую, — Тэ отставляет свой американо в сторону, берется за стакан Ге, отпивает тоже, а потом судорожно откашливается, морщится, брови хмурятся. — Йа! Господи, не смешно, сколько нам лет? Это же слишком сладко, гадость, Сон Хе Ге!
Хе Ге смотрит  удивленно на Тэ, которая теперь просит налить себе воды, потом на свой стакан, выпьет половину, чмокнув губами. Вроде бы вполне терпимо, может быть сладковато, но пить можно очень даже приятно. Так что либо Тэ преувеличивает, либо сама хочет ее разыграть.
Тэ Хи откашливается, перекидывает ногу на ногу, смотрит на Ге почти недовольно, покачивая головой. Курсовые лежат на столике рядом.
— Так почему отпуск вреден?
— Потому что я все чаще хочу притвориться мертвым опоссумом и никуда не идти. Иногда так спать хочется, что готова уснуть прямо за кафедрой, прямо при студентах.
— Что, кто-то спать не дает? — лукавые нотки, голос неожиданно понижается, притворно-томный. Не сразу дойдет смысл вопроса, а потом Ге замахнется со словами: «Убила бы, серьезно, о чем ты вообще подумала!». — А что такого? — невинно пожмет плечами подруга, вытирая уголки губ салфеткой. — Вы еще молодожены, квартира у вас не большая, а учитывая то, как вы сбежали с собственной свадьбы, потому что вам понадобилось…
Ге замолкает, поджимая губы и скользя взглядом по помещению, а Тэ усмехнется, щелкая пальцами перед лицом и внимание привлекая.
— Я надеюсь, кстати, что ты была в ясном уме. Я ведь до сих пор так и не помучила тебя, а мне так интересно  ведь…
— Я боюсь узнать, что тебе интересно…
Тэ Хи практически сразу после свадьбы уехала на месяц в Европу по делам музея, так что они действительно никак не могли поговорить. Подруга подбирается, глаза сверкают не то что лукавством, а скорее коварством уже и где-то застревает любопытство, Ге даже не по себе становится, оглядывается. Посетителей вроде бы немного, а Тэ видимо решила добиться ответов на все свои вопросы прямо сейчас.
— Как медовый месяц?
— Ну… — напрягая память, отпивая из стакана еще, стараясь не обжечь язык, — в Швейцарии здорово, она как игрушечная. Так легко из одного города в другой добраться и посмотреть. Кстати были на горнолыжном там такие термальные источники, как я без них жила все это время поверить не могу, да еще и под открытым небом, а вокруг тебя Альпы. Я не говорю даже о романтике — это само собой разумеющееся и…
— Вот только не претворяйся, что не понимаешь, о чем я спрашиваю, когда спрашиваю: «Как медовый месяц»… В Швейцарии я была с родителями в детстве, поверь мне все посмотрела, что могла,  так что меня интересуют другие подробности.
— Ахах, — усмехаясь булькающим смехом громче нужного, а потом возмущенно понижая голос до шепота. — Ты с ума сошла? Уверена, что хочешь начать обсуждать это прямо здесь?
— А что такого? Даже если бы мы сидели в темной тихой комнате без свидетелей ты бы ничего не рассказала.
— И правильно бы сделала, такое не обсуждают.
— Все подруги это обсуждают, я вот, например, все тебе рассказывала о… своих впечатлениях.
— Если я это выслушивала это не значит, что мне не было… неловко.
— Вы уже женаты, о какой неловкости вообще может идти речь? — Тэ слегка нахмурится, поведет плечами,  поправит на них бордовый пиджак. Тэ любит цветочные мотивы. Тэ любит пиджаки, брючные костюмы и туфли на высоком каблуке \моя малышка Тэ. Мы даже ростом одинакового\.  — А мне столько всего интересно особенно от тебя услышать.
— Да что тебе может быть интересно…
— Ну, в какие моменты больше всего нравится, когда что тебе говорит, ой а какие части… Тебе понравилось хотя бы? Только не говори, что совсем не хотелось, я все удивлялась вам двоим, приличные такие, до свадьбы не…
Ге отрывает руку от стакана, прикладывает раздраженно ладонь к ее рту, а то это далеко зайдет. Кажется помаду умудрилась смазать. Тэ Хи смотрит недовольно, передергивая плечами, поправляя макияж собственный.
— Ты иногда невыносима. Не иногда. Постоянно. И вообще, я тоже тогда могу спросить? Что у вас происходит?
— С кем?
— Ты знаешь с кем.
— Ничего не происходит, — пожимает плечами, всматриваясь внимательно в зеркальце миниатюрное, мастерски накрашивая губы.
Ге нахмурится, усмехаясь позже.
— Но я не сказала все же с кем, а ты поняла меня без слов. Я все видела еще на свадьбы, Ким Тэ Хи. Или это не со свадьбы началось? Я тоже хочу знать. Жаль не осталась до конца не спрашивала бы тогда.
— Тему от себя не переводи… — протянет подруга, в глазах промелькнет новое выражение, как-то раздраженно крышку помады защелкнет, бросая не глядя в сумочку. — Хочешь узнать переспали мы или нет? Так ответ нет.
— Ты чего бесишься вдруг? Сама же знаешь, что я не об этом спрашиваю. Это же я. Откуда такая прямолинейность. И я слышу разочарование в твоем голосе?
Тэ Хи допьет свой кофе, будет чашку рассматривать какое-то время, в которой на дне еще остались кофейные осевшие зерна. Замолкают на какое-то время, а Ге все же спросит осторожнее, мягче, кое-что для себя понимая.
— Он хотя бы… ничего?
Тэ усмехается, закатывает глаза.
— Очень даже. Но, в отличие от тебя я не настолько верю в провидение. И не влюбляюсь с одного поцелуя.
— Вы целовались?!
— Скажу, если расскажешь о медовом месяце.
Ге, которая даже голос повысила, сейчас снова оседает на своем стуле, бросает в сторону подруги недовольный взгляд, который говорит: «Забудь».   
Нет, Джун, конечно же, мне было, что ей ответить и что рассказать. У меня в голове сразу же все ответы на эти вопросы возникли, причем на каждый несколько.
Ты шепчешь мне на ухо свое особенное «любимая» в полумраке комнаты, а в голове, в области затылка каждый раз разрываются фейерверки, как только дыхание мочку уха опаляет. Мы называем это любовью, такой необъятной, которая кроет с головой. но помимо нее, кроют твои поцелуи и пьяно-сладкие губы. Я буду помнить всегда ту маленькую комнату в домике крохотном, зимнем, в горах потерявшимся. Ощущение тебя. свет в окне, покрытом изморозью. Звук потрескивающих в печурке поленьев \пахли кедром и от тебя кедром пахло и отчего-то орехами\. Наши утра, проведенные за чашками кофе. Наши полудни. Наши ночи. Наши тела, переплетенные друг с другом. Сон. Мгновенное и вечное. Твою улыбку и тепло, что исходит от тебя, человека, который заставил меня смеяться снова, заставил верить в любовь снова, заставил просто в е р и т ь. В наше м ы. И целовать первой.
Мне нравятся твои плечи, нравится опираться на них и ты это знаешь, нравится целовать в шею сзади \пусть это и странно\ нравится кончиком носа своего твоего касаться.
Мне нравится так много всего, слишком много, чтобы я об этом рассказывала, потому что есть вещи, которые я хочу сохранить только для себя, исключительно для себя как нечто сокровенное, вроде твоей улыбки. Жадно и эгоистично, почти по-детски, утыкаясь в грудь, вдыхая запах того самого геля для душа, который голову кружит.
Прости, Тэ, но ничего не скажу. Совершенно.
— Ге, курсовые забрать не хочешь?
— Черт, я старею. Рассеянная жутко.
— Смотрю на тебя и не понимаю… мне только кажется или что-то не так?

Настольная лампа горит, спина побаливает, а она все читает и читает работы, где-то замечает похожие вещи и очень хочет пробить их на анти-плагиат, но отчего-то этого не делает. Теоретическая часть работы ее интересует лишь постольку-поскольку, куда интереснее практическая, которую никак не проверишь. На часах 23:30, а ты не ложилась спать еще, вглядываясь, сощуриваясь, понимая, что еще потом писать рецензии, а работ еще много. Оставлять на потом — не вариант итак затянула до последнего. Букеты в вазочках. Орхидеи, ромашки. Не пахнут, правда, зимой так сложно цветы достать. Календарь рядом с ноутбуком стоит с датой, красным обведенной. Какое сегодня число? Ты так закрутилась во всей этой жизненной круговерти, что забыла следить за вещами элементарными, так? Хмурится, подсчитывает. Подсчитывает еще раз. Ну, еще немного можно, наверное, почему нет? Говорят ведь такое допустимо. В горле снова пересыхает, в животе снова переворачивается что-то, сглатываешь это чувство, сознание усмехается, а ты серьезнеешь, но задумываться долго некогда. Босыми ногами на кухню, чтобы воды себе налить. Часы мерно тикают, сердце стучит мирно, пока подходит к окну, вглядываясь в черноту за ним, в дома напротив, в которых постепенно потухают окна. Где-то на улицах молодежь еще даже расходиться не собирается, а у тебя слишком много работы. И не у тебя одной, впрочем. Замок пропищит предупреждающе, а ты вздрогнешь от неожиданности чуть было стакан не выронишь.  По коридору, встречаясь с ним, уставшим до безобразия, до максимума.
— Я думала, что ты возвращаешься завтра вечером, сам же говорил… — а перед глазами цветы. Это розы былые, чайные. Розы, которые пахнут. — И когда ты успел, все же закрыто наверное уже…
А достать цветы зимой все также тяжело.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Ar6s.gif[/float]Хе Ге хлопает дверцей холодильника, ногой ее захлопывает, шмыгая носом. Волосы длинные никак не получается собрать в хвост, она раздраженно обещает, что побреется налысо, потому что «все равно никому не нужна». Ведерко с мороженным холодит ладони, на руках болтаются фенечки и пара браслетов, один из которых когда-то был парным. Парным до безобразия, а теперь остался только у нее одной. Не долго думая сдернет его с запястья, тот покатится по линолеуму прочь от нее с громким: «Дзынь». Вот пусть и катится, пусть катится как и его хозяин.
— Придурок, — продолжая шмыгать носом, но обещая себе больше не реветь, потому что иначе лицо распухнет окончательно.
Светло-розовая кофточка с кружевом белым, щекочущим шею с надписью, покрытой блестками \кажется на ней было что-то вроде «100% принцесса», но уже не помню точно\ до нельзя девчачья, хотя ты не носишь такое, да и розовый далеко не твой любимый цвет, но ее парню нравилось, а она надевала что-то такое. Ее бывшему парню.
Ге, ты всегда подстраивалась под других, но никто не пытался подстроиться под тебя, а ты считала, что это нормально. А это было совершенно ненормально.
Вон Хон был высоким \да кто угодно будет выше тебя, Ге\ и худощавым, они начали встречаться еще весной и продержались очень долго, точнее это она продержалась долго, терпеливо переносила его характер и его нытье по поводу и без, хотя даже ее это раздражать начало. В конце концов она ведь его любила \любила ли?... что это вообще такое?\, а он в итоге предпочел волейболистку из команды в университете. Смешно. Наверное, захотелось кого-то повыше.
Штаны пижамные все еще, клетчатые и свободные, почти что мешковатые — видок тот еще, а уже между прочим далеко не утро. Безразлично. Какая теперь вообще разница, как она выглядит? Расческа в волосах путается, оставляет их по плечам струиться прямой, ровной темной волной. Может быть со стрижкой и правда было полегче?
Сядет на пол перед телевизором маленьким вместе со своим ведерком мороженного из Baskin&Robbins, пороется у себя в дисках, выуживая третью часть «Ледникового периода», всерьез собираясь смотреть мультик и заедать собственную трагедию мороженным сливочным с вишневой прослойкой и кусочками вишни в темном шоколаде. Горло холодит \заболеешь еще\, слишком большие куски, как еще мозг не замерз, ей богу. На звонки она благополучно не отвечала, а вот на звонок в дверь волей неволей пришлось, правда нехотя. Прошлепает в прихожую, дверь откроет.
Розы белые, чайные около лица.
«Что повышает мне настроение… мороженное и цветы? Лучшее средство от хандры. Был бы собственный дом я бы выращивала розы. А еще делала бы мороженное. Здорово же?»
— Запомнил, — вырывается то ли удивленно, то ли как-то светло-грустно, а на лицо улыбка падает совершенно случайно. — Торт-мороженное? Здорово же, тогда, пожалуй, я тебя пропущу в свой замок… но здесь если что немного вселенский хаос, за свой вид тоже извиняюсь.
Уберет недоеденное мороженное в ведерке в холодильник, переставая шмыгать носом с каким-то удовольствием цветы разглядывая, подыскивая вазочку.
— Где ты такие свежие нашел? Зима ведь, а они пахнут, — принюхивается и кивает удовлетворенно, мол, правда пахнут. — Кстати, раз не вышло в прошлый раз давай в этот посмотрим. Это третья часть мультфильма. Думаю, одной смотреть мультики как-то одиноко… Если честно никогда не любила те фильмы, на которые мы ходили с Воном.
Снова сядет на ковер только уже рядом с ним, губы тянутся улыбаться и становиться чуть легче дышать. Может быть мороженное и цветы и правда от хандры помогают. А может, все дело в том что…
— Ты действительно знаешь, что мне нужно! Лучший! — палец вверх, кулачком стукнется, усаживаясь близко, усаживаясь рядом и нажимая на Play на пульте от DVD

.

— А я думала от тебя на свой «юбилей» я цветов не получу, я же сама о нем забыла, как вы вообще об этом все помнили… — обнимая его, чувствуя все еще эту усталость, чувствуя как упирается подбородком в плечо, по спине похлопаешь, поглаживая по спине, а потом принюхиваешься. Морщишься. Замутит снова и это уже почти что с т р а н н о. Нахмуришься, вспоминая календарь, который из головы не выходит. — Ты главное сходи в душ, а иначе… это новая туалетная вода что ли? Ой, ужас, меня итак весь день выворачивает, наверное не стоило заниматься доеданием остатков еды, как знала. Дуй в душ, — но все же ухватишься за воротник, все же притянешь, все же поцелуешь легко, нежно почти. Несмотря ни на что. — Я рада, что раньше вернулся.
А у тебя все еще курсовые на столе, а у тебя все еще куча работы и странное предчувствие.
И лампа гореть продолжает, пока она их вычитывает \сегодня нужно разобраться хотя бы с семью из восемнадцати – и зачем она накопила их столько, когда можно было проверять по одной?...\.
— Ты сам-то спать не собираешься? — не отрываясь, не поворачиваясь, чувствуя, как он развалившись на кровати смотрит на нее из-под прикрытых век. — Уже поздно, меня только не жди, мне-то завтра с утра не вставать. Обычно в это время года постоянно куда-то ездила…
Тебе жаль, что решила завязывать с этим после всего? Все еще где-то в глубине души хочется? Знала бы ты только… Знали бы м ы.
Как хорошо было бы уметь предсказывать будущее, милый. Как было бы хорошо это. Уметь. 
— Не смотри на меня такими глазами, ты же за меня рецензии к их работам не напишешь, да? — поворачиваясь к нему наконец, встречаясь с этим взглядом, особенным, говорящим почти. — Ты лечь нормально не хочешь, а не поперек кровати? Так ведь и заснешь, вот же… — вздыхая наигранно-тяжело, отодвигая стул и ложится рядом.
Мы все еще молодожены, которым всего третий месяц. А меня все еще тошнит немного.
Ге боднется, утыкаясь носом куда-то в висок. Хо-ро-шо.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2Ar6q.gif[/float]— Давай, ты все же ляжешь спать. Я даже полежу с тобой. Пока не заснешь.      
Знаешь, Джун — с тобой хоть на край света, к закатам и рассветам. К теплому солнцу или летнему дождю. С тобой в палатки на берегу моря, с тобой к костру и тихому шуму волн, вспоминая остров счастья, затерявшийся где-то в просторах мирового океана. Просыпаться под брызги и крик чаек, встречать прекрасный рассвет, закапываться в песок и не вылазить из-под мягкого покрывала, обнимаясь весь день. На велосипеде ехать к закату и смеяться, что не можем догнать. Тащить потом велосипед и тебя обратно к нашему "лагерьку". Сидеть на берегу, мочить ноги и болтать о том, что в городе совсем не так, провожать солнце, которое забегает за горизонт так быстро, что даже и дорассказать тебе историю я не успеваю. Целовать твои губы часами, до самого рассвета, а потом говорить о том, что они безумно сладкие, гладить твои руки, обнимать крепко и греть, как этот костер. Улыбаться тебе в лунном свете и наблюдать за тем, как луна прячется за пушистыми тучками. Плескаться под слепым дождичком и танцевать с тобой сальсу или даже вальс. И пусть я могу танцевать ужасно, плохо и на ноги твои наступаю, ты все равно улыбался мне той самой особенной улыбкой, мы вместе смеемся и падаем на песок. Песок в твоих волосах переливается с каплями воды при звездах, а в глазах твоих блеск. И я снова повторяю, что люблю тебя, брызгая в тебя водой соленой. Все так же тихо хохочешь и за руку меня держишь.
Читаешь мне стихи до утра, позволяя уснуть у тебя на груди и замурчать, как маленькому котенку. ㅤ ㅤㅤㅤ
я никогда не перестану любить закаты и рассветы вместе с тобой.
Я никогда не перестану любить засыпать с тобой и просыпаться.
Я никогда не перестану любить т е б я.
Еще пара дней до… ч у д а.
Которое я тоже никогда не перестану любить.

http://funkyimg.com/i/2Ar6t.gifhttp://funkyimg.com/i/2Ar6w.gif
Руки трясутся, трясутся натурально, дыхание спирает тоже натурально. Не от страха нет. Точно также было, когда получила первую награду от археологического общества, точно также переживала перед свадьбой, только вот теперь все меркнет. А идя в аптеку повторяла себе, что «это просто чтобы отмести этот вариант и больше об этом не думать». Нам. Ведь. Всего лишь. Три. Месяца. Почему вся моя жизнь состоит из нарушения слова «невозможно»? Я купила ровно четыре теста, чтобы точно наверняка, потому что в Интернете говорили, что возможны ошибки и неточности, а я ни в чем не уверена, но календарь врать тоже не может, а еще сегодня с утра тошнило. По утрам вообще тошнит теперь как по расписанию. Разум же давно согласился с вариантом самым очевидным, а Ге все поверить не может.
Не может поверить в то, что видит эти самые две полоски на в с е х четырех, видит это слово перевод которого тоже… очевиден. Pregnant. Ладонь прикрывает рот, а потом пальцы в раковину впиваются, выдыхает рвано и на этом выдохе проскальзывает улыбка неверящая, но уже счастливая улыбка. С ума сходишь, сердце пропускающее удар, теперь бьется и рвется.
Могла бы — закричала бы об этом на весь мир, но только балкончика нет, а на улицах удивительно пустынно для полудня. Рассказать хочется, хочется. Улыбаться хочется, даже случайному прохожему хочется. Сегодня тоже солнце светит, только и оно, кажется по особенному светит. Заполняет. Переполняет.
— Я ведь… беременна. Я ведь. Беременна. Я, — повторяет с невероятно глупой улыбкой на губах, сама не замечает, как на глазах слезы сверкают от этой волны, выбивающей вообще какие-либо мысли из головы. — беременна.
Судорожно берется за телефон, а потом сбрасывает. В университет через час, но теперь совершенно точно понимаешь, что никуда не поедешь, не сегодня и не-ту-да. Ей нужно в другую сторону, ей сейчас совершенно не до студентов, курсовых, вообще не до чего.
Слишком рано? Не прожили и года, как она п л а н и р о в а л а и ребенок? Да только все равно на планы, списки, да только все равно.
Они же положительные. Все четыре.
Это похоже на чудо после Рождества. Это похоже на подарок небес. Это похоже на подарок твой. Мне. И дыхание снова захватывает, это все слишком потрясающе, это все с л и ш к о м.
Я все поверить в это не могу, если честно, а ведь все было очевидно, очевидно ведь.
— Да, можете меня заменить сегодня, не смогу приехать, возникли неотложные дела, да, — порывисто опять же торопливо, параллельно скидывая в сумочку вещи какие-то, пальто то самое, кремовое и не совсем зимнее, которое просто под руку первым попадает. — спасибо, отключаюсь.
Потом стоит извиниться за приказной тон.
А я и правда отключаюсь здесь, у меня разум отключается и единственная мысль, которая в голове вертится, стучит, порхает.
Я должна тебя увидеть. Ты сейчас единственный, кого я хочу увидеть. Ты сейчас единственный, кому я рассказать хочу, хотя даже не придумала как, просто хочу. Ты сейчас единственный, к кому хочу прибежать с н о в а, руки раскидывая. Если честно, мне кажется сейчас я к тебе не прибегу. Прилечу. Я не знаю, что скажу \нужно сдержаться, чтобы не выпалить сразу, чтобы не крикнуть издалека еще когда увижу\, я просто хочу тебя увидеть. Сейчас. Немедленно. Мне очень нужно.
Они же положительные, Джун, а я беременна, а это слишком. Слишком. Я иногда сама кажусь себе ребенком, а здесь… ребенок. Мой. Нет, не так, неправильно. Наш.
Остановишься посреди комнаты, посреди всех этих сборов судорожных и суматошных, в которых шарф свисает длинным концом с плеча.
До него не дозвониться, что понятно – не ловит, не слышит, да и телефона недостаточно. Это будет главный и я надеюсь лучший сюрприз из тех, что я тебе устраивала.
Перчатки в последний момент хватаешь с полки, дверью хлопая.
Тебе бы теперь осторожнее себя вести, Ге.

Снег с прошлого раза еще не весь стаял, кое-где остался, а солнце пусть и не греет, зимнее же, но все равно сверкает. Сверкает все вокруг, сверкает она. Ты странная, пожалуй, Ге до нельзя. Когда кажется, что любой прохожий на этом свете улыбается тебе, когда кажется, что снег белее обычного, а люди стали одеваться как-то в разы лучше, вдруг. И стекла домов отсвечивают ярче, разноцветными солнечными зайчиками по плечам. Будто сейчас не январь вовсе, а конец марта. Это на улице может быть мороз, а у меня в сердце оттепель, слышишь? Мне кажется я даже капель слышу. А я беременна. 
В который раз я ловлю такси вот так, чтобы потарапливать водителя без конца, чтобы наблюдать из окна меняющийся с городского на более отдаленно напоминающий мегаполис пейзаж. Просто я всегда была на пути к тебе ты прав.

Я была очень счастлива, мыслей кроме одной единственной в голове не было, совершенно. Я очень хотела тебе рассказать поскорее, даже зная, что отвлеку безбожно. Я не могла сдерживаться, меня распирало.
Корабль гудок издаст.
Ладонью по животу проведет, впервые должного отклика не чувствуя нигде. Вокруг толпятся люди, мечтающие уже сойти на берег, а она наверное одна, кто хочет остаться с морем наедине.
Что же это, Джун…
Не могу поверить, что была так счастлива, повторяя бесконечно про себя, что: «беременна», что «у нас будет ребенок».
Почему этот январь был таким счастливым? Это слишком жестоко, это слишком большой контраст.
Ненавижу свою память.

Она снова дает водителю слишком много, но не забирает при этом сдачу, а он не торопится ее возвращать, усмехаясь неожиданным чаевым. Здесь как обычно ветрено, запах здесь тоже особенный. Для меня Джун помимо прочего ты всегда сохранял в себе этот запах смешанный с запахом масла, железа и ветра вот этого. Для меня так пахнет небо. А ты пахнешь небом — все просто. И я хорошо знаю, что посторонних на базу так просто не пропускают, даже у меня забирают паспорт, хотя многих здесь я знаю не то в лицо, но и поименно, слишком часто я приходила сюда, слишком часто представлялась: «Я его подруга», а потом стала: «Я его жена». И никого не смущало, что у нас фамилии одинаковые, а я вошла в эту особенную семью «офицерских жен». Или как это назвать.
Невысокие каблучки стучат по обледеневшей поверхности, едва не поскальзываешься, но удерживаешься \теперь нельзя, теперь нельзя падать\. Младших будут ругать за то, что недостаточно хорошо лед от асфальта откололи и что так дела не делаются. А Ге всегда было немного\много жаль еще молоденьких совершенно, похожих на ее первокурсников неразумных ребяток. Да, Джун, ты говоришь «это армия». А я говорю, что «я женщина и все равно буду их жалеть». А у меня сейчас нежности на десятерых хватит.
— Может вам внутри подождать, госпожа Сон? Я сделаю вам кофе.
Говорю же, младшие очень милые.
—  Да все в порядке, правда. Просто передадите ему, что я приехала.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Ar6y.gif[/float]Вышагивает взад и вперед, теперь успокоившись хотя бы немного. С чего начать? Сказать прямо? Потянуть время?  Может вообще стоило дома все сказать, а не оказываться на работе, тем более его работе. Вот так. Вышагиваешь. Отсчитываешь шаги. Взбираешься на поребрик снова, как в детстве потому что все еще помогает сосредоточиться. Где-то над головой самолетный двигатель послышится, ревущий почти, оглянешься и улыбнешься.
Проблема в том, Джун, что я в каждом самолете\вертолете все еще различаю т в о й. Для меня любой самолет – т ы. Для меня так звучит н е б о. Наше небо. А у меня случилось чудо, ты знаешь? Я только не придумала до сих пор как я тебе об этом скажу, прости.
Он должен был привыкнуть к ее неожиданностям \вспомни хотя бы тот визит с велосипедами, он ведь не единственный\, она вытворяла нечто подобное за завидным постоянством, только в последнее время работа все забирает, только в последнее время некогда, сюрпризов хватает дома, теперь ты уже не невеста, а жена.
Я очень хочу тебя увидеть, Джун. Прости, за неожиданность, но когда распирает — разве можно устоять. Ты только будь осторожен, слышишь? А я… подожду здесь.
Руки в перчатках были, стягиваешь незаметно, потому что…
Ге чувствует холодок по рукам, еще спиной чувствует е г о. А когда видит, то оборачивается. Оборачивается, улыбается, ветер в волосах запутается. Ветер непослушный.
— А я опять забыла перчатки, но не ругайся на меня, нет, — протянешь ладони к нему, потому что очень хочется… согреться, хотя внутри итак тепло, тепло бесконечно. Обнимаешь, покачиваясь в своем кремовом пальто, в своем берете. Не холодно, нет. — Рад меня видеть? Рад ведь? — отрываясь на секунду, а потом снова обнимая, будто не видела с утра \я правда не видела, я спала с утра\.
Ты совершенно по-особенному всегда согревал мои руки. Нам обоим просто нравилось это делать. Кольцо сверкнет в свете солнца январского.
— Все нормально, не переживай, разве я не могу приехать безо всякой причины вообще? — надувая губы, склоняя голову на бок.
От тебя все также пахнет небом.
От меня все также пахнет домом, землей.
Я — Земля.
Ты — Луна.
— Ладно, так теплее, так лучше, — шмыгая носом, игнорируя вопрос о том, зачем торчала на улице все это время.
«Джун, я беременна. Я беременна, представь!»
— Нужно приходить почаще, потому что видеть тебя даже в такой форме на работе мне очень нравится, — сощуриваясь, кивая важно и усмехаясь, берет под локоть. — Удели мне минут двадцать хотя бы, я знаю, что я не вовремя, но у меня есть сюрприз. Снова. Люблю их.
«Джун, у нас будет ребенок. Девочка или мальчик, я пока не знаю. Там было две полоски, Джун!»
[float=right]http://funkyimg.com/i/2Ar6v.gif[/float]— Ваши младшие — прелесть, между прочим. Я надеюсь Вы их не особенно  обижаете, а то зная вас… Мне наверное снова никто не поверит, если я скажу, что ты и плюшевым бываешь, а? Хорошо, — ловит взгляд, — я не скажу, сохраню твой статус-кво аля оставлю все как есть. Останешься суровым капитаном авиации, а? — взъерошишь рукой челку, а другой ладонью по животу проведешь.
Приятно.
Безумно.
Ге распирает, а она прикусывает губу, не зная как сказать лучше и как начать, тянет время, говорит про студентов, мимолетно упоминая тот самый сюрприз и «ради него пришлось прогулять пары, надеюсь меня не исключат». Время тикает, время и д е т. Сердце пропустит удар каждый раз когда мысленно к главному возвращаешься.
«Я жду ребенка»
«Я проверила четыре раза, Джун, а поверить не могу».
«А кого ты больше хочешь – девочку или мальчика?»
«Джун, я зацикливаться начинаю»
.

— Ладно, — остановишься развернешься к нему лицом. Самолеты продолжат взлетать и садиться, где-то все равно будет слышаться командный тон. — Я все равно долго не протяну, чтобы не сказать тебе. Так что… — в глаза посмотришь, руки в карманы засунешь. — Ах да, чуть не забыла — насчет третьей комнаты ко мне совершенно неожиданно пришло осознание,  что придется ее таки освобождать от вещей знаешь… на выходных нужно будет этим заняться, так что не планируй ничего, не думаю, что я смогу все это перетаскивать. Люблю тебя, заранее.
Получаешь в ответ «и я тебя» и понимаешь, что… что скажешь сейчас. Скажешь, потому что смотришь в эти глаза и у ж е хочешь, чтобы в того самого чудо крошечного еще, были его глаза. И все равно на «рано» и «детей нужно планировать».
— Ну вообще-то… — тянешь задумчиво, глаза серьезнеют, из карманов достаешь руки, в кулак сложенные. — в какой руке? В правой-левой?
Ладонь раскрывается. Я захватила этот тест на беременность с собой. Забыла взять телефон, но не забыла их. Раскрываешь вторую. Теста все равно было четыре.
— Ну, вообще-то… не тебя а вас. Ты знаешь, мне кажется… мне кажется я беременна.
Сюрприз?
Вглядываешься в глаза, пытаешься прочесть мысли, сердце не стучит, сердце слишком взволнованно на самом деле, а губы не перестают улыбаться никак.
— Прости, знаю, неожиданно, слишком быстро? Ты рад? Все хорошо? Нет? Стоило иначе сказать? Я четыре раза проверяла, но результат один.

Я просто уже счастлива.
...А ты?

+1

4

Два яйца. Щепотка соли. Два тонких ломтика бекона. Щепотка чёрного перца и моей вечной любви. Последний ингредиент обязателен для самой вкусной в мире яичницы. Именно поэтому я каждый раз уверяю тебя — ни в каком кафе не найдёшь. У них нет секретного рецепта. А у меня есть. Утренний поцелуй обязателен т о ж е. А я безумно люблю просыпаться с тобой, безумно люблю слышать твой голос, рассыпающийся по всей квартире. Безумно люблю тебя в жёлтом халате и это время, когда мы по праву зовёмся молодожёнами, когда мы имеем полное право целоваться даже если, сгорает до чёрных углей яичница на плохой сковородке. Мы ведь, молодожёны.

Весьма сосредоточено водит сковороду держа в прихватках за горячую ручку, чтобы масло растеклось по всему кругу. Яйца шипят тихонько, брызгаются жиром, но до лица пока не достают, а совсем скоро будет бомбочка из масла. Чувствует спиной её приближение, всё равно максимально сосредоточен, выкладывая тонкие ломтики бекона. Касание губ к щеке, руки на плечах — назойливо. И как с тобой быть? Отвлекаешь. Отвлекай, мне нравится.
- Правда? Кое-кто сказал мне в первое утро после свадьбы, что стоило пересмотреть свой выбор. Ты всё ещё уверена в своём? Тебе подыскать симпатичного повара? Ты так хочешь на свидание, - он кажется, играет превращаясь в лучшего друга. Он тоже умеет, только делает это гораздо реже, потому что быть лучшим другом было так себе. Не самые светлые воспоминания. А сейчас игривость накрывает отчего-то. Газ выключает, оставляя сковороду накрытой. За талию тянет к себе резко, всматриваясь в бесконечно любимые глаза. Момент со своим особым очарованием. Утренняя романтика на кухне — это очаровательно, поверьте. 
- Если переживаешь за яичницу, не обязательно меня сводить с ума таким взглядом, - наклоняется чуть ближе, руки всё ещё крепко удерживают. Палец к губам, а он тянет губы в безмятежной, спокойно-тягучей улыбке. Не сегодня, не сейчас. Ты не уйдёшь. Успевает ухватиться за запястье, возвращая обратно, под свой взгляд нежно-томный. 
- Вообще-то я пошутил, даже не думай о других мужчинах, особенно поварах. Я сам им стану. Твой личный повар согласен пойти на свидание. А теперь . . .  - сокращает расстояние до нескольких сантиметров, опасно-притягательное.  - иди в душ, - горячо шепчет, пожимая плечами, улыбается невинно. Отпускает. 
- На кухню опасно заходить, ты права, потому что на кухне ты слишком сексуальна, что за магия, - рассматривает деревянную лопатку со всей внимательностью.  - А, точно, новая сковородка. Обязательно съездим, - кричит куда-то в сторону ванной комнаты, где дверь уже захлопнулась.  - Что за женщина, с ней и моё сердце подгорит, - пора яичницу на тарелки перекладывать, а он улыбается озорно, падая в пушистые облака светлой мечтательности. Что за женщина. Которую ты любишь? Да, безумно люблю.

Косится в сторону зеркала, потом на Гё смотрит, потом на свитер в руках. Откуда столько сомнений касательно этого свитера? Буду выглядеть глупо. Как медведь. Как ребёнок. Слишком толстый. Слишком . . . Продолжить ряд нелепых причин не успеет, жена всё в свои руки возьмёт и тогда пути назад отрезаны, тогда уже н и ч е г о не скажешь. Он сам не замечает, что помогает, поглощённый этими детскими, стоит признать, сомнениями. Горловина ловко проскальзывает, щекотно по лицу, края отдёргивает, опускает голову осматривая самого себя. С минуту рассматривая, поднимает взгляд с ярко выраженным вопросом ты уверена? [float=left]http://funkyimg.com/i/2AtDt.gif[/float] В такие моменты он послушный и молчаливый. Сделает что угодно, что скажет и полностью молча. Щёки кажутся большими, напухшими, а в остальном н е п л о х о. Отводит глаза от зеркала, пропуская довольно-счастливую улыбку, расцветая всем нахмуренным лицом. Губы сжимает, пытаясь улыбаться сдержаннее чуть, да только едва ли выходит. Смеётся. Её лучший любит безумно, её лучший согревает сердце, вопрос напрашивается значит, я тебе нравлюсь? Ответ в её глазах, ответ в ней. Я безумно люблю н а с.
В нём зажигается искренняя забота как благодарность за это тепло в зимний день. Всё молча, закутывает шарфом, не пряча довольно-счастливого выражения, изнутри льющегося. Только шапку всё равно не наденет, только заметит руку, тянущуюся к крючкам, сообразит, дёрнется и выбежит из квартиры моментально, как умеет, когда надо. Не любить шапки — разве это так необходимо объяснять? Не любить — это просто, просто не любить. 

Он безумно любить прогулки, будь то с лучшей подругой, или с женой. Быть может, не скажет, что прямо безумно, что прямо любит, но почему-то добровольно пропадает, устремляя взгляд в сторону светлого до ослепления, горизонта. Полоса чистая тянется над морем. Небо хмурое, всё равно светлое. Небо забавным кажется, забавно-хмурым, как Джун. Правда сейчас лицо гладкое-гладкое, на лбу ни одной складки, брови чуть приподняты, уголки губ тянутся вверх. Медленная, тягучая как сегодняшний день, прогулка. Успокаивает. Убаюкивает даже, на ходу. Ощущение слова хорошо ложится на душу полным смыслом. Хорошо. Даже утопать в молчании, но ощущать рядом, идти рядом, слыша, как снег хрустит — хорошо. Невзначай посмотреть на неё, засмотреться, протянуть руку к порозовевшим щекам — хорошо. Морозец кусается едва ощутимо. Зима искрящаяся. Зима прекрасно-волшебная, если в м е с т е. Он удержит, не дав упасть, сам на ногах устоит, улыбнётся обхватывая её руку. Поэтому вместе. Чтобы удержать, чтобы за руку взять, чтобы прислушиваться к выдохам довольным, чтобы пропадать во взгляде, чтобы хорошо было — вместе обязательно условие.
Прохладно. Поёжится. Гё заметит. Внутренний голос выдаст тонкое ooops.
- Собираешься меня отчитать? - взгляд улетает в сторону, возвращается мгновенно, когда тепло оседает на красных ушах. Смотрит в глаза чуть хмуро. Слышит очень плохо, приглушённо, впрочем, по выражению лица можно понять, можно прочесть лёгкое недовольство.
А сердце слышит, Гё.
А читать по губам?
А читать в твоих глазах?
А я буду повторять, буду всегда, неизменно, и пусть сил твоих уже нет. 
- Что за ребячество. Ты ругалась на меня, потому что шапки не ношу? Сомневаюсь. Выражение у тебя странное, будто ты говорила о . . . - взглядом утыкается в небо, замолкает, смыкая губы в игривой, широкой улыбке. Давай всегда будем вместе. Давай. 

- А! Как ты могла? Я думал, у нас любовь! - и дня без снежков не прошло в Швейцарии, днём или ночью, вы играли по какому-то обязательству. А у тебя л ю б о в ь. Играть весело, подыгрывать, уступать, делаться неповоротливым медвежонком — весело же. Лепить тяжёлый снежок из мокрого снега и вовсе не рассчитывая полёта, кидать в её сторону. Едва долетит, а если долетит — мимо. Играть весело. Надувает губы наигранно-обиженно, опускает руки хмурясь. Только она поймёт его закоренелую привычку, только она знает кажется, как улыбаться умеет. А он бесконечно благодарен ей, потому что весь мир может отвернуться, весь мир может отказываться понимать, только не она, вечно любимая Гё. Поэтому он поддаётся, поэтому он принимает удары на себя, щурясь, когда снег рассыпается на миллионы сверкающих частичек. Ему хочется слышать только её смех, ему хочется видеть только её улыбку победоносную и прекрасную. Только в определённый момент захочется догнать, захочется заключить в объятьях, просто потому что х о ч е т с я. Как много хочется у тебя, Джун. И если она упадёт — только на его руку. Если она упадёт — только в его надёжных объятьях. Валятся на снег, чуть хрустнувший под тяжестью тел. Ты пропадаешь. Ты исчезаешь, таешь снежинкой в этом согревающем взгляде с лукавыми всполохами. Завороженный, зачарованный не замечаешь, тонешь в дневных звёздах. Растворяется в мягком сиянии, падает в любовь снова и снова, снова по новой, снова всё заново. Падать никогда не надоест. Падать будет в е ч н о. Зима сегодня подыгрывает, ветер сопит где-то, а здесь удивительно тихо, здесь только едва слышный шум прибоя и лёгкое волнение пенного моря. Зима подыгрывает со всех сторон. Момент рассыпается на серебристые, блестящие, холодные снежинки по разогретому лицу, замершему в томном ожидании. Снежинка понесёт радость в сердце, снежинка закружится рядом, закружит тебя, заставляя перевалиться на спину. Смех вырвется, развеиваясь в стылом, влажном воздухе. Забавно-растрёпанный, утихает, поднимается, стряхивая прилипший снег. Сверкает недовольным взглядом в её сторону, хмурится как н а д о.
- Правда? Я соглашался? Ты же знаешь, я умею быстро бегать, лучше стой на месте . . . стой на месте или! Я поймаю тебя прямо сейчас!
Он времени уже не теряет, секунды хватая за хвост, срываясь и сокращая расстояния слишком быстро, сразу же губами тянется к её тёплым, сразу же подбегая, целует крепко. Обхватывает талию, чуть приподнимая. Покачивается. Подталкивает куда-то, а повсюду море белого, сверкающего снега. Упасть не страшно, но он не даст, он держит уверенно. Он целует смело, победоносно, со всей решительностью. Ж а д н о. Сахарно-прохладный, постепенно теплеющий, сахарно-малиновый поцелуй, уносящий в снежные, пушистые облака. Он целует слабо-настойчиво, чуть отрываясь пропускает улыбку и снова затягивает, снова уносит. Безумно любит ц е л о в а т ь. Безумно любит из осторожной нежности в обжигающую пылкость выплывать, согревая кажется, самого себя когда морозец ущипнёт за щёки. Безумно любить, когда она немое разрешение даёт, всем своим существом чувствует, вновь растягивая уголки губ, вновь совершая рывок в поцелуе. Это б е с к о н е ч н о, если не остановить, если кто-то первым не остановится. Дышать тяжело. Приятно. Пропадая в глазах, в особенно выражении, в словах, опускает веки ловя это лёгкое, теплое прикосновение.
Твоё, Гё, только твоё и я так хочу. Только тебе улыбаться.
Сквозь едва уловимую, нежную улыбку, опуская немного веки, сам тянется к ней, всё ещё руки держа на талии и подталкивая к себе поближе. Широко раскрывает глаза, недоумение возникает, секунда и осознание. Рассыпается смехом почему-то, отстраняется выпрямляя спину, качая головой. 
- Кто ещё из нас неисправимый? Значит у нас нет сливочного масла, госпожа Сон. Нехорошо. Давайте исправим это, - подставляет руку, поведёт в сторону протоптанной дорожки, где переплетаются и путаются тысячи шагов, где снег ровный, утоптанный. Пропускает смешок всё ещё, отводя взгляд к сереющему неспешно, горизонту. 
- Нет, разве можно было нарушить такой момент? Я может быть, ещё хочу. Почему ты вспомнила о печенье так не вовремя? Неисправимая Сон Хегё. Ладно, давай просто купим это масло, испортившее мне всю романтику. Честное слово.

Знаешь, Гё, мне безумно нравится, когда ты рядом со мной на кухне. Особая, вечерняя романтика, невероятно уютная. Мне нравится, когда руку мою берёшь, чтобы время посмотреть, и ради этого, пожалуй, точно стоит всегда надевать часы. Мне нравится ловить мягкий блеск в твоих глазах, твой восторг, трогающий до глубины души. Мне нравится твоё старание умилительно-забавное, ничего не испортить и, хотя бы чем-то помочь. Однако, ты должна знать, что одним лишь присутствием уже помогаешь. Тебя здесь достаточно чтобы ощутить себя самым счастливым человеком на планете. Поверь.
Он очень сосредоточен и серьёзен, перемешивая ингредиенты в большой, круглой миске. Весьма серьёзен, поднимая сито и постукивая, наблюдая как мука просеивается, оседает точно снег за окном. Белая-белая, пушистая и лёгкая. Дышать над ней опасно, разлетится метелью повсюду. Он любит готовить для неё, любит готовить перед ней, принимая выражение серьёзного эксперта, настоящего повара [только кителя и колпака не хватает, правда], любит давать попробовать на кончике ложки или пальца. Прикусывая кончик языка, пристально-выжидающе смотрит, следит за эмоциями на лице, за реакцией. Всегда интересно отгадать, узнать раньше, чем скажет сама. Пока распробует, Джун тянет руку, касаясь пальцами щеки. Озорник. Невесомо-нежно большим пальцем проводит, кстати говоря с выражением серьёзно-спокойным. Белоснежные следы останутся, кричащие о мелком хулиганстве одного повара. Мимолётно и довольно улыбается, а потом встречается с её взглядом, сам смотрит чуть вопросительно, удивлённо.
- Странно, я очень хорошо чувствую, если добавить ещё, будет слишком горько, - посмотрит на пачку корицы исподлобья.  - Думаешь, это нормально? Как скажешь, - ты уж точно не разбираешься в этом, у тебя никаких мыслей подозрительных. Печенье из духовки пора вынимать — пахнет восхитительно. Самое время. Сладко-пряный аромат заполняет всю кухню, Джун как никогда довольно улыбается, осторожно поднимая противень на столешницу. Откладывает прихватки, склоняясь над печеньем чуть потрескавшимся, но так н а д о. Превосходно. Глазурь готова, а он посмотрит на неё со всем доверием, со всем смирением, чуть наклонится даже, делая какой-то забавный реверанс и отходя в сторону. 
- Ваша очередь. Никто так мастерски не сделает это, как вы, госпожа Сон. Только будь аккуратнее, противень горячий, - шмыгнет носом, встав за её спиной и руки протягивая, опуская ладони на живот. Старается не мешать, удерживать определённое расстояние. Кивает медленно, когда заканчивает, когда шоколадные узоры красиво касаются печенья, красиво застывают, схваченные тёплым, пропитанным мёдом и корицей, воздухом. 
- Ты . . . - обрывается что-то, замирает в лёгком недоумении, а Гё сама, первая тянется и тут без вариантов, без шансов, невозможно не . . .
Невозможно не раствориться в пьянящем поцелуе с привкусом коньяка. Невозможно не прижать её к себе крепко и не прижаться губами к губам сильно. Невозможно сдержать порыв нежно-страстный, желание целовать бесконечно и на каждом шагу. Невозможно не растаять в вспыхивающих чувствах и вкусах, которые озорно играют на губах, но кончике языка. Вкус поцелуя непередаваемый, восхитительный, до покалывания по всему телу п р и я т н ы й. Корица, мёд и шоколад на её мягких губах, на его. Требовательных и обхватывающих в поцелуе, кружащем голову бесповоротно. Сладкое невозможно не любить, когда любишь тебя, потому что твои губы невозможно сладкие. Заводит. Ещё захочется. Вдох жадный, вдох всё той же пряности и сладости, всё того же шоколада, лёгкие наполняются — можно снова целовать. Можно не беспокоится о запасе в о з д у х а. Можно задыхаться в поцелуе. Поцелуй где-то на кухне, где-то в тепле и уюте, пока за окном валит клоками снег. Поцелуй в каком-то вдохновении, уносит далеко и окончательно. И отрываться так трудно, сколько усилий потребовалось. Руки соскальзывают с талии, опускаются, а взгляд вдруг расстроенный. Подходит к печенью, рассматривая шоколадные виражи, иногда посматривая на Гё, слушая разговор со студентом. Отламывает кусочек, печенье крошится, сыплется в пальцах. Остынет пусть. Как и губы твои разогревшиеся до максимальной температуры. 
- Ненавижу понедельники. Не хочу им проигрывать, - серьёзно вполне, тушит озорство, игривость, шутливость, всё исчезает, потухает. Тянет на себя за руку, снова затягивая в поцелуй, снова обвивая стройную талию, ладонь умещая на щеке. Невозможно сказать точно, сколько они простояли на кухне, целуясь. Долго, наверное. Долго, потому что Джун не проигрывает понедельникам. Телефон её отключает. Всё ещё воскресенье. А поцелуй оказался вкуснее печенья. Но и печеньем делиться ни с кем не будем. Отличный вкус.

Трое суток в полётах, было явно не до сна. Полтора часа в казармах, он сам пропустил благополучно тот момент, когда присел чтобы развязать шнурки и каким-то образом, вбок наклонившись, свалился мгновенно засыпая. Вымученный до крайности. Пусть ещё и не знающий, что такое настоящая крайность. Эти трое суток покажутся прекрасными цветами. О цветах! Совершенно случайно раскрыв глаза, хватается за мысль о том, что сегодня юбилей. А ведь, это важно, очень важно. Для них важны эти даты. Когда впервые оторвался от земли, когда впервые совершила какое-то, пусть небольшое, открытие. Их мечты. Её мечта. Важно. Подрывается, забыв обо всём. Принять душ бы, переодеться, обувь сменить. А вместо этого пролетает молниеносно мимо таки же, вымученных товарищей. Тот магазин должен ещё работать. Смотрит на время. Меньше надо было спать. Машина слишком долго, кажется, разогревается прежде чем тронуться с места. На другом конце города магазин и студия дизайна и флористики, работающая уже несколько лет, вселяющая твёрдую уверенность в том, что только у них можно достать живые цветы в любое время года. Шины скрипят по дороге, чуть заснеженной и схваченной морозцем. 21:00. Закрыто. Дёргает за ручку, дверь на удивление открывается, пропуская внутрь. Тепло. Цветочный аромат кружит голову. Рядом букеты лилий, ветки орхидей, целые охапки тёмно-алых роз. 
- Закрыто, молодой человек, -  вежливо сообщит девушка в чёрном, строгом костюме. 
- Мне очень нужно, поверьте, очень. Букет из белых, чайных роз, - не слыша будто, взглядом умоляя. Отказать, наверное, было выше сил двух продавцов-консультантов. Перед ними совершенно неожиданно возник этот солдат растрёпанный, шмыгающий носом, усталостью пропитанный. А снаружи холодно. Метель вихрится, ветер зловеще воет. Они же, не могли отказать. А я не мог забыть. Это очень важно.

Заходит в квартиру, забывая, что обещал завтра вернуться. Тянет шнурки, те сами, примороженные отпадают. Вылазит из тяжёлых, военных ботинок, перебирает ногами едва по тёплым полам. И слова пропуская мимо, протягивает сразу же пышный букет. Аромат сладко-свежий развеивается по квартире. Пахнет морозцем и белыми розами. 
- Мы вернулись на день раньше. Там ужасная метель, поэтому домой я возвращался часа два, в объезд, - голос тянется уже лениво, тело расслабляется, ощущая возвращение в тёплый, уютный дом. Опускает голову, почти что наваливается на неё, стараясь держаться, не падать совсем. Тяжёлый ведь.
- Как я мог забыть, - тон опускается ещё ниже, глохнет, носом в плечо утыкается, а потом всем лицом прячется, прислушиваясь к желанию вот так заснуть, только рядом с ней. 
- Что? - отрывается, поднимая голову, сам принюхивается, смотрит на неё удивлённо-вопросительно.  - Хо . . . хорошо, сейчас схожу, - отходит, теперь уже косится подозрительно. Нет, всё же в этом он ничего не понимает, даже самое элементарное.  - Сомневаюсь, что так пахнет парфюм, это масло и горючее, - поднимая руку кривится, когда запах ударяет, запах вроде бы привычный, с которым постоянно ходишь и работаешь. 
- Я не для того так тяжело работаю, чтобы ты таким занималась, вот же, - недовольно, собираясь уже развернуться, но не успеет. Мгновенно расплывается в довольной улыбке, таит снежинкой, плывёт, а лицо разглаживается. Словит лёгкий, нежный поцелуй.   
- Как хорошо . . . дома, - довольно замурчит, опуская веки. Дома о ч е н ь хорошо.

А сил едва хватит чтобы вымыться, чтобы ничем не пахнуть, правда все гели для душа и шампуни с сильными ароматами. Принюхивается к каждому, морщится, выстраивает в ряд и хмурится, словно решает очень серьёзную, сложную задачу. Что выбрать. Что пахнет меньше и незаметнее. Гель какой-то с запахом зимы, когда-то Чихуном подаренный. Шампунь с мятой и травами. Пахнет всё равно. Отмахивается в коне концов. После душа, натягивая футболку, всё ещё пытается ароматы уловить, но видимо, слишком привык чтобы почувствовать. Надо было просто обычным мылом помыться. И то пахнет, серьёзно. 

- Я думаю, ты слишком чувствительна к запахам в последнее время . . . мне не даёт эта мысль заснуть, - а веки норовят опуститься и сомкнуться, сонливость постепенно кутает. Вздрагивает, качает головой, которую рукой подбирает, но вскоре не выдерживает, падает на мягкую постель, кажется до утра. 
- Что с тобой случилось? - пропуская мимо все её слова, думая лишь об одном, о запахах, снова проваливается, а потом хлопает ладонями по щекам. С ней хочет заснуть определённо, заметно, взгляд об этом красноречиво сообщает. 
- Напишу. Мне только дай свободу, и я напишу, честно. Я же разбираюсь в этом немного. Нет, мне так хорошо, - голос совсем сонный, приглушённый, а слова тянутся резиной. Довольно улыбается, чувствуя её мерное, тёплое дыхание, которое защекочет приятно. 
- Я люблю тебя . . .
А я всегда буду хотеть забрать тебя на край света, я всегда буду настаивать на своём, чтобы ты была рядом. Никогда не привыкну засыпать без тебя. Отказываюсь. Никогда не привыкну к рассветам и закатам без тебя. Невозможно. Мне спокойно с тобой. Мне тепло в твоей любви. Мне хочется греться в объятьях твоей заботы зимними, стылыми ночами.
Каждый день с тобой — ч у д о. Но скоро ты узнаешь, что ч у д о имеет облик.
Чудо, которое появится перед твоими глазами. 

Всё цепенеет, всё немеет, застывает в сухом морозе. Самолёт проносится над замёрзшей землёй, та содрогнётся от едва опустившейся тяжести и оглушающего гула. Пальцы крепче сжимают штурвал, а в кабине теплее чем в воздухе, форма зимняя греет. От восторга и нахлынувшего воодушевления ещё горячее, совсем тепло, точно огонь внутри вспыхивает, потрескивает на брёвнах как в домашнем камине. Выше, ближе к чистому небу. Воздушно-реактивный двигатель гудит, гудит как родной, как надо, как возвращение домой. Прислушиваешься, тянешь губы в улыбке, чувствуя полое единение с податливым, воздушным судном, так легко парящем в стылом воздухе. Острый, красный нос рассекает, делит пополам, а потом разгоняет всем продолговатым телом ветер по обе стороны. Подъём резкий дух захватывает, снижение — снова дух захватывает, словно американские горки. Только бы вспомнить что позади ещё совсем молодые, неопытные лётчики тянутся. Научишь на свою голову виражи опасные делать.
- Девятый, приём. Ты меня слышишь, девятый? Выровняй свой курс, ты слишком далеко отошёл. Четвёртый! Это слишком опасная позиция, с таким успехом лучше вовсе не взлетать.
- Капитан, как слышно? - голос бодрый врывается, только с земли таким бодрым можно говорить. Вздрагивает, хмурится вдруг, крепче сжимая руль, поправляя очки защитные. 
- Кто позволил этому мелкому выходить на связь, а? Вам не жить! 
- Ваша жена здесь. 
- Что? - вырывается, пожалуй, ошеломлённо-взволнованно.  - Почему она здесь? 
- Это вы у неё спросите. 
- А я не спрашивал у тебя! Внимание всей группе, идём на посадку. По очереди чёрт возьми! 
- Я кажется, потерял управление, приём! 
- Просто снижайся, если ты не сядешь сам, это твой последний полёт, четвёртый.
Шипение в динамике стихает, все сосредотачиваются на посадке, две минуты долгожданного молчания. Всего лишь две минуты. Самолёты садятся один за другим, после завершающего пробега, останавливаются становятся в один, ровный ряд. Джун торопливо стягивает шлема и очки, выпрыгивает из кабины, сослуживцу в руки впихивая. 
- Капитан, а можно познакомиться с вашей женой? - м л а д ш и е. Как чувствуют, что ты их жалеешь постоянно, наша понимающая госпожа Сон. Только он повернётся резко, окатит строго-суровым взглядом. 
- Нет. Смирно. Молодец, так и стой пока я не вернусь. А вернусь ли я? Может быть и нет. Знаешь, что, иди-ка почитай инструкцию как правильно самолёт садить. Свободен. 

Срывается на бег, а в коротко стриженых волосах ветер умудрится запутаться. Растрёпанный весь после этого быстрого слишком бега, после шлема, который стянул совсем неосторожно — короткие пряди торчат в стороны забавно. А он всерьёз забеспокоился, пусть и пора бы привыкнуть, пусть она уже делала сюрпризы на работе. Ему это почему-то нравилось, нравилось видеть взгляды одобряющие, нравилось гордиться своей невероятно красивой невестой, чуть позже — женой. Но перед тем, как подойти ближе, останавливается, выдыхает шумно, ждет с минуту чтобы дыхание привести в порядок. Запыхался совсем. Волнение выше остального, сильнее любопытства. А вдруг случилось что-то? Нехорошее. Смотрит на свои руки — перчатки специальные снять забыл. Стягивает на ходу, подходя наконец-то б л и ж е. А ветер сегодня всерьёз непослушный, а его лицо немного испачкано смазывающим маслом. Здесь невозможно этого избежать. Сюда опасно приходить в этом пальто, серьёзно. Он любит, любит безумно пальто кремовое, теряется, когда видит, смотрит совершенно завороженно, влюблённо. Берёт ладони в свои руки, но те выскользнут, она обнимет. Теряя дар речи отчего-то, всё ещё в застывшем состоянии, пытаясь понять всё ли хорошо, чуть вперёд подаётся. Обнимает как-то несмело, в движениях волнение, в глазах в о л н е н и е. 
- Всё хорошо? Всё нормально? - отстраняясь снова прячет в своих руках её ладони, поглаживает, растирает нежно, чтобы согреть. Прохладные, бесконечно любимые руки, которые так любит греть, так любит целовать, так любит выбирать крем с запахом ромашки. А она забавно дует губы, она кажется, очень счастлива сейчас. Выдыхает с облегчением. Всерьёз испугаться успел, но кажется, беспричинно, кажется, что-то невероятное скоро произойдёт. 
- Руки холодные, перчатки забыла. Почему внутрь не зашла? Там есть кофе . . . неужели тебя никто не видел? Тебе не предложили . . . сколько их ещё воспитывать, - кидает вдруг раздосадованный взгляд в сторону двери здания со старыми, мутноватыми окнами. Рядом никого, только ветер завывает, скользит по дороге, схваченной тонкой коркой льда. Так дела не делаются! А она словно не слышит, она продолжает говорить, он со всем вниманием слушает, продолжая поглаживать руки и сжимать крепко в своих, удивительно тёплых. Но Гё теперь под локоть возьмёт, Джун развернётся в сторону здания, там ведь теплее намного. Наклоняется к ней, ближе, прислушиваясь чтобы н и ч е г о не упустить, ничего в а ж н о г о. Самолёты гудят в небе, идут на посадку неподалёку, слышно не очень хорошо, а она ниже, а он безумно любит её прелестный рост. Склоняется. Смотрит на неё, собирая всю нежность мира, усмехается, когда о младших заговорит.   
- Знаешь, это очень непросто, я боролся с ними сегодня всё утро. Не думаю, что тебе кто-то поверит, нет-нет. А может и поверят, если они тебя увидят, они будут очарованы. Как не поверить такой красивой женщине? С твоего позволения, - смеётся тихо, всё ещё склоняясь.  - останусь суровым капитаном. Так, какой сюрприз меня ждёт? - любопытство подкрадывается, предчувствие хорошее, тёплым пледом на душу ложится. Придётся ещё подождать, придётся её внимательно послушать дабы не пропустить, а вдруг в её умилительной болтовне скользнёт тот самый сюрприз. Улыбается нежно-нежно, обаятельно очень, не сводя взгляда с её лица. Останавливается. Джун тоже лицом поворачивается, уже съедаемый пробудившимся интересом. Взгляд скользнёт за руками, спрятанными в карманы пальто. Кивает, соглашаясь с комнатой, со всем соглашаясь, лишь бы самое главное услышать. Удивление возникает, когда неожиданно 'люблю тебя, заранее'. Ты что-то натворила, любимая? Что же это может быть? Чем-то напоминает те самые шутки, когда жена является к мужу радостная, долго подходит к главному и сообщает о какой-то проблеме, например, о разбитой машине. Однако он отмахивается быстро, качает головой, потому что доверяет ей во всём и знает, что Хегё в серьёзных делах довольно серьёзная. Так что же?
[float=left]http://funkyimg.com/i/2AtAC.gif[/float] - И я тебя . . . люблю, - сквозь улыбку, наклоняясь и заглядывая в глаза, не скрывая уже своего любопытства, распирающего изнутри. Ощущение возникает словно вот-вот, вот прямо сейчас она скажет, а потом всё срывается и улетает, подхватываемое холодным ветром. Тихий вздох. Взгляд снова падает на руки, сжатые в кулаки. Снова вздох. 
- А если . . . в . . . - не успевает, не успевает просто, соображая медленно на морозе, видимо. Пальцы разжимаются, а внутри . . . Ты примерно знаешь, как это выглядит, подтверждаешь свои мгновенные догадки её словами.
И  п р о п а д а е ш ь.  Слышится сердца гулкий удар.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2AtAA.gif[/float] Покачнется легонько, назад отступая. Сердце провалилось куда-то, уже ничего не слышно, только одно родным, любимым голосом мне кажется, я беременна. Ты не поверишь с первого раза, ты не поверишь даже когда я четыре раза проверяла. Взглянул бы на себя со стороны, честное слово, Джун. Неверие, непринятие, словно тебе что-то плохое сообщили. Джун, это ведь то, что ты всегда хотел услышать, это ведь то, о чём ты тихо, тайно м е ч т а л. А теперь всё исчезает, всё кажется ненастоящим, одним словом — сон. Только ты не спишь, холод кусается за кончики пальцев, волна дрожи по позвоночнику. Хмуришься. Лицо твоё чистое-чистое, полотно сплошное, лишённое эмоций. Смотришь на тест в её руке, смотришь пустым взглядом, который не верит. Серьёзно, Джун? Ты просто потерялся. Потерялся. Ты просто подходишь к осознанию реальности, к совершенно новому, совершенно прекрасному осознанию. Ты подходишь очень несмело, очень нерешительно, боясь чего-то. Губы задрожат, руку захочешь поднять, но остановишься. Просто. Ты. Потерялся. Эта новость слишком хорошая, хорошая до того, что ослепляет, отнимает дар речи окончательно. 

Просто, у вас будет ребёнок.
Просто, я беременна.
Просто, четыре раза проверяла, но результат о д и н.

Слишком быстро? Нет-нет, нет же, я так хотел ребёнка. Это разве что, слишком прекрасно. Ты рад? Вопрос весьма уместный, лицо твоё вовсе никаких эмоций не отражает. Я рад безумно, я счастлив, только дай мне пять минут. Всё хорошо? Более чем, более чем х о р о ш о. Стоило сказать иначе? Не столь важно, как, главное с к а з а т ь. Главное, увидеть счастье в твоих глазах, когда ты сообщаешь эту радостную новость. Твой муж странный весьма и правда, он всегда с таким лицом ходит? Твой муж счастлив весьма, счастлив до немоты.
Счастье — это состояние полного, высшего удовлетворения.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2AtAB.gif[/float] - Это . . . правда? - неверие всё ещё по лицу метнется, взгляд в нерешительности поднимет. Это правда?  Я, кажется, на г р а н и. Я кажется вот-вот и начну сходить с ума от с ч а с т ь я. 
- Четыре раза? Четыре, ошибкой быть не может? Я не хочу, чтобы это была ошибка, - поэтому я буду верить в наше чудо всегда, чтобы не происходило в будущем. Мотает головой, глаза опуская снова, и снова поднимая к её лицу. Глаза, в уголках которых, блеснули, неужто слёзы радости? Только не это, Джун, только не слёзы прямо здесь. Сморгнёт, усмехаясь, отгоняя сентиментальность, нахлынувшую совсем врасплох, в самом неподходящем месте, где за тобой из окна наблюдать могут. 
- Любимая, - отнимая сантиметры у расстояния, становясь совсем близко, тянет руки, бережно беря лицо в тёплые ладони. Тебе нравится, когда зову тебя так? Тебе нравится? А я не могу остановиться, я повторять хочу любимая. Губы дрогнут в несмелой улыбке, взгляд забегает по лицу, снова дрогнут, глаза зажгутся словно звёзды на тёмно-синем полотне. 
- У нас будет ребёнок? - до сих пор не веря, до сих пор паря где-то, где-то очень далеко. Пальцами большими поглаживает нежную кожу, пропадает в её глубоких, орехового цвета, глазах. Пропадает во вселенных, украшенных мириадами звёзд, в её глазах. Пропадает в звёздном счастье, подаренном ею. 
[float=right]http://funkyimg.com/i/2AtAD.gif[/float] - Я очень рад, я безмерно рад, милая, это очень . . . хорошо, - снова мотает головой, отрицая любые плохо, любые сомнения, меняясь в лице, теперь невероятно счастливом. Улыбается не сдерживаясь, улыбается, как только может, широко и тепло, как солнце улыбается по утрам в летний день.  - Гё . . . - голос неожиданно зазвенит, потянется вперёд, остановится в нескольких сантиметрах от лица. - я так . . . - задержит дыхание.  - люблю тебя, - веки опустятся, рука на талию скользнёт, притягивая к себе ближе, вплотную. Снова беря в ладони лицо, тёплыми, нежными поцелуями покроет, снова не сдерживаясь, снова от поглощающего и цветущего пышным цветком, счастья. Пусть смотрят, пусть наблюдают из окна, пусть мимо проходят, ничего уже не важно. Важно лишь то, что зародилось чудо, подтверждение их безумной, вечной и необъятной любви. Важно лишь то, что ещё одна мечта жизни исполняется на глазах и хочется благодарить небеса горячим шёпотом.
 
Мир, я счастлив, ты слышишь? Я безумно счастлив.
И уже н и к т о не сможет отобрать это счастье.

 
Он не унимается никак, крепче обнимая, нежнее целуя, носом невесомо водя по щеке. Остановиться чтобы в глаза взглянуть, чтобы убедиться — она тоже счастлива. Поверить в это огромное счастье отчего-то трудно, а потерять веру окажется л е г к о. Только Джун верит, уже верит полностью, принимая к сердцу, всей душей верит, всем существом, и каждая клеточка тела пропитана этим счастьем солнечным вперемешку с приятной, мелкой дрожью. Ладонью по щеке, улыбаясь мягко, не разрывая минимального расстояния между лицами. 
- Это очень хороший сюрприз, Гё, господи . . . спасибо, - прошептав, губами коснётся губ, несмело.  Ты ещё не раз прошепчешь спасибо за чудо, за кроху, которую уже хочешь увидеть. Спасибо за любовь, которую ты неизменно, постоянно даришь мне. И разделяешь те мгновения, когда мы невероятно близки. Спасибо, Гё, что ты стала моей. Трогательно-счастливая улыбка ложится на лицо, вдыхая глубоко, он снова целует, на этот раз решительно и крепко, на этот раз забывая обо всём с н о в а. Между бровями уже не хмурыми, складки пролегли, он с невероятной трогательностью и проникновением целует сейчас, безмолвно благодаря за этот подарок.  - Люблю, - отрываясь едва, прикасаясь снова.  - я очень люблю тебя, - дыхание собьётся опять, опять любовь безрассудная, опять объятья крепкие и поцелуй со вкусом неба, а у неба сегодня вкус счастья. Пахнет смазочным маслом всё равно, пахнет холодным железом, он только плотнее губами прижимается, бережно подбородка касается пальцами. А потом руку заводит за шею, путается в волосах, рывок ещё один и отпускать не собирается, не хочет.
Я всегда знал, что сделать счастливым меня можешь лишь ты.
Это счастье бездонное и безграничное. Это то, что словам не выразишь.

Джун отрывается, прикладывая немалое усилие воли, смотря на её красноватые от горячего поцелуя, губы. Бережно заводит выбившуюся прядь за ухо, с которой ветру понравилось играть. Не прекращает улыбаться до нельзя счастливо, до нельзя ярко. 
- Я должен кое-что сделать, только держись крепко, - в глазах озорство сверкает, брови чуть опускаются. Подхватывает на руки и начинает к р у ж и т ь. Кружит словно под музыку заводную, а в голове и так целый оркестр, мелодия от которой плясать хочется, от которой сердце пляшет в бешеном ритме. Ветер свистит, крохотные снежники вихрятся рядом, а он кружит не останавливаясь, потому что слепящее счастье голову уже закружило. Сколько не кружись, хуже не станет, а кружится почему-то х о ч е т с я. Над головой проносится воющий самолёт, где-то топот тяжёлых ботинок и ровный, приказной тон. Где-то пульсирует и живёт своей жизнью целый город, целый мир, а мир Джуна здесь, в этой карусели счастья. Мир, в котором теперь т р о е. Начинай привыкать. Начинай любить. Уже любишь? Любишь безумно. Ведь это плод их любви неземной. Держись крепче, Гё, я хочу кружить тебя бесконечно. Я хочу носить тебя на руках бесконечно. Мне так н р а в и т с я. Эмоции через край, выливаются, расплёскиваются. Щекотно внутри. Радостное, звенящее лето в зимний день, цветущая, нежная весна, лепестки отцветающих вишен вместо кристальных снежинок. Всё верх дном, всё становится какой-то страной чудес, всё окрашено пёстрыми красками, и даже небо радужное. Хотя бы от счастья, можно сходить с ума? От любви я уже давно, я уже давно безумно влюблённый и не возражаю. Всё же, держись крепче, любимая. Я хочу закружить тебя, хочу сбежать на небо в этом вихре, хочу перестать землю чувствовать и парить где-то и только с тобой. От этого пьянящего счастья. Быть может, стоило сообщить об этом дома. Но уже . . .
 
Ничего не важно.
 
Останавливается медленно, крепко в руках своих держит, взглядом проникновенно-томным плавно спускается по лицу, задевая губы и улыбаясь нежно. Мимолётно касается, целует, опуская её очень неспешно, постепенно. Опускает на твёрдую землю, но удерживает, наверное, голова кружится после такого. А ты, видимо привык. Ты лётчик, которому виражи и карусели не должны быть страшны. Смотрит глазами нежно-ласковыми, посветлевшими, смотрит сохраняя безмолвие таинственное, на пару минут. 
- Прости, это от счастья. Всё хорошо? Тебе не плохо? Как ты себя чувствуешь? Любимая, моя любимая жена, - поднимает её руку, оставляет поцелуй на тыльной стороне, берёт вторую, прикрывая глаза, задерживает, растягивает минуту. Обе целует по очереди, сквозь улыбку, необычайно счастливую и до нельзя, широкую. 
- Ты . . . хочешь чего-нибудь? Только скажи, я сделаю всё, хорошо? Хочешь шоколадку? Надо будет целый ящик купить, я серьёзно. Я не могу . . . - серьёзность медленно наплывает, её руки в своих согревает вновь, смотрит на неё внимательно.  - не могу передать словами, как сейчас счастлив. А ты умеешь делать сюрпризы. Этот победил все остальные. Ты не замёрзла? - спохватившись, мгновенно нахмуривается, осматривает с головы до ног — пальто кремовое, не совсем зимнее. 
- Это должно быть, нашей крохе тепло, а у тебя руки прохладные. Теперь ты должна вдвойне теплее одеваться и беречь себя, особенно когда меня нет рядом, - опускает голову, взгляд на её ладони в своих.  - Я люблю тебя, - однажды это необходимо сказать серьёзно, однажды необходимо дать понять, как с и л ь н о. 
- Хочешь . . . полетать? Ты же любишь летать. Или, это я люблю летать? - кто-то будет проходить рядом, кто-то из младших, остановятся подставляя ладони к вискам, здравия желая.
- Вольно, - прозвучит очень мягко, последует кивок, солдаты дальше пойдут, начиная переглядываться и перешёптываться удивлённо. 
- Даже не знаю, что будет с дисциплиной в армии, если ты здесь. Мне кажется, я сейчас слишком плюшевый благодаря кое-кому. Ты же не собиралась сообщить об этом и сбежать? Слишком жестоко оставлять меня одного. Ты пойдёшь со мной.
Уводит.

Ветер здесь взбесившийся, дикий на огромном, ровном пространстве. Джун накидывает тёплую куртку на её плечи, идёт вперёд, мимо самолётов, высунувших свои носы, будто любопытные. Проскальзывает задумчивым взглядом, выбирая тот, что поменьше и безопаснее. Можно. Скажет, что проводил особое тестирование и выявлял глубоко скрытые неисправности, которые вовсе не заметны на первый взгляд. Улыбается довольно. Открывает чуть скрипящую дверцу [а вот и первая неисправность], кивает в сторону кабины, где немного теплее и ветра с кусающимся морозом нет. Подставляет раскрытую ладонь, на которую опереться н у ж н о. А она уже должна знать, как забираться в кабины воздушных суден. 
- Я тебе покажу прекрасный вид, ты не пожалеешь. Считай, это мой ответный сюрприз, - тянется к ней, натягивает ремни безопасности, покрепче нежели, автомобильные. Надевает шлем, который забавно будет болтаться, не по размеру, конечно же. Не может улыбку удержать, вырывается.  - Слишком опасно, - резко качает головой, отстраняется, скользнув мягким взглядом по её пухлым губам.  - Управлять в таком состоянии. Не соблазняй меня, Сон Хегё, - она, кажется, ничего т а к о г о не делает даже, а он сходит с ума. Просто, я влюблённый до безобразия дурак. Надевает большие наушники, присматривается к панели управления. 
- Приём. Меня кто-то слышит? 
- Лейтенант Ким на связи. Капитан? Вы уже встретились во своей женой? 
- Я собираюсь взлетать. Без лишних вопросов.
- Понял. 

Железная птичка, по сравнению с другими, грузными суднами, встрепенётся, двинется вперёд выезжая на ровную, широкую полосу. Пять минут и оторвётся от земли. Пять минут, и они всерьёз полетят. Они взлетают. Это наивысший душевный подъём. Это воодушевление непередаваемое, когда дух захватывает и счастье берёт в свои объятья. Это необычайно. Фантастически. Уносить её в небо и показывать удивительный вид на землю сверху. Смотреть на неё в это мгновение, вспоминая что теперь т р о е. Вспоминая, что, начиная с сегодняшнего дня, они будут ждать появления на свет чуда. Он ждёт, уже ждёт, поглощённый мыслью, новостью, известием, которое кроме радости и нового, сильного порыва любви, принести ничего не могло. Они взлетают, отрываются от земли и парят над облаками. А когда самолёт достигает нужно точки, указывает рукой в сторону, в окно с её стороны.
Горы покажутся игрушечными, крохотными, посыпанными волшебной, серебристой пыльцой. Снежные верхушки. Сахарные кончики. Мир в белом застывший. Сверху ощущение сказки навевает и, если присмотреться, воображение подыграет, рисуя в горах какой-нибудь ледяной замок, узоры и виражи снежные, морозные. Из сероватых облаков покажутся холодные, золотистые лучи солнца, сквозь окна самолёта проливаются. А в них вихрятся блестящие снежинки. Снег кружится, голова всё ещё счастьем кружится, но время замирает, позволяя застыть между небом и землёй, позволяя окунуться в зимнее волшебство с высоты птичьего полёта. Снежный мир блестит удивительной жизнью, под снежной бахромой, под чарами, под настоящим колдовством зимы и её глаз. Они в этот миг в с ё отражают, они как вселенная отдельная, где свой снег, своя метель, свои заснеженные холмы. Её глаза. Он очарован, опутан, окован. Н а в е ч н о. Добровольно. Он не хотел отпускать, выбирая этот полёт как способ задержаться. Весьма удачный способ со своим необыкновенным эффектом. Ему нравится забирать её в небо и делить на двоих увлечение полётом. Ему нравится смотреть на неё. Ему нравится прокручивать в голове бесконечно то самое мне кажется, я беременна.
 
Мне кажется, я совершенно полностью и бесповоротно счастлив.
Я хочу летать. 

пять месяцев спустя

- Всё готово? Всё, что она просила. Соберись, Джун. Как ты собираешься стать отцом? Честное слово, - сосредоточенным взглядом спускается по списку, смотрит на коробку, куда всё уместил. Чем дальше, тем больше нужно и его покупки не обходят. Взгляд резко подпрыгивает к часам на стене, и от Джуна остаётся лишь ветер. Шлёпает себя по голове, шустро натягивая лёгкую, чёрную куртку, ведь весна цветёт и пахнет за окнами. Т е п л о. Шнурки завязаны, прыгает в эти кроссовки белые, немного заметно изношенные. Слетает по лестнице. Благо не спотыкается, благо без происшествий добегает до синего автомобиля. Темнота оседает на улицу, сгущается, закат невероятно красивый, меркнет сливаясь с тёмным небом. Он нервничает заметно, постукивая пальцами по рулю на очередном светофоре. 
- Ты сам виноват. Ты. Только ты, - бормочет себе под нос, сворачивая резко. Список покупок оказался длинным, и он долго бродил по магазинам, а потом долго проверял, ничего ли не забыл. Смотрит на часы наручные, ускоряется, машина будто возмущённо-устало взревела и понеслась по дороге, немного неровной. Притормаживает резко, шинами скрипя. А когда выходит, захлопывая дверцу, вздыхает тяжело. 
- Дорогая, может тебе пора в декретный отпуск? Сколько можно работать, правда же, тебе не тяжело? Одни нервы с этими студентами, мне ли не знать, - забирает из рук стопку каких-то папок, что значит — работа на дом. Прижимает к груди и склоняя голову к плечу, смотрит жалобно на неё. 
- Как наша прелесть себя чувствует? Папочка соскучился, - взгляд скользнёт на животик кругленький, губы поджимая, улыбнётся.  - Прости что опоздал. Но я люблю тебя, - подойдя ближе, целует нежно и такие поцелуи весной почему-то пахнут цветущими вишнями. А это чувство, живущее в тебе целых пять месяцев, чувство что ты отцом станешь, невероятно приятное и согревающее. Это чувство расцветает всё больше, как весна в этом году. Домой пора. 

- Я решил сделать сегодня особенный ужин, - проведя на кухню, глаза закрыв, медленно убирает ладони. Со всеми блюдами он очень постарался, учитывая её пожелания и вкусы, которые удивительно меняются время от времени. В вазе всё те же, белые, чайные розы и свечи с её любимыми ароматами, неизменно. Из открытого окна пахнет весной и теплом, а ещё небо сегодня безоблачное, чистое, значит звёзды появятся. 
- Как думаешь, крохе понравится? - приобнимет за плечо, ладонью тёплой погладит живот. Всё поразительнее с каждым днём, наблюдать как чудо растёт, всё сильнее то чувство, что отцом станешь, всё больше желание увидеть их малыша и на руки взять. Когда уже? Обернётся, смотря на холодильник, а там фотографии с УЗИ. Украдкой улыбается. 
- Садись скорее, ты устала должно быть. Как твой день прошёл? Всё хорошо? У меня есть ещё один подарок, между прочим. Подожди здесь, - целует в щёку, убегает куда-то в комнату, чуть не стукнувшись о какой-то предмет, потому что свет п о г а ш е н. Джун немного забывчивый в последнее время, занятый другими, новыми заботами. Жизнь уже меняется неспешно, уже подсказывает какой будет через четыре месяца. Другая жизнь. Когда вы родители, когда ты отец и твои проблемы примут иной облик. Где купить подгузники в двенадцать ночи, например. А пока, он копошится в спальне, всё же додумывается свет включить, возвращается совершенно довольный. 
- Знаешь, что это? Два билета, нет, не в кино. Два билета . . . кое-куда, где тепло, солнце греет, растут оливки, делают пиццу, - теперь улыбка загадочная, вспоминает как она в тот день, на его работе никак не могла сообщить эту новость радостную. 
- Знаешь, когда ты приехала ко мне на работу, я думал, помру от любопытства. Ты всё говорила и говорила. Ладно. Это два билета в . . . . . . Рим! Правда, лететь будем из Сеула. Можешь посмотреть, - протягивает буклет рекламный в котором два билета, садится рядом, за стол. Свечи всё же, приятный аромат развеивают. 
- Хочешь спросить, с чего бы? Просто так и я уже всё оплатил, деньги на поездку тоже выделены. Мне кажется, тебе нужно отдохнуть от работы, и нам просто отдохнуть после всего, что было. Дома хорошо, но иногда даже дома меня мучают кошмары. Всё кажется . . . - что мы снова тонем с этим чёртовым кораблём. 
- Не важно. Я не предлагаю, ставлю перед фактом. Как тебе? Мы едем в Рим! Нашему чуду должно понравится, - слазит со стула, опускается на колени и прикладывая ладони к животу, прикрывая глаза, целует сквозь тонкую ткань одежды. Нежно целует, растягивая это прикосновение губ на несколько приятно-тягучих минут. 
- Только не сердись что с тобой не обсудил, я хотел сделать сюрприз может быть. Ведь, я так люблю вас, моя кроха, я люблю тебя, - снова ч м о к а е т.  - Хочешь, папа книгу почитает? После ужина. Хочешь? - улыбается уже невольно, неосознанно, просто улыбается общаясь с чудом, с человечком, который всё с л ы ш и т.  Приподнимается, без всякого разрешения, так смело и бесцеремонно целует её губы, целует пропадая снова на долгие минуты. 
- Тебе понравится, Гё.
 
Давай снова сбежим от наших кошмаров, ведь всё хорошо.
А послезавтра УЗИ, между прочим.
Мы снова встретимся с нашим чудом.

+1

5

Сердце один удар пропустит, за ним второй, третий, забывая о том, как стучать п р а в и л ь н о. Знаешь, Джун,  я всегда могла распознать твои эмоции, опередить слова и сказать с лукавой улыбкой на губах: «Я знаю о чем ты думаешь», но сейчас если честно не имею ни малейшего понятия, всматриваясь в твое неожиданно серьезное, почти что нахмуренное лицо. Ты отступаешь так резко, что кислород в легких перекрываешь.
Для любой женщины в т а к о м положении до нельзя важно знать, что ее мужу как минимум счастливо. Поэтому Ге продолжит удивленно-вопросительно, выжидающе вглядываться в лицо, которое вместо всего ожидаемого выдает одно «не верю» за другим. — Что?... — вырвется удивленное, недоуменное, а взгляд испытующе продолжает сканировать. 
Ну же, скажи, что ты рад, иначе это все не имеет никакого смысла, Джун. Это не имеет и половину того смысла, какой могло бы иметь.
— Нет? Я знаю, что могла дома все сказать, но это никуда бы не делось, это невозможно… — ты так трогательно говоришь об этом будто извиняешься. Будто можно извиняться за чудеса, Ге.
Джун, мне казалось ты всегда хотел детей, без сомнения это я обычно мягко приостанавливала, держала руку на плече и говорила, что: «Поговорим об этом через год», пытаясь все сделать «как надо», спланировать все заранее, пройти какое-то лечение где-нибудь. Это я люблю планировать и составлять списки, а потом они имеют привычку рушиться, но сейчас, пожалуй, произошло самое прекрасное обрушение планов в моей жизни, правда. Так ты рад?
Ну, же, Джун скажи мне хотя бы что-нибудь, а иначе не выдержу, а иначе совершенно невыносимо. Глаза смотрят практически заискивающе, руки теребят пуговицы крупные на пальто, под которое так бессовестно ветер залезает, пробегаясь по шее своим холодным дыханием. Еще немного и я здесь совершенно точно замерзну, Джун.
Выдыхает облегченно, когда он заговорит наконец. У нее на лице это облегчение вырисовывается. А он все еще кажется не верит.
— Мм, правда, — утвердительно, качнув головой, а лицо спокойное, продолжает всматриваться и спрашивать себя все еще: «Все хорошо?».
Господи, Джун, я же беременна! Ты ведь всегда хотела детей и мне ли об этом не знать, может быть даже больше меня. Ну же, скажи мне, что все отлично и что у нас все получиться. Ну же, улыбнись. Так надо, слышишь? — Обычно и один-то редко ошибкой является, а тут четыре, так что…
«Я не хочу, чтобы это была ошибка».
Улыбнешься, практически выдыхая на этой его фразе, убеждаясь постепенно, убеждая сердце взволнованное, что он все же р а д. Что это хорошая новость. Что сюрприз удался \знала бы только насколько\. Новое выражение лица замечает. 
— Ты что… плакать собираешься? Хорошо же все. Ты же хотел. Мы же хотели… — успокаиваешь будто, а самой от этой трогательности странной тоже захотелось. Расплакаться.
Да, Джун мне нравится. Мне нравится, когда ты зовешь меня так, от этого сердце замирает, как у девчонки, как у студентки первокурсницы, когда ей в любви впервые признаются. «Любимая». Твоя. И когда ты зовешь меня так я чувствую себя любимой как никогда, а мне всегда… это было нужно.
У него руки как обычно теплые, у нее щеки холодные, поэтому согревает мгновенно. Сердце утихомиривается взволнованное и почти испуганное. Губы улыбка трогает.
— Да, у нас будет ребенок. Мальчик или девочка. Правда, поверь мне.
Глаза в глаза, а я ее умиляет это «не могу поверить» в его глазах, которое постепенно сменяется ее любимым выражением особенным, когда смотрит на нее так, будто как минимум у нее крылья за спиной растут. Как будто все вселенные где-то у нее внутри \у меня внутри как-минимум ч у д о теперь\.
И твое «я люблю тебя» стоит всех слов благодарности, которые ты мог мне дать. Это стоит всего. Эти три слова. Решают все. Выдыхай.
Ге хохочет тихонько, пока на лицо поцелуи осыпаются лепестками и снежинками, которые сейчас в воздухе случайно крутятся. Она улыбается сквозь эти поцелуи, видит его улыбку ту самую, особенную, которая только для нее может быть, которую только она видела и знает.
— А если кто-то увидит, а как же твой статус-кво? — шепотом, тянешься сама, а он не отпускает, не останавливается, целовать продолжает. Поцелуи искорками снежными на лицо ложатся, губы краснеют постепенно, губы вспухают, а ей хочется вторить бесконечно свое: «еще» и повторять на выдохе тихое: «люблю тебя тоже. Только сильней». А мы можем вечно спорить — кто сильнее это бесполезно. Мне эти поцелуи обо всем говорят, мне так хорошо сейчас, что ноги подкашиваются, что с ума схожу, что смех тихий снова колокольчиком серебряным вырвется. — Я тоже люблю тебя. Люблю тебя, слышишь?
Тогда я вторила об этом тебе, тогда я говорила об этом тебе, погружаясь в поцелуй последний, бесконечно глубокий с привкусом хрустящего холодного, но такого чистого и голубонебесного января. Тогда мы были счастливы до нельзя. А потом… я очень хотела сказать тебе эти слова и ответ услышать. Тогда мы забыли каково это т е р я т ь. А потом возвращать потерянное. Я забыла каково это терять тебя, себя терять, погружаясь в счастье. Нужно было говорить «люблю тебя» еще чаще. Как можно чаще.
Голова итак кружилась от поцелуев, не сразу поймешь, а когда на руки подхватит то шутливо притворно напугаешься, то ли смущаясь всех твоих сослуживцев, что мимо проходят, то ли просто в эмоциях путаясь.
— Эй, отпусти, а если поскользнешься? Джун! — смеешься, смеешься бесконечно, хохочешь, крепче за шею держась, а мир перед глазами кружится вместе с тобой и путаться начинаешь — зима или весна. Ветер вроде бы продолжает забираться под пальто, а тебе тепло.
А от губ пахнет вовсе не запахом смазочного масла и железа. Губы пахнут небом и следовательно тобой.
Джун, просто не отпускай меня ни за что. Я теперь на все 150 уверена, что ты очень рад, что ты тоже хочешь этого ребенка и не думаешь, что «рано». А я почему-то продолжаю смеяться заливисто, смотрю в твои глаза. 
В твоих глазах вижу себя.
В твоих глазах вижу небо.
В твоих глазах вижу любовь.
Покачнешься, оказываясь на твердой земле, голова кружится слегка \это ты привык, а я нет\, но тебе н р а в и т с я это головокружение.
— Все хорошо,  — качнешь мягко головой, за плечи удерживается. — я же беременна, — паузу делаешь, потому что нравится говорить это слово. — а не больна, что такое. Но я так рада, что ты рад. Мой Джун, — ямочки на щеках заиграют, а он целует ее руки, будто она уже сделала что-то невероятное. Это так нежно, это так мягко, это так прекрасно. И это происходит с нами.
Эй, Малыш. Знакомься. Это твой папочка. И я думаю он будет очень тебя любить. Нет, я уверена в этом.
— Пока не знаю. Вот когда мы захотим чего-нибудь мы обязательно скажем… я так счастлива, что ты рад. Ты сейчас такой, каким я тебя еще не видела. Хочу запомнить это выражение лица, правда.
«Когда меня нет рядом». Тогда я не восприняла это серьезно слишком, мимо ушей вместе с ветром пропустив. А ты ведь прав, Джун. Мне придется заботиться о себе, спасать себя без твоей помощи. Мы просто… еще тогда этого не знали.
— Вообще именно так и собиралась сделать — сказать и сбежать. Но если ты хочешь, я задержусь. Если летать, то только с тобой, Джун.
Ге вертит в руках шлем, конечно же большой, конечно же она в нем выглядит непозволительно забавно, сама себе усмехается, снова оказываясь в самолетной кабине. А мне все еще нравится наблюдать за тобой на работе. А мне все еще нравится, как ты и самолет единой целое составляете, как я и чашки керамические. Ты и небо. Я и земля. Мне нравится наблюдать за тобой, когда ты  счастлив. Я бы хотела, чтобы так было всегда.
— Я соблазнительна даже в таком виде? Ты определенно… хорошо умеешь делать комплименты, капитан Сон Джун Ки, — усмехаешься, отворачиваешься. — А вдруг мы снова на Филлипины улетим сейчас?
Нет, не на Филлипины — лучше. Под крылом самолета Пусан родной с горами волосатыми, снегом покрытыми. Небо обволакивает, а она восхищается, а она вздрагивает, а она в восторге.
С тобой я могу летать во всех смыслах слова п о л е т.
— Я все еще думаю, что тебе очень повезло, ты можешь видеть это каждый день. Жизнь прекрасна, все же, нет? Так хорошо!
Так хорошо летать с тобой.
Так хорошо быть беременной твоим ребенком.
Так хорошо быть любимой тобой.

— На сегодня всё,  всем спасибо,  все хорошо потрудились сегодня! Давайте прощаться.
В аудитории 206, в кабинете, который так похож на школьный класс \на самом деле в университете таких большинство\ только столы длиннее и оборудование куда более современное.
Сложишь в стопку свои собственные материалы для лекции, проектор выключит, а группа впервые не торопится расходиться, остаются сидеть на своих местах, жмутся и смотрят на нее выжидающе будто, будто это она что-то забыла. Склонит голову заинтересовано, продолжая упаковываться, продолжая  собираться домой.
СМС с «Ты же все купил, ничего не забыл? Не опаздывай» отправлена, вроде как даже прочитана.
— Что с вами, ребятки. Домой не хотите?
Рю Чжин поправит учительским жестом очки на переносице, а потом они практически слетят с нее, когда Сохи его в плечо толкнет, мол, «ты староста ты и говори». Он закатит глаза, запуская руку в идеально расчесанные волосы свои, чешет затылок. Ге бросит взгляд на часы. Еще есть минут десять, если он конечно успеет.
Выйдет из-за письменного стола преподавательского, складывая руки на груди. Дверь захлопнется из-за сквозняка, все вздрогнут неожиданно, Ге усмехается, бросая взгляд в окно, где уже давным-давно весна буйствует, где вишни лепестки сбросили, где ужасно тепло и зима больше не пугает. Февраль сумел затеряться в мартовской капели. Март скрылся за апрельским сиренево-розовым буйством деревьев и пряным запахом космей. На дворе май, вечернее солнце. Еще не жарко, но тепло слишком ощутимо. Можно снова носить платья, а ты теперь только их и носишь, потому что руки никак не дойдут до того, чтобы пойти и основательно сменить гардероб. Ты была ужасно худенькой, сейчас некоторые рубашки слишком обтягивают, некоторые блузки и футболки не подходят совершенно, а платья перестали быть такими свободными.
Ты купила только вот это одно, в легкую голубую полоску, на размер больше своего самого большого. На вид совершенно  простенькое, зато из 100% хлопка, а тебе всегда нравились платья из натуральных тканей. Зато не жарко, зато дышит. И даже в нем животик небольшой, но округлившийся все же достаточно для того, чтобы уже не скрыть. 20-ая неделя. Куда уже скрывать. А ты и не скрываешь. Талия размывается постепенно, но ты все же худенькая и у тебя ее видно даже на пятом месяце.
Прошло пять месяцев. Осталось четыре. Не так уж и много на самом деле.
Восемнадцать пар глаз на тебя уставились в каком-то ожидании, а ты выжидающе смотришь на них. В последнее время на лекциях наблюдается удивительная посещаемость просто.
— Профессор Сон… — начинает наконец Рю Чжин, у которого скоро синяки появятся от толчков в его несчастное плечо. — …вы собираетесь уходить в отпуск?
И все замолкают, Ге готова уверена поспорить, что они дыхание задержали все как минимум. Смаргивает, скользит взглядом по макушкам, по взглядам, кажется за время работы преподавателем \а теперь это твоя постоянная профессия\ научилась немного понимать таки психологию. Джун, я не могу не жалеть твоих младшеньких. Это уже не дети, это вроде бы взрослые люди, которым все говорят, что «неси ответственность». А мне эти юные, горячие и пламенные ребятки нравятся. Я сама была точно такой же, во мне еще сохранилась та ребячливость, но с это поездкой волей неволей пришлось в з  р о с л е т ь. Но в этих напряженных взглядов я вижу то, что всегда мечтала увидеть. Я хотела увидеть отклик душ, душ. Я хотела стать для них именно таким преподавателем. Это вроде как не школа, в университете все «сами за себя», но так уж сложилась \может профессор Чхве виноват изначально\, что на нашем факультете все немного не так. Может он просто не особенно популярен, народа здесь не много, особенно на нашей кафедре. Зачастую в университете преподаватели не запоминают имена студентов совершенно, да и на лица знают либо исключительно старост либо отъявленных нарушителей порядка на лекциях и вечных должников, появляющихся в конце семестра.
— А что, уже устали от меня, что в отпуск отправляете?
— Нет, ну, вам же нужно уже, отдохнуть… — как-то неуверенно прозвучит, без уверенности во взгляде.
Что она читает в этих глаза. Быть может банальное «не уходите». Да, быть может так.
— Так хотите?
— Конечно нет!... — порывисто Сохи головой мотнет, Чжи на энергично закивает, соглашаясь с подругой. У Сок хмыкнет неопределенно.  Понимает, что вышло слишком громко, осекается, бурчит себе под нос неразборчиво. — просто вы же недавно вернулись, а профессор О это сущий кошмар был…
— Мне кажется, вы все очень буквально понимаете слова «давайте прощаться»… — хлопнет в ладоши, но прежде паузу выдерживает театральную, губы рвутся улыбнуться. Дразнишься. — На следующей неделе мы поговорим об  Александре Македонском и эпохе эллинизма. Вам будет лучше, если хорошо подготовитесь, поняли?
У всех плечи расслабляются, слышится громкое: «Да, профессор!», все сразу шуметь начинают, вставать со своих мест, захлопывать крышки ноутбуков, шуршать тетрадями и распечатками. Шумят довольным роем, ты тоже застегиваешь  свою сумку, рассматривая папки с документацией, которую следует заполнить. И почему бумажек у преподавателей намного больше, чем у археологов. Кстати, нужно что-то начать делать с научной частью диссертации.
— Профессор, а вы решили, как назовете малыша? Я слышала сейчас очень популярно имя Боми…
— Мы тут скинулись группой кое-что купили, ой, может вам помочь донести? — окружают, шумят будто дети малые, а ей все труднее выбираться из аудитории. Но если ты, Джун, до сих пор не разбомбил мой телефон СМС, значит ты сам опаздываешь. Перед тобой пакет большой подарочный с какими-то до нельзя милыми медвежатами Тедди.
— Вы мне взятку даете, чтобы профессор О меня не заменяла? — усмехается, а сама тронута, тронута до глубины души. Ну и что, что студенты, а не школьники. — Понимаете же, что когда-нибудь я все же уйду, придется…
— Только не говорите о профессор  О, она же живой динозавр…
— Чон У Сок! — пресекает продолжение фразы, не успевает отвечать на многочисленные вопросы от группы, которые на голову сыпаться продолжают совершенно неожиданно. В основном от девочек, разумеется, их такие вещи интересуют больше.
— А вы уже знаете, кто у вас родится — девочка или мальчик?
— А кого хотите?
— Ой, профессор, а можно потрогать? Это такая прелесть…
— Вас можно будет навещать, когда вы все же уйдете в отпуск, мы можем группой прийти…
Ге прикидывает в голове, как в их квартире будут смотреться 18 молодых людей, которые по большей части своей шумные, любопытные, как выяснилось.
— Знаете, ребята, я все еще думаю, что кое-кого в моем доме такая компания напугает немного. Но я буду вас рада видеть сами же знаете. Надеюсь, что никто не вылетит когда я выйду.
Это немного грустно, конечно, что когда я вернусь некоторых может не быть, а еще они уже станут практически выпускниками и вести у них что-либо я буду постольку-поскольку. Все мы это понимаем. В этом ирония жизни преподавателей. Нельзя привязываться к студентам. А может быть… как раз стоит.     
Подцепляешь увесистый пакет на руку, тот перевешивает, подхватывая папки под руку другую и качая головой — не вариант таким образом все скорее всего окажется на земле. Кто-то молча забирает из рук этот самый пакет, молча следует к двери.
— Вам же к парковке? Я донесу,  — Рю Чжин кивает, а Ге улыбается, следуя за парнем по длинным коридорам с высокими окнами н а р у ж у.

Майский вечер, снова стрекочут цикады тут и там, снова пахнет терпко и пряно легко приближающимся летом. От палаток с едой уличной, расставленных около университета запахи несутся самые разные, от которых теперь уже не тошнит слава богу. Различаешь среди остро-рыбного запаха токпокки, пирожков из рыбной муки, блинчиков с кимчхи запах своих любимых хоттоков с корицей. В животе что-то довольно отзовется, мол, то что нужно, определенно. А врач сказал, что несмотря на то, что сладкое это конечно хорошо, но если перебарщивать, то заработает ребенок потом диатез себе или еще что, поэтому… поэтому остаешься стоять на парковке, вдыхая запахи мая перемешанные с невыносимо приятными корично-медовыми. Пакет поставишь на землю, как только Рю Чжин унесется на подработку, папки прижимая к груди, слегка нахмуриваясь только. Вечернее солнце путается в листьях, путается позолотой в волосах опустившихся чуть-чуть ниже плеч. В глазах плавится солнце ореховое, смешивается  с янтарем и растворяется. Ты щуришься, но машину издалека замечаешь. Взмахнешь свободной рукой приветственно, радостно, чуть было папки на асфальт не выронишь, подхватывая последние вовремя.
— И почему так долго? Я, может быть, соскучилась, — снова надувая губы до невозможности забавно, превращаясь на секунду в малое дитя, которому тоже нужно внимание.
«Тебе же можно было вести себя так чуть ли  ни весь март, я тоже хочу».
На самом деле поясница побаливает, врачи говорили, что в этот период это нормально, рассказывали в подробностях о том, что происходит с ребенком и чего делать в это время не стоит, но все один голос твердили про: «Вот самый благодатный период начинается». Джун, как ты ходил с больной спиной так долго, мы теперь поменялись, ей богу…
Он забирает из рук ее бесконечные папки с документами, смотрит на нее почти жалобно, она пожимает плечами лишь, продолжая от солнца щуриться, улыбаться счастливо сквозь это майское солнце. Пригретые. Умиротворенные. Д о м а. Хо-ро-шо.
— Ну, поработаю еще немножечко… нельзя? — продолжая милашничать, а потом самой себе усмехаясь. — Мои студенты милые, а твои младшие и вовсе. Нужно будет как-нибудь вас навестить. Принести пирожных, быть хорошей женой в конце концов… ты такой милый сейчас, когда так на меня смотришь, ты в курсе? — маска милашничая спадает. «Ты просто побеждаешь меня в этом плане, Джун».   
В животе снова отзывается Малыш, отталкивается и теперь не можешь списать это на свою фантазию, теперь чувствуешь это совершенно определенно. Другим еще рано, а тебе уже д а н о.
— Наша прелесть определенно хотела хотток, но не будем перебивать аппетит. А по мне кто будет скучать? — снова хмурясь забавно, наблюдая за его взглядом, на живот, на живот, который стал больше, который в ы р о с.
Стоит только вспомнить о своих страхах несколько месяцев назад и все тело мурашками покроется до невыносимости. Вот поэтому и не вспоминает — за это время случилось слишком много чего хорошего.
А он подойдет ближе, а между ними остаются ее папки, а между ними на деле каких-то пару сантиметров. А между ними на самом деле никакого расстояния и нет. И глаза прикрываются, ресницы солнечные зайчики зацепят, а потом светом отскакнут в сторону. Уголки губ вверх поднимаются, поцелуй с запахом солнца угасающего, мая, корицы. Поцелуй очередной с улыбкой, щекочущий, мягкий. Ты купаешься в этом расплавленном счастье и точно знаешь оно совершенно точно т в о е и его уже вряд ли кто-то у тебя заберет. Не отдаст. Отстранится от него, а руки все еще не плечах. Мимо пройдут случайные студенты, проедет кто-то на велосипеде. Откуда-то издалека послышатся завлекающее: «У нас скидка, все по 10000 вон, покупайте!».
— Так лучше, — проводя руками по пиджаку летнему, легкому. — я тоже тебя люблю. Мне так нравится в последнее время… это говорить.
Мне так нравится тебя любить. Вас любить.

- Продолжаешь интриговать. Ой, я чувствую креветок! Розами пахнет, - улыбаешься сквозь закрытые глаза, чувствуешь, как убирает ладони. - Ваа... сегодня мой День Рождения? - восхищенно, оглядывая стол, руками всплескивает, тарелки оглядывает. - Там... грибной суп! Обожаю тебя, серьезно. То что нужно сейчас! - в щеку чмокаешь, обнимаешь, довольная совершенно.
На его руку на животе внутри почувствуешь легкий взмах, легкое движение. Отзывается. Живот круглеет со временем все больше и это потрясающе, это то, чего ждала а теперь расплачиваешься поясницей своей, но все равно нравится. Нравится, что теперь не скроешь, нравится, что упругим становится.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2AwWi.gif[/float]- Я думаю нашей крохе нравишься ты, - садится за стол. - Все нормально, терпимо в смысле не буду врать, что не устала и... - не договорит, а он унесется куда-то.
Джун, в последнее время ты такой милый, знал об этом? Суетишься, а я превращаюсь в хрустальную вазу не меньше. Посмотришь в проем заинтересованно, качнув головой неопределенно. Л ю б о п ы т н о. А у него лицо по возвращению такое довольное, удивительно.
- Тепло и оливки, пиццу делают... Я видела у нас подобный ресторанчик, но туда не нужен билет... Говори уже, иначе мы умрем от любопытства, я ждать не умею.
Еще как умеешь. Это то, что лучше всего удается.
- Мы летим куда?.. - недоверчиво, хмурясь, замирая на месте. -...Рим?
Рим... Твоя мечта далекая, романтичная. Мечта юности, которая даже несмотря на разъезды так и не воплотилась в жизнь. У тебя на звонке итальянская песня, тебе итальянский нравится, а вино у них... Рим. Когда-то ты бредила этим городом совершенно полностью, завидовала Тэ Хи которая там была и которой не понравилось. Рим слишком чудесный на самом деле, там столько удивительного. А как же итальянское кино и итальянские комедии? Архитектура и римские легионеры? Великая история вечного города? Только вот однажды вы договорились из дома не выбираться. Только вот... страшно. Страшно из дома у е з ж а т ь. Теперь.
И хочет заспорить мягко и хочет сказать, что "вдруг что то случится", но слышит "кошмары". Погрустнеет, погрустнеет лишь слегка. Ты прав. Нам все еще они снятся, как бы хорошо ни было.
- Я вижу, что ты снова взялся командовать. - вертишь в руках рекламный буклет с видами из м е ч т ы. Сердце бьется не тревожно, а скорее радостно.
Ге, ты ведь хочешь поехать в душе. Ты ведь не из тех, кто дольше пары месяцев может просидеть спокойно. И он об этом знает, к тому же на этот раз он выполняет свое: "Без меня никуда". Поедете вместе. Снова, как когда-то. Брось, ты ведь уже согласна.
- А работа? Тебя отпускают? Все нормально? Тогда... - пауза театральная, нахмуришься, а потом в улыбке расплывешься. Может с беременностью я просто сговорчивее. - Господи, конечно же давай поедем! Это же Рим! Как я могу отказать?  -  по голове погладит, волосы взъерошивая,  после того как живот поцелует.
Внутри разрываются маленькими искорками нежности эти касания. Джун, я почему-то теряюсь от таких твоих поцелуев, у меня нежностью все затопляет. Мне хочется сразу же обнять тебя в ответ, обнять крепко, к себе прижимая. Мне хочется мгновенно говорить тебе о том, какой ты удивительный и почему ты этого никак понять не можешь? Мне хочется сразу же увидеть, как ты будешь нашу кроху целовать, когда она будет уже не в животе. Я просто... таю как мое любимое мороженное шоколадное, когда ты так делаешь. Делай так дальше. 
Ты думал я буду дольше соглашаться? Нет, не хочу спорить.
Давай уедем, Джун.
— Мы хотим сказку почитать. Только с хорошим концом, пожалуйста.
А потом целует ее \я тоже нуждаюсь в этом, знаешь ли\ и мир пропадает. Неловко как-то вилку задеваешь, она со звоном на пол упадет, а ты не услышишь, разрывать поцелуй не захочешь, шею запрокидывая, губами обхватывая.
— Мне уже нравится. В этом проблема. Если мы не поедем я слишком сильно расстроюсь.  

Аккуратно прикасаюсь к твоей руке. Ты так смешно вздрагиваешь от этого легкого прикосновения, что я невольно улыбаюсь. Ты - мой. А я твоя принадлежу только тебе, вся и без остатка.
Такой красивый майский вечер. На фоне играет что-то клавишное, очень легкое, ласкающее наши уши \говорят малыши любят классику слушать, вот и включаю на стареньком плеере, что я только не переслушала за это время\. На улице догорают последние остатки весеннего солнца, шелестит ветер в низких деревцах, пробегается по цветкам в горшках \в последнее время что-то потянуло на садоводство, но размахнуться могу только на подоконнике\, а в комнате горят приятные гирлянды желтоватые, создавая приглушенный свет \я отказалась их снимать, мне они нравятся\. Мы сидим на кровати и молча наблюдаем, как за окном на синеватом небосклоне, постепенно темнеющем звезды загораются бриллиантиками мелкими \а я играю в странную игру: «кто первым звезду заметит».   
Я чувствую, как ты нежно обнимаешь меня со спины, складываешь ладони на выпирающем животике, который все еще скрывает платья ткань. Чувствую, как быстро бьется твое сердце, и как отзывается мое собственное, вдыхаю еле уловимый аромат привычного шампуня, который л ю б л ю. Просто я люблю тебя, знаешь. 
— Жаль, что не чувствуешь пока, а он же двигается, правда, — шепнешь, губы тянутся в улыбке блаженно практически, облокачиваешься, опираешься головой на плечо и прислушиваешься все еще к тишине. Как хорошо, когда тихо. Все еще хорошо. 
Говоришь на ушко какие-то милости вперемешку с чем-то игривым и страстным Я  смущаюсь \или делаю вид\ и с поддельным недовольством прошепчу:
— Джун-аа… — кажется вышло даже с пусанским акцентом.
Пульс учащается, когда я в очередной раз слышу, как ты с придыханиями произносишь мое имя.
В тебе прекрасно все. Каждая часть твоего тела, каждая струна души. Милый, мне так хочется, чтобы этот вечер застыл во времени и длился бесконечно. И мне нравится гладить твои шелковистые волосы, утыкаться носом  в щеку и выдыхать тихонько-тихонько, видеть эту улыбку и невероятные глаза, в которых таится вся моя звездная система. А ты целуешь родинку на моей шее, а в моих глазах вечная просьба «не останавливайся, продолжай...».
Я полностью погружена в тебя, все мои мысли и сердце заняты тобой.
Милый, знаешь, я принадлежу тебе, вся и без остатка. Я - твоя.
Люби меня, прошу.
Наши вечера в последнее время всегда такие, умиротворением наполненные. Хотелось бы, чтобы и ночи были такими же… Но не всегда. Не всегда, Джун.
Почему з а б ы в а т ь плохое сложнее, чем хорошее?...
Это как-то несправедливо.

Ге спит в последнее время крепко удивительно, как обычно выбирая для себя определенную комфортную позу и замирая в ней обхватывая руками подушку или же его \как повезет\, урча во сне что-то невразумительное, бормоча, губами причмокивая. И в этот раз вроде бы тоже заснула быстро, сразу же, в голове еще звучал его голос мерный и успокаивающий. 
И из сна вырывает неразборчивый стон, неразборчивое слово, в котором легко угадывается отчаянное «нет» и отчаянное «не надо». Странно было бы от такого не проснуться, не проснуться почти испуганно, привыкая к темноте, нависающей над тобой, смаргивая ее поспешно, приподнимаясь на локтях, присматриваясь. Голос хрипнет, откашливаешься.
— Что, плохой сон приснился?
Знаешь ведь ответ, знаешь ведь, что «да». Самой ведь снились постоянно еще после августа, а после февраля ты просто радуешься, когда не снится н и ч е г о, проваливаясь в сон также, как в любовь. Подтянешься, одеяло с плеч спадает.
Когда мне кошмары снились я хныкала, словно малый ребенок, пальцами теребила твою руку, обхватывая и отказываясь отпускать практически в истерике какой-то.  А ты хмуришься, складки на лбу появляются, а у тебя плечи мгновенно напрягаются. 
Что было в том сне, милый? Может быть в этом сне тонул красивый лайнер с красивым названием? Быть может, тонул не он, а мы? Быть может, в этом сне мы расцепляли свои руки, мы отпускали друг друга лететь куда-то в бездну моря, сомкнувшегося над головами. Быть может в этом сне я…
— Что, потерял меня во сне? — совершенно просто, кажется даже улыбаясь уголками губ, только улыбка грустная. Ты подвинешься ближе, обнимая за плечи, целуя невесомо в плечо, разворачивая к себе. — Страшно было? — глаза светятся мягко, понимающе в окружающей темноте невыносимой. — Иди ко мне, — обнимает, покачивается слегка, будто убаюкивая.
Может быть на время беременности во мне просыпается эта нежность, ласковость почти материнская. А может, я просто хочу, чтобы ты поспал.
Подбородком на макушку, оказываясь чуть выше, продолжая обнимать, утыкаясь носом, выдыхая.
— Это всего лишь сон, всего лишь кошмар, Джун. Он ничего не значит, сны… остаются снами, — обнимая крепче, прижимаясь сильнее, а глаза серьезнеют окончательно, уголки губ опускаются. — Скоро мы узнаем, я надеюсь, кто у нас родится, а еще хочу зайти в книжный, купить пару разговорников или путеводителей. Мы снова уезжаем, мне нужно столько всего купить, буду тратить деньги, разорю нас совсем. Нужно уже решить что-то с обоями в детскую… — ты говоришь всякую чепуху голосом негромким, пониженным, задумчивым, а рука по плечу поглаживает.
Ты только… ты просто… засыпай, Джун.
— Я здесь ведь, я буду здесь еще очень долго… — тянешь, улыбаешься. — Пока не стану старенькой дряхлой старушкой и не увижу правнуков \быть может хотя бы внуков\. Ты будешь возвращаться с работы, а я буду стоять около раскрытого окна и махать тебе, только голову подними — я буду там. Я буду давать бесконечно длинные списки продуктов, а ты все равно будешь забывать купить масло. Я буду обнимать тебя, как сейчас, я буду заботиться о тебе, когда ты болеешь так, что тебе надоест однажды, а я все равно буду. Потом я буду говорить, чтобы ты не покупал детям много сладкого, а еще спрашивать: «Где зарплата, она же сегодня». Потом мы будем седеть, а я буду выдергивать седые волоски из твоей головы. Будем пить теплое молоко, буду целовать тебя в лоб. Я буду здесь, я просто не смогу никуда уйти, я всегда возвращаюсь, это моя суперспособность, забыл? Буду с тобой столько, сколько смогу, сколько захочешь, чтобы была, — проведешь ладонью по плечу, вспоминая невольно то, что с этим плечом было пару месяцев назад.
Джун, прошло ведь?
Не болит больше?
Опустишься на один с ним уровень, в глаза засматриваясь.
Тебе будет со мной комфортно.
Я буду заваривать тебе черничный чай и печь шоколадные кексы \я научусь\, когда тебе будет грустно, укутывать тебя в плед и обнимать, если замерзнешь, говорить тебе, напоминая бесконечно какой ты замечательный и целовать в уголки губ, когда ты потеряешь веру в себя. Я буду читать тебе вслух или рассказывать всякие глупые истории, чтобы развлечь и рассмешить тебя, я буду стирать твои вещи с мягким кондиционером с запахом ванили, чтобы ты весь день помнил обо мне. Я буду тихо спать на твоей половине кровати когда ты вернешься с учебы. И, я уверена, буду видеть тебя во сне. Я научусь вязать тебе теплые вещи, чтобы ты носил их в холодное время года. Надеюсь, они будут еще теплее от моей нежности к тебе.
Джун, это я просила никогда не исчезать и не уходить от меня. Ладонью по щеке, пальцем большим по губам, смотришь серьезно, потом только свою пальцы с его переплетаешь к р е п к о.
— Просто… давай не будем плавать на кораблях. Давай поедем в Рим. Вместе. Знаешь, что говорил о Риме Гете: «Кто хорошо видел Италию, и особенно Рим, тот никогда больше не будет совсем несчастным». А еще, знаешь что там под городом целый подземные катакомбы есть…
Ты продолжишь рассказывать о Риме, продолжишь просто говорить, а голос будет затихать постепенно и глушиться. Я не знаю, кто из нас первым заснул. Проще сказать, что мы вместе заснули. А еще, кажется, я поцеловала тебя. Быть может только во сне, оставляя этот поцелуй. Не уверена. Но я рада, что ты смог уснуть.
Ни я ни ты больше не захотим узнавать как это «жизнь без тебя».
За пределами твоих рук кончается счастье. Поэтому я их так сейчас… держу. Крепко.

Счастье, как какой-то определенный предмет, невозможно увидеть, потрогать или вдохнуть его запах. Но кусочки мелкой радости разбросаны повсюду: будь то в недавно купленных гирляндах, развешанных по всей комнате \для меня все еще нет ничего более уютного, чем это\, или же в новоиспеченных пряниках, запах которых доносится с кухни, или же в старом чайнике, который посвистывает, когда вскипятит воду. При желании можно собирать своё счастье, как пазл, из маленьких кусочков. И тогда получится настоящая жизнь, полная ярких воспоминаний, греющих душу. Мое счастье собирается из миллиона таких осколочков. Например, когда пищит кодовый замок на двери, когда ты приходишь домой раньше, когда ты приходишь домой каждый день и не нужно думать про себя «что может случиться». Я просто верю, что ничего с тобой не случится и ты, также как и я будешь возвращаться. Это осколок моего счастья — звук открывающейся двери.
Ге лежит на диване поперек, кверху ноги задрав, потому что так полезнее, так кровь к ногам лучше приливает. В руках: «Прогулки по вечному городу» Мортона, вчитывается в текст, пусть держать книгу в таком положении и не удобно. За телефон возьмешься, книгу откладывая, зажимаешь «1», несколько гудков. По времени уже должен был выехать, в любом случае.
— Джун, нужно будет заехать в аптеку купить мне тот комплекс витаминный с фолиевой кислотой, я постоянно забывала. А, нужен крем от растяжек. Тебе же все равно по дороге…
Прокряхтишь, постукивая по плечам, покачивая шеей, хмурясь. Живот еще не большой, а почему болит поясница? Стоит завтра после УЗИ зайти к врачу? Нет, говорили же, что все это в порядке вещей и проходит, если делать гимнастику и массаж.  А тебя скоро разморит окончательно, даже несмотря на то, что книга интересная, написана хорошо, все равно разморит. Пары были с первой, не покидало сначала навязчивое желание съесть мороженное и посыпать его сыром, а потом осталось только желание поесть мороженного, постепенно утихомирившееся на какое-то время.
У тебя судороги появились, говорят — от нехватки витаминов, вот и просишь купить, пока не закрутились, потому что завтра наверняка будет день, который выбьет из колеи. Одна фотография с УЗИ на холодильнике уже красовалась, а как вспомнишь свои эмоции  в тот день снова захочется расплакаться, но на этот раз стоит себя в руках держать, пожалуй. Глаза прикрываются совершенно невольно, совершенно невольно в дрему легкую проваливаешься, свешиваясь головой с дивана постепенно, постепенно скатываясь все ближе к краю, удивительно как не падая, оставляя книгу дремать вместе с тобой, у себя на груди. Не услышит в этой глубокой дремоте заветного писка, не услышишь шагов, но зато точно и наверняка почувствуешь поцелуй на губах.
Хорошо ждать возвращения, зная, что оно точно будет, что тот человек, которого ждешь находится не за 1000 километров, а где-то близко, просто…на работе.
Хорошо возвращаться, когда знаешь, что тебя ждут. Что ты приходишь не в пустую квартиру, а в квартиру, где из-за дверного проема покажется любимое лицо и спросит: «Вернулся?...» Разве это не счастье? Тогда я не понимаю, что такое счастье. Сдаюсь.
— Вернулся?... — сонным голосом мурлыкнет, выбираясь из объятий дремоты. Заснет сейчас — не будет спать половину ночи, что за привычка. — Хотела бы я сказать тебе что-то вроде: «Голодный? Я приготовила, осталось разогреть только, садись покушать». Но увы, ты же знаешь, что все, что я могу тебе предложить — это компенсация и чай… — пожимаешь плечами, встаешь таки с дивана. Если серьезно, то сползаешь лениво, разморенная теплом мая, сном, счастьем, которое постоянно теперь просто преследует. Слишком хорошо, стоит задуматься снова о подозрительности, но может быть хотя бы раз… так и надо?
Залезает практически носом в шуршащий пакет из аптеки кивает, когда удостоверится, что все правильно и ничего не перепутал. Ты ловишь его взгляд, пропускаешь усмешку сквозь губы.
— Доверяй, но проверяй, знаешь ли, что поделать… Но все правильно. Ты же уже знаешь, что я скажу: «Лучший!»? Знаешь ведь, ну и хорошо, — подтянешься, ухватишься. Благо животик недостаточно большой и равновесие держать все еще легко и просто. — Мм, пахнешь вкусно, — принюхаешься, губы продолжают тянуться в улыбке. Поцелуешь в губы мимолетно, чмокнешь почти, удерживаясь за плечи \как хорошо, что теперь я снова могу за них удерживаться, но если больно, ты только скажи, Джун и перестану\. — Леденцами пахнет, ты снова их купил? А мне? — и снова поцелуешь легко, невесомо почти. — Ты ведь устал? Раз ночью не смог нормально поспать… Раз устал, можем просто заказать что-то на дом и ничего не готовить? Нет? — поцелуешь опять, прижимаясь чуть крепче к губам. Оторвешься, вроде бы готовая выдать очередную фразу невинную, а вместо этого серьезнеешь на глазах, погружаясь в глаза, вспоминая и ночные кошмары и то, что завтра УЗИ и что любишь, постоянно об этом говоришь. А мы считаемся еще молодоженами или нет? Ай, к черту. — Спасибо, что возвращаешься, Джун. И разве можно быть таким привлекательным всегда? Меня тоже соблазнять не надо лишний раз, а то у меня такое настроение в последнее время… — не договоришь, поцелуешь, только теперь по-настоящему.
Знаешь, я думаю ты заслуживаешь настоящих поцелуев, всегда заслуживал. Что такое настоящий поцелуй только? Поцелуй, стирающий остатки блеска с губ \в последнее время полюбила их больше помад, они кажутся м я г ч е\\, когда на своих чувствуешь мятный привкус, когда на языке железо оседает. Железо с привкусом неба. Сцеловывать запах мая с твоих губ, призрачного дня, уходящего куда-то далеко. Чувствовать губами краснеющими постепенно, твои губы,  пропахшие все теми же облаками. Поцелуи, уносящие к небесам, поцелуи, пушистые как эта кофта моя домашняя небесно-голубого оттенка. Мне нравится все, что касается неба.
Мне нравишься т ы.
У меня просто звезды в глазах зажигаются, словно лампочки на гирлянде где-то за спиной. Вечное новогоднее настроение, а на дворе май. И долой призраков февральских. Я повешу над кроватью ловец снов, ей богу.     
Мне нравятся твои руки на моем животе. Ты всегда поглаживаешь, малыш всегда отзывается, а я сообщаю об этом.
— Я все же думаю, что это девочка. Иначе, почему ты нашему малышу так сильно нравишься, а? Папочка? — усмехаясь, вздрагивая от какого-то громкого хлопка из окна, будто одна машину о другую столкнулась. Хмуришься. А в животе кто-то отталкивается будто, упирается в живот, уже ощутимо. — Дай мне руку, я думаю где-то здесь, — с серьезным выражением лица знатока, а потом губы снова растянутся в улыбке. Скоро щеки улыбаться заболят. — у нас ножки. И нашему чуду явно не нравятся такие звуки. Оно недовольно… Давай ты сделаешь мне массаж, а я сделаю тебе чай. Компенсация уже была ведь.   

Уже традиция читать сразу после еды, читать, а потом засыпать. А у Ге просветительская работа по поводу развития детей, у нее кипа накупленной литературы, наверное стоило бы может и поменьше читать таких вещей, но что поделать.
— Смотри, что здесь написано: «Ребенок уже очень чувствителен к громким звукам или яркому свету, и о своем недовольстве вполне ощутимо дает знать активным шевелениями...». Прелесть же? «Мозг на этом этапе практически полностью сформирован…» Ты меня слушаешь, да ведь? Это, между прочим, важная информация. На моих лекциях же нельзя спать. А если отправлю на пересдачу, что будешь делать, а? — щелкнешь по носу, удобнее голову устроишь на своих коленях, продолжишь мучить описаниями того, что на каком периоде происходит, потом таки захлопнешь книгу несчастную, будешь просто лицо разглядывать. Разглядывать и теряться.   
Провожу указательным пальцем по внутренней стороне твоей ладони, повторяя рисунок каждой жизненной линии. Мне кажется, я забываю как дышать, потому что когда ты рядом, не могу ни о чем думать. Ты с таким неподдельным восторгом глядишь на меня, от тебя исходит столько преданности и тепла, что мое сердце просто тает на глазах. Как же я люблю тебя, Джун.
В блаженстве прикрываю глаза и вдыхаю твой аромат полной грудью. От меня пахнет ромашкой и стиральным порошком \пришлось взяться за стирку, когда вернулась домой\. Чистая душа.
Обнимаю крепче, прячусь носом в твое плечо и хочу остановить время, чтобы этот момент не заканчивался. Ты сегодня в моей любимой синей рубашке. А у меня кофта забавная, мягкая, по которой приятно проводить руками. Будь со мной всегда, прошу.
Ты щекочешь своими длинными ресницами мою щеку и я счастливо улыбаюсь. Плавно притягиваешь за подбородок и едва уловимо касаешься моих губ. 
[float=right]http://funkyimg.com/i/2AwWm.gif[/float]— Знаешь, иногда когда все так хорошо, когда так спокойно… Это уже кажется чем-то странным, — вздохнет, кладет голову уже на его плечо, продолжая руки его рассматривать и хмурится, когда на шрам натыкается еще вполне заметный. У нее такие же на коленях. Будут долго заживать. Такие царапины. Которые стали шрамами. — У тебя не было такого? Не кажется, что раз все так хорошо, то случится обязательно что-то… плохое? Когда ничего не происходит начинаешь превращаться в параноика. Скажи мне, что ничего не случится, потому что мне не просто хорошо, я снова счастлива, Джун… — замолчишь, вспоминаешь собственные слова прошлой ночью, усмехнешься. — Может быть поэтому нам нужно уехать. Убедиться окончательно, что мы можем ничего не бояться и теперь все х о р о ш о. Не хочу, чтобы тебе снились кошмары.  Хочу хороших снов…

+1

6

…и хочу не давать спать тебе снова. Но это не я виновата, честное слово.
Ге вертится в кровати, перекатывается с боку на бок, сверлит глазами потолок,  облизывает губы, а в голове настойчивой каруселью вертится: «Хочу, хочу, хочу». Хочу… не сразу понятно чего, просто хочу и от этого не заснуть. Малыш, ты подскажи хотя бы чего тебе надобно, а то я сойду с ума от желания непонятного. Извертелась, сбрасывая в итоге одеяло и подрываясь с кровати, в волосы руку запуская. В первый раз, когда что-то понадобилось  н о ч ь ю. Прошлепаешь на кухню в полутьме, хватаясь за стены, животик поглаживая. Обычно на ночь затихает, сейчас вроде тоже не шевелится никто, но все равно чего-то от тебя х о ч е т. Откроешь дверцу холодильника, комната осветится светом беловатым от раскрытой дверцы. Осматриваешь, но того, что х о ч е т с я в холодильнике нет, хотя он полный, закупались ведь продуктами. Значит в тот момент, когда списки составляла тебе не хотелось того, что хочется сейчас. Прикусывает нижнюю губу, а потом резко приходит осознание — чего же в конце концов хочется. Морозилку открываешь — новое разочарование, потому что не находишь в ней совершенно ни-че-го. Пыхтишь, надуваешь губы, стонать готова, а желание слишком сильным становится.
Смирись. Холодильник закрой. И иди спать. Завтра УЗИ в три часа дня. Подготовиться еще надо.
Ге бухнется на кровать слишком тяжело, замотается в одеяло, чмокнет губами. Тяжелый беззвучный выдох в пространство спальни. Развернется к Джуну.
Прости, милый, но просто… это сильнее меня, а я так совершенно измучаюсь, что я могу сделать.
Осторожно дернешь за край футболки.
— Джун, ты спишь?
Потянешь на себя еще раз очень просительно, умоляюще протянешь свой вопрос снова:
— Джуун, правда спишь?
Пошевелится, значит просыпается, а ты продолжишь нежно-настойчиво, словно маленькая, которой нужно «здесь и сейчас».
Опираясь на плечо приподнимется, заглядывая через него в его лицо, с которого постепенно сон сходит. Дует щеки, пощекочет дыханием ухо, к щеке прикасаясь губами. И ластится, словно все тот же котенок, которому непременно необходимо р а з б у д и т ь.
2:30, Ге. Нужно иметь совесть.
Прости, Джун, но малышу понадобилось, а значит и мне понадобилось.
Он развернется к ней, обнимая, она оказывается в этих объятиях, а он просыпаться окончательно отказывается, мычит что-то в ухо, Ге снова потянет за одежду ж а л о б н о почти.
— Давай же, иначе умру сейчас… — на этих строчках просыпается наконец и глаза раскрывает. — Прости-прости, но мне очень, очень, очень!... — делает ударение на каждом слове, отделяет их одно от другого, смотрит в глаза просяще. — … очень хочется шоколадного мороженого. А в холодильнике нет, ничего. Я проверяла. А мне очень хочется, Джун… — еще немного и в глазах слезы появятся чего недоброго.
Заметит как на лице все еще сонном появляется улыбка, понимает, что еще немного и рассмеется. Ге пинается под одеялом недовольно, брови хмурит.
— У меня тут можно сказать катастрофа, а он ржет, друг называется, вот же, — пихнется еще раз, продолжая кукситься как только может
А знаешь, я всегда считала, что бы у нас ни происходило, как бы мы друг на друга ни обижались, но едва наши ноги соприкоснутся под одеялом, даже случайно, лишь слегка — это сигнал для нас, что мир уже заключен, что всё у нас будет хорошо, и мы по-прежнему «вместе». Вот поэтому мы не можем нормально ссориться.
— Я думала у нас любовь… — бурчит, но продолжает при этом удерживать за плечо, а шоколадное мороженое сильнее, чем любая сила воли. — Вот так «люблю тебя», а потом сон важнее моей катастрофы жизненной… А когда надо не рассмешишь, невыносимый Джун…
Вздохнешь глубоко, щелкая выключателем, включая лампу настольную у себя на тумбочке. Хорошо, раз так сложно, по-другому попробуешь. Шоколадное мороженное. Шоколадное мороженное. — Ладно, если так хочется…
Склонишься над ним так, что волосы лица касаются, животик мешать начинает уже. Ладонью по лицу, а потом вообще без лишних слов целуешь, целуешь настойчиво. Как ты это любишь называешь… без шансов? Так вот, без шансов. Мы женаты 8 месяцев. От тебя нахваталась. В любой непонятной ситуации — поцелуи. Смотря еще какие… поцелуи. Глоток терпкий почти, выцеловывает себе желаемое, приближается еще ближе, еще крепче, жмется, свет играет приглушенный по лицу, где-то продолжают гирлянды светиться.
— Знаешь как привлекательно ты выглядишь сверху? — глаза встретятся с его, а ты улыбнешься только уголками губ, взгляд темнеет, взгляд в особенный превращается. — Давай ты исполнишь мое желание, а я твое. Ты же лучший, ну пожалуйста. Давай же, — еще раз касается чуть мягче, чувствуешь, как придерживает за спину, чувствуешь сквозь ткань сорочки его ладонь, не позволяешь себе пропасть и отступиться. Шоколадное мороженное.  — Baskin&Robbins работают круглосуточно на соседней улице. Согласен? Тогда я одеваюсь! — чмокнешь уже совершенно по-своему, привычно, ребячливо, легко из рук вырываясь \или это ты тут разнеженый окончательно\ и перекатываясь на свою половину кровати, вскакивая.
Наверное, уже давно не одевалась так быстро, благо на улице май и благо одеваться много и долго нет никакой необходимости.
УЗИ уже завтра.
Пусан еще спит.
А мы снова неспящие прямо посреди ночи.
Прости-прости — это все еще не я, честно.

Ге готова потеряться около лотков с мороженым, хотя все еще хочется обычного шоколадного, но кто знает, может быть уже завтра понадобится съесть вот это вишневое с кусочками темного шоколада или может быть  вот это сливочное мороженое с орехами кешью и прослойкой из малины. Цокнет языком, поведет плечами и облизнется, словно ребенок, которого пустили в лавку со сладостями. Продавец – парень студент лет двадцать от силы, смотрит чуть сонно, но отчего-то понимающе, будто к нему каждый день в это время приходят покупатели и пожирают витрину взглядом. Ну, или все дело в том, что надела рубашку, которую носила еще до беременности \она просто попалась под руку первой\, а она тебе не по размеру уже и все в и д н о.
— А чем «королевский шоколадный мусс» отличается от обычного шоколадного? — нахмуришься, мучительно соображая и пытаясь не умереть от жадности и уж точно не прогадать.
— В первом еще кусочки шоколада есть. Темного, — студент улыбнется, Ге кивнет в итоге определившись с горем пополам, а внутри все как минимум ликует.
— Давайте его и роки-роуд давайте. Что? — оборачиваясь к Джуну. — Раз уж пришли сюда вместе, то и есть будем вместе. А ты не обязан всегда делать то, что нравится мне. И постоянно есть шоколадное мороженое только потому, что я его люблю. Не забывай о себе и считай, что это приятный бонус от моего безумия, — заберешь один рожок темно-коричневый себе и другой, светлее ему.     
Просто в моем кусочки шоколада, а в твоем обжаренный миндаль.
Мы были лучшими друзьями, мы всегда были разными, но никогда это не мешало. Нет. Это очень важно – прочувствовать и принять погоду друг друга. У всех она разная.
Один живёт в вечной осени с равномерными и безучастными дождями, другой – в одухотворяющей весне, где после дождливого дня наступает солнечный.
Важно не заставлять близкого и родного, такого «твоего», быть тем, кем ты хочешь его видеть. Не упрекать.
Всё равно он останется собой, вернётся в свою погоду, пусть и самую холодную на планете. Лучше с самого начала принять погоду любимого человека, ее светлые качества, показать ему лучшие качества своей и создать один на двоих общий климат. Джун, у нас климат хороший? Я думаю идеальный. И я думала идеально будет всегда. Но жизнь сложнее. Но мы все равно ведь останемся в нашей комфортной погодной зоне, так?
Улочки прогреты солнцем и теплом, над головой клубки их сплетенных черных проводов, за которыми звездное небо, но звезд не видно — небоскребы мешают безбожно. Впрочем, в джунглях я здорово по этим небоскребам соскучилась. Соскучилась по этим узким улочкам, кое-где по холмистости. Соскучилась так, что звезды были и не нужны в первое время. Ге выдыхает в майскую терпкую пряную ночь, пачкает нос в мороженом, вытирает тыльной стороной ладони.
— Вот теперь я могу дышать, серьезно. Но скоро мне будет очень стыдно за эту вылазку. Зато будет, что вспомнить, — облизываясь, за руки продолжая держаться. —  Так что тебе же лучше лишний раз не напоминать мне… дай свое попробовать, — совершенно неожиданно с довольной улыбкой и пытаясь отобрать.
Мне всегда нравилось быть твоей лучшей подругой. Чуть больше, чем тебе моим лучшим другом. Я рада, что мы вернулись. Я очень хочу, чтобы мы вернулись окончательно и больше никаких кошмаров.     
Иногда я думаю над тем, что мы могли остаться друзьями, самыми лучшими друзьями. Когда ты отбираешь мое мороженое, чтобы "попробовать", а после забираешь и вовсе, ибо "твое вкуснее, забирай лучше мое". Ловлю и понимаю, что н е т, не могли бы. Я влюблена в тебя еще с тех пор, как мы были детьми. Мы всё еще дети какие-то, точнее ты просто поддаешься, ты всегда на мою ребячливость поддавался, опять же с детства. Меня всегда тянуло к тебе, с первого нашего взгляда, чёрт возьми. Я любила тебя на протяжении долгого времени. Я скучала. Я скучаю. Бог знает, что я люблю тебя сильнее, чем я когда-либо могла бы словесно выразить или вообще как-нибудь выразить.
Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя;
Я влюблена в тебя, я влюблена в тебя, я влюблена в тебя;
Я никогда не была в состоянии быть с тобой просто друзьями. Но пыталась изо всех сил.
А что в итоге? А что в итоге вышло из моих стараний? А в итоге мы целуемся где-то в пустоте улиц в сумерках весенних под очередным фонарем, как и когда-то. А в итоге у тебя на пальце обручальное кольцо, щеку мою царапает слегка. А в итоге на моем безымянном пальце точно такое же. 

Ге во сне губы надувает, подкладывая под голову ладони, видит десятый сон, когда он встает на работу. Сон прерывается лишь на мгновение, глаза открываются медленно и не полностью, неразборчивая улыбка на губах \будто я изображаю картину да Винчи\, руки сонно потянутся. Сегодня мне не вставать рано, тебя бы проводить, но я слишком большая соня для этого. Но руки все равно потянутся, шею обхватывая голос сонный, низковатый проговорит:
— Береги себя… — мурчит снова \всегда мурчу, когда нахожусь где-то между сном и реальностью\ — УЗИ в три часа… не опоздай… — зевнет широко,  бессовестно рот ладонью не прикрывая, ерзает на кровати и тянет на себя одеяло. — … мы будем ждать, — прежде чем снова провалиться в сон чуть ли не до обеда \просто нужно спать по ночам, верно?\
Если бы не звонок от Тэ Хи, которой срочно понадобились какие-то фотографии, а после еще и звонки из деканата из-за проблем с какими-то аттестационными листами — проспала бы еще дольше.
«Не опоздай…»

Ге стучит ногтем по стеклу наручных часов, сидя около кабинета УЗИ в коридоре женской консультации. И очереди как на зло нет, а значит зайдет и выйдет точно по времени. Теплые персиковые стены греют, как и фотографии смеющихся младенцев где-то напротив твоего взгляда. Все то же платье во всю ту же голубую полоску свободное,  вокруг тишина, слышатся чьи-то шаги по коридору, а его нет. Брови чуть нахмурятся, наберет номер – не отвечает. Подождет еще минут пять \а время слишком драгоценно\ тот же результат.
— Ну вот, малыш, твой папа решил прогулять наше УЗИ или что… — гипнотизируя экран телефона, губы поджимая и вздыхая еле слышно.
Наберет воды из кулера рядом – выпьет. Стрелки часов неумолимо двигаются к трем часам, а его н е т. Последняя попытка дозвониться, прежде чем поспешно напечатать СМС и спрятать телефон в сумочку – дверь кабинета откроется приветливо и уже знакомый с прошлого УЗИ голос скажет: «Проходите…».
«Джун, ради всего святого — где тебя носит? Я или работа? Учти, что беременные женщины ревнивые!!! У тебя есть пять минут, пока мы будем беседовать! Пять минут!».
Привычный полутемный кабинет, привычные уже вопросы, просмотры прошлых результатов, а эта полноватая женщина, которая любит сравнивать размеры детей \как обмолвилась доктор Шин, с которой разговорились  в коридоре\ с фруктами, ее уже узнала.
— Никто, наверное, так на первом УЗИ не рыдал, как вы. Вы же были с мужем в прошлый раз. В этот раз не пошел?
— В этот раз… опоздал, — ответит невесело хмыкая, пока доктор занята компьютером и сверкой.         
Качнет головой понимающе, прежде чем кивнуть на кушетку и переместиться к приборам и датчику.
Вспоминаю наш первый раз и понимаю, что теперь уже совершенно не страшно, теперь просто не терпится, теперь очень хочется увидеть точно зная, что все более или менее х о р о ш о.
— Если получится, то можно будет пол узнать в этот раз. Но иногда детки прячутся. А еще есть небольшой шанс ошибиться. Но маленький, если ваш прятаться не станет…
«Джун, пять минут прошло. Вот же…»
Датчик коснется кожи на животе, холодит, изображение на экране появится и дверь хлопнет, распахнутая так, что вздрогнет и доктор и Ге и, кажется даже малыш, который снова оттолкнется от громкого звука — что на экране уже не увидишь, датчик от живота убрали. Доктор хмурится, Ге хмурится \говорят дети в этом возрасте тоже уже умеют хмуриться\. Джун, ты запыхавшийся такой, что я даже не знаю не бежал ли ты по лестнице пешком на третий этаж, минуя вечно занятый лифт. Ге глазами говорит: «Сядь, быстрее». Нас определенно запомнят в этой больнице. Нас запомнит этот врач.
— Ладно… — косится с подозрением и только потом возвращается собственно к исследованию. — Давайте-ка посмотрим на ваше чудо. Сейчас он размером с кокосик уже… О, а ваш даже чуть крупнее, я вам скажу для такого возраста плода.
Ге прыснет в кулак, но быстро посерьезнеет, радуясь, что врач не смотрит на нее, а смотрит на экран, собственно. Разворачивает шею \неудобно немного, но что поделаешь?\ и снова замираешь. Изображение на экране кажется чуть-чуть расплывчатым, но все равно более четким чем в прошлый раз. Да и на человечка теперь малыш похож еще больше. Головка перестала быть такой большой, ножки стали пропорциональны телу.
Наша рыбка вертится и это видно.
— Посмотрим, что вытворяет. Активный малыш такой. А вот если перевернется на нужный нам бочок, то можно будет сказать точно… что у нас с легкими ну-ка, ну-ка…
Это и правда похоже на чудо, это оно и есть и оно…умилительное. Кажется, позовешь — откликнется, головку повернет или моргнет \реснички уже начали появляться\.
— Еще не перевернулся пока, некоторые уже к пятому месяцу переворачиваются вниз головой, но у вас живчик такой, что, я думаю все впереди, ничего страшного…
Если присмотреться, то можно различить, что хлопнет в ладошки и это снова заставляет сердце быстрее стучать — слишком прелестно. Интересно, сколько мы еще будем его малышом называть? А так хочется, называть по имени. Ты уже придумала имя для мальчика. И давным-давно придумала имя для девочки. Точнее не так. Мы придумали. 
— Порока сердца нет — это самое главное.
Ге чуть было не поперхнется на этой фразе, но сдержится, но не отрывается от экрана. Слишком интересно наблюдать за крохой, слишком х о ч е т с я видеть постоянно, а не через жк экран в конце концов. Им обоим. Джун я знаю, что тебе тоже. Джун, я же говорила он шевелится, а теперь ты и сам это видишь \пусть я еще и чувствую это\. Врач говорит что-то про положение плаценты, а я слежу за малышом, который очевидно устал от всего этого безобразия, что ему кто-то мешает, просвечивает. Еще немного и поверю, что он хмурится и недоволен, а ведь он, как выразилась доктор «кокосик». А для меня — человечек. Наш человечек. Слух отключается совершенно.
Эй, малыш, ты нас еще не видишь, знаю, но уже чувствуешь, всегда чувствовал. Прости, что беспокоить приходиться, но это пока единственный способ тебя увидеть лишний раз. Просто мы без тебя уже не можем. Не понимаю, как вообще могли без тебя. И не помню уже.
—… девочка!
Так загляделась, так потерялась, что прослушала снова голос врача довольный, прослушала, что ты мне говоришь, а лица у вас какие-то радостные у обоих.
— Что, что почему у всех такие лица?
— Так мы пол вашего кокосика узнали.
Вскинется, ресницы вверх взметнутся крыльями бабочки. Отчего-то задрожит подбородок \чертова эмоциональность\.
— Девочка. У вас девочка. Могу сказать с уверенностью в процентов 90. 10 оставляю на всякий случай.
Джун, давай признаемся, что мы где-то в глубине души уже знали, что это девочка, но никогда заранее загадывать нельзя. И потом, имя нашей девочки мы и правда придумали говорящее. В то время, когда казалось что конец так близок, когда… ничего кроме имени нашей д о ч е р и уже и не оставалось. Не оставалось ничего кроме л ю б в и.
— Приятно познакомиться. Сон Саран, — за руку Джуна ухватишься, взглядом по экрану проведешь. — А мы тебя ждем.

Ге ждет, пока лифт опустится сверху на их этаж категорически отказавшись идти по лестнице, а он рассматривает очередное фото с УЗИ \еще одно на нашем холодильнике окажется\. Рукой машинально по животику проведешь, где ваша дочка \как теперь хорошо и удобно называть тебя не «малыш», а звать по имени или прозвища подходящие придумывать\ затихла удивительно, видимо все еще недовольная вмешательством в свою личную жизнь где-то там, где-то там в надежной темноте материнского живота. Лифт приедет, двери раскроются, пройдешь вперед, а Джун останется стоять на месте \ты как по гипнозом, ты молчишь все это время, как только из кабинета вышли, ей богу\. Окликнешь — ноль реакции. Вздохнешь, усмехаясь как-то понимающе \снова та же история, как и после первого УЗИ, видимо\ возвращаясь и щелкая перед лицом пальцами, осторожно фотографию забирая из рук.
— Снова будешь на работе ко всем п р и с т а в а т ь? Хун просил за тобой следить, они еще прошлый раз не пережили. Так что это, — кивнет на фото, которое прячет в папку со всеми исследованиями и прошлым исследованием, — останется со мной.
Качнешь головой, наконец-то поймаешь взгляд.
Наверное мы сейчас улыбаемся как два идиота, не меньше. Или просто как очень счастливые люди. Как самые счастливые люди на планете. Потянешь на себя за рукав, чтобы таки попасть в лифт и спуститься таки на первый этаж.
— Я же говорила, что девочка. Сладкое, любовь к тебе неземная. Мы очень кстати в марте купили те розовые ботиночки и шапочку-единорога, а? У нас будет наша Саран. Нужно сказать родителям, будет. Все умирают от любопытства. А еще им нужно как-то сказать, что мы уезжаем снова. Кстати, что там с визой?

[float=left]http://funkyimg.com/i/2AwWk.gif[/float]Ге присядет на чемодан свой красный, мирно стоящий на своих четырех колесиках \гораздо удобнее, чем на двух\, посматривает на табло, пока медленно движется очередь на регистрацию \не знала, что это такое популярное направление, серьезно\. Кто-то сокрушается по поводу того, что у него багаж перевешивает и нужно будет дополнительно за каждый килограмм перевеса платить. Зал вылетов на третьем этаже, огромный \инчхонский аэропорт намного больше пусанского и людей здесь вроде бы больше, но сутолоки нет\, а все магазинчики дьюти-фри и просто куча кафешек, продуктовых, косметических будут только после прохождения таможни. Нам бы возненавидеть аэропорты после прошлого раза. После того  самого раза, когда ты так бодро и счастливо прощалась, рукой махала и собиралась вернуться ровно через две недели. Но знаешь, в чем штука Джун? В том, что сейчас мы вместе вылетаем, нам совершенно необязательно прощаться сегодня, нам теперь вообще необязательно прощаться. Улетать куда-то вместе — невероятно. Мы делали так только однажды, на медовом месяце. А у нас теперь все заново, все по-новому. Только нас теперь трое. На шее подушка, которую не снимала в автобусе, в котором мимо пейзажей гор холмистых, зеленых ехали без малого часов пять, остановившись на 15 минут только однажды \и благодаря мне мы чуть было не опоздали, я слишком долго выбирала сендвич\. В автобусе успели просмотреть несколько серий дорамы, в которой ничего не поняли, заснуть, проснуться, поцеловаться, поговорить с затихшей, а потом разбуянившейся д о ч к о й. В Сеуле пересели на метро, в котором с чемоданами совершенно неудобно на самом деле, потому что час пик.
Вот поэтому сейчас, Ге была уверена, что в самолете заснет без задних ног с н о в а \в самолетах всегда хорошо спится\. Сидит на чемодане, держит другой рукой его чемодан. Я накупила столько путеводителей и разговорников, что смогу работать гидом как минимум. У меня была целая папка распечаток, которые мы с собой таки не взяли, потому что тащить с собой столько литературы просто незачем. Помню, как вещи собирали, а я не могла решить какую шляпку брать с собой \потому что куда же я без шляпок\, в итоге ты сказал, чтобы: «обе брала» и все решилось быстрее, чем могло бы. А я вцепилась накрепко в рубашку, напоминающую рубашку из «ромео и джульетты».
— Там же такой антураж. Найдем фотографа и сфотографируемся! Где-нибудь вечером. Ты меня любишь или нет? Я ее складываю и это не обсуждается. Вопрос закрыт.
Я в конце концов твоя жена. Ты может и капитан. А я жена капитана. И я тоже умею говорить безапелляционно.     
Мы ходили по магазинам \когда получалось это делать вместе, потому что перед отпуском на тебя, Джун, накинулись так, будто до  последнего отпускать не собирались\, аптечку собирали, а я на свою зарплату и кое-какие сбережения смогла купить камеру. Давно пора. Когда появится Саран нам придется фотографировать очень много. И на видео снимать, определенно. А что может быть лучше домашних видео?
Студенты в университете успели поныть о несправедливости существования и обвинили что: «Все же бросаете». Кто-то из девочек робко просил привести что-нибудь из косметики, кто-то хотя бы открытку. Может поэтому не хотела много в чемодан запихивать — обратно же еще всякое везти.
Вот и сейчас камера перевешена через плечо, в толпе зорко высматриваешь его силуэт \я тебя везде найду, ты же знаешь\.
— О, спасибо! На этот раз сливочное понадобилось… — забираешь из рук рожок с мороженым улыбаешься, улыбаешься почти лукаво, вставая с чемодана, выдвигая ручку. Очередь продолжает двигаться вдоль ленточного коридора. А еще в очереди на таможню стоять — не толкались бы люди только, особенно… в живот. — Но тебе не дам, нет. А ты точно не хочешь? Ничего не хочешь?
Глазами стреляет, облизывается, снова умудряясь нос испачкать и усмехается. Лучше паспорта заранее подготовить, чтобы не торчать у стойки слишком долго.

— Нужно будет съездить на виллу Боргезе. Там такая территория. Слушай: «галерея Боргезе, сформированная при кардинале Сципионе Боргезе, хранящая уникальную коллекцию скульптур и полотен известнейших мастеров. В галерее Боргезе посетители могут увидеть скульптуры, рельефы, древние мозаики, картины XV — XVIII веков. Среди экспонатов — скульптурные работы Бернини и Кановы, полотна кисти Рафаэля, Тициана, Боттичелли, Караваджо, Антонелло да Мессина, Джованни Беллини, Корреджо. Комплекс Виллы Боргезе включает также парк, заложенный при Сципионе Боргезе в начале XVII века…». Это между прочим интересно. Вот когда я наш маршрут в Колумбию рассказывала ты как-то внимательнее слушал…
Теперь мы можем вспоминать об этом с п о к о й н о. Почти. По крайней мере говорить об этом на нейтральном тоне, как о чем-то прошедшем. Только кошмары мучают. Но мы уже от них улетаем. Мы уже сбегаем, сбегаем снова, но на этот раз вместе. Саран, милая, ты будешь любить путешествовать, а?
Ге едва не ударяется в лекцию о том, что Сципион прославился как меценат и неутомимый коллекционер искусства (в первую очередь, античного), а значит тоже к редкостям древним был не равнодушен, был племянником папы и… и сейчас не время вдаваться в историю,  Хе Ге.
— А еще тут сказано, что с безопасностью в Италии не так уж здорово. Вот тут сказано, что нужно осторожнее с вещами, воришек в Риме много. Господин Сон! Да-да, привлекательный мужчина слева от меня, я же к вам обращаюсь. Обратите на меня свое внимание! — толкаешь в плечо легонько \все еще отчего-то осторожничаешь\.— Мы же спали в автобусе. Еще успеешь выспаться, что это такое… — ворчишь притворно,  захлопывая путеводитель толстый и откладывая его на столик откидной от сидения перед ней.
Или это я одна в автобусе спала? Потрешь коленку, которая заболит отчего-то, в иллюминатор посмотришь, в котором поднялись выше уровня облаков, которые теперь пломбиром белым растекаются под крыльями, а небо голубое до лазурности. Слепит глаза.
— Ладно, — похлопает по своему плечу, дружеский почти жест. — можешь использовать мое плечо. И поспать. И я обижусь, если откажешься. У меня может плечо не очень мягкое, но лучше, чем удариться в сидение напротив, нет? — кивнешь важно, тянешь на себя, а через какое-то время и сама отключаешься.
Ты щекой по моему плечу поводишь. Умиляет. Ты просишь не звать тебя котом, но твое тихое мурчание мне на ушко доказывает, что ты именно тот самый пушистый кот, приблудившийся ко мне однажды.
А мы обед в самолете пропустили со своим сном… Есть захочется, а аппетит в последнее время просто… за двоих.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2AwWh.gif[/float]Рим оглушает сразу же, как только из аэропорта выбираетесь, жмуритесь от солнца, пахнущего здесь апельсиновыми рощами, вином самым лучшим и самым терпким, прогретыми каменными стенами оранжевых домиков с потрескавшейся во многих местах штукатуркой и облупившейся черепицей на крышах. Домики вплотную соседствуют с памятниками архитектуры и еще здесь ужасно… многолюдно. Около аэропорта  Фьюмичино людей множество, таксисты сигналят говорят на этом красивом певучем безумно языке \не зря же я так люблю итальянские песни\, несколько из них начинают спорить уже друг с другом, видимо не поделив какого-то туриста между собой, а вы слишком плохо знаете итальянский, чтобы разобрать местную речь. А когда итальянцы еще и ругаются, начинают говорить так быстро, что все вообще смешивается в один гул. Но все равно красиво звучат, надо же так.
Удержишь чемодан, который по теплому асфальту готов поехать куда-то вниз за ручку, посмотришь на часы наручные на е г о руке \что за привычка уже\. Вздохнешь. Ветер теплый, какой-то другой, не такой какой был в Корее в мае потеребит ткань сарафана шифонового в пол. Того самого, желтого, который покупали еще на Филлипинах в самый счастливый месяц лета 2013-ого \и единственный кроме того платья и еще пары-тройки вещей, в котором действительно удобно\, очки солнечные в руках повертишь, рука тряхнет фенечками, которые снова полюбила плести в последнее время. После самолета ты переоделась, из аэропорта не выходя, как только услышала от пилота в самолете температуру «за бортом». Все же Италия совершенно не зря «солнечная».
— У нас заселение в гостиницу только через пять часов… Мы конечно знали, что так будет, что поделать, если у них такое странное время брони… Может тогда вместо того, чтобы просидеть на ресепшн все это время мы… по Риму погуляем? Мы же в Риме! В Риме! Не могу поверить, серьезно! — провернешься вокруг себя, прокружишься, пританцовывая \откуда только силы взялись\ в каком-то детском восторге находясь.
Город твоей мечты. Вечный город. А ты продолжаешь исполнять мои мечты, Джун.   
Подойдешь, в щеку чмокнешь, а у тебя волосы уже, кажется вместо шампуня пропахли здешним солнечным светом с нотой пыльной истории местных библиотек и памятников.
Безумное переплетение античности, средневековья и – нет, не современности, а романтического флера родом из откуда-то семидесятых. На мой взгляд, львиная доля обаяния Италии заключается именно в том, что вся она застыла где-то там, в эпохе фильмов с Челентано в главной роли \давай пересмотрим «Безумно влюбленный»\. И это прекрасно. Таксист, который согласился довезти до площади Кампо ди Фьори (от которой рукой подать и до фонтана Треви и до еще пары-тройки достопримечательностей, которые здесь на каждом шагу — голову поверни и встретишься со строгим задумчивым взглядом какой-нибудь античной статуи\, делает крутой поворот, чуть было не сталкивается с каким-то пешеходом, кричит тому вслед что-то на итальянском руками размахивая возмущенно, едет дальше.
Конечно, с чемоданами по Риму совершенно неудобно, но что поделаешь? И даже это не важно, если это Р и м. Рим вокруг, Рим повсюду — куда ни глянь. Площади, где машины и автобусы крутятся в одной круговерти, движение плотное \говорят Рим один самых густонаселенных городов\, крикливое и живое. От зданий практически пахнет теплом и солнцем, которое каменные плиты в себя вобрали за тысячелетия. Ге поглядывает из окна автомобиля с живым интересом на мелькающие пейзажи и хочется сказать: «Остановите здесь! И здесь тоже! А можете ехать помедленее, мне хочется  р а с с м о т р е т ь». Сигналят автомобили, упираются в чистое голубое небо верхушки соборов и базилик, люди сидят за круглыми столиками в кофейнях, и выглядят какими-то свободными. Свободными, д р у г и м и. Пожалуй, Джун, нам и правда стоило уехать на время. Здесь же почти р а й \правда потом я буду говорить, что нужно было сидеть дома, но это чуть позже\. 

Кампо ди Фьори и ее окрестности сотканы из кривых, увитых плющом улочек с живописными арками, где скрываются настоящие чудеса.
Например, фрагменты античных саркофагов в вывеске табачной лавки или белье, свисающее с коринфской капители.
Рыночные торговцы, привозящие на громыхающих тележках сыры, цветы и овощи на большой и оживленный рынок, который мы видили пока я не свернула в первую очередь в собственно переулочки рестораторов.Рынки ближе к вечеру здесь уступают место столикам остерий и кафе, а мы успеем.
Ренессансные дворцы с заманчивыми двориками, охраняемые бдительными портье.
Прямо недалеко от площади спрятались многочисленные рыночки, где ремесленники из соседствующего с площадью квартала выставляют свои творения. Винтажные шляпки, мебель для кукольных домиков, помутневшие от времени зеркала в барочных рамах, раритетные украшения и черт знает что еще — даже ей разобраться сложно с первого взгляда.
— Смотри, какие чашечки маленькие, — подкатишь свой чемодан ближе к себе, с умилением рассматривая мебель и сами кукольные домики. Чашечки, тарелочки и чайнички словно настоящие, только размера крошечного. А еще кровати, деревянные шкафчики для посуды и комоды для кукольных вещей.
У меня  в детстве не было кукольного домика, потому что я знала с детства фразу «дорого». Я обожала свою железную дорогу, которая потом сломалась \некачественные детали\, так что всегда теряюсь, когда вижу подобные вещи. А еще теряюсь среди этих замысловатых стареньких часиков или винтажных перчаток ажурных. Просто напоминай себе мысленно, Ге, что не можешь оставить здесь все состояние н е т.
Если побродить здесь неторопливо, внимательно глядя по сторонам, можно наткнуться на что угодно. 
Ге заглядывает в переулок, пропадает. Здесь намного тише, а солнца намного меньше, полумрак царит, все стены зеленью увиты, а из витрин старых покосившихся магазинчиков посматривают самые что ни на есть антикварные вещи. Столы, стулья, лампы, часы. В таких местах – пропадаешь. Такими местами восторгаешься. Лавочка реставраторов, в которую не зайти не можешь попросту. Видишь только-только отреставрированные старинных медальоны. Вспомнишь о том, который Елена давала. Вспомнишь о том, что сама этим занималась, когда находили в земле, под пылью веком что-то ценное. Пальцами коснешься,  едва-едва.
— Когда-то перламутровым был, они его так хорошо отреставрировали. Это где-то век 17-18-ый судя по гравировке и внешнему виду. Такие медальоны обычно открывались. Интересно, портрет внутри сохранился, потому что там внутри всегда портреты были…
Ты в этом разбираешься. Ты искала разные вещи начиная с малых лет. От этих лавочек и древних вещиц стариной веет, а еще ностальгией. Тебе жаль? Начинаешь скучать?
Ге развернется, улыбнется. Л е г к о. Пихнется в животе Саран.
— Пойдем на площадь, иначе я здесь все скуплю, а это слишком дорого, а я безнадежна.
Совсем н е т. Я нашла то, что искала. 
Сама площадь живая и шумная атмосфера, царящая на этой площади, контрастирует со строгой статуей Джордано Бруно, около которой остановишься. Площадь живая, нарядная, рыночки здесь везде \одежды, цветы продают огромными охапками, овощи и какую-то бижутерию и все в какой-то веселой итальянской кутерьме, приправленной шумом и гамом, итальянским теплом и немного пылкостью\, а статуя черная, печальная, будто осуждающая. Лицо капюшоном закрыто. Подойдешь ближе, задумчиво вглядываясь, а вокруг туристы, вспышки, солнце.
— Ватикан так и не оправдал его и он остался «вечным еретиком». Поэтому он обращен к нему лицом, как немой укор и свидетельство прошлого. Бруно верил, что солнце является центром вселенной, а это казалось в те времена чем-то недопустимым. На этой площади его сожгли в 1600-ых. «Любовь — это всё, и она воздействует на всё, и о ней можно говорить всё, ей можно и всё приписывать». Так он говорил, а теперь ему поставили памятник здесь… Грустная история, пожалуй, — отходя на несколько шагов от памятника, продолжая в лицо всматриваясь.
То ли лицо у меня было вдохновенно-задумчивое, то ли просто хороший ракурс, то ли фотоаппарат не стоило так легко тебе в руки отдавать. Не сразу поймешь, что сфотографировал, разворачиваясь удивленно почти, а потом наигранно возмущаясь.
— А предупредить? Дай посмотреть, я наверняка странно получилась! — не отдает, отворачивается, а она бровь выгибает, не отстает. А вокруг пахнет лимонами, сливами и абрикосами. Сильный запах цитрусовых из палатки с фруктами. В корзинах черные грозди винограда перемежаются с зелеными крупными и тяжелыми. А еще итальянцы видимо обожают вяленые помидоры — они повсюду здесь. — О? Не покажешь даже, значит точно странная фотография, а в Риме я хочу выглядеть красиво! Ну же, отдай! Я теперь не только ниже тебя, так еще и прыгать толком не могу, коварный какой!...
Ты смеешься заливисто солнце глотая солнечный свет и поддерживая шляпу рукой, чтобы ветра порыв не унес в полет над крышами черепичными. Проурчит от местных запахов  в животе, сменишь свой «гнев» на милость, посмотришь на него, обхватишь руками, щуришься от солнца \очки наконец сняла\ прямого и улыбаться продолжаешь, нижнюю губу смешно выпячивая.
— Есть хочу.  Хотим. Купи нам покушать, мм?
Снова милашничать взялась.

До Римского Пантеона в принципе недалеко, тратить деньги на такси или автобус нет смысла. Людей слишком много, но есть вещи, которые увидеть должны и у вас все еще достаточно времени на это. К тому же вход бесплатный \а я пытаюсь уложиться в бюджет\. Массивное круглое здание, перекрытое грандиозным полусферическим куполом. Колонны подпирают крышу, уже далеко не белые, как было много веков назад, а скорее серовато-желтые. Развернешься с умным видом и серьезным выражением лица.
— Итак, за индивидуальный тур двойной тариф, сразу предупреждаю, — улыбнешься лукаво, цену не называя. — Перед вами самое первое здание древнеримского храма Пантеона, которое было построено Агриппой — зятем императора Октавиана Августа — в честь победы над Антонием и Клеопатрой в битве при мысе Акций. Считается, что его строительство было закончено к 120 году н.э. Никто доподлинно не знает когда и главным образом, как он был построен. Это, — махнешь ладонью в сторону здания, словно заправский гид-переводчик, которых вокруг здания пруд пруди. — строители унесли с собой в пыль веков. Так что мы никогда такой уже не построим. Есть легенда, что Пантеон был построен на месте с которого вознесся на небеса сам Ромул — основатель Рима. А теперь, раз наша очередь пришла, пойдемте внутрь.
Ты попадаешь внутрь здания, в котором окон нет, а единственным источником света является отверстие в огромном куполе. Широкая полоска света головы касается, эхом по сводам разносится.
— Это называли «всевидящим оком». А некоторые думают, что это использовалось как гигантские солнечные часы. Направление и форма солнечных лучей меняются в течение года, а 21 апреля, то есть в день основания Рима, солнце освещает вход. Император, входивший в храм в этот торжественный день, мог купаться в лучах солнца.
Но даже сейчас вы все равно в этом солнце купаетесь, это солнце ласкает нежно макушки. Это солнце отражается в твоих глазах янтарем и карамелью. Отойдешь на несколько шагов, а потом еще дальше, теряясь в полумраке колонн, спиной в одну из них упираясь. Молчишь. Спрятаться здесь практически негде, только за этими самыми колоннами, из-за которых и выглядываешь, улыбаешься.
Это странная игра в прятки-догонялки за этими самыми колоннами, около которых на свет видно — пыль летает. Чихнешь, прячешься за следующую. Выглянешь.
— Ну, где моя оплата? — упираясь затылком на этот раз в поверхность каменную и холодную неожиданно. Протянешь ладони, будто просишь всерьез денег. — Я свою экскурсию провела, это знаете ли не дешево, где моя оплата? — повторишь, а сама пропадаешь. Голос все еще эхом отдается где-то в животе и по сводам пантеона скачет. Поцелует легко, а Ге нахмурится. Ладони опускаются на плечи. — А если я правда о деньгах? Какой ты, что на уме интересно… и я уже говорила...про двойной тариф, — подтянешься, поцелуешь сама, поцелуешь крепче.
Рим такой теплый, прямо как твои губы.
Рим такой солнечный, в твоих глазах отражается.
В Риме хорошо. Прямо как с тобой.
Твои глаза-полумесяцы смеются. Тянешься и обнимаешь крепко, а я целую, будто в первый раз, будто бы ты хрусталь, который я вот-вот разбить могу или сломать что-то, пока обнимаю. Твои губы как всегда малинового вкуса с примесью вкусного запаха выпечки. И это, кажется, самое любимое блюдо.
Тут легко забывать обо всем. Обо всем кроме…
— Не пойму, ей нравится или она тебя ревнует постоянно, — склоняя голову к плечу, проводя руками  по животику. — Толкается.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2AwWj.gif[/float]— Эй! — у фонтана Треви, невероятно красивого в этом неповторимом стиле борокко, который скорее напоминает сцену из античной пьесы, выполненную в камне, нежели источник чистой воды. Упираешь руки в боки. — Зачем было кидать туда сразу три монеты? Я же говорила, читала еще дома. Если бросишь одну — вернешься снова. Две — свидание. Три — свадьба. Четыре — богатство. На ком ты собрался жениться? Чего я не знаю? — бровь выгибая, демонстративно кидаешь в воду журчащую монетку, глаза прикрываешь. Вернуться сюда, в окружение древности, в окружение старины — счастье.
Мы забавные туристы, типичные туристы, а я как всегда начиталась перед поездкой слишком многого. Забирается на приступок каменный, оказываясь выше его на голову, забираясь как обычно безбоязненно, как в детстве балансируя. Будет забавно, если свалишься вниз. У вас еще около двух часов. Не так уж много на самом деле, а чемоданы, стучащие по асфальту колесиками надоели знатно.
Народу здесь очень много, языки здесь смешиваются совершенно в непонятный рой. Солнце расслабляет, постепенно уходящее все дальше к горизонту. Разморит так еще чего недоброго, а ноги постепенно ныть начинают, как и твоя несчастная спина с поясницей \снова массаж нужно сделать\.
Встань под солнечные лучи. Они пахнут пшеницей и пчелиным воском. Они обжигают, но греют нас с тобой изнутри. Если опустить ладонь в воду фонтана она тоже ласковой покажется, зачерпнуть, намочить его волосы, усмехнуться, потирая лодыжки и выгибая спину с наслаждением. Ткань сарафана легкого натягивается на животе.
Мне кажется все и д е а л ь н о.
А когда все так и д е а л ь н о.
Стоит начать подозревать, что что-то пойдет не так.
Наши римские каникулы на самом деле только начинаются.

+1


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » I see my future in your eyes


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC