Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » .иллюзия жизни


.иллюзия жизни

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

http://s8.uploads.ru/t/txK10.png

+1

2

Disturbed — The Sound of Silence
Шаг – боль – второй.
Мимо проедет машина, еще одна, обдавая горячим воздухом, пропахнувшим бензином и гудроном одновременно. Беловатый свет фонарей бьет в глаза неприятно, заставляя прикрывать глаза, но все равно идти, покачиваясь из стороны в сторону, обхватывая плечи руками, отчего-то замерзая, хотя на улице август — самый жаркий летний месяц, поэтому духота обычно не отпускает. А тебе холодно настолько, что зуб на зуб не попадает. Волосы безбожно растрепались, липнут к шее, а ты все идешь.
Шаг – третий – боль.
Парализована. Отвержена. Не нужна.
Она сталкивается с кем-то плечом, не извиняется даже, просто идет дальше, не разбирая даже дороги — безразлично. Дороги все равно нет, а в конце пути нет никакого света, только свет фар автомобилей, только чужие голоса, сливающиеся в безразличное эхо.
Я устала подбадривать сама себя.
Я устала храбриться.
Я устала жить.
Никто не будет плакать на твоей могиле, девочка.
Давай закончим с этим, девочка.
Смотри — какая вода под мостом… темная.
Ты не почувствуешь ничего.
Все моменты твоей жизни, все события недавние только наталкивали на этот шаг.
Так сделай его.
Давай. Еще один шаг. Мы почти пришли.
 
Она такая девушка, в которую не влюбляются.
Се Ген смотрит на случайного человека, который сидит напротив за столиком в кафе, потому что других мест не было. Смотрит и словно мантру повторяет, убеждает незнакомца в том, что делать не-на-до.  А потом человек встанет со своего места, пересядет за свободный столик, Ген останется на своем месте. Останется разглядывать сквозь стекла кафе улицу, торопящихся куда-то людей. Остывший черный чай с лимоном, недопитый. У официантки молоденькой духи с фруктовыми нотами. Когда-то у Ген были такие же.
- не влюбляйся в меня, незнакомец, потому что я замечаю все, потому что я слишком много анализирую. Я буду опасаться любой незначительной перемены в твоем голосе, в твоих шагах и даже того, как двигаются твои зрачки во время разговора со мной.
- не влюбляйся в меня, незнакомец потому что мои стены толще чем те в китае, с огромными блоками ненадежности, сомнений и страхов.
- не влюбляйся в меня, незнакомец, потому что я самая огромная во вселенной королева драмы. ты не поймешь, почему я впадаю в транс из-за того фильма, кажется «прежде чем мы расстанемся», который я смотрела неделю назад или почему я так рада увидеть случайного ребенка, улыбнувшегося мне по дороге домой из школы, где у него был сложный день.
- не влюбляйся в меня, незнакомец, потому что со мной сложно. не влюбляйся в меня, потому что я пугаю. не влюбляйся в меня, потому что я ухожу, когда я зла. не влюбляйся в меня, потому что я сломана. не влюбляйся в меня, потому что я не могу спать с включенным светом. Не влюбляйся в меня, потому что я не полюблю в ответ.
Незнакомец, знаешь, в чем дело? Ты и не собирался влюбляться в меня. Даже уговаривать не нужно.
Она чувствует себя в порядке в двух случаях. Когда работает и когда гуляет по городу.
Се Ген любит гулять по городу, если есть такая возможность только бы не возвращаться домой, а потом каждый раз вздрагивает от сигнала автомобиля, пусть даже и случайного. Вне блестящих мероприятий, бесконечных выставок художников-авангардистов [картины которых ты никогда не поймешь], череды бессмысленных светских раутов — не страшно во сколько ты возвращаешься домой. Она бродит по улицам, собирая картинку города, как пазл из бумажной коробки. И небо падает на ее лицо дождем, смывая усталость после тяжёлого дня. Из кофеен вокруг доносится запах свежего хлеба и яблок. Все в этом городе блестит и светится, словно дорогая жаккардовая ткань её юбки. Она ходит по незнакомым улицам, вдоль мостовой, слушая песни чужих гитар, напоминающих ей о том времени, когда она была еще ребенком. Се Ген фотографирует одни и те же кофейни, но каждый день встречает там новых людей, объектив камеры с удовольствием ловит счастливые выражения лиц прохожих, будто бы пытается урвать кусочек чужой жизни и для себя тоже. Любой прохожий — счастливее. В последнее время так кажется постоянно.
Се Ген любит свою работу, потому что «это единственное в моей жизни, что я выбрала правильно». И полутемное пространство ординаторской, где на диване похрапывает доктор Чхве, пахнет растворимой лапшой и кофе представляет куда приятнее, нежели высокие потолки и большие окна дома, который никогда не был ее домом. Се Ген нравится надевать белый халат, смывать весь макияж к черту, беседовать с пациентами [да, милый, это пациенты, а не клиенты] и говорить, что: «Все будет хорошо». Когда скальпель бесполезен, слова становятся единственным инструментом хирурга. Этот груз вины и ответственности как раз и является тем, что делает медицину одновременно священной и ужасной: взваливая на себя чужой крест, ты сам можешь оказаться придавленным его весом. И тем не менее. Нет более священной профессии. Нет ничего важнее этого. Нет ничего важнее чужой жизни. Для многих больница пахнет спиртом и хлоркой, а для нее — это все одно, что запах надежды. Мы пытаемся сделать так, чтобы у людей она все же была.
Се Ген совершенно неправильная принцесса со сломанным механизмом и скрипучими детальками в области сердца.
Незнакомец, ты спросишь меня — что болит?
А я отвечу — сердце, на полном серьезе.
Незнакомец, я врач, а не могу нормально вылечить сама себя.
Нет ничего важнее чужой жизни, но своя собственная представляется все менее ценной.

Камера. Вспышка. Прожектор. Слепит.
У ведущей духи цветочные и нота сердца настолько сильная, что перебивает все остальные. Напоминает лилии, а Ген не любит лилии — у них слишком пряный запах, слишком терпкий, бьющий в голову. Старается не морщиться. 
Се Ген складывает руки на коленях, левую с обручальным кольцом кладет на правую — так заметнее. Ведущая в последний раз обговаривает сценарий, Ген кивает и улыбается приветливо.
— Ваш муж — подающий надежды молодой политик Ким Хён Чжэ. В последнее время ваш муж набирает  все больший вес и популярность у людей. Все, кто знают его отмечают его характер и почтительность. В обществе вы известны как одна из самых приятных и красивых пар.
Ген подберется на удобном белоснежном диванчике в студии, кивнет медленно, выдержано, «как надо». 
— Приятно, что о нас говорят такие вещи. Не всегда легко совмещать работу и дом, вы же знаете. Я всегда буду поддерживать своего мужа по мере возможностей. Мне очень повезло с ним. То, что нас отличает — мы внимательны друг к другу.

— Я сегодня на ночном дежурстве, вернусь утром. Хён Чжэ ты слышишь?
— Да, очень хорошо, да-да. Ты что-то говорила, дорогая?
 

— Вы работаете хирургом в больнице «Тэян». Не тяжело совмещать работу и домашние обязанности? К тому же вы так хорошо выглядите.

Се Ген замазывает темные круги под глазами тональным кремом. Иногда хочется бросить тюбик прямо в зеркало, разбить отражение не_себя, которое смотрит безразлично в твои глаза. Разбить и наблюдать за тем, как идешь трещинами тонкими. Хочется сделать себе хвостик, перевязав первой попавшейся под руку резинкой и выйти из дома в спортивном костюме. Сказать миру: «Мне плевать». Но каждый раз она терпеливо приводит себя в порядок, чтобы «не было проблем». Она смирилась. И избежала ненужных вопросов: «Ты в порядке?». Ее вознаграждение это сухой комплимент.
— Хорошо выглядишь.
 

— Конечно, бывает тяжеловато. У меня болит спина, у меня болят ноги, плечи, глаза иногда. Но я всегда думала, что это того стоит.  А мой муж всегда меня поддерживал. Он понимает серьезность моей работы, также как я понимаю насколько его работа важна.

— Я совершенно без сил, обязательно туда ехать? У меня тело разламывается.
— Ну, милая, конечно обязательно. Я говорил тебе, что не вижу смысла в твоей работе, если ты можешь быть дома. Я не прошу у тебя многого обычно, нет? А для массажа я купил тебе массажное кресло. Пользуйся. Я позволяю тебе делать все, что хочется. Понадобилось продолжать работать — пожалуйста, я приму твой маленький каприз я принимаю. А я прошу не о многом, дорогая. 

— Вы известны активной благотворительной деятельности. В последний раз вы с мужем посетили онкологический центр.
Бесконечная череда вопросов, которые так или иначе касается их личной жизни, максимально, впрочем корректные. Их вроде как любят в городе, их называют «приятными людьми». Красивая пара. Пара. Это два человека.
«А какое блюдо любимое у вашего мужа?»
— Алло?
— Я буду ужинать в японском ресторане, не жди меня.

— Он не может есть острое на самом деле, пусть и кореец. Но очень любит спагетти с морепродуктами.
— Я слышала, что депутат Ким сделал вам очень красивое предложение и…
Ураган в голове, а улыбка вежливая, застывшая на лице становится слишком напряженной. Этого невинного вопроса не было в сценарии, он ничего за собой не несет, ничего страшного, а у нее все внутренности холодеют.
«Выходи за меня».
Выходи. За. Меня.
Это те три слова, на которые она, практически не задумываясь ни одной секунды, ответила радостно до дурноты: «Да». Это самые роковые три слова в ее жизни.
А предложение действительно было красивым.

— Ещё не забыла ту легенду? Если на закате поцеловаться перед базиликой Сакре-Кёр, ваша любовь продлится вечно.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2Adv7.gif[/float]
Весной  мои мечты были светлыми, я купалась в солнечных лучах, глядя на залитый солнцем мир широко распахнутыми глазами. Париж утопал в сладких цветочных запахах, голуби вспуганой шумной стаей взлетали с площадей, усаживались на шпили собора Парижской Богоматери, хлопая крыльями. Здесь слышались слова Гюго чуть ли не на каждом повороте, пахло духами и бесподобными французскими круассанами. Когда Богу на небе скучно, он открывает окно и смотрит на парижские бульвары. Париж - это единственный город в мире, где можно страдать, но не быть несчастным. Город влюбленных, символ Франции, город революций и город мечты. Се Ген просила сфотографировать ее то там, то здесь, разглядывала сувениры и покупала бесконечные снежные шары, которые коллекционировала в то время. Французы с удовольствием рассказывали местные байки туристам, а у Ген было тогда красивое, легкое голубое платье и белые ажурные перчатки. Ей нравилось, как стук каблучков туфель отдавался в сердце приятным стуком. Ее сердце стучало как бешеное, когда она брала его под руку, а он раскрывал большой зонт, купленный здесь же, в Париже на блошином рыночке. Так забавно — дизайнерское платье и поддержанный желтый зонтик. Она смотрела в его улыбающиеся глаза, в которых отражались разноцветные огоньки отскакивающие от Эйфелевой башни. Она смотрела в его глаза и, казалось, видела там любовь. Он целовал её около фонтана, осторожно поправлял волосы длинные, которые случайный вечерний ветерок на лицо забрасывал. 
Одна старая парижанка рассказала притчу. Женщина продавала букеты, Се Ген купила один, а та в свою очередь рассказала ей историю. Се Ген сидела рядом, подперев щеки руками, вслушиваясь в размеренный голос старушки.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2Adv5.gif[/float]
«Говорят, что однажды в одном уголке Земли собрались все человеческие чувства и качества. Когда скука зевнула уже в третий раз, сумасшествие предложило: «А давайте играть в прятки!» интрига приподняла бровь: «В прятки…? А что это за игра?». И сумасшествие объяснило, что один из них, ну например оно, водит, закрывает глаза и считает до миллиона, в то время как остальные прячутся. Тот, кто будет найден последним, станет водить в следующий раз и так далее». Все спрятались кто куда — сейчас Ген не помнит точно куда именно. Любовь долго не могла решить куда ей спрятаться, в итоге дотянув до последней точки отсчета и найдя для себя дивный розовый куст. Сумасшествие смогло найти все чувства, какие только можно [в легенде это все очень красиво обыгрывалось, пусть Се Ген и не знала все обороты французского языка так хорошо], кроме любви. Суть в том, что когда Сумашествие раздвигало ветки розового куста — оно поранило глаза Любви. Сумасшествие не знало что и делать, принялось извиняться, плакало, молила о прощении и в искуплении своей вины пообещало любви стать её поводырём. И вот, с тех пор, как на Земле первый раз играли в прятки…любовь слепа и сумасшествие водит её за руку.
Слепая любовь.
Искалеченная любовь.
Не любовь вовсе. А ты рассказал мне, милый эту легенду, после того, как поцеловал и кольцо достал.
Ложь.


— Да, он сделал мне предложение во время нашей поездки в Париж весной. Около базилики Сакре-Кёр, когда мне было 24 года. Я еще была студенткой, но я была влюблена в него еще с первого курса, так что не могла не согласиться. Я сказала «да» и мы поженились в Корее через три месяца.
— Наверное, вы были очень счастливы?
— Разумеется.
Ген говорила что-то еще, что-то, что предполагал ее собственный сценарий и в какой-то момент почти что в это поверила.

http://funkyimg.com/i/2AdCW.gif http://funkyimg.com/i/2AdFo.gif
Молчание убивает, знаете?
Вилка неприятно скрежещет по тарелке. Еще более неприятно шелестит газета в его руках. Заголовки пестрят громкими формулировками, каждая статья спорит с предыдущей за возможность обратить на себя внимания.
«Пожарник получил сильнейшие ожоги, но спас ребенка из горящего дома».
«Жители жилого комплекса «Хваса» протестуют против незаконной застройки территории»
«Самоубийство школьников перед вступительными экзаменами: бич системы или роковая случайность?».

— Что пишут?
Просто кусок в горло не лезет зачастую, когда они каждый день завтракают вместе. Каждый день, будто по какому-то ритуалу Чжи А — горничная, разливает по чашкам кофе, а секретарь Чон с планшета зачитывает расписание на день [Се Ген никогда в него не вслушивается — оно ее не касается]. Завтракать по утрам в семье — норма. Завтракать по утрам в их семье — застоявшаяся обязанность, где каждый из участников театрального представления точно ознакомлен со своими обязанностями. Разговоры о природе, погоде и вопросы, которые нужно задать «из приличия». На этом выполнение супружеского долга заканчивается. Они делают вид, что им не все равно на ответ.
«Я отлично знаю, что тебе не интересны сообщения о самоотверженных пожарниках, самоубийствах или каких-то обманутых дольщиках. Но твоя предвыборная кампания зависит от этих людей. Даже, если тебе на них все равно».
— Депутата Ли задержали за хищение в особо крупных. Одним конкурентом меньше.
«Я ведь говорила. Из всего многообразия информации о жизни тебя интересует политика».
— Ясно.
У них в столовой очень длинный стол из добротного красного дерева, покрытый лаком. Белая скатерть неприятно режет глаза. Вытрешь рот салфеткой, откладывая вилку в сторону, но как-то слишком неаккуратно задевая ее рукавом черного приталенного строгого до невозможности платья. Столовый прибор с громким звоном падает на ковер.
У него дернется бровь.
Чжи А бросится поднимать вилку, Ген опередит. Волосы на лоб упадут.
У них в столовой очень длинный стол и они неизменно сидят друг напротив друга на разных концах. Максимально далеко. Достаточно, чтобы точно провести границу, практически кричащую: «Мы чужие». Неприятно громко поставит чашку с кофе на блюдце.   
— Господин Пак уже принял приглашение? На твое День Рождения?
«Да, милый. Это мое День Рождения».
— Я не звонила ему…
— Я так и думал, так что попросил секретаря Чона его пригласить. Время идет, а ты так об этом и не позаботилась.
— У меня работа и я его не видела никогда.
— Я говорил тебе тысячу раз увольняйся — не вижу смысла тебе работать. Тебе не обязательно его видеть, будет достаточно, если он просто придет.
«Да, милый. Я не могу пригласить на свой собственный праздник тех, кого действительно хочу».
«Да, милый. Ты не считаешь мою работу важной, необходимой. Это женская блажь. Ничего серьезного. Никаких двенадцати часовых операций, ночных дежурств, отекших лодыжек. Я просто красуюсь в больнице в белом халате и больше ничего, правда, милый?».     
— Нам обязательно и в этом году превращать все в политическое представление? Мы могли бы просто посидеть дома или сходить в ресторан.
Молчание тяжелое, вздох полный сожаления, а она научилась читать его вздохи.
«Ты безнадежна».
«С тобой так тяжело, знала?».
— Дорогая… — словно с маленьким ребенком разговаривает, откладывая газету в сторону, наконец глядя ей прямо в глаза. У него удивительно спокойное выражение лица, только жилка на шее дрожит и пальцы нетерпеливо стучат по столу. — Ты же знаешь, что «просто посидеть» мы не можем. Нельзя упускать возможностей наладить как можно больше связей, а ты лишний раз сможешь выйти в свет. Это не представление — это мое будущее. А ты, как моя жена должна ему способствовать. Ты ведь знаешь.
— Хён Чжэ, из всего списка гостей, которые придут, я знаю от силы человек десять. И в это число войдут твои родители и мои родители, а еще твой кузен и его жена. Здесь даже есть иностранец и…
— Он из Гонконга.
Набираешь в легкие побольше воздуха, спина автоматически выпрямляется, руки сжимают салфетку на коленях. Она держится изо всех сил, а голос ровный и спокойный так предательски подводит, так предательски звенит. Мужественно продолжает, пусть он и отворачивается, отодвигая от себя тарелку с недоеденной яичницей с беконом.
—…и ты не думаешь, что список гостей стоило хотя бы согласовать со мной?
—  Ну, зайка, я же попросил секретаря Чона тебе его прислать. То, что ты его не прочитала вовремя… Не думаю, что здесь справедливо обвинять меня в этом. И потом, Се Ген. У тебя не так много собственных знакомых, разве нет?   
«Милый, ты снова слышишь только то, что удобно тебе. И ты снова даже не пытаешься меня понять…»
— Я бы могла позвать Ши Ын хотя бы.
— А ей было бы удобно… на коляске приехать?
Пальцы безвольно отпустят салфетку с колен. Болезненно дернется бровь, болезненно дернется сама, плечи опустятся. Дрогнут губы, обнажая улыбку настолько болезненную, что… хочется плакать, но она однажды дала себе обещание, что никогда не будет плакать при нем. Но она разучилась плакать, когда поняла, что никто не станет утешать, доставать носовой платок из кармана пиджака, а слезы вытирать большим пальцем [да-да, Хён Чжэ, милый, ты ведь так делал когда-то. Когда-то, когда я была тебе нужна]. Она разучилась плакать ровно в тот момент, когда он вышел из спальни со словами: «Поговорим, когда ты успокоишься». Она разучилась плакать ровно тогда, когда он перестал замечать ее слезы.
«Мы ослепли, милый. Мы оглохли, милый. Милый, ты ведь каждый день убивал меня, а я не сделала тебе ничего плохого. Это так… жестоко, милый».   
Он вытрет уголки губ салфеткой, поправит часы на запястье, упорно не замечая ее выражения лица, упорно не замечая неожиданно оборвавшегося разговора, упорно не замечая ни-че-го. Просто так удобнее.
Се Ген ненавидит розовый, клубнику и завтраки.
Се Ген не любит дождь, потому что когда идет дождь неизменно хочется оказаться рядом с кем-нибудь под одним зонтом, но она неизменно о д н а.
Се Ген не хочет возвращаться домой.
Се Ген ненавидит обращение «дорогая», потому что оно перестало иметь какой-нибудь смысл и болезненно режет внутренности на составляющие не хуже медицинского скальпеля, серьезно.
Се Ген ненавидит свою жизнь как только переступает через порог больницы и попадает на освещенную желтыми пятнами фонарей улицу.
— Ну, мне пора. Нужно еще подготовиться к интервью. Не забудь про благотворительный прием от корпорации "W.S. Electronics". Директор нас ждет, мы должны прийти,  — отодвинет стул [слишком громко, все слишком невыносимо] одернет пиджак и поправит галстук [Хён Чжэ всегда завязывает его себе сам и никогда не просит помощи, мягко, но настойчиво отодвигая ее руки в сторону со словами: «Все в порядке». Холодно.]. Подойдет к ней, целуя в щеку холодными губами. — Дорогая, не дуйся, тебе не к лицу.
«А тебе, милый, все равно, что я ненавижу все, что связано с тобой, потому что это все причиняет мне боль. А тебе, милый, все равно, что мне даже м и л ы й говорить больно».
Се Ген не ответит, не проводит до дверей и не пожелает удачи. Отчасти от того, что ноги ватными стали и от части от того, что он совершенно в этом не нуждается. На экранах телевизора он улыбчивый и обаятельный политик, люди тянутся к нему, у него отличное будущее и прекрасные ораторские способности [заговаривать уши тоже нужно уметь]. Он улыбается с экранов и пламенно обещает «лучшую жизнь», а Ген переключает канал, когда смотрит в маленький экран мини-телевизора, стоящего на холодильнике в ординаторской. Иногда, впрочем, она задерживается, вглядывается в безмятежную и такую и с к р е н н ю ю улыбку человека, когда-то надевшего ей на палец обручальное кольцо.
Когда-то, ей нравилось разглядывать это кольцо на своем безымянном пальце, всматриваясь в тонкую золотую поверхность, следить за тем, как от бриллианта отскакивают на потолок солнечные зайчики и улыбаться счастливо [подумать только, у меня получалось ведь], утыкаясь лицом в подушки. Ей нравилось безумно  ощущать себя сначала невестой, а потом и женой. Она сама выбирала кольца, потому что у ее «милого» появлялись срочные дела, а она в них верила и так наивно не подозревала никого подвоха. Ей было всего 24, когда она вышла замуж. И, как водится, она была безумно влюблена. 
Сначала она снимала кольцо исключительно на операциях. 
«А теперь я его надеваю только на общественные мероприятия. А ты даже не заметил, милый».
Секретарь Чон задержится на секунду в опустевшей столовой осторожно тронет закаменевшее будто плечо и поинтересуется осторожно: «Все в порядке?».
Нет, не в порядке, разумеется.
— Госпожа, если хотите, я смогу внести исправления в список. Это дело пяти минут.
Секретарь Чон — высокий, худощавый слегка, работающий на них с самой свадьбы и вроде как являющийся другом ее мужа еще с университета. Она знает о нем слишком мало. Вроде бы его отец работал водителем у семьи Хён Чжэ, вроде бы они росли вместе и смогли поступить в один университет.
Секретарь Чон, имя которого стирается за бесконечным обращением по фамилии, вечно в идеально выглаженных костюмах, никогда не опаздывающий, разгребающий за ее мужем огрехи, которые остаются за кадром ореола непогрешимости политика Кима. Чон Тэ Гу. В первую встречу она, студентка медицинского факультета университета Корё, светящая своими учебниками по клинической анатомии женского таза, рассмеялась. «Ваше имя похоже на название города. Но вообще так звали мою собаку. Он был жутким засранцем, а я его все равно любила. Ой, простите, я ляпнула лишнего, папа всегда говорил, что мне нужно меньше болтать языком. Вы должны позволить мне угостить вас обедом». Тэ Гу казался неловким, замкнутым, прячущимся за спиной души компании Хён Чжэ. Се Ген пихала его в плечо бессовестно, а он приезжал за ней вместо ее жениха, когда она возвращалась с пар через чур поздно.
«Хён Чжэ попросил встретить».
Что позже переросло в…
«Ваш муж попросил передать».
Секретарь Чон, как так вышло, что вы обо мне знаете больше него?   

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Adv8.gif[/float]
«Я часто представляла себе конец любви. Он приходит постепенно, по стадиям. Сначала ты не чувствуешь его, не обращаешь внимание на мелкие приступы, но со временем становится все сложнее терпеть, все тяжелее мириться. В конце концов, наступает конечная точка, и больше нет любви. У тебя остается лишь всеобъемлющая пустота. Я часто представляла себе конец любви, и я думаю, что любовь - как аневризма головного мозга: чем дольше ты тянешь, тем меньше шансов на исцеление».
Из открытой балконной двери слышатся стрекотание цикад, которые всегда сопровождали её лето, её день рождения. Встанет с постели, поводит по обнаженным плечам руками. Ветерок скользнет по белой шелковой сорочке в пол, ласково коснется ступней. Белые занавески тюлевые пропускают прозрачный серебристый свет от луны полной за окном. Шторы развиваются медленно, напоминая паруса корабля-призрака [в детстве у нее была такая книга, всегда читала ее, когда лежала в постели с температурой].
Раз. Звезда упала.
Ты загадала желание?
«Это всего лишь камень, сгорающий в атмосфере».
Два. Прошелестят деревья с пышной зеленой кроной, высаженные около дома.
Три. Мигнет фонарик на мощеной искусственными камнями дорожке, где-то вдалеке мелькнет тень сторожа и фонарик.
Се Ген ухватится за кованые перила балкона, разглядывая темное небо над головой и неожиданно холодную луну. Босые ступни неприятно холодит каменное покрытие. Во всем доме свет давно потушен, а тебе бы перестать пить снотворное, чтобы заснуть. Спать в одиночестве в ее случае приятно. Им бы завести отдельные комнаты, но Хён Чжэ против, улыбается какой-то особенной улыбкой, одной из тех, говорящих: «Как же с тобой сложно».
Пальцы сжимают скрипку старенькую, наверняка расстроенную [в последнее время она расстраивается после каждой игры случайной], прикладывает к плечу, прижимая подбородком. Проведет смычком по струнам осторожно, прислушиваясь к слегка дребезжащему звуку. Прижмет пальцами. В последнее время ей все чаще кажется, что скрипка под руками вовсе не играет, а скорее плачет, плачет бесконечно. Звук неровный, рваный какой-то получается, инструмент однозначно ф а л ь ш и в и т. В какой-то момент струна натянется слишком опасно, порвется, болезненно разрезая подушечки пальцев. Ойкает, встряхивая пораненной рукой, а откуда-то снизу послышится голос взволнованный и знакомый:
— Вы в порядке?
Тэ Гу, которого очевидно разбудили посреди ночи, чтобы забрал из дома какие-то важные бумаги [или еще что — не имею ни малейшего понятия, что могло понадобиться Хён Чжэ ночью]. Смотрит снизу-вверх, щурится, вглядываясь в ее силуэт, практически призрачный в этой сорочке, ей богу.
— Да, все хорошо, просто слишком сильно зажимала… 
— Не хотите чая? Я заварю.
— С чего вдруг?
— Вы всегда играете на скрипке, когда заснуть не можете. А чай чуть лучше помогает.
— Спасибо.


Се Ген качнет головой, снова набирая в легкие воздуха, будто ей постоянно не хватает кислорода. Поправит белый воротник на платье.
— Нет, не стоит. В этом нет необходимости.
В этом нет необходимости, потому что этот праздник ничего не значит. Как и миллионы других праздников, похожих друг на друга чередой лиц приторно-учтивых. Похожих на друг друга ее улыбкой, которой учили с детства родители. Ходить под руку, чувствовать его холодную ладонь, которая накрывает её ладонь не менее холодную, и здороваться с бесконечными незнакомцами. И это те немногие моменты, когда он берет ее за руку, как когда-то во времени-которого-больше-нет. У Хён Чжэ вечно холодные руки [и объятия ночью у него тоже холодные]. 
День Рождения — вычеркиваем.
Рождество — вычеркиваем.
Се Ген не любит выходные.
Се Ген не любит двуспальные кровати и большие комнаты, в которых зачастую ощущаешь себя до нельзя одиноко.
— Водителю подогнать машину, чтобы отвести вас на работу?
— Нет.
— Снова поедете на автобусе? Отсюда далеко до остановки.
— Давайте считать, что мне просто нравятся автобусы. И еще, секретарь Чон…
— Да, госпожа?
— Прекращайте уже называть меня госпожой. Каждый раз прошу об этом и каждый раз одно и то же. Мы же не в эпоху династии Чосон живем, — Се Ген встанет из-за стола, выдохнет. Стереть. Перешагнуть. Забыть. Вот так и нужно жить. — Удачного дня, Тэ Гу-щи.
Мужчина застынет на некоторое время, в глазах промелькнет выражение мимолетное, смягчится взгляд.
— Будьте осторожны. Се Ген-щи.
— Так лучше. 
Ты видишь свой путь, но не знаете свою цель. Сердце говорит идти, но ты не можешь сдвинуться. Не уверена, ты просто не хочешь двигаться или же застряла тут против своей воли. Если уйдёшь, потеряешь что-то привычное и в прошлом ценное. Если останешься, будешь плакать. Разрывает. Невыносимо.

Живет по схеме «код синий» — «скальпель» — «зажим» «отсос», но эта схема представляется куда более приятной, нежели схема: «как погода?» — «как муж?» — «откуда сумочка?» — «приятно познакомиться».
У тебя руки скрипят уже от грубой губки и антисептика, но мыть руки по несколько минут к ряду даже когда дело касается мытья посуды — привычка. Не носить на руках украшений — привычка. Не ходить в маникюрные — привычка.
«Острая гипоксия плода — сердцебиение не восстанавливается. Вызываем хирурга и делаем кесарево».
Се Ген чуть ли не каждый день видит женщин, которые ожидают на свет рождения своего собственного ребенка, приходят в женскую консультацию на плановые осмотры. У кого-то положение интересное уже никак не скроешь — округлившийся животик дает о себе знать месяце обычно на пятом [но раз на раз не приходится, впрочем]. А некоторые, кажущиеся еще совсем молоденькими, пока что стройными, хрупкими м а м а м и, с интересом слушают тех, кто уже «не в первый раз», в какие-то моменты забавно-испуганно прикладывая ладони к губам  [лучше бы не пугать молодых мам ужасами родов, что за безобразие, ей богу]. В гинекологическом всегда отчего-то тише, чем везде, даже пахнет как-то по особенному, а с фотографий на тебя смотрят улыбающиеся карапузы и их мамы с одной стороны и снимки с ультразвукового исследования. Двенадцатая неделя. Двадцатая. Тридцать шестая. Хроника настоящего ч у д а, свидетелем которого она становится ежедневно. Се Ген лишь его соучастник, правда что. Посредник, помогающий тем, кто не в состоянии родить самостоятельно встретиться со своим малышом.
«Предлежание плаценты — в вашем случае только кесарево».
Принимает на руки чужих детей в самые первые секунды их жизни.
Сначала ей было горько от того, что у нее нет детей. Потом горечь сменилась светлой грустью и неизменной радостью за тех, у кого получилось.
У нее… не получилось.
«Ты ведь пьешь таблетки? Дорогая, после того случая разве тебе нужен еще один такой стресс? Так будет лучше».
«Тебя действительно волнуют мои нервы?». 
«А ты хочешь родить от меня детей?».
Он называл это стрессом, а она в свое время лежала у стенки и не поворачивалась, кусая сухие губы до крови, отчаянно желая разрыдаться, но глаза оставались сухими. Она сбросила несколько килограмм за время с т р е с с а, а он пришел к ней в больницу лишь однажды.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2Adv6.gif[/float]
Ген натягивает на себя одеяло, пахнущее хлоркой, укрывается с головой, вжимаясь в твердый матрас кровати в ВИП-палате, желая как минимум раствориться, а как максимум — умереть. Она слышит, как всхлипывает мать где-то в коридоре из-за приоткрытой в палату двери и тяжелые вздохи отца. Се Ген будто в тумане слышит слова доктора, руки сжимают край одеяла сильнее и отчаяннее. Если ребенок м е р т в, то почему жива она? Почему, почему, почему. Ей вкалывали успокоительное после последней истерики, а теперь сил плакать и истерить нет. Сил нет ни на что, как и желания делать хотя бы что-то. Ей не нравится, когда она чувствует на своей спине полные жалости взгляды матери. Ей не нравится слова отца о том, что: «Какие твои годы…». Ему не понять, никогда невозможно было понять, что этот ребенок мог бы стать спасением ее собственного бумажного кораблика, имеющего несчастье пойти ко дну быстрее, чем она ожидала. Ей наивно казалось, что ребенок мог бы стать решением в с е г о, а проснувшись посреди ночи в крови и с дикой болью в животе она, как будущий врач [к черту эту осведомленность] уже все поняла.
И даже тогда, находясь где-то между девятым кругом ада и сущей преисподней она ждала его. Ждала с какой-то детской жаждой увидеть, выплакаться на плече, сжимая ткань этих его бесконечных пиджаков с запахом все того дорогого одеколона.
«У него проблемы в департаменте».
«Он скоро приедет из Сеула».
Скоро, скоро, скоро. Ген не отвечала на все эти обещания, продолжая отказываться от еды, наблюдая за тем, как снег медленно оседает на подоконнике. Она считала случайные снежинки и зачем-то вспоминала старые французские песенки, которые собиралась петь Чолю. Чоль. Она выбрала для него имя. Она очень хотела сына. С такими же длинными ресницами.
Это был последний декабрь моей любви к тебе, милый.
Он пришел, пришел без предупреждения, когда никто не ждал. Пришел и принес цветы. Большой букет в шуршащей громко обертке. Лилии.
— Ты ведь любишь их, — бархатистый голос болью отдающийся где-то в подкорке головного мозга. Вроде бы родной.
Нет, чужой голос.
В измученной от переживаний голове каким-то неуместным воспоминанием всплывает: «Формирование эмоций происходит в глубоких отделах головного мозга. Непосредственное отношение к организации эмоциональных реакций и их внешних проявлений имеют гипоталамус и лимбический мозг».
Губы дрогнут в усмешке болезненной.
Ты думал, что я слабая, милый.
Может быть. Считай, в моем гипоталамусе сформировались наконец правильные эмоции.
— Уходи.
Я никогда не любила лилии, ты всегда ошибочно считал, что я их обожаю. Просто когда ты подарил их мне в первый раз еще в университете я готова была обрадоваться даже если бы ты подарил мне сухой веник. Ты спросил: «Я же отгадал с цветами?», а как последняя дурочка быстро закивала головой: «Люблю лилии».
— Уходи, Хён Чжэ. Я скажу журналистам, что ты меня поддерживал на протяжении всего этого времени.

Нажмет на ручку, дверь поддастся. Компьютер жужжит, белый свет от монитора освещает лицо подруги. Та по какой-то своей странной забавной особенности все еще прикусывает палец большой, когда чем-то озабочена или просто задумалась. Волосы Ши Ын, как бы она не билась над ними, как бы не пыталась уложить все равно кудрявятся, будто подруга каждый день делает завивку. Смешные волосы-пружинки. Клацает быстро мышкой, набирает что-то, вроде бы даже не слышит, что кто-то в кабинет зашел.  Еще немного и скажет по привычке: «Здравствуйте, давайте направление на ультразвуковое и раздевайтесь». Но у Ши Ын есть еще одна особенность — она может выглядеть незаинтересованной, может не смотреть на тебя но все угадывать. Ши Ын все такая же курносая, все так же смешно одевается, словно не вышла из возраста той студентки, которую Ген знала большую часть своей жизни. Разве что ходить больше не может. Врачи говорили, что «стоит попробовать еще раз», после последней неудачной операции, но подруга отказалась. Отказалась беспечно махнув головой, а волосы безбожно топорщились в разные стороны: «Я проживу и так. Не хочу больше надеяться на невозможное. Буду дамой на колесах». 
— Ну как? — Ши Ын ловко развернется на кресле, колеса проскрипят, кинет сэндвич из «Subway»  прямо в руки, а Се Ген еле успеет поймать, устало падая на диван.
— Двойня, тазовое предлежание первого малыша, еще и первые роды. А у матери сахарный диабет, — потирает шею, стучит по плечам, Ши Ын недовольно цокает жестом показывает: «Развернись». — Никто лучше тебя не делает массаж, ты знала? Малыши прекрасные родились. Два мальчика. 3700 первый, ты подумай!
— Крупненький, — руки подруги постучат по спине, Ген проурчит от удовольствия. — В последнее время ты у нас все более занятая пташка, нет?
— Просто все чаще стали направлять на операцию. И я могу понять иногда перестраховаться лучше, чем рисковать жизнями. Высокое давление, низкое зрение, анатомически узкий таз…
— Хорошо иметь хорошую попку, а?
Ген покачает головой едва-едва не скажет свое: «Неисправима, я же говорю о серьезных вещах», но промолчит. 
— Рада, что выбрала такую вторую специализацию, а? А профессор на тебя наверняка до сих пор злится, что не пошла в общую…
— Тебе самой-то нравится быть узистом?
— Ну, я не нервничаю так,  в мой кабинет заходят своими ногами… Как дела у твоего муженька?
— Ты не видела Мин Сока? Он снова отлынивает, а в прошлый раз довел родственников пациента до инфаркта своим подробным описанием того, что делает астроцитома головного мозга, ему еще учиться и учиться…
— Шин Се Ген не отходи от темы.
Ген вздохнет, улыбнется как-то светло-грустно и ответит просто, предельно честно, потому что ходить после аварии подруга может и не в состоянии, но ложь определяет на расстоянии километра.
— Понятия не имею, как, Ши Ын. Он тоже не интересуется моими делами. Все равноценно.
— Айгу… — Ши Ын еще немного помассирует плечи, которые к концу дня неизменно все равно становятся железными и ноют бесконечно. Се Ген чувствует спиной, как подруга хмурится, как сдерживается, чтобы не завести разговор в неприятную степь. — Ты снова на ночную? Никто не набирает себе так много дежурств как ты. В прошлый раз ты заменяла Ын Су. Может переедешь уже в ординаторскую или операционную? 
— Я бы может и хотела. Но меня не поймут.
— День Рождения?
Когда получит отрицательный кивок, стукнет по спине, меж лопаток, Ген ойкнет, чуть было не выронит сэндвич в шуршащей обертке из рук от неожиданности.
— Что, опять?! Убила бы! Это твой День Рождения, а ты снова будешь его проводить в обществе надутых бакланов?
Се Ген покачает головой, усмехаясь, расправляя плечи с наслаждением потягиваясь, откусывая от сэндвича кусочек небольшой [великосветские привычки имеют свойства преследовать] и вяло пережевывает, как обычно безо всякого аппетита. 
— Точнее сказать в обществе знакомых моего мужа. Ничего страшного, Ши Ын, я уже не ребенок, который ждет День Рождения или Рождества, ожидая, когда Санта положит подарок под елку. Это просто очередной день. Один из многих дней. Пойду переоденусь. Предлагаю пообедать в следующий раз вместе.
— Гён-аа, ты в порядке? Взгляд странный. Душка моя, может скажешь, чего ты ждешь? Бросила бы его и плевать, что там кто скажет.
Се Ген остановится у двери уже, руку засовывает в карман сине-голубой формы.
— Я ничего не жду, Ши Ын.

Один...
Поднимает руку смотрит на часы на запястье. Легкий летний белоснежный пиджак  [будто в жизни твоей белого цвета не достаточно] синий брючный костюм, бросающийся в глаза своим ярким ультрамариновым оттенком. Звякнет над головой китайский воздушный колокольчик, как только откроет дверь в книжный, притаившийся на углу улицы, потерявшийся среди однотипных бутиков одежды, закусочных и аптек. Послышится привычное: «Добро пожаловать», сопровождающееся легким поклоном головы. У нее не так много времени сегодня, а пришла она сюда за чем-то совершенно определенным и конкретным. Когда ты была студенткой тебе нравилось зависать именно в книжных, бессовестно книги прочитывая, усаживаясь на пол, а потом консультанты недовольно хмыкали и напоминали, что: «Это вам не библиотека».
«Простите, мне просто нравится, как пахнут новые книги» — смущенно, неловко заправляя за ухо прядь волос длинных и продолжая при этом сжимать в руках драгоценный экземпляр какого-нибудь издания. Ей не нравились комиксы и дешевые истории о любви [я и в своей жизни не хотела продешевить], но она с удовольствием прочитывала автобиографии и исторические романы. «Это ведь реальные истории — это вдохновляет гораздо больше».
Се Ген приходит в книжные без какой-то определенной цели, выбирает то, что понравится обычно, а потом читает, когда выдается свободная минутка, включая настольную лампу все в той же ординаторской на ночных дежурствах. Ген читает, соответственно очень медленно, потому что у нее не водится свободного времени совершенно и оно и к лучшему обычно.
Здесь приятно пахнет новой бумагой и типографской краской, здесь тихо и посетителей совершенно не много. Пробежится пальцами по книжным корешкам, названия не особенно привлекают — идет дальше. Где-то в отдалении снова звякнет мелодичным отзвуком колокольчик китайский. По мини-радио, которое слушают консультанты в магазинчике диджей, который только сменил одну музыкальную композицию другой мягким голосом произнесет вступительную фразу перед следующей песней:
— Наступили самые жаркие деньки лета, не правда ли? Надеюсь, вы хорошо проводите время и не находитесь на солнце без головных уборов. Или же с вами находится тот, кто напомнит вам об этом? Если такого нет — не стоит расстраиваться. Может стоит осмотреться вокруг? Иногда случайные встречи оказываются судьбоносными. Говорят, если встретиться с человеком три раза  — то это ваша судьба. Не хотите проверить? Давайте послушаем песню Пак Юн Шина Destiny… 
Се Ген продолжает рассматривать книги с цветными корешками, находит, наконец, пару интересных. Се Ген не особенно вслушивается в бодрый радио-эфир. У Се Ген нет такого человека и не будет никогда уже. Нет и не надо. Не надо… Пробежится взглядом по строчкам книги. Как написано в аннотации — она была написана человеком со смертельной болезнью. Рак легких, четвертая стадия. Врач. Откроет на случайной странице, облокачиваясь о стеллаж стеной, взгляд цепляется за одну строчку.
«…что делает жизнь достаточно значимой, для того чтобы продолжать жить?».
Почему тебя начинают интересовать эти вопросы все больше, Ген? Дрогнет запястье. Книга выпадает из рук, опускается с каким-то усталым вздохом и тут же стукается лбом о чужой лоб, достаточно ощутимо, достаточно неловко.
— Простите…
Хорошая туалетная вода. А ты всегда еще с детства была чувствительна к запахам настолько, что кто-то шутил, что должна стать парфюмером или поваром. Это и есть твоя особенность, Ген. Запахи. Чувствует запах травяной росы, ягод можжевельника, который перемешивается с запахами розового и черного перца, жасмина, шафрана, амбры, кожи, табака и кедра. Это как неспешная прогулка в хвойном лесу утром. Ты разделяешь аромат на составляющие, ассоциируешь, а потом соединяет в один цельный, глаза прикрывая. Это неконтролируемо, когда чувствуешь что-то приятное.
—… никогда не знаешь, когда и где встретишь свою судьбу, верно? — продолжает диджей, после того как композиция закончилась.
Ген не верит в судьбу с тех пор, когда в коридорах университета Хён Чжэ помог ей собрать рассыпанные учебники, столкнувшись с ней. А потом в каком-то клубе, которые она недолюбливает, он не подошел к ней с вопросом: "Как дела?". Он сказал: "Здесь много девушек, с которыми я мог бы замутить. Но я не могу без тебя". Ген не любит столкновения.
Щелчок. Не веди себя странно, Се Ген. Очнись. 
Поднимется с пола, забывая о книге, которая понравилась, принимает из рук мужчины. Кивнет.
— Спасибо.
Это ничего не значит.
И это значит все.
Чтобы потом спрашивать себя: «А ты помнишь, как мы впервые встретились?»… 
И только потом заметит книгу в чужих руках. Улыбнется.
— Хорошая книга. Я читала. Купите, — прежде чем отойти к кассе, прежде чем уйти.
Обычно твое мнение мало кого интересовало и теперь ничего не изменится, Ген. А тебе почему-то нужно было это сказать.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Adv3.gif[/float]
Движения медленные, выверенные уже, плавные. Наденет одну серьгу со вставками из рубинов. За ней вторую. Подушечки пальцев коснутся холодного металла и такой же холодной поверхности камня. Эти серьги он купил недавно и сказал, что будет лучше, если она наденет именно их, как его подарок. Сам Хён Чжэ уже почти собран - остаются незначительные детали вроде бабочки и пиджака. Се Ген не комфортно в платьях с открытыми плечами - а ему нравятся. Ее смущают через чур насыщенные цвета в макияже, но она делает именно такой. Помада темное-красное, под платье. "Надень вот это". И она, словно послушная куколка с веревочками, привязанными к рукам надевает. Бордовое платье с винными оттенками из плотной ткани - он любит красный цвет на самом деле и "red velvet" туфельки. Рука потянется к духам - твоей вечной слабости. Потянешься к привычному, легкому и успокаивающему, практически повседневному [уже заканчивается] аромат сандалового дерева и гардении. Но останавливаешься. Не то мероприятие. Это один из тех благотворительных вечеров, которые на самом деле устраиваются не с целью благотворительности [пусть деньги туда и идут с горем пополам], а с целью "показать себя и завести связи" [я устала тебя цитировать]. Тебя сожрут, если оступишься. Сожрут и будут улыбаться так искренне и так приветливо-участливо. Се Ген уверена, что они даже убивать будут с улыбками, натянутыми на лица. Только вот твоя улыбка такая же натянутая. Это театр масок. И каждый раз все становится хуже и хуже.
Но маска - это единственное, что будет защищать, а иначе ничего и не останется.
Задумчивый, тоскливый аромат духов, которые ты никогда не использовала - отлично подойдет. Черная фиалка, гранат, цветок лотоса.
Отчего-то тяжело... дышать. Теперь вдвойне.
Хён Чжэ окинет быстрым взглядом, улыбаясь краешками губ, кивая удовлетворенно и выходя из комнаты первым. Но ты ведь знаешь, что он обязательно подаст тебе руку, когда вы будете выходить из машины, когда будет перед кем показать как он тебя л ю б и т.
— Чуть не забыл, постой, — останавливает за запястье и как-то слишком поспешно одергивает руку, доставая из кармана пиджака коробочку черную, бархатную. — Считай, что я подарил свой подарок на День Рождения, — пальцы ловко пробегутся по застежке, а на шее окажется украшение. Тяжелое. Практически зловещее. — Тебе идет.
Совсем нет.
Она говорит: «так я живу», но на самом деле она умирает.

— Как приятно Вас видеть, да еще и с женой, господин Ким! Не могу налюбоваться. Радостно, что все мы принимаем участие в таком хорошем деле, верно, госпожа Шин? Как поживает ваш отец? — господину Ли уже под шестьдесят, но он выглядит очень бодрым [что не мешает ему периодически, когда попадает в скандал очередной ложится в больницу и требовать к себе совершенно особенного отношения].
Се Ген мило улыбнется, склоняя слегка шею выверенным движением, подаст руку изящно.
— У папы все хорошо, спасибо. В последнее время он жалуется на боль в груди и никак не может бросить курить...Вы тоже с женой сегодня? — подставляя щеку под холодный поцелуй и продолжая улыбаться приветливо-радостно.
Се Ген улыбается пациентам в больнице. Улыбается, когда старушка жалуется, что больничную еду есть невозможно и она отказывается, капризничая не потому что еда действительно плоха, а потому что дети к ней не приходят после операции уже неделю. "Но вы все же поешьте. Иначе все наши труды насмарку. А вам нужно поправиться".
Се Ген улыбается, когда видит, как родители ребенка плачут от счастья и благодарности и лепечут бесконечное "спасибо" хирургу, спасшего их ребенка.
Се Ген не улыбается, когда разговаривает обо всем с людьми, которым на самом деле совершенно не интересно как у нее дела, которые начинают извиняться и отходить к другой темы как только речь заходит о чем-то серьезном. Разговоры похожие друг на друга, лица похожие одно на другое и от этого становится не по себе. Они здороваются со знакомыми, оказываются в объективах камер. Приветливо. У него опять холодные руки, которые сжимают ее, впрочем, не менее холодные. Как обычно. Ничего нового не произойдет.
"Скоро твое День Рождения. Это муж подарил?"
"В этом году еда хуже, чем в предыдущем".
"Благотворительные аукционы скука".
"Как работа? Не представляю как ты это делаешь... резать людей. Мерзко".
В этом сверкающем и поблескивающем мире, качающемся в такт музыке оркестра, наполненном запахами шампанского, дорогой кожи и разговорами о политике, экономике и моде — ты не станешь своей, ты останешься непонятной и все, что тебе остается это отшучиваться, осторожно выпутываясь из рук мужа и наконец его о т п у с к а я, а он даже не заметит, слишком увлеченный разговором со своим знакомым политиком из одной с ним партии.
Два...
Се Ген отойдет к столам, возьмется за бокал с вином, наблюдая издалека за мужем и не замечает, как серьезнеет. Не замечает как в глазах появляется то самое выражение, о котором Ши Ын говорила.
"Взгляд странный".   
Глядя на весь этот маскарад совершенно неожиданно в голове осознание появляется. Что так будет всегда. Ей всю жизнь придется вертеться в этом кругу вслед за своим мужем и не выпутаешься. Просто осмотрись здесь. Осмотрись вокруг. Ты стоишь в зале полном людей в смокингах и вечерних платьях, но если закричишь от отчаянья — никто не услышит, ей богу. А ведь ты кричишь. Хён Чжэ бы сказал: "Улыбнись, дорогая. А то кто-нибудь может подумать, что у нас не все хорошо". Вместе или не вместе - разницы нет. Крикнешь: "Остановите", а состав только ускорит бег. Она не успевает. Это... страшно.
Ты кричишь во все горло: "Спасите", а никто не слышит.
Ты подаешь сигналы SOS, а никто их не принимает.
И даже улыбаться уже как-то нет сил. Притворяться сил уже нет.
Вино плещется в бокале, а ты не торопишься выпивать его, просто с какой-то маниакальной задумчивостью наблюдаешь за тем, как с люстр банкетного зала отскакивают отблески на темную бордовую поверхность и т о н у т. Неловкий шаг в сторону, официант так неожиданно и так не вовремя выныривает из под руки все с тем же хрустальным бокалом с вином. Толкает в плечо ее, толкает в плечо мужчину в черном смокинге. Вино выплескивается, у нее бокал разбивается со звуком протяжным. Вино смешивается с цветом винного платья, оседает более темным цветом. Устало выдохнешь, как-то безразлично, но быстро возьмешь себя в руки. Кто-то повернет голову, официант испуганно засуетится вокруг, извиняясь уже в сотый раз. Се Ген качнет головой мягко, мол, все в порядке. Не страшно. Лишний повод извиниться, чтобы попробовать замочить пятно, а на самом деле просто покинуть помещение, которое становится все более душным. Ах да. Развернется, вновь улыбаясь как можно более приветливо, как обычно вежливо, как обычно любому незнакомцу на подобных мероприятиях.
Не узнаешь. Только запах странно знакомый. Хороший выбор туалетной воды.
Просто кто-то узнает глазами. А кто-то, кажется носом. 
— Простите, надеюсь не очень сильно испачкалось, — склонит голову и, наконец в глаза посмотрит.
Мир продолжит шуметь и волноваться, пестрить нарядами броскими и тяжелыми. Отсчет на самом деле пошел.
Я не верю в судьбу. А любовь пугает. Она меняется. Может уйти. Это часть риска, а я не умею рисковать. Я не хочу больше бояться. Я не буду больше пытаться. Я не пойму. Я ничего не пойму, а для кого-то все станет очевидным. Сердце должно чувствовать. Мы просто незнакомцы. Мы просто... — Неловко вышло. — улыбаешься изо всех сил. — Перекись помогает с такими пятнами. Говорю как человек, который часто носит белое. А у вас глаза красивые. У вас глаза хорошего человека. Знали? Не важно. — Простите еще раз.
Пусть и виноват официант, но так п р а в и л ь н о. И почему такое странное чувство появляется. Она поправит платье рукой, проведет по нему ладонями. Выйдешь из зала, оставляя мужа беседовать о политике дальше. Не заметит. Он не заметит даже если ты умрешь.
Устала. От всего устала.
В коридоре темнее, чем в банкетном зале. Ряды высоких окон с задвижками - тебе все также душно, все также что-то сдавливает грудную клетку, будто придавили чем-то тяжелым. Ген ловко балансирует на высоких каблуках, поводит плечами обнаженными, дергает за задвижку. Не поддается. Еще раз. Тот же результат. Что не так с этим миром? Кто-то подойдет сзади, опередит ее третью бессмысленную попытку открыть окно злосчастное, а она резко развернется на своих каблуках, упираясь носом практически в грудь. Все тот же можжевельник и кедр. Все та же неспешная утренняя прогулка по хвойному лесу. Скользнет удивление по лицу, брови слегка нахмурятся, а потом складка разгладится, вырвется ненароком:
— Книжный магазин! Вы взяли ту книгу, которую написал один нейрохирург... — оборвешься на полу слове, потому что все это неуместно. Неуместно и не важно. Наверное. Обернешься к раскрытому окну. С внутреннего дворика доносится слабый теплые ветерок, пробегающий по удивительно бледному лицу, которое не спасают никакие румяна. Вздохнет, потирает ноги уставшие, отекающие. Ты привыкла к туфлям, только эти ужасно неудобные. Снимешь, попереминаешься с ноги на ногу, прежде чем снова надеть. — Не подумайте, что я странная, просто туфли не по размеру муж купил. Простите за подробности. — это твое десятое, кажется "простите" за ваши встречи.
Никогда не знал правильный размер моей ноги. Мой м у ж.
Небо виднеется из-за открытого окна, сумеречное, цвета индиго, сохраняющее в себе оттенки вечера. Сложит руки на груди, а он все не уходит.
— Вы так смотрите на меня потому что у меня еще что-то на лице кроме того, что есть на платье? — усмехается невесело, вглядывается в полумесяц бледный и холодный, головы не поворачивая. — Случаем не знаете, что делать с больным сердцем?
Мы все равно больше никогда не встретимся скорее всего. Всегда легко откровенничать с незнакомцами в конце концов точно зная, что вероятность следующей встречи крайне м а л а. Он запомнит тебя как очень странную женщину. Ты даже имени не спросила. Ты и своего не назвала. А сердце у тебя правда болит. Вздохнешь, снова посмотришь на него. 
— Насчет пятна. 3 %перекись и сода действительно помогают. И это не совет безразличного человека, который просто хочет отвязать. Попробуйте.
А тебе пора возвращаться туда... куда некуда.
Развернешься в конце коридора, ты сама не понимаешь почему хочешь развернуться. Почему просто не можешь так уйти.
— Спасибо... что открыли окно.

— Развестись? Хочешь развестись?! Совсем не жаль родителей? Хочешь всех опозорить? И кому ты будешь нужна после развода и с твоей профессией?! 
— Мы чужие друг другу люди, пап! Я так больше не могу! Он никогда не любил меня и…
— Многие сейчас живут без любви  и что?! Что в этом страшного? Это нормально!
— Нормально?... — дыхание перехватит от какого-то протеста, возмущения и обиды. — Это не нормально, поэтому я подам заявление и… 
Задрожит предательски подбородок, а след от пощечины все еще будет гореть на щеке, расцветая постепенно красным на бледной тонкой коже. Мать заохает, опуская взгляд вниз — еще немного и точно расплачется, но сделать как обычно ничего не сможет, лишь продолжит неловко заламывать руки.
«Мам, тебе тоже следовало бы развестись».
— Я поняла, пап. Даже если я умру, тебя будет волновать не факт моей смерти, а то, что напишут об этом в газетах.
У отца кадык заходит, задрожат руки, он ухватится за грудь, одной рукой, замахивается снова, а Ген только улыбается, улыбается горько, смеется почти. Смеется отчаянным смехом обреченного, пугающе даже для самой себя. Внутри что-то оборвалось окончательно, треснуло и пошло по швам и шлюзам. Она держалась как могла, но пощечина слишком болезненной оказалась. Ген окончательно вдребезги разбили, а она вспоминает, как в детстве в кошмарах всегда находилась в комнате темной, дверь в которую захлопывалась и никто ее не слышал, сколько бы не звала. Никто попросту не приходил и тогда, в том сне, Се Ген с ужасом понимала, что осталась совершенно одна.
Тебя. Никто. Не. Понимает.
Ты никому не нужна, девочка.
Ты никому не интересна, милая.
До-ро-га-я.
Ядом разливается по венам его голос, щека горит, а сердце бьется пугающе медленно, холодно-спокойно, обреченно будто.
— Прости, что была такой плохой дочерью, пап. В следующей жизни… давай не встретимся. И не испортим ее друг другу.
— Се Ген! — голос матери теряется в ругани отца.
«Пусть идет».
Не остановится, не собирается даже, хлопая дверью, чувствуя, как задыхается. И неожиданно появляется в голове осознание к о н ц а совершенно окончательное, будто кто-то  переполнил чашу весов, ее личную чашу терпения. Конец теперь представляется чем-то слишком осязаемым и логичным. Ноги только немного заплетаются, а ведь ты даже не пила.  Нога подвернется, споткнешься, упадешь, кажется содрав кожу на колене — боли не чувствуешь, сердце болит намного сильнее, а затуманенный этой болью разум нашептывает только одно: «Давай покончим с этим». Порочные круги принято разрывать. Телефон завибрирует в кармане уже в десятый раз, выключишь, а потом особенно долго не думая ударишь об асфальт с каким-то мрачным удовлетворением. Разлетится вдребезги. 
На перилах моста длинного, широкого на каждой секции написаны слова поддержки.
«Ты нужен».
Ложь.
«Твоя семья любит тебя — оглянись».
Её семья не поддерживала ее ни в чем.
«Не сдавайся».
А она хочет сдаться, хочет поставить точку в невыразимо длинном предложении со слишком сложными оборотами. 
В той книге была строчка.
«…отличительной характеристикой живого организма является борьба».
Значит ее организм уже бороться отказывается, значит фактически она мертва. Интересно, кто объявит дату ее смерти? Интересно, кто-нибудь заплачет, когда она умрет? Ши Ын наверное плакать будет, будет плакать и говорить постоянно: «Идиотка».
«Прости, Кудряшка».
Знаешь, Хён Чжэ. Ты же сам проиграл нашу любовь безнадежно. Никто не будет маячить перед твоими глазами. Ты можешь ходить по отелям с теми, с кем заблагорассудится, а может наконец женишься по любви. Тебя просто больше нет. И мне плевать. Греши и кайся, м и л ы й. И поступай все хуже день ото дня. А слезы они уже не из боли... а от пустоты.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2Adv4.gif[/float]
Се Ген наконец остановится, ухватится за железные перила, перекидываясь корпусом вниз, вглядываясь в чернеющую внизу морскую пусанскую воду. Еще пара машин пронесется мимо. Кто-то просигналит кому-то, послышится ругань, а в ее ушах только собственная кровь шумит. Кто-то говорил, что так шумит море… 
Вода глубокая, черная, вязкая. Подберется, осторожно наступая на перегородку железную, подтянется, перебрасывая корпус неожиданно легко и ловко через перила, чувствуя, как ветер в спину ударит.
Страшно, страшно неожиданно, но не будь трусихой хотя бы здесь.
«Что я знаю о смерти? Примерно через три минуты после остановки дыхания начнется декортикация — гибель клеток в коре головного мозга. Потом начинают гибнуть клетки других отделов головного мозга – в таламусе, гиппокампе, больших полушариях мозга. Децербирация и биологическая смерть, если вовремя не провести реанимацию. Смерть мозга — фатальна. Вот так все и бывает. И я знаю об этом лучше кого либо».
"Наше самоощущение, наши чувства и мысли, наша любовь к другим людям, наши надежды и амбиции, наши страхи и наша ненависть – все это умирает вместе с мозгом".
Ее спасать некому, она и не хочет быть спасенной.
Не хочет… чтобы… хотя бы кто-нибудь ее…
Я знала, что это невозможно, но мечтала о счастливом конце. Однако, как и ожидалось, конец трагичен.
Умирать… страшно? 
Покачнется и отчего-то крепче вцепится в перила, издав гортанный испуганный вскрик. Трусиха. Даже умереть смелости не хватает. Нахмурится, до боли губу прикусывая и немного хватку и наклоняясь. Никто не услышит. Никто не придет. Вот только…
— Я спрыгну, если подойдете ближе! — истерично почти и так не похоже на тебя.
Говорят, если вы встретились трижды — это уже судьба.
А город все такой же безразличный.
Незнакомец…
Не…
Влюбляйся…
В меня.
Спас.. т..е..


Три.

+1

3

2013 // апрель

Бортовые световые устройства рассеивают неприветливую, ночную темноту, грузный вертолёт уверенно держится в воздухе, как его пилоты, сосредоточенные полностью на полёте. Пальцы в своей же ладони невольно дёрнутся, всё сожмётся внутри, захочется вдохнуть свежего воздуха, да только он о т р а в л е н. Захочется штурвал развернуть и желание это будет минутным, но до того сильным, что головная боль молотками постучит по вискам. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Ты же врач. Ты же в р а ч. Давшие однажды клятву Гиппократа тоже люди, в чём он не сомневается, однажды каждый из них испытывает страх, а быть может, не один раз. Однажды они будут готовы нарушить данное обещание, и тогда надежда на человека, живущего внутри. Надежда на то, что вопреки и несмотря ни на что ты останешься в р а ч о м, поклявшимся спасать всех.

Четыре дня назад.

- Вот она, доктор.
- Как и ожидалось, тридцать четыре процента — это отдел внутренней сонной артерии.   
- Будете клипировать? 
- Пожалуй, старые методы всегда хороши. Подайте микроскопические ножницы.
Металлический инструмент холодит руку сквозь медицинскую перчатку, сосредоточенный взгляд обращён вглубь и перед ним появляются новые задачи. Осторожно до крайности разрезать мелкие нити паутинной оболочки, дабы не задеть какой-либо из множества, кровеносный сосуд, так как исход этого неуклюжего действия — нарушение кровообращения и норовящая хлестнуть мощным напором, кровь. А ему необходимо точно и ясно видеть в каком направлении двигаться, цель должна всегда оставаться перед глазами. Тело схватывается едва ощутимым напряжением, руки под строгим контролем, держатся уверенно и твёрдо. 
- Отсос, - тон голоса ровно-спокойный. Получает инструмент, продолжая манипулировать ножницами, миниатюрным, вакуумным отсосом расчищает вид от излишков мозговой жидкости, норовящей просачиваться во время всего трудоёмкого процесса. 
- Красавица, только глянь, ещё не успела натворить здесь дел. Покажите-ка клипсы, - отодвигается на небольшое расстояние от микроскопа, окидывая взглядом содержимое металлического лотка.  - Нужно выбрать самый подходящий размер, - задумчиво, всматриваясь, запоминая размеры, возвращается к окошку микроскопа, ведущего в мир иной, но совершенно прекрасный и удивительный. Человеческий мозг — это определённо отдельный мир и вечности не хватит чтобы полностью изучить его. 
- Я думаю, семь миллиметров, квадратная, - машинально протягивает раскрытую ладонь, чтобы получить готовый аппликатор с насаженной клипсой. Снова погружается в самый ответственный и важный процесс, когда каждая деталь, каждая мелкая деталь должна находится под строжайшим контролем. Неспешно сжимает пружины на рукоятке инструмента, наблюдая как раскрываются лепестки клипсы. Осторожно-бережно подносит к самой аневризме, кажущейся такой огромной в этом микроскопе — вокруг её основания собираются те самые лепестки. Отпускает постепенно и плавно пружины, позволяя клипсе захватить напухший, пульсирующий мешочек. Отделяет от артерии, навсегда перекрывая поток крови, убирая угрозу разрыва и выдыхая тихо, облегчённо. Каждая маленькая победа, за которую Бога благодарить, взывает к облегчению, каждая маленькая победа позволяет расслабить и опустить плечи, пропуская сквозь плотную маску, улыбку. 
- Готово и никаких казусов сегодня, вы можете закончить, а я, пожалуй, пойду.

Двери расходятся в стороны, он разминает шею, выгибает спину, чуть затёкшую пока, складывался пополам перед микроскопом. Неправильно, но пока приходится мириться с условиями. Не первая операция за день — последняя. Тело ноет от усталости, просится на диван мягкий в коридоре около операционной, только закончить нужно. Последняя стадия — сообщение об успешном исходе родным. Место ожидания пустует, по коридорам тишина бродит, только полы сверкают от чистоты. Недавно вымыли. 
- Доктор Ким?
- Доктор Смит, - оборачивается, протягивая руку с раскрытой ладонью. Рукопожатие крепкое. 
- Я всё ищу вас, а потом мне сказали, что вы живёте в операционной. Ходят слухи по больнице, что у вас там раскладушка и электрочайник. Это правда? - мужчина которому скоро пятьдесят исполнится, всегда с чувством юмора, всегда жизнерадостный и приятный внешне. Наставник, которому Вон многим обязан. 
- Как бы сказать . . .  - неуверенность мелькает в голосе, взгляд уходит в сторону. 
- Ладно тебе, давай выпьем кофе, отдохнёшь, выглядишь очень плохо. Для врача. 
- Мне нужно связаться с родными пациента. Миссис Миллер . . . 
- Разве не её дочь вы оперировали на прошлой неделе? 
- Верно, но на следующий день мать пожаловалась на постоянную боль в области лба. Мы сделали мрт . . . 
- А ведь хорошая семья, как это несправедливо. Я хотел предложить тебе возглавить команду докторов-волонтёров от нашей больницы. Это хороший опыт не только как медика, но и как наставника. 
- Полагаете, четыре года практики — достаточно?
- Не как нейрохирург, общий. 
- Я не уверен, возьмите кого-то более опытного. 
- Это значит 'нет'? 
- Нет.

* * *
Невозможно закрыть глаза и оказаться дома волшебным образом. Невозможно заставить посадить вертолёт где-то посреди ада и вернуться туда, где нормальному человеку не будет страшно. Вдох — выдох. Ты мужчина, а не тряпка, Ким Рэвон. Взглядом касается мутного стекла иллюминатора, боком ближе пододвигается, всматриваясь. Свет, излучаемый воздушным судном, теряется, сливается воедино со вспышками на земле. Светло. Светло до того, что кажется ослепнешь. Удар за ударом — это сердце твоё или гром, посылаемый землёй? Секунда. Разрыв. Огненные облака порхают в тёмно-синее небо. Секунда. Взрыв. Всплеск и земля фонтаном. Тёмные глаза отражают размытые, оранжево-алые пятна, а внутренний голос нашёптывает там же люди, там люди, нуждающиеся в тебе. Никогда не было настолько не по себе, оказываясь в горячей точке мира. Никогда душа не рвалась на части, как сейчас. Земля изнывает и стонет, раздираемая войной.   

Три дня назад.

- Знаешь, чего я хочу? - телефон щекой к плечу прижимает, на ходу перебирая истории болезней своих пациентов.  - Шатобриан с соусом Беарнез, бокал красного, любого, и хорошая американская комедия. Честно сказать, мозги плавятся, хочу выходные провести дома, валяться в кровати и даже не думать. Всё запомнил? Тогда до ужина, - на радостях сбрасывает вызов, телефон шмыгнёт в широкий карман белого халата. Тянет руку к двери, останавливает, когда слышит детские всхлипы. Замирает у небольшой щели, не понимая до конца, зачем и почему, подслушивать ведь н е х о р о ш о. 
- Мамочка скоро придёт? - детский голосочек хрипит от бесконечных рыданий. 
- Да, милая, доктор говорил, что ей нужно ещё немного отдохнуть. Не волнуйся. 
- А папа? Я так хочу его увидеть . . . мой папочка, - минуты не продержалась, снова слёзы, лицо напухшее и покрасневшее. Похоже на истерику, похоже на тебя, когда ты, маленький хотел увидеть своих родителей и требовал зачем-то, у работников детского дома. Милый, твои родители не смогут прийти, иди поиграй.
- И папа вернётся, дорогая, обязательно вернётся. 
- Ты уверена, тётя? Он точно вернётся? 
- Её отец на войне сейчас. 
- Что? - вздрагивает от неожиданности, оборачивается, сталкиваясь с тяжёлым взглядом доктора Смита. 
- Эта война, говорят, кровавая, знатно потрепала наших и не только наших. Говорят, Южная Корея тоже в этом участвует. Но шансы, что её отец вернётся, слишком малы и ничтожны.

* * *
Шансы слишком малы и ничтожны. Даже у тебя? Дёрнешься, когда снизу послышится оглушающий раскат, точно грома. Тяжёлый, грузный вертолёт начнёт менять направление, а все, кто позади пилотов сидят, перепугано начнут наблюдать как огонь, землёй извергающийся, почти достаёт. 
- Меняем курс правее, ещё правее. Чёрт! 
- Мы можем ещё подняться? Вижу чистую площадку около лагеря, можно садиться. 
- Сообщи нашим пассажирам. 
- Есть. Эй вы! Ладно-ладно, не смотрите так, капитан. Всем докторам приготовиться, мы приземляемся. На выход у вас будет десять секунд, - заявление довольно серьёзное, все торопятся поверить, застывая в ужасе, застывая в этом недолгом молчании. 
- Пошутил.

Вертолёт погружается в густые, пыльные облака, неспешно опускается, норовя прикоснуться к земле. Толчок, весь экипаж кроме двоих пилотов, потеряет равновесие, куда-то в сторону улетая. Рэвон смотрит как-то осуждающе на молоденькую медсестру, придавившую всем своим, небольшим на самом деле, весом. Солдаты поторапливают, берутся отвести к лагерю через заросшие травой, поля. Темно. Сыро. Неприятно. Под ухом жужжит насекомое, отмахивается, осматривается, а где-то в стороне бесшумная вспышка разорвавшегося снаряда, в другой стороне мелькающие силуэты, едва различимые палатки, огоньки света и люди, бегающие туда-сюда, словно в муравейнике — постоянное движение. Один из двоих зажигает большой довольно фонарь, выплёскивающий полосу белого света вперёд. Возникает дорожка, будто лунная. Доктора, явно перепуганные держатся вместе, сжатой кучкой, а их предводитель в стороне с каким-то интересом осматривается. Тишина и шорох травы, иногда приглушённый грохот, до того момента, пока не раздался оглушающий, женский визг. 
- Что это, господи?! - девушка подскакивает, прыгает кому-то из коллег-медиков на спину, крепко вцепившись пальцами. 
- Наверное, крысы, мыши. Если вы боитесь мышей, что вы здесь забыли?
- Мыши — это очень плохо. Риск заражения увеличивается, - вставляет между делом, вырываясь вперёд, но солдат руку протянет, путь перекрывая. Молча качнёт головой. Нельзя. Вон пятится назад угрюмо, поправляет съезжающие лямки огромно рюкзака за спиной. Чем ближе к лагерю, тем слышнее разрывы и раскаты, вселяющие один лишь у ж а с. Ты ясно осознаёшь, что попал в самый эпицентр, в уголок пульсирующего сердца. Солдаты сказали, что со всех сторон ведётся бой. Будьте готовы бежать, если нам не удастся сохранить тыл нетронутым. 

Два дня назад. 

- Представим, что я всё понял, - стрелка часов перелетела через двенадцать, начался новый день, на больших, белых тарелках кусочки овощей и недоеденного мяса. По крови тёплом разливается красное вино, уголки губ тянутся в расслабленной улыбке. Он спокоен. 
- Допустим я могу понять, почему ты всё ещё горбатишься в этой больнице за копейки, но ты скажи, на кой чёрт сдалась эта поездка? Ты Мать Тереза двадцать первого века?
- Ты кажется, пьян
- Это ты пьян! Какой трезвый человек согласится на верную смерть? - перегибается через половину стола, заглядывая в глаза невозможно спокойные, отражающие внутреннюю невозмутимость и безмятежность. 
- Я проиграл в споре, - всё так же спокойно, всё так же равнодушно, отводя руку с бокалом, говоря так л е г к о. 
- Кому? - краткие, чёткие вопросы по существу — конёк друга, определённо. 
- Доктору Куперу, - глоток, приятно обжигающий горло. 
- На что спорили?
- Какого цвета кофточку наденет Эми.
Друг ухмыляется будто не веря, разморено-пьяно. 
- И что? На какой цвет поставил?
- Оранжевый.
- А в итоге?
- Ультрамариновый.
- Ты идиот? Впрочем, не отвечай, я и так знаю. Ты не подумал, что он может спать с ней? А может он заходит к ней каждый вечер? А может завтра у вас намечается корпоратив в честь их свадьбы? Или он подарил ей этот свитер, черт возьми!
Вон невозмутимо пожимает плечами, отражая своё внутренне равнодушие, пожалуй, к чужой личной жизни, и к самому вопросу об этой поездке. 
- Здесь что-то нечисто, угадать он не мог, поэтому ноль — ноль, ты никуда не едешь. Иначе! Я буду судиться! 
- С кем? С Купером? 
- Да! Мошенник чёртов, думаешь я право не знаю? Моя мать — адвокат, я всё знаю!
- Послушай, а если я смогу спасти кому-то жизнь, если я пригожусь кому-то. Иначе, это будет на моей совести. Если бы я не знал об этой поездке, совесть осталась чистой, но профессор Смит . . . решил иначе. Моя совесть вынуждает меня. Я вернусь, и мы взорвём Лос-Анджелес, только найди нам симпатичных спутниц, возьмём твой спорткар, покатаемся. 
- Если вернёшься, дружище. Давай выпьем. Быть может, в последний раз.

* * *
По соображениям совести. Ты растворяешься в этом, ты становишься маленькой, пульсирующей жилкой по которой бежит кровь. Останавливаться недопустимо. Смертельно опасно. Ты тонешь в суете, в голосах, в криках, тонешь в янтарном свете ламп, висящих под крышами больших палаток. Ряды посеревших трупов, ряды раненных, ряды спасающих и безнадёжных. Отступать п о з д н о. Крепко закрывает глаза на мгновение, скидывает рюкзак, оборачивается с желанием пару слов сказать солдатам, а те подавно исчезли. 
- Вы доктор? Быстрее, мне нужна ваша помощь! - медсестра, девочка ещё молоденькая, испачканная чужой кровью, в разодранной одежде, хватает за руку с молящим взглядом. Отсчёт пошёл. Начиная с этой секунды — доктор, которому не позволено остановиться. Доктор, который будет с п а с а т ь. 

День назад.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Arsa.gif[/float] [float=right]http://funkyimg.com/i/2Ars8.gif[/float] Складывает футболки из прочной ткани в рюкзак. На собрании сказали взять немного личных вещей, вроде средств гигиены и сменной одежды. Собирается с каким-то равнодушием всё ещё, будто не осознавая до конца, куда и зачем направляется. Он, внезапно решивший кинуться в огненный, смертельный омут, из-за надорванного детского голоса и громких рыданий. Он, внезапно решивший, что может это сделать снова, ведь отец ещё с годов студенчества брал туда, где горячо. Да только последний раз оборвался с плачевным исходом, после которого отрезал все попытки одним твёрдым, холодным нет. А сейчас, почему да? Почему собираешь вещи, почему смотришь в широкое окно на прекрасный вид родного Лос-Анджелеса? Смотришь так, словно рвётся шанс увидеть с н о в а. Это обычное волонтёрство, я справлюсь, я же не слабак. В больнице встреча, в больнице собирают медикаменты, инструменты, всё, чего может не быть в полевом госпитале. А потом перелёт и ранним вечером на военной авиабазе, под палящим невозможно солнцем, они понимают, что пути назад окончательно отрезаны. Понимают, встречаясь с людьми в форме. 
- Добро пожаловать на борт. Мне, капитану Сон Джунки, было поручено доставить команду медиков-волонтёров на место полевого госпиталя. На посадку выделяется ровно десять минут. Следуйте дальнейшим указаниям лейтенанта Чон.
Голос военнослужащего вселяет трудно объяснимый страх, слишком уверенный голос, слишком твёрдый, не дрогнувший ни разу. Ты осознаёшь, что попал в те условия, где будет кровавая борьба, не только военных, но и медиков, где будет м н о г о жертв. Ты осознаёшь слишком многое прямо сейчас, стоя впереди, чуть щурясь от яркого солнца, которое вскоре будет поглощено вечерними сумерками. Соображения твоей совести в порядке?

* * *
[float=left]http://funkyimg.com/i/2Arsb.gif[/float] Всем хочется верить, что восход увидят, всем хочется жить и каждый это неизменно доказывается. Люди в белых [точнее уже грязных, испачканных] халатах, в формах волонтёров, суетятся. Пульс бешеный, скорость максимальная, всё этим целиком поглощены. Торопятся жизнь спасти, торопятся адскую боль приглушить, и задача любого медика — не растеряться. Час пролетает совершенно незаметно, а за ним второй, третий, пять часов на ногах, без какой-либо передышки. Ленточки на запястьях — погибшие, безнадёжные, ожидающие помощи и те, за кем вскоре вертолёт прилетит чтобы доставить в городской госпиталь. Рэвон не чувствует ног вовсе, пусть и привык стоять в операционной двенадцать часов — условия совершенно разные. Напряжение достигает всех высших точек, сжимает внутренности, потому что тело сковать не позволит, тело должно пребывать в движении постоянно. Особенно руки. От одного раненного к другому, от одного сдавленного стона к другому, громкому. Война жестока по отношению к каждому, война жестока. Он войны ненавидит всем своим существом, особенно сейчас, особенно когда тонет в море крови перемешанной с землей, песком и порохом. Ненавидит особенно, когда на руках угасает ещё совсем молодой человек, получивший смертельное ранение. Прости дружок, прости. 
- Доктор Ким, отдохните, выпейте воды, вы должно быть, устали, - всё та же медсестра, тянет руку с бутылкой воды, которая сейчас кажется настоящим спасением от верной смерти. Пить очень хочется, горло раздирает, першит от осевшей пыли, а на лбу грязном капли пота, потому что невыносимо жарко. Благодарит лишь кратким кивком, за один раз выпивает больше половины, отрывается от горлышка, дыша прерывисто-тяжело. Останавливаться нельзя. Жизнь священная. Жизнь необходимо спасать. Парадокс невозможный. Кто-то борется, отнимая эту жизнь, кто-то борется, возвращая эту жизнь. А всё могло быть проще, проще, намного проще. В одной стороне убивают, в другой спасают и снова отправляют на смерть. Так и хочется за руку того солдата схватить, замотать головой и прошептать не ходи, живи, пожалуйста. Ты убиваешься здесь, они убиваются там, и всё бесконечно, всё кажется каким-то благородным делом, а круг замкнутый. Человеческая глупость всё же достигает своего предела, вершины. Куда уж, выше?
Вон неожиданно понимает, что смена продолжаться будет в этом ритме, без передышки. Все хотят увидеть восход солнца, все хотят увидеть рассвет. Он плавно и ловко вливается в эту атмосферу, которая со стороны неразборчивая до ужаса, стоит только стать её часть, стать жилкой пульсирующей, начнёшь во всём разбираться. Шестой, седьмой, девятый час пошёл. Твои руки в чужой крови, твой рюкзак разодран потому что медикаментов не достаёт катастрофически. Обещают вертолёт с новой партией и сменой докторов. Он бежит куда-то и спотыкается, но не больно на колени падать, больнее смотреть на кровавую пропасть в груди человека. Он подбегает, едва удерживая равновесие, к носилкам, к раненному, которого только что с поля боя доставили. А за этими носилками ещё пять, ещё шесть, да их там с десяток! На мгновение всего лишь замирает с ужасом в широко раскрытых глазах. Быстрее, быстрее, быстрее. Один, второй, третий, десятый. Десятый безнадёжный полностью. У тебя нет времени чтобы поговорить с ними, нет времени чтобы успокоить. Пока будешь обещать что-то одному, другой погаснет точно спичка, стремительно. Солдаты — люди сильные, но перед ужасным, усмехающимся ликом смерти все равняются, все становятся пугливыми и слабыми. Кто-то мужественно держится, а кто-то умоляет спасти, выпрашивает ещё один обезболивающего которого слишком м а л о. Он совершенно полностью, по частицам растворяется в этом гулко бьющимся разрывами, сердце. А земля как горелая каша, земля пахнет г о р е л ы м и запёкшейся кровью. Обернись и увидишь, где-то на горизонте взрывается мина. Обернись и поймёшь — ты попал в сущий ад. Обернись, услышишь, как солдат умирающий напевает какую-то песню, как другой бесшумно плачет, смотря на потрепанную фотографию семьи. Только не останавливайся. Эхо неизвестное, бродящие повсюду зовёт, зовёт непрестанно, зовёт обратно где кто-то тянет за помощью дрожащую руку в крови.
- Доктор . . . 
- Оперировать.
- Но . . . 
- Если не хотите копать могилу здесь, оперировать! Расчищайте те столы, немедленно. Говард, возьмёшься за операцию, я занимаюсь более тяжёлыми случаями. Прошу вас, раз уж профессор доверил мне это, послушайте меня. 
- Доктор-доктор! Ещё один тяжёлый! - отчаянный крик позади, и кажется, пора сходить с ума, кажется этот шум и гам невыносимый, но ты держишься, удивительно стойко и мужественно. Оборачивается, срывается мгновенно, а где-то грохнет ещё одна ракета — машинально пригнётся, потому что грохот сильнее и слышнее обычного. Подбежит к опущенным на твердый грунт носилкам, вздрогнет назад отпрянув. 
- Это . . . это же . . . - и почему ты запинаешься, почему губы трясутся, а глаза потеряно бегают по исцарапанному лицу, спрятанному под слоем грязи, пороха и застывшей крови? Мне, капитану Сон Джунки, было поручено . . .
- Капитан Сон? 
- Вы можете . . . его спасти? - тот самый, второй пилот, сам подбитый, опирается рукой на сослуживца, видно, дышит с огромным усилием, а глаза у м о л я ю т.
- Я займусь им, - быстро кидаешь рядом вставшему доктору.  - Что же вы так . . . а казались таким сильным человеком, - бормочет уже невпопад, хватаясь за стетоскоп и падая возле раненного прямо, осматривает внимательно. Солдаты помогают снаряжение снять и благо, каска надёжно голову защищала, навыки второй ординатуры не понадобятся. Рвёт одежду раскрывая перед собой совершенно пугающий вид, сердце вздрогнет, только не он сам. Прислушивается к шумам в ушах, водит шустро рукой, откладывает инструмент так же быстро.
- Срочно оперировать. Если не остановить внутреннее кровотечение . . . мне жаль, но капитан не продержится даже часа. Поднимайте очень осторожно, я подготовлю место, - подрывается, теряясь мгновенно в толпе, в бурлящем действии. На ходу хватает рюкзак, упаковки медикаментов и свой личный набор инструментов, ещё не использованный. Со стерилизацией тоже возникнут проблемы, но об этом подумаю позже.

Сметает со стола металлического уже никому не нужный мусор, двигает к другому, накрывает белыми простынями. Выхватывает одну стойку с капельницей, инструменты раскладывает. Медсестра помогает чистый халат накинуть, завязывает маску на затылке, перчатки натягивает, всё случается за считанные с е к у н д ы, потому что время неумолимо выскальзывает песком сквозь пальцы. Время. Борьба со временем самая жестокая. Оно грозно обещает унести ещё одну жизнь, а он, Ким Рэвон решительно настроен не позволить. Раненого укладывают, несколько ламп дополнительных приносят, потому что освещение слишком слабое. 
- Хорошо протрите всё тело, мы не сможем увидеть, что внутри, прежде чем не попадём туда, поэтому, нужно максимально точно рассчитать, в каком месте будет разрез. Спирт есть? Хорошо, - кивает, опуская взгляд на живот, всматривается сосредоточено прикидывая различные оперативные доступы, какие безопаснее использовать сейчас. Сверху накрывают голубой пеленой, оставляя открытым место для скальпеля. Подключают к небольшим приборам, которые могут здесь существовать на аккумуляторах и от небольшого электрогенератора.
- Будем делать лапаротомию. Кровотечение в брюшной полости, поэтому . . . скальпель. 
- Вы уверены?
- Да, немедленно, марлю и скальпель! Приготовьте отсос, но не включайте, аккумулятора хватит всего лишь на сорок пять минут. 
- Что насчёт анестезии?
- Это очень рискованно, если что-то пойдёт не так . . . сможем ли мы вернуть пациента в сознание? Сердцебиение указывает на внутрибрюшинное . . .
- А если он очнётся, доктор Ким?! 
- Хорошо, вы анестезиолог, это будет на вашей совести. Делайте инъекцию, быстрее. Медсестра, поставьте капельницу пока что с физраствором. Ему понадобится много сил, чтобы вернуться к сознанию. Всё готово? - слишком торопливо, забывая, как дышать нужно, тянет в нетерпении раскрытую ладонь, ожидая, когда холодящий инструмент в неё положат. 
- Скорее всего источник — повреждённая печень. Если нам повезёт, достаточно наложить швы и заняться общим состоянием, - острый конец идёт по натянутой коже, рука держится уверенно, и ты точно не позволишь ей дрогнуть сейчас. Момент, ставший точкой невозврата. Теперь в твоих руках ещё одна жизнь, которую так отчаянно хочешь и спасти и спасаешь. Кожа рассекается, за острым кончиком тянется красная линия, теперь подключается, ассистент, помогая отделить жир от фасций. Зажимают большие сосуды небольшими закругленными кровоостанавливающими зажимами, перевязывают, минуя первый этап. Подходят ко второму — закладывают марлевые тампоны, впитавшие физраствор, в рану. Третьим этапом следует разрез фасции, за ним оттягивают прямую мышцу вбок, сохраняя нормальное кровоснабжение. Сосредотачивается с большей силой, всматриваясь, проваливаясь будто под эти слои, за которыми наверняка, они встретятся с хлещущим, кровавым фонтаном. Пятый этап — прокалывают и легируют сосуды у сухожильных прикреплений прямой мышцы, со всей осторожностью, чтобы повредить, добавляя лишней работы и подыгрывая времени, которого слишком недостаточно. 
- Зубчатый зажим, - снова тянет руку в перчатке окровавленной, получает инструмент, крепко сжимает пальцами. - Будем попеременно опускать и поднимать самый глубокий фасциальный уровень и саму брюшину, чтобы убедиться, что мы не захватили других органов. Сосредоточимся на печени. Внимание. Теперь сильно тянем вверх, оба, а я сделаю небольшое отверстие здесь, сбоку навеса, - приподнятой брюшины. Оттягивают брюшину от нижележащих тканей, а в только что сделанное боковое отверстие попадает воздух, отталкивающий структуры, ненужные в этом оперативном доступе. Подцепляют пред-брюшинный жир и брюшину соответственно, осторожно раскрывая и проникая глубже в брюшинную полость.
- Включайте отсос, - голос пока держится спокойным, рука тянется к трубке, пальцы хватаются, отсосом очищает брюшинную полость от скопления жидкости, загрязняющей поле зрения. 
- Положите в отверстие тампоны. Края брюшины, прилегающие к ней фасции и края влажного марлевого тампона нужно захватить в закругленные зажимы на пол длины. Теперь внимательно следите, чтобы мы не травмировали нижележащие органы, - дальше приподнимая ткани ножницами, разрезает с крайней осторожностью, и когда эта крайность достигнута, где-то за спиной грохнет брошенная граната. Брошенная довольно далеко, но разорвавшаяся настолько громко, что покажется, этот ужас случился за спиной. Едва удерживает руку, чтобы та не дёрнулась, разрезая столь тонкие, хрупкие ткани. Вспомнит что на войне находится. Вспомнит что зона максимального риска. Небо тёмно-синее примет удар, отражая огненные вспышки, пропахнет дымом и гарью. Глаза пелена застилает, слезится начинают так не вовремя, так предательски — смаргивает. Он, сейчас склонившись над человеком, вырывает его жизнь из лап смерти, а кто-то не очень далеко кидает в эти лапы. Безбожно. Склоняется ещё ниже боясь задышать, дабы не пустить какую-либо инфекцию в открытую, глубокую рану. Маски недостаточно. Безопасности недостаточно. Волнение подавляет большим усилием, продолжая осторожно, бережно отделять ткани от брюшины. Закруглённые зажимы ставит на свободные края, вкладывает тампоны чтобы раны не засыхали и были хотя бы немного защищены от загрязнения. Поднимет руку и та нещадно, предательски задрожит. Нет, нет, мы только начали, мы должны закончить. После того, как разрез увеличен до крайних пределов, вводит указательный и средний пальцы левой руки, заставляя перестать трястись, вниз и разделяет брюшину между пальцами, скальпелем.
- Показатели?
- Пока что всё в порядке, не считая явных симптомов кровотечения. 
- А вот и оно. Сильно повреждена печень. Этому парню повезло. Готовьтесь накладывать швы. У кого-то есть часы? Кровотечение довольно сильное, поэтому минимум на пятнадцать минут нужно зажать печеночно-двенадцатиперстную связку.
- Но . . . чем?
- Пальцами. Для чего хирургу руки? - кажется, криво улыбается сквозь маску, прижимая пальцами, артерию. Ты должен жить, слышишь, капитан? Вон сам до конца не понимает, по какой особой причине взялся за это с огромным энтузиазмом и святой верой в жизнь. Одна встреча с чёрными очками, полчаса в открытом поле и одна секунда зрительного контакта. Что ты знаешь о нём? Ты просто чувствуешь существом своим, что обязан спасти. Ты хотел кое-что сказать, обернувшись тогда, но не успел. А сейчас в твоих рука ещё один шанс у с п е т ь. И эти. Кажется, самые долгие пятнадцать минут в жизни, он всматривается в мертвенно-бледное, выпачканное землей и порохом, лицо. Ты должен жить, слышишь? 
- Его друг сказал, что мы должны справиться, иначе нам не жить, встретившись с его девушкой, - между делом, отрешённо, звонким голосом, выдаёт медсестра, застывшая в ожидании следующих указаний доктора. Он теперь слабо усмехается, а последняя минута рассыпается на жалкие секунды — пора. За спиной снова гремит, земля вздрагивает под ногами, в небе разрывается ракета, разрывается снопами искр и огня. П о р а. 
- Сделаем наложение швов на рану с тампонадой сальником на ножке, обычных швов будет явно недостаточно. Для тампонады будем использовать нижнебоковую часть сальника на ножке и укладывать в рану печени. Края раны прошиваем вместе с сальником отдельными кетгутовыми швами, которые поочередно завязываем. Есть вопросы? Тогда начинаем, - крепко сжимая пальцы в кулак и разжимая мгновенно, убеждаясь, что рука не дрожит, возвращается к операции, проваливаясь полностью в процесс, пытаясь контролировать его, отрешаясь от взрывов, которые теперь гремят повсюду. Они постепенно достигают последнего этапа, максимально сосредотачиваясь, склоняясь чтобы рассмотреть каждую деталь проделанной работы. Остаётся передний край печени подшить п-образными швами к париетальной брюшине вдоль рёберной дуги и наконец, закончить. 
- Кровотечение остановлено. Лучше поработайте отсосом, чтобы не осталось следов. Теперь будем закрывать.

Операция завершается спустя три долгих часа, Вон потирает затылок, разминает шею по привычке, и раскрывая глаза, понимает, что находится не в больнице, не в операционной, а на каком-то краю света, который обречён на гибель и полное испепеление. Пациента укладывают на свободное место, продолжая следить за показателями. Слышит за спиной 'в норме', выдыхает медленно. 
- Доктор Ким, всё хорошо с кровотечением, но есть другие проблемы. Глубокие раны и гематома, восполнить потерю крови нам тоже нечем особо. Мы не знаем последствий этой операции, поэтому пациент всё ещё в опасности. 
- Я подумаю, что с этим делать. Вы отлично поработали, отдохните, - слабо, вымученно улыбается, отходит в сторону, куда-то на край, отдаляясь от шума и голосов, от топота бесконечного, от в с е г о. Поднимает глаза к небу, а порывы пламенные с земли ослепляют звёзды и те, вероятно в каком-то страхе, кутаются во мраке густом, обещая вспыхнуть, когда огни снизу потухнут. Да только, потухнут ли? Звёзд здесь не будет. 
- Через двадцать минут сядет вертолёт, - голос сильный, уверенный, ещё ж и в о й. А ты на самом деле, устал невыносимо, ноги подкашиваются, в голове целый рой гудит, пчёл, наверное. Сам потрёпанный, не заметивший, как время пролетело. 
- У меня приказ посадить команду доктора Кима, ваша смена окончена. 
- Так быстро? - ребята удивлённо переглядываются, ищут его радостными глазами. Да только, он, кажется, уже всё решил. 
- Отдайте моё место пациенту. Он очень тяжёлый.
- Доктор Ким, таких здесь довольно много, какой в этом смысл? 
- Если я принял решение, это бесполезно. Я даже себе не объяснил, зачем это делаю, но уверен, что так надо. 
- Тогда и я . . . отдам своё место, - Дженнифер выходит вперёд руку поднимая. Вон тянет улыбку, а лицо удивительно гладкое, спокойное, будто он сам провалился в глубокую безмятежность и отказывается добровольно покидать опасную зону, совершенно смирно. Она становится рядом, сложив руки на груди. Настойчивая и упёртая до ужаса, второй год ординатуры. За ней ещё двое потянутся, а остальные сожмутся снова в один сплошной комок страха, совсем непривыкшие к таким условиям существовать и спасать. 
- Каждый вправе выбирать, я не заставляю вас. Возвращайтесь домой, ребята. И да, лейтенант Чон, я верю, что ваш друг поправится. Передайте ему привет от меня.

А я здесь ещё немного побуду героем.

+1

4

2014 // август

Шестой месяц, полгода, кажется достаточно чтобы освоиться на новом месте, в чужом городе, только если ты не доктор, обитающий чаще в стенах медицинского центра, а не в недавно найденной квартире, за приятную цену плату в месяц. Выходные выпадают совсем невпопад и не столь важно, это будний день или настоящий выходной, уже не столь важно, когда привык, работая по субботам и воскресеньям, отказываться от ужина или вечеринки с друзьями. А нынче даже ужинать не с кем, не считая одного человека, впрочем, с ним можно поужинать в любое время, когда только захочется. Бесцельное хождение по улицам Пусана всё же находится не бесполезным, это похоже на метод проб и ошибок, новый способ изучения города. Выберись из одного района в другой без помощи карты. Новый квест. Правда, день выдался тёплым, очень тёплым, по-настоящему летним. Расхаживать в бежевом пиджаке невыносимо жарко и в итоге он аккуратно ложится на руку, а потом хочется снять белые кроссовки, снова жарко. Расстёгивает одну пуговицу белой рубашки, ценитель классики, истинный. Весьма редко признаёт другие стили, что касается и одежды, и музыки, и выбора блюда в ресторане, даже сам ресторан. Пусть и перебивает весёлый, американский менталитет порой эту сдержанность и утончённость, проскальзывающую в разных областях жизни. Пусть и невыносимо жарко, хочется расстегнуть ещё одну пуговицу, останавливает руку, шевеля пальцами. Опускает и вскоре забывает, доходя до книжного магазина, который очень советовали знакомые коллеги. Он любит книги, любит читать, но никогда не предпочитал одного автора, выбирая тот язык и стиль написания, который нравится. Зачастую на его полках медицинские атласы, атласы операций на различных органах, книги, посвященные каким-то отельным заболеваниям и в общем, какой-то теме в медицине. Биографии будет читать в последнюю очередь, предпочитая книги полегче. А с определённого времени довелось возненавидеть романтику, романтику во всех проявлениях, даже в книгах. Любовь делает слишком хорошо и слишком больно. У неё две крайности. На этом, он с огромным удовольствием откроет какую-нибудь Алису в стране чудес и поверит в чудеса больше, чем в том, что существуют женщины, не способные предать. А где-то в глубине души будет всё ещё надеяться невольно, что потерянная вера вернётся. Быть может, она тоже.
Проходится мимо стеллажей неспешно, присматриваясь к табличкам, делящим магазин на категории разных жанров. Иногда смотря на корейское письмо, упёрто не можешь понять, что написано, иногда вздрагиваешь забывая, что надпись не на родном английском, иногда продавца в супермаркете не понимаешь, а он просто интересуется пригодится ли тебе пакет. А ты привык к бумажным, не иначе. Сейчас сосредотачивается, но плечи опускается расслабляя, уголки губ чуть тянутся вверх, на лице светлое умиротворение, проникается этой атмосферой, прислушиваясь к словам диджея на местном радио. [float=left]http://funkyimg.com/i/2AruB.gif[/float] Жизнь бывает удивительно прекрасной, особенно когда теряешься в книжном магазине и начинаешь читать самые разные книги, не уходя дальше двух страниц. Жизнь бывает прекрасной, особенно когда видишь очень симпатичную девушку. Нет, он не ярый ненавистник женского пола и не избегает общения с женщинами. Он тот, кто оценит женскую красоту и скажет об этом, тот, кто уступит место, если таки придётся ехать в метро или автобусе, но поставит где-то черту. Из страха услышать те слова, режущие по сердцу нестерпимо больно. Однако, когда из рук очень симпатичной девушки выпадет книга, мгновенно сдвинется с места, наклоняясь и успевая первым взять. Только не успевает взгляда поднять, не успевает увернуться, кажется, от неизбежного столкновения лбами. Щурится сквозь открытую улыбку и на мгновение, одно приятное, удивительное, засматривается. Она будто тоже замирает, глаза прикрывая. И он бы сказал, что незнакомка очень красивая, очень, в отличие от многих светловолосых американок. Не скажет. Останется весьма сдержанным, выпрямляя спину и быстро забывая о столкновении, боль в области лба тоже шустро испарится.
Никогда не знаешь, когда и где встретишь свою судьбу.
Никогда не знаешь своего будущего и даже самого себя. Никогда не подумав, что позволишь судьбе быть в своей жизни. Верно. От неё ведь, никуда не деться. 
Протягивает книгу молча, лишь губы сжимая и улыбаясь едва заметно. А у незнакомки красивая улыбка, очень красивая. Любоваться ею приятно. На то и незнакомцы, вы ведь, никогда не встретитесь больше, значит любоваться м о ж н о.   
- Хороший корейский, не то что мой, - шёпотом, когда девушка уходит, опуская взгляд на книгу. Не столь важно, о чём она, не столь важен её жанр, пусть романтика, пусть биография, пусть самая реальная история в мире — он купит, прочтёт, не пожалеет.
Никогда не знаешь где скрывается твоя настоящая судьба. Никогда не знаешь, какова настоящая причина по которой тебя занесло сюда.

***
Он стоит напротив зеркала во весь рост, крутится, окидывая удовлетворённым взглядом самого себя и костюм чёрный. Поправляет чёрный галстук, дёргает за кончики, и машинально кончики губ дёргаются вверх. Превосходно выглядишь, Ким Рэвон. Лампа горит только в одной спальне, остальная часть новой квартиры тонет в полумраке. Вечер подкрадывается. Пахнет недавно приобретённым парфюмом и средством для мытья окон, с добавлением спирта, чем занимался два часа назад. Пахнет, кажется, совершенно другой, новой жизнью. Хочешь или нет — пропахнешь Пусанским морем и рыбой. Хочешь или нет — корейский учить придётся, чтобы, пойдя на рынок, тебя понимали. Квартира новая, сделанная в совершенном стиле минимализма, чемоданы, ещё не разобранные, потому что это последнее, чем будет заниматься, вернувшись домой. А зачастую, возвращаясь, он заваливается на диван, смотря какую-то дораму, мало понимая смысла, или записи сложных операций. Службы доставки работают на 'отлично', в холодильнике какой-то запас апельсинового сока и нескольких бутылок вина, а жизнь особо не поменялась на самом деле, потому что продолжается она всё в той же больнице.   
- Известный нейрохирург на весь Лос-Анджелес взял и свалил, - за спиной шаркают тапочки о гладкий пол, в руке банка пива и вид очень домашний, очень свободный и растрёпанный. Для кого-то переезд всё равно, что операция, последствия ещё нужно пережить. 
- Стану известным на весь Пусан, в чём проблема? - набирает номер службы такси, потому что перевезти машину оказалось сложнее и дороже чем самого себя, а общественный транспорт на дух не переносит, пожалуй, без особых на то причин. 
[float=right]http://funkyimg.com/i/2Arsc.gif[/float] - Пусан! - выкрикивает, приземляясь на диван в гостиной. - это не Лос-Анджелес, это не Америка, здесь нет Голливуда, ничего ты не понимаешь, - друг замахивается, швыряет тапок, попадая в плечо, зная заранее что ничего не будет, кроме взгляда неодобрительного. 
- Не порть мне костюм, у меня ещё интервью для журнала и важное мероприятие, в отличие от некоторых, ленивых . . . Когда свою забегаловку откроешь?
- Послезавтра. У меня запой, если ты не заметил. 
- Только если решишь свинячить в моей квартире, не забудь убраться. И кстати говоря, сколько ещё ты будешь здесь? 
Пожимает плечами с выражением весьма неоднозначным и загадочным. Рэвон только пройдётся плавно невозмутимым взглядом, словно гладкой поверхностью утюга по смятой ткани, тот разболтает оставшийся алкоголь в бутылке, начнёт икать без остановки. Закатывает глаза, качнет головой, подходя к давно приготовленным, начищенным туфлям. 
- В любом случае, беспорядка я терпеть не буду, ты же знаешь, - дверь тихо закроется.

Комната небольшая, но хорошо освещённая. Бежевые стены, удобные диваны, походит на студию со различным оборудованием, видеокамерами и фотоаппаратами, к которым предусмотрены наборы объективов, больших и маленьких, широких и средних. Вон отмечает мгновенно безупречную, идеальную чистоту от которой блестят полы, а в коврах светлых ни одной пылинки. Он, пожалуй, помешан на чистоте и перед выходом каждый раз тщательно осматривает одежду, убеждаясь в отсутствии даже незаметных для других, пятен, или ворсы. Улыбается приветливо журналисту, которая предлагает присесть. На журнальном столике чайный сервиз и аромат зелёного чая с лимоном касается носа. Фотограф щёлкает камерой где-то в стороне, девушка включает диктофон, и камера начинает запись, стоящая перед ними на штативе. Вопросы он получил неделю назад через почту, однако это не было необходимостью, потому что отвечать заученными фразами едва ли получится. Вон из тех, кто говорит то, что мелькает в мыслях и возникает мгновенно, а не обдумано давно. Если конечно, это не касается серьёзных, медицинских вопросов. 
- Я очень рад встретится с вами впервые, доктор Ким. Вам, наверное, удобнее говорить на английском? 
Сложив руки перед собой, откинувшись свободно на мягкую спинку дивана, пропускает неловкий смешок, в котором мелькают тысячи да
- Я говорю на корейском, но не так хорошо, как вы, поэтому решайте сами. 
- К счастью, я учила английский в школе. Вы успели получить известность в своём родном городе, Лос-Анджелесе, почему же переехали? 
- Может, у меня осталась несчастная любовь там? После нашего расставания . . .   
- А вы шутник, доктор Ким. 
- Это не записывайте. Меня всегда интересовала Корея как родина моих родителей, к тому же медицина в Южной Корее развивается довольно быстро, я слышал, медицину этой страны очень хвалят. Хочу получать опыт среди профессионалов.
А на самом деле, единственная зацепка, единственное место где я смогу хотя бы что-то узнать о них. Мои родители. Моя главная причина.  
- Впечатляет, вы очень скромный, уверена у вас есть чему поучиться и нашим докторам. Вам было легко оставить родных, друзей? 
- Мне тридцать три, у меня американский менталитет, скрыть это никак не получится, а в нашей культуре не так сильно привязываются к семье. Бывает, мы встречаемся только праздникам, очень редко ходим друг к другу в гости. Поэтому мне было легко. А вот мой хороший друг Габриэль, решил иначе. Считайте, я привёз в Корею двоих профессионалов. 
- И чем же занимается ваш друг? 
- Он открыл бар и очень умело разливает виски по стаканам. Я оставлю вам адрес, заходите.
- Я, пожалуй, зайду, наверное, ваш друг ещё и красавчик. Этот вопрос очень личный, но будет интересовать многих . . . 
- Позвольте угадать. Состою ли я в отношениях? - рука тянется к небольшому, фарфоровому чайнику, разливает горячий чай в две чашки, улыбаясь теперь очень сдержанно. 
- Вы угадали!
Мельком усмехается, а сердце сожмётся болезненно. Ты можешь быть последним оптимистом на земле, можешь быть слишком открытым с американским менталитетом, только когда тебе боль причиняют, забыть непросто. Когда сердце разбивают, улыбка отдаётся болью. До сих пор. До сих пор перед глазами то лицо, в ушах те слова, на губах последний поцелуй. Завял давно. Отношения. Личная жизнь. Зачёркнуто. 
- Нет, у меня никого нет, но я занят своей работой и прозвучит это банально — времени на отношения просто нет. Не хватает. Женщины требуют слишком много внимания, знаете ли. И денег тоже, а я всё ещё хочу забрать свою машину из Штатов. Это тоже дорого. 
- А вы хотя бы планируете?
- Не люблю заглядывать в будущее, особенно так далеко. Конечно, я не отрицаю что женюсь когда-нибудь, куда от этого денешься. 
- Вы настоящий реалист, доктор Ким. Тогда давайте поговорим о ваших предпочтениях и карьере нейрохирурга.
- Я готов рассказать вам всё, если принесут ещё чая. Очень вкусный, в Америке такого нет.

***
Рэвон прислушивается к живой музыке, созданной оркестром, помещённым на небольшой, невысокой террасе, обитой бардовым ковролином. Водит плечами, расхаживая вдоль столов с бокалом шампанского в руке. Время от времени к нему подходят участники мероприятия в смокингах и вечерних платьях, пожимая руку и долго всматриваясь в лицо, будто пытаются вспомнить где же они раньше встречались. А он очень терпеливо держит свою ладонь в чужой, сдержанно улыбается, и облегченно выдыхает, когда слышит уже знакомую фразу 'точно, вы же доктор Ким'. Всё наверняка потому, что эти люди чаще бывают за границей. С одним из мужчин лет пятидесяти, удалось заговорить о медицинских, благотворительных проектах, правда, Вон едва понимал, что тот говорит, а потом вовсе сообразил, что что настоящая благотворительность не для этих людей. Уже спустя полтора часа остаётся в компании бокала, меняя шампанское на вино и погружаясь в атмосферу до нельзя нудную и невыносимую однообразной музыкой. Высматривает одного человека, мысленно проклиная другого.

День назад.

Он еле выбрался из какого-то дальнего, тихого района, где даже городской шум и гул автомобилей приглушены до минимума. Связь по какой-то неизвестной совершенно причине, исчезла, сколько бы не тянул руку с телефоном к небу. А потом, останавливая изредка появляющихся прохожих, пытался выяснить как выбраться хотя бы к трассе. На него смотрят недоуменно, что-то объясняют, отмахиваются и просто идут дальше, зачастую это старики с пусанским диалектом. Ни черта непонятно, если честно. Лишь своими силами довелось спасаться от палящего солнца и жажды, и он, точно из джунглей выбравшийся, кинулся к первому магазинчику, требуя на родном языке в о д ы. Замотав головой, переключаясь на корейский с трудом объяснил, что ему нужно. Вернувшись домой, Вон горел дневным солнцем и желанием не говорить, не подниматься на ноги до самого утра. С порога встречает друг, улыбающийся весьма подозрительно с ноутбуком в руках. Усаживает на диван своевольно чем ещё больше подозрений вызывает. Точно ему что-то понадобилось. 
- Дружище, ты можешь мне помочь? Очень надо. 
- Нет, - отрезает ровным тоном. 
- Посмотри сюда, это очень важно. Очень.   
- Что ты хочешь, Джонс? 
- Другое дело, - щёлкает пальцами.  - ты должен кое-куда сходить и за кое-кем последить. 
Отрывается от мягкой спинки дивана внезапно, вспыхивая недовольным взглядом. 
- На экран смотри. За этим парнем. Может быть, он очень плохой парень. 
- Для чего он понадобился Штатам? Это незаконно. 
- Не тебе решать, что законно, а что нет. Мы подозреваем о его связи с нашим другом. Нужно всё точно выяснить. 
- Почему ты сам не можешь это сделать?
- Не хочу привлекать лишнее внимание в первый же день своей миссии. Ты будешь куда более незаметен среди корейцев, нежели я. К тому же, ты заинтересованный в разного рода деятельности, доктор, а я открыл бар на перекрёстке. Есть разница? Ты больше подойдёшь для такого общества. 
[float=left]http://funkyimg.com/i/2AruC.gif[/float] - И что? 
- Просто понаблюдай за ним. И ещё, за ней, - щёлкает на кнопку, появляется фотография будто из его памяти. Замирает на несколько секунд. А в голове так вовремя слова диджея с местного радио. Никогда не знаешь. Никогда. Судьба. Почему она, та самая, симпатичная девушка? 
- Нет! Я не буду следить за девушкой, это ниже моего достоинства, иди к чёрту, дружище.
- Будешь, Вон, будешь. Значит, ты мог пользоваться мной в своих целях, когда та женщина ушла от тебя, а теперь ты что-то говоришь о своём достоинстве. А если она международная преступница? 
- А может быть, это ты у нас преступник? Знаешь, ты очень подозрительный тип. Выезжай из моей квартиры!
- Хорошо, я достану тебе приглашение на завтрашний вечер. Готовь костюм, а мне ящик пива.


Занятый вовсе не тем, о чём просили, упускает тот момент неловкий, когда кто-то кого-то толкает, сам ничего не чувствует, а задумался всего лишь о том, каким методом эффективнее обезвреживать аневризму. Совершенно скучное мероприятия, теперь с пятном на костюме. Не двигаясь особо, равнодушно осмотрит себя, поднимет взгляд встречаясь с глазами уже знакомыми, и голос, отдалённый от настоящего, от того, каким звучал впервые. Его интерес цепляет вдруг, а перед глазами всплывает то фото с ноутбука из какой-то огромной базы. [float=right]http://funkyimg.com/i/2AruF.gif[/float] В действительности очень красивое фото, а вблизи она божественно красивая женщина. Единственное незаметно зарождает волнение, какой-то страх, страх даже не за себя. Предчувствие словно что-то не так, не так не с тобой, а с кем-то рядом. Это чувство необъяснимое, ведь рядом незнакомка с красивыми глазами. И ты ничего знать о ней не можешь. Только красивые глаза, измученные, красивые глаза с какой-то едва уловимой болью. Смотреть б о л ь н о в них. Снова молча. Молча провожая взглядом, ничего не сказав. А стоило? Она сказала то, что должна была. Ему всё равно на эти пятна, но перекись попробует, несомненно.
И ноги сами понесли, ощущение что надо следовать до последнего за ней, сильно толкает в спину, напрочь забывая о своём [чёрт возьми, чем я занимаюсь] задании. Оставляя бокал, который держал крепко в руке всё это время, быстро перемещается из одной точки зала в другую, а по коридору сбавляя ход, медленно и бесшумно идя за незнакомкой. Определённо что-то не так, что-то неправильно, окно не открывается. Широким шагами сокращает расстояние, открывает с какой-то лёгкостью, а предчувствие, перемешанное с искренним интересом к человеку, будет разрастаться внутри.
Смотрит на неё всё так же безмятежно-спокойно, уголки губ дёргаются, когда она вспоминает, только не успевает н о р м а л ь н о, по-человечески улыбнуться, отвернётся. Вдыхает — выдыхает, плечи опускаются, взгляд падает вниз, а туфли на вид действительно неудобные. Она ему кажется человеком настоящим, искренним, который наверняка вложил бы что-то в благотворительное дело, в отличие от всех остальных в зале. Она ему кажется живее других и без фальшивой маски, которая уж очень заметна на самом деле, на лицах других. Только он не скажет вслух, мысли останутся мыслями, а приятный, вечерний ветерок коснётся лица.
Что делать с больным сердцем? Вон, что с ним делать, ты знаешь? Почему ты снова молчишь? Словно тебе не дают возможности заговорить, словно времени очень мало. Куда вы так торопитесь, миссис . . . Шин? Несомненно, он попробует. Он и книгу прочёл до середины.

Она уйдёт снова, Рэвон промолчит с н о в а. Провалил задание. А я тебе не секретный агент. Будто заранее оправдывается перед другом, отмахивается качая головой, решая уйти прямо сейчас, не задерживаясь более даже на секунду здесь. Отвратное место, жалкие люди, фальшивый блеск, всё — блестящие обёртки в которых г н и л ь. Неизменно. Ему отчего-то неприятно становится и того, что удалось рассмотреть достаточно. Сам пусть занимается своими миссиями. Он слишком легкомысленно к этому относится, быть может, из привычки, потому что этот человек рядом с самого раннего детства. Этот человек, единственный, кто был настоящим другом. Только вот, профессия небезопасная.
Подкрадывается вечер, темнеет, зажигаются огни фонарей, фары автомобилей, город продолжает жить, пульсировать, дышать бесконечным движением. Месяц остро сияет, не позволяя рядом звёздам появится. Они где-то в другом конце необъятного неба. Приятно просто, бесцельно шагать по городу, сунув руки в карманы брюк, приятно вспоминать те случайные встречи и незнакомку, за которой хотелось пойти следом опять. Захотелось. Твоё желание кто-то исполняет. Удивительно.
Вон не замечает толком как подходит к мосту, слишком глубоко задумался, а теперь поднимает взгляд и вздрагивает. Незнакомка. А предчувствие не обманывает? Боль в глазах самая настоящая? Она покачнётся, он за ней, сердце начнёт неистово колотится, подпрыгивать к горлу. [float=left]http://funkyimg.com/i/2AruD.gif[/float] Спокойно. Вдох — выдох. Резких движений не делать. В лице не меняться. Ему стоит немалых усилий остаться всё тем же спокойным, невозмутимым мужчиной с едва заметной улыбкой на губах. Выпрямляет спину, внешне расслабляется, а внутри всё сжимается до крохотных размеров. 
- Ладно, ладно. Если я не подойду, вы возможно, слезете оттуда? Тогда я останусь здесь, - пожимает плечами, отводя взгляд, потому что невозможно скрыть волнение внезапно дикое и страх, страх перед тем, что она всерьёз с п р ы г н е т. Вы незнакомы. Вы чужие. А ты просто не можешь позволить этому случится. Что-то держит. Необъяснимо. Похоже на тебя. Как отчаянное спасение жизни того солдата. 
- К слову, я купил ту книгу, мне понравилось. Я это говорю не за тем, чтобы утешить вас, нет, просто прочитав несколько страниц мне очень захотелось вас поблагодарить. У меня появился такой шанс . . . - как же неловко, Ким Рэвон. - Знаете, этот костюм . . . да это не важно, но у меня в гардеробе много светлых вещей, поэтому перекись - очень полезный совет, я попробую. Мне кажется, вы отличный советник. Возможно, вы знаете каким образом быстрее выучить корейский? - ведь ты пытаешься говорить на этом языке, но с акцентом и слова едва выговариваешь, пытаясь не проглотить какой-нибудь звук. 
- Я знаю, что делать с больным сердцем. Я тоже могу иногда советовать. Но если вы там, как я это сделаю? Это очень плохой способ от боли в сердце, поверьте, я проверял, - голос, звучавший беззаботно и на оптимистичной волне, плавно вытекает в спокойно-грустный, плавно вытекает в собственное прошлое, когда ты сам стоял на к р а ю пропасти. 
- Падать больно, умирать вы будете медленно и мучительно, не сразу, как хотелось бы. Наверное, вам очень непросто, но это . . . разве правильный выход? Вам хватает смелости сделать это, но не хватает на то, чтобы изменить что-то в жизни? Я, пожалуй, не смогу вас переубедить . . . - у меня нет другого выхода.
Срывается с места. Отсчёт окончен? Это . . . конец?

Он не успевает потянуть на себя, вместо того поддаваясь и наклоняясь вперёд, не удерживая равновесия. Он не успевает спасти от прыжка в бездну, но есть всё же надежда на то, что о б а ещё будут ж и т ь. Стремительный полёт. Секунды. Всплеск. Делает глубокий вдох в самый последний момент, крепко держит в руках н е з н а к о м к у. Женщина, которая вовсе странной не показалась. Это её муж странный, не знающий размера обуви. Это очень странно. Её муж не знающий где жена и какие мысли её посещают. Это до крайности странно. Только бы не позволить себе пойти ко дну, только бы держаться и выплыть. Выныривает жадно глотая воздух, заполняя им лёгкие, сжавшиеся за какие-то секунды. Выталкивает девушку на поверхность, удерживает одной рукой, другой пытается грести в сторону берега. Несчастье. Мельком смотрит на неё, кажется, глаза закрыты. Кажется, без сознания. Тело от падения и удара поноет немного, но Рэвон соберёт все силы, приложит все усилия, доплывая до берега. Поднимется на ноги, поднимет её на руки, когда уровень воды где-то по пояс. Перебирать ногами тяжело, но твёрдая земля уже совсем рядом. Опускает на мягкий ковёр из травы, пахнущий солнцем и летней свежестью. Взявшись за тонкое запястье, нащупывает пульс — есть и слава богу, она ж и в а. 
- Уж простите, придётся кое-что сделать вам, не надо было думать о таких глупостях, - отпускает руку, прикладывает ладони к грудной клетке, надавливает. Искусственное дыхание. Наклоняется к лицу, осторожно пальцами закрывая нос и губы раскрывая. Выдох. Ещё один. Чужие губы обхватывая. Неловко? Вовсе н е т. 
- Вы должны открыть глаза! Я займусь вашим сердцем, если откроете. Миссис . . . - друг только фамилию назвал, имя оставил в секрете, но останавливается вовремя, мотает головой, снова наклоняясь и делая два сильных вдоха. Г о т о в о. 
- Очнулись? Всё в порядке? Болит где-то? Если собирались прыгать, надо было сразу сказать, я думал есть шанс переубедить вас без этого всего. Поднимайтесь, - тянет на себя, осматривает внимательным взглядом. 
- Всё не так уж плохо. Теперь отсюда надо выбраться, вы знаете, как? Мне жаль, но я не знаю, надежда на вас. О мой бог, - взглядом коснётся босых ног, вздохнет, молча стягивая свои туфли. Вынимает из широкого кармана пиджака насквозь промокшего, пару белых платков. Встряхивает, выжимает, запихивает в самые носки обуви и надевает ей на ноги, всё ещё м о л ч а. 
- Всё равно великоваты, да? Потерпите, у меня есть одна мысль, только бы узнать в каком районе мы находимся. Хотите меня за руку взять? - внезапная идея, неизвестно насколько удачная, но Вон протягивает руку потому что здесь темно. А сам остаётся в чёрных носках, не изменяя пока традиции надевать их даже летом с туфлями. Пожалуй, очень забавная картина — девушка в вечернем платье и мужской обуви явно не по размеру, парень в носках по улицам города, оба вымокшие, и оба, кажется не обращают внимания на посторонние взгляды. Только переодеться в сухое хочется.

Звенит ключами, со второго раза попадает в замочную скважину, улыбаясь победоносно. Сталкивается с каким-то стулом, ударяется пальцем о ножку стола, подпрыгивает на одной ноге, потому что кромешная темнота, свет фонарей с улицы едва добирается до этого места. 
- Стойте на месте! Не двигайтесь! - неожиданно на повышенном тоне, пробираясь на ощупь вперёд и проведя ладонью по стене, находит выключатель. Лампочки в люстрах зажигаются мягким, янтарным светом, льющимся на женское лицо и обнаженные плечи. [float=right]http://funkyimg.com/i/2AruE.gif[/float] Рука невольно соскальзывает, падает, он смотрит на неё с минуту заинтересованно, вздыхает отворачиваясь. Зал бара небольшой, на столах перевёрнутые стулья, коробки раскрытые и запакованные, где-то банка краски и большие кисти, деревянный ящик с инструментами. Полки только наполовину заставлены алкоголем, бокалы и стаканы ещё надёжно упакованы и стоят под барной стойкой. Это всего лишь прикрытие, но очень уютное, оформленное в сугубо американском стиле, даже запах здесь родной Америки. 
- Не подумайте, что я залез в чужой бар. Это бар моего друга, он собирается открыть его послезавтра. Я хочу переодеться. Вы тоже? - окидывает платье взглядом. Наверняка неудобно, наверняка где-то давит, довольно облегающие тело. Толкает боком дверь с табличкой 'служебный ход', попадая в небольшую комнату с мягким диваном, шкафом и ещё одной дверью, ведущей в такой же небольшой склад. Половина вещей Габриэля осталась здесь так удачно и Вон даже не удивился, найдя женское, короткое белое платье из лёгкой ткани, которое так легко можно перепутать с футболкой. Просто перед самым переездом друг расстался со своей девушкой, а зная этого невнимательного растяпу, удивительно как здесь не оказалось что-нибудь ещё из женского гардероба. Губы потянутся в усмешке, закроет чемодан, откроет дверь протягивая платье девушке. 
- В любом случае, вам нужно переодеться. Заходите, я сделаю это здесь, - пропускает, но не отходит почему-то, замирает неподвижно на одном месте, ловя момент, когда она совсем близко проходит. Просто . . . так? Прикрывает дверь.
Штаны коротковаты, белая футболка довольно свободная, но приятно ложится на тело. Становится за барную стойку, вынимая стаканы из коробки. Оборачивается скользя взглядом по бутылкам, а потом по меню с различными коктейлями. Из маленького, квадратного холодильного шкафа достаёт кубики льда, из ещё одного ящика цитрусовые, лимоны и апельсины. В небольших упаковках специи. 
- Ботаникал джин, красный вермут, кампари, смешать, - себе под нос читает рецепт, осматривает всё, что выставил, выложил перед глазами и глубоко вдохнув, начинает точно колдовать, представляя себя какой-то нечистой силой из какой-то старой сказки. 
- Это прочитать сложнее чем состав обезболивающего. Вы закончили? Присаживайтесь, у меня есть лекарство для вашего сердца, - не глядя в её сторону, ставит два стакана на стойку, берёт ещё два чистых. 
- Серебряная текила, - читая следующий рецепт, поднимает на неё таки взгляд, замолкает, отворачивается, читая теперь про себя. Гренадин, апельсиновый сок, апельсин, лёд. 
- Не хотите попробовать? Если сомневаетесь в чём-то, я могу первым это сделать, - тянет руку к стакану, через пару глотков отрывается щурясь, но с весьма довольным выражением. Он не любитель крепких напитков и коктейлей, не любитель напиваться на самом деле, но сегодня всё с самого начала идёт не так. А с какого момента это самое начало
- Могу я узнать ваше имя? - ставит ещё два стакана на стойку с видом очень решительным. - Меня зовут Ким Рэвон и я недавно переехал в Пусан из Америки, поэтому мой корейский ужасен. Поэтому я спросил вас, как быстро выучить этот язык. Мне очень нужно понимать людей, и чтобы они меня понимали, иногда от этого чьи-то жизни зависят. Но вы пейте, не отвлекайтесь, - начнёт готовить ещё один нехитрый рецепт, смешивая алкоголь и протягивая руку к бутылке с кокосовым сиропом. Ставит на стойку, обходит, садится на высокий стул рядом с ней, опускает красную трубочку в стакан, другу протягивает. 
- Не хотите? В детстве воду вкуснее было пить через трубочку. Интересно, у воды же нет вкуса, а было вкуснее, - пожимает плечами с улыбкой открыто-невинной.  - Выпьем . . . за что выпить? Выпьем за моего друга в качестве оплаты. Впрочем, вы можете придумать за что выпить, у нас ещё три стакана и куча бутылок в коробках.

Неожиданно залпом выпивает половину, через несколько минут до дна, а потом рука машинально потянется ко второму стакану и довольно быстрым темпом все опустеют. Вкусы смешиваются на языке — апельсин с кокосом, текила с ромом, джином и красным вермутом. Смесь ядерная. Горло обжигает, внутри согревает до покрасневших щёк. Бесповоротно п ь я н ы е. Процесс весьма шустрый, спиртное разливается по крови, ударяет в голову, заставляя полностью расслабиться, обмякнуть. Икает. Подпирает рукой лицо, а та уезжает в сторону, хмурится недовольно, снова подпирает, всё равно не может удержать — уезжает по лакированной поверхности стойки. 
- Хо-ро-шо. А давайте уберём вот эти штучки, - дёргает свои уши, смотрит пристально на её сверкающие под мягким светом, серёжки. И зачем было напиваться так? Необходимость. Сердце лечили. За компанию. Тянет руки, сам тянется к ней ещё ближе и очень сосредоточено снимает всю бижутерию, складывает в пустой пакетик. И ты настоящий, пьяный дурак, невзначай снял обручальное кольцо с пальца. 
- Вам же они мешали, согласитесь, неудобно. Мне нужно на свежий воздух, - пошатывается, слазит со стула едва удерживаясь на ногах, тянет руки к девушке. Идея весьма плохая, ей помогать, когда сам вот-вот свалишься. Она сама справляется кажется, пожимает плечами, ставит перед ней кроссовки мужские, а в одной руке крепко держит этот прозрачный пакетик с украшениями. Продолжая икать время от времени, шататься из стороны в сторону, вываливается из дверей бара жадно хватая губами прохладный, уже ночной воздух.
- Прекраснооо, - подтягивается, разводя руки в стороны. Не стоило этого делать, да ещё глаза прикрывая. Не стоило светить д о р о г и м и украшениями посреди плохо освещённой улицы. Кто-то мимо пробегает в чёрной одежде с капюшоном на голове, выхватывает пакет, тот ловко выскальзывает из пальцев, а Вон застывает в изумлении. Шмыгает носом, смеётся почему-то, понимая, что это неправильно, что всё пошло не так, понимая последними остатками здравого разума. Иначе он просто пьян полностью и всякий здравый рассудок давно потух под мощными вспышками текилы вперемешку с вермутом. Кто-то украл украшения. А он только собирался сунуть их в карман и сообщить что они в безопасности.   
- Стоять! Бежим за ним, быстрее! - хватает за руку, срывается с места, человек в чёрном тоже ускоряется и стоит признать, у него все шансы сбежать, потому что кое-кого пьяного носит в разные стороны, особенно на поворотах, особенно местность кое-кто не знает. Натыкается на велосипед, оставленный у какого-то маленького магазинчика. Недолго думая, забирается на сиденье, ей предлагает уместиться на багажнике сзади — риск существует конечно, врезаться в какой-нибудь бетонный забор или свалиться набок. Однако Вон удивительно держится, руль немного ходит, по сторонам оглядывается, он наклоняется, начиная быстро педалями крутить. Просто ты вспомнил каким-то чудом что снял кольцо обручальное и подумал, что у неё могут возникнуть проблемы, если не вернуть. Хотя, у вас уже проблемы. Вы пьяны о б а.

Всё тем же удивительным образом удаётся догнать сбежавшего парня, тот резко сворачивает, забегает внутрь какого-то шумного заведения. Вон слетает с велосипеда, но благо удержать успел, чтобы тот не свалился на землю вместе с девушкой. Спотыкаясь на ровном месте, врывается в душный, пропитанный сигаретным дымом и дешёвым алкоголем зал. Люди танцуют под клубную музыку на танцполе, кто-то расслабляется на маленьких, чёрных диванчиках, кто-то за барной стойкой допивает соджу и косится в сторону новых лиц. Неприятное место. Да только от вас самих несёт спиртным, подороже разве что. Протрезвел на один процент будто бы, потирая шею, осматривается, ища взглядом мутноватым того парня. Когда замечает нечто похожее, рвётся вперёд, расталкивая толпу. 
- Ты! Сюда вернись! Ты! - на чистом английском, на всё небольшое, душное до ужаса, заведение.  - Вернись кому сказал! - толкается бесцеремонно, забывая, что здесь принято извиняться если кому-то доставляешь какое-либо неудобство. Грузные, мрачные парни в куртках из искусственной кожи оборачиваются, по глазам заметно — им это не нравится. Рэвон кидается прямо на спину незнакомца, крепко цепляясь руками и ногами, тот скинуть попытается, но назойливый Вон вцепиться ещё крепче, укусит за ухо, спрыгнет стягивая куртку, из кармана которой выпадет пакет. Подберёт, пряча под мышку и только тогда оглянувшись, заметит обступившие недовольные лица. 
- Этот бессмертный, что это у него?
Вон покачивается, веки чуть опускаются, икота вырывается снова. Щёки пылают, жарко очень. Смотрит на девушку, незнакомку ту самую, которая рядом всё это время была. Прикрывает спиной, а на мужчин, вставших в деловитые, важные позы смотрит пьяно-равнодушно. Не понимает. Совершенно не понимает ни одного слова на корейском. Молчание затягивается, громкая музыка приглушается, он пропадает куда-то, забываясь. А по-хорошему, пора уносить ноги. А по-хорошему . . . Щелчок с правой стороны. 
- Игрушечный? Ты смешной, - смеётся громко, тыча пальцем в пистолет, неизвестно откуда взявшийся у парня в чёрной куртке с криминальной, пожалуй, внешностью.  Между ними вдруг сверкает электрический разряд.
- Я настоящий видел . . . а как насчёт, сбежать? - обращается уже к девушке, чуть разворачиваясь в её сторону.  - Я отвлекаю, ты бежишь отсюда, со своими украшениями, - пакет ей в руки всовывает незаметно, кидает опасливые взгляды на бандитов, ожидающих непонятно чего. Добровольного повиновения? 
- Я считаю до трёх . . . - она хотя бы понимает тебя? Она же, знает английский? Усмехаясь пьяно, икнув снова, бесстрашно подходит к парню становясь под дуло пистолета. Друг однажды научил приёму, который сработает всегда. В любой непонятной ситуации бей в одно место. Показать, как? Было очень больно. Рэвон готов поспорить что это оружие используется как игрушка и даже вряд ли заряженная. Согнутым коленом попадет прямо в точку, упавший пистолет машинально хватает с пола. Слишком забавно, неумело держит, смотрит на замершую толпу внимательно. 
- Раз . . . два . . . три! - вскрикивает, понимая что оружие держит в руках. Отбрасывает куда-то в сторону, кому-то по голове и уже не оборачиваясь бежит к двери за н е з н а к о м к о й. Эти двое, видимо были не очень интересны местным хулиганам, затеявшим потасовку в грязном, душном клубе. 
- Быстрее! - удивительно твой мозг соображает, что быстрее надо, удивительно что удар удался с первого раза на пьяную голову. Вырывается вперёд, не останавливаясь, не оглядываясь, только пробежав несколько метров, тормозит, резко поворачиваясь в её сторону. Рядом. Трезвеет на свежем воздухе. А потом схватит за руку, продолжая просто бежать в пустоту и тишину улиц, укрытых тёплой ночью августа. Никогда не знаешь, как с н о в а встретишься со своей судьбой. А эта ночь безумная совершенно. Пробивает на смех после того как адреналин ударит, осознание озарит. Никогда не знаешь, чью руку сжимаешь так крепко в своей. Быть может, руку своей судьбы?

Позволь, незнакомка, вылечить твоё сердце.

+1


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » .иллюзия жизни


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC