Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » the universe of lily and chris » доступ открыт


доступ открыт

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

скоро

0

2

http://funkyimg.com/i/2Q9bc.png

Крис никогда не плачет, считает это самоунижением, прячется в невидимую, но тяжёлую и прочную, железную броню. Мы видели его разными, но полностью разбитым и сокрушённым — никогда. Узнав много неприятных вещей, он мог ещё достать молоко из холодильника и промокнуть им шоколадное печенье, но в состоянии исчерпывающего отчаянья, сомневаюсь, что он вообще может видеть еду на столе. Крис никогда не был таким, и не собирался быть таким, пока нечто давно пускающие трещины, наконец-то раскололось. 
Скарлетт. 

— И потом он говорит...   

Зои нарезает красный перец и очень воодушевлённо щебечет, кажется, второй час подряд; сегодня её особо вдохновляет тема «первых слов у детей». Впрочем, Скарлетт не удастся услышать это вновь, потому что в самый решающий миг бесцеремонно пролезет рука брата и стащит пару кубиков сыра. 

— К р и с. Крис, это моё имя. И зачем ты перекрасилась в белый, не могу понять. 

Не сморгнув глазом, закидывает в рот украденный сыр, пожимает плечами, будто так и должно быть. На самом деле он прав, ведь так и должно быть. Типичные манеры типичного Криса, и куда хуже, когда их н е т; когда Крис не наглеет, не пожимает плечами сохраняя ничего не подозревающее, серьёзное выражение лица. 

— Не много на себя берёшь, чувак? Это и моё имя. 

Подхватывает друг, ударяя ладонью по плечу, громко и весело. 

— Ещё раз притронешься к сыру К р и с, и я расскажу Лили то, что ты так старательно скрываешь.   

Она резко оборачивается, тычет ножом в пустоту, потому что брат с украденным сыром уже где-то в арочном проёме. Зои лишь умилительно улыбается и поддерживает процесс на кухне, который с этой троицей определённо обречён. Ах, если бы не Зои... 

— У тебя пошли слабые угрозы, сестрёнка, стареешь. 

Машет рукой не поворачиваясь, окончательно скрывается в своей спальне зазывая с собой друга, дабы не мешать дамам выполнять свой «истинный долг». Готовить ужин — разве это не истинный долг каждой женщины, нет? Безусловно, Скарлетт будет спорить с этим, загораясь пламенем феминизма, а Зои смиренно согласится и подаст им самый прекрасный ужин на свете. Сколько бы времени ни прошло, что-то остаётся нерушимым, и каждый будет молить Бога, дабы так было всегда. Любимые, неисправимые, уютные, родные. 

Ничто не вечно или конец — это часть пути? 

— Сколько здесь хлама... определённо Скарлетт что-то подкинула, пока меня не было. 

Старая квартира, старые комнаты — ничего из этого не поменялось, всё осталось как было, напоминая о самых невыносимых и самых счастливых мгновениях их жизней. Прошло почти пять лет, а его вещи до сих пор хранятся здесь, в углу, в ящиках старого комода; иногда сестра смахивает пыль с полок, заботится о растениях, которые здорово вымахали в горшках, и пришлось их стащить на пол, иногда с какой-то суровой принципиальностью носит его рубашку, которая в одиночестве осталась висеть в шкафу, бесцеремонно пачкая её кетчупом, или горчицей, или липкой кока-колой. Миллионы мелочей, которые говорят «ты дома, среди родных», и это очень хочется сохранить в жизни, не только в сердце.   

— Хочу перебрать свои вещи, забрать половину с собой, — вытаскивает ящик из комода, сваливает на кровать морщась от взлетевшей облаком пыли. Прэтт закашливается, размахивает рукой перед лицом.   

— Она тебе пыли подкинула что ли? Не переношу пыль.   

— Вау, это же наша фотография? — проводит ладонью по гладкой поверхности фото, вытирая тонкий слой пыли; друг осуждающе посмотрит на посеревшую ладонь. Серьёзно, пыль не переносит? На старой фотографии, удивительно сохранившей насыщенность красок действительно, они, стоят в обнимку под яркими неоновыми лучами.   

— Мы тогда здорово напились, — первое что вспоминается, когда всматривается в своё красное лицо с расслабленным выражением; впрочем, по бутылке пива в руках красноречивее свидетельствуют о их времяпровождении.   

— Да, хорошо, что мы одни на фотке... —задумчиво подхватывает. Оба смотрят на фотографию, сделанную в одном из ночных клубов Нью-Йорка слишком серьёзно-сосредоточенно, до появления морщин меж бровями (в этом они похожи).   

— С нами ещё кто-то был?   

— Не думаю, что это уместно обсуждать, у нас уже дети есть.   

— Это ты к чему?  

— Я к тому, что мы любили с девочками погулять. 

Крис замирает на несколько секунд с открытым ртом, будто узнаёт об этом впервые, а о своём прошлом не помнит совершенно ни-че-го. Прэтт пожимает плечами. На лицах постепенно появляются улыбки, постепенно вырывается смех, остаётся только качать головой и проникаться ностальгией. По правде говоря, он едва ли думал, что когда-нибудь будет рассматривать старые фотографии, пускаться в философию и завидовать себе молодому. Завидовать, потому что в юности было больше смелости, больше тяги совершать ошибки ради опыта, ради неизведанных ощущений. А сейчас это всё кажется жутко глупым, как и это фото, как и всё, что осталось от того времени. Немного жути есть в этом состоянии, напоминающем о быстротечности времени, о собственном возрасте, о половине жизни которая, кажется, только мелькнула перед глазами — её больше нет. Ценность времени осознаёшь с каждой очищенной от пыли фотографией, с каждым запечатлённым моментом, оживающим в сознании.   

— Это же в Риме?   

— Ты тогда жутко напился.   

— А есть фотографии, где я не напился?   

Прэтт снова пожимает плечами, Робинсон недовольно хмыкает, откидывает очередное фото из архива; архив — это целый ящик, наполненный разнообразными фотографиями, и в этом море он надеется найти своё лицо, хотя бы не покрасневшее. Страшно заглядывать в прошлое, ненароком узнаёшь, что был тем ещё... любителем выпить.   

— Не забирай это домой, Джорджу рано это показывать.   

— Я никогда в жизни ему это не покажу.   

— Нет, однажды тебе захочется похвастаться своей молодостью перед сыном-подростком, я уверен.   

— Да ты ненормальный. Я наделал много ошибок за всю свою жизнь и почему-то они запечатлелись на фотографиях. Не хочу, чтобы с ним подобное случилось. 

— Наш парень взрослеет, да? А это горнолыжный курорт...   

— Только не говори, что и здесь я в стельку пьян. 

— Посмею вас разочаровать, вы доказывали, что воздух очень холодный, ничего лучше коньяка в холод не согревает.     

Крис смотрит на фотографию серьёзно-задумчиво, тяжело вздыхает и отводит взгляд; белоснежный, искрящийся снег слишком яркий, улыбки слишком широкие, а щёки слишком красные и должно быть, не от кусающегося мороза.   

— А помнишь, как ты звонил моей бывшей?

— Она послала меня на четырёх языках, как такое забыть? Был в этом и плюс, ты больше не оставлял свои вещи у бывших.   

— Я тоже настрадался. После ночной смены гнаться за сенсацией, знаешь не очень было.  

— Зато мы получали большие гонорары и здорово отрывались.   

— Да ты всё на своих девушек тратил! Я молчу о том, когда появилась Зои. 

— Никак не можешь забыть большого плюшевого мишку?   

— Прикинь! Ты знаешь, чего мне стоили те фотографии, и я это делал только потому, что ты мой лучший друг.  

— Ты был лучшим напарником. 

Робинсон усмехается с теплотой во взгляде.   

— Я помню, как мы решили поесть сахарной ваты и прокатиться на всех аттракционах в парке. 

— Тебя рвало целый час в общественном туалете.   

— Какая гадость, это необязательно вспоминать. Без этого было весело.   

— Было весело, — Прэтт слабо улыбается.  — всегда. Нам бы устроить вечер воспоминаний, столько всего можно откопать.   

— Вечер на двоих. Наших дам неловко приглашать.

На громкий смех оборачиваются Зои и Скарлетт, обмениваются взглядами и продолжают говорить о своём, совершенно довольные созданной атмосферой. Друзья ещё некоторое время рассматривали фотографии, воспроизводили истории своих жизней, одной общей жизни которая непременно у них была. Они оба осознали, что зачастую принимают дружбу как должное, когда это нечто бесценное, что не обретёшь лишь захотев, волшебным образом. 
Улыбка постепенно сползает с лица Прэтта, пальцы раздвигают фотографии в ящике и тоже сереют от пыли. Внимательный взгляд пронизывает снимок, выражение лица делается серьёзным. Крис не замечает, занятый крышечкой от пластикового цилиндра, в котором хранится старая плёнка, ещё со времён молодости его родителей.   

— А что это? — раздаётся голос будто ч у ж о й. Робинсон, полный энтузиазма и вдохновения на добычу ценного материала поднимает взгляд, взгляд, который начинает медленно потухать, который будет потухать с каждым последующим днём; и однажды, потухнет.   

— Фотография, — отрезает надеясь, что обсуждения этого вопроса можно избежать. 

— Ты уверен? Не помню таких.   

— Да брось, я всех и всё фотографировал, тренировался чтобы тебе помогать. 

— Ты не врёшь? 

Крис отвечает не сразу, а другой принимает молчание за то, что желает принять. Слишком неожиданно, слишком врасплох, накидывается малоприятная растерянность.   

— Зачем мне врать тебе? 

— Я не знаю. Может быть... 

Может быть стоило сжечь к чёрту всё своё прошлое в фотографиях, сжечь пусть и часть себя, свои чувства, но во благо великой цели — дружбы. Теперь же недоразумения, просроченные тайны будут сжигать великую цель. Крису хочется остановить нарастающие безумие, хочется запустить ящик в окно, но вместо этого стоит неподвижно и наблюдает. Недоразумений было много, очень много, что уничтожает мысли о случайности, обо всём что мог он сказать в свою защиту и оправдание. Однажды всё тайное становится явным, неизменно.   

— Крис, это... — он пытается подобрать слова, но начинает чувствовать сковывающие, стальные тиски, жутко неудобное положение, напряжённые мышцы лица.  — я могу объяснить.   

— Объясни. 

Говорить правду друзьям невыносимо, потому что боишься потерять, особенно когда ощущаешь пустившуюся трещину, осознаёшь, что спастись будет едва ли возможно. Робинсон очень боится потерять и пытается решить: правда или ложь во благо. Друг смотрит слишком внимательно, выжидающе, с трудом сохраняя терпение. Молчание не спасает никого, напротив медленно уничтожает всё, что можно было спасти. Казалось бы, вовсе не причина, но для кого-то причина, весомая причина.   

— Рано или поздно ты узнал бы об этом.   

— Я вижу, всё было серьёзно.   

— Нет... то есть... да. Надо было избавиться от них, но я подумал... подумал подарить ей. 

В глазах друга он видит разочарование, словно это было великим предательством, видит сокрушение и горесть; может быть, он не хотел, может быть пытался сказать сокрушённым взглядом, но читать истинные чувства может далеко не каждый, и не всегда. Даже лучший друг не станет исключением.   

— Она многим нравилась. Это же Зои.   

— Нравилась не настолько, чтобы фотографировать каждый шаг.   

Мальчики больше не шутят, не притворяются детьми, возвращаясь в реальный возраст. Серьёзный взгляд обескураживает, а если долго под ним стоять, испепелит вовсе. Если он хотел, чтобы тайна раскрылась то, определённо иным образом, но вселенский закон подлости — твой вечный спутник.   

— Наверное ты прав.   

— Ты думал о моей жене как о женщине, это предательство, чувак.   

— Крис, — вырывается нервный смех, от безнадёжности, пожалуй.  — я женат уже пятый год, ты же сам сказал, что у нас дети уже есть. Странно говорить о том, что осталось в прошлом.   

— Нет, не странно. Почему ты раньше не сказал?   

— Вы оба были важными людьми в моей жизни, я хотел, чтобы у меня были друзья, всего лишь.

— Между вами что-то было? 

Именно игнорирование искренности Робинсон ненавидит, потому что ощущение словно плевок в душу; его слова пролетели мимо, иначе не было бы такого взгляда, такого вопроса, разрушающего всё внутри.   

— Что? Что между нами... могло быть? Когда я с ней познакомился, вы уже почти состояли в отношениях...   

— Но отношения не обязывают хранить верность одному человеку.   

— Ты ошибаешься, отношения очень обязывают если ты их ценишь. 

Они не замечают, как поднимаются тона голосов, а это был тревожный сигнал, к несчастью оставшийся незамеченным. Криса раздирает обида, ведь совершенно несправедливо, даже недопустимо думать о том, что могло быть; обида не за себя, за неё.   

— И как же мне понять, ценила ли она? Я тоже замечал странности, взгляды в твою сторону, болтать о тебе она не переставала. «Крис очень хороший друг» — вот что я слышал каждый день. А теперь, оказывается всё не просто так.   

— Между нами ничего не было!

Крис пытался защитить не себя, снова не себя. Его меньше беспокоит собственное положение, нежели положение Зои, которая никогда, несмотря ни на что не отвернётся от такого придурка как Прэтт. Крис срывается в каком-то отчаянье, наверное, осознавая, что процесс необратимый, и кричать от этого хочется только громче. 

— А если я не верю?   

— Я не обязан тебе это доказывать.  

— Нет, обязан!   

Качает головой, не веря услышанному, усмехается тоже не веря, будто в его друга вселилось нечто и говорит за него. Это лишь доказывает, что мы не знаем всех демонов, которые внутри наших близких и родных, мы не можем знать в с ё и предугадывать что произойдёт в следующий миг. Никто из них не мог предугадать пять минут назад, чем обернётся эта простая истина о незнании.   

— Какой же ты... жалкий. Сомневаться в женщине, которую любишь... — голос становится тише, хрипит, всегда хрипит после повышенного тона. — низко, очень низко.   

— Значит ты так заговорил, изображая само благородство? 

— Ты должен быть выше этого, Крис. Это всегда было твоей проблемой. 

— Не хочешь заткнуться?!   

Минуту назад их разделяло расстояние в метр, минуту спустя он замахнётся. Проблема в том, что наши близкие опаснее врагов, потому что знают о самом б о л ь н о м; знают слабые места, пусть неосознанно, но давят, и это б о л ь н о. Проблема в том, что и без близких друзей не каждый способен выжить.   

— Остановитесь! Хватит! 

Голос Зои громкий, тонкий и надорванный. Непонятно в какой момент они поняли, что пора вмешаться, но в самый последний вмешались, вбегая в комнату. Скарлетт замирает в дверном проёме, но Зои хватает смелости встать между ними, закрывая спиной Робинсона. Её взгляд моментально падает на фотографии, на множество фотографий и она понимает, что произошло - произошло неизбежное.   

— Ах, совсем забыл, был бы здесь друг, врезал бы хорошенько, но друга здесь нет. Ты знала об этом? Об этом всём? Все знали, кроме меня?   

— Я не буду это обсуждать с тобой здесь и сейчас. 

Прэтт в последний раз кидает взгляд на Криса, взгляд полный обиды и досады, кричащий о полнейшем крушении. Порывисто отворачивается и уходит, позволяя смотреть только в свою спину с искренним сожалением.   

— Не надо было его останавливать, теперь ему не скоро полегчает.   

— Ты не должен терпеть это, ты не виноват.   

— Должен, Зои. Мы оба виноваты. 

Она ничего не ответит, постепенно опуская и отводя взгляд. Воцарившуюся тишину разбивает громко хлопнувшая дверь, Скарлетт невольно вздрагивает (в последнее время резкие, громкие звуки странно на неё влияют). Зои обводит взглядом комнату, закусывает нижнюю губу, наверное, пытаясь сдержать слёзы; она всегда плачет, это все знают, но на этот раз атмосфера получилась слишком странно-грустной. Обычно, теряя что-то не сразу осознаёшь, а здесь все осознали, что потеряли, и никто не знает как быстро получится вернуть. Все выбрали молчание. Она тоже. Молча подходит к Скарлетт, обнимает и слабо улыбнувшись, уходит. Дверь закрылась мягко и тихо. А потом ему захотелось просто исчезнуть.     

— Возвращайся домой, тебя семья ждёт, — глухо и бесцветно, не собираясь задерживаться в этой спальне. Даже если все говорили «ты не виноват», он чувствует себя ужасно виноватым, и ужасно одиноким, боясь, что прочитает в глазах других людей — «ты очень виноват».   

— Там мне не дадут напиться.  

— И правильно сделают, — всё ещё сдавленно и тихо.   

— Нет, точно не домой...   

— Ты уже достаточно напивался, пора взрослеть! Я тоже теряла, поверь мне, я знаю, да и ты знаешь, что это такое. Ты знаешь, это не самое худшее, что может быть.   

— Опять в мамочку захотелось поиграть?

— А что остаётся? Мне приходится, потому что она не могла и не может забрать бутылку из твоих рук, так уж вышло. Она предпочла другое, но не будем сейчас никого осуждать. Просто возвращайся домой. 

Её голос утихает постепенно, скатывается до низких, сиплых тонов, делаясь совершенно уставшим и измученным; будто каких-то жалких полчаса назад никто не улыбался, никто не смеялся, никто не собирался поужинать в кругу лучших друзей, будто эта усталость в голосе и глазах была всегда. Она отворачивается, медленно плетётся на кухню и на самом деле, старательно прислушивается к каждому шороху за спиной. Может быть ей тоже было не по себе, потому что о нём она знает больше всех остальных.   

Совершенно глупая ссора получилось, совершенно ни о чём, бессмысленно, после неё пустота внутри. Хочется промотать плёнку времени назад, если не изменить её ход, то хотя бы стать наблюдателем и понять почему же т а к вышло и как всё исправить. Дело в том, что Крис тот самый человек, не способный существовать в одиночку. Однако, этим вечером кто-то выше решил, что разругаться с лучшим другом — маловато беды; кто-то решил, что он справится, если добавить один р о к о в о й звонок. Скарлетт резко оборачивается, когда слышит стандартный рингтон, крепче сжимает пальцами бутылку пива. Браво, девочка, проиграла самой себе, несмотря на нравоучения для брата; или она не настолько безнадёжна, ещё ни одного глотка не сделала, быть может и не сделает.   

— Крис, тут такое дело... Анну доставили в больницу, инкогнито. Никто не знает. Кингсли собирается наблюдать её состояние. Оно, кажется, ухудшилось. Я не должен был тебе этого говорить, но... ты должен об этом знать.   

— Кто звонил? 

Она как-то неожиданно возникает перед глазами, настороженная и побледневшая. Должно быть, Крис побледнел куда заметнее, что осталось вне его внимания правда. Ник сбросил вызов, как только закончил говорить, будто записывал сообщение, вовсе не собираясь вести диалог. Это было неким знаком, что выбор действовать или бездействовать остаётся за Крисом. Однако для воспалённого сознания и разболевшейся головы выбор слишком сложен, или слишком очевиден? Будь он в состоянии здравомыслия, с некоторой вероятностью задумался бы, но этого состояния не наблюдается.   

— Ты куда собрался? 

— Сама же хотела выпроводить меня домой.   

— Но ты не собираешься домой!   

— Это не твоего ума дело, Скарлетт!   

Громко и раздражённо захлопывает за собой дверь. Не слишком ли много ударов за один вечер, даже не вечер, час едва ли прошёл. Не слишком ли тяжело для сердца, которое беспокойно колотится в последнее время. Со стороны они могут выглядеть глупо, но каждый это переживает с огромным усилием, для каждого всё произошедшее и происходящее имеет значение, пусть кому-то и покажется что всё решается п р о с т о. 

Что с нами случилось в тот вечер?

Крис буквально врывается в просторный больничный холл, игнорируя резко подскочившего интерна, который был обречён провести всю ночь за регистрационной стойкой. Совершенно глупо с его стороны спрашивать «кто вы?» и ещё глупее — «представьтесь!». Уверенный, широкий шаг, сдвинутые брови, он весь скован напряжением и заражён необъяснимым гневом. Ведь никто не обязан перед ним отчитываться, тем более после увольнения, тем более прошло достаточно в р е м е н и. Вероятно, доктор Робинсон всё ещё принимает Анну за своего пациента и попросту не может смириться с тем, что ему ничего не сообщили. Всё слишком внезапно, слишком невовремя, слишком важно чтобы бездействовать. Ему не нужно объяснять свои действия, потому что они для него естественны. Кингсли об этом знает? 

Заходит в кабинет не постучав, или влетает в кабинет не постучав принося за собой порыв тёплого ветерка, блуждающего по коридорам. Из него дипломат никакой, вести вежливые переговоры или начинать со вступления — забыли научить или он нарочно не научился, из принципа или кому-то на зло; кому-то — кажется, себе. По всей видимости, его ничего не интересует кроме одного вопроса и ответа, который собирается непременно получить.   

— Почему вы мне не сказали?

Выражение лица мрачное, капли кетчупа падают на салфетку; наверное, Крис бесцеремонно прервал самый разгар позднего обеда, или завтрака, вряд ли ужина. Доктор поднимает свой, стоит отметить, тяжёлый и померкший взгляд, чем-то отличающийся от привычного. Если они в чём-то одинаковы, то могут играть в гляделки до утра; оба упрямые, не желающие уступать или отступать, оба невероятно серьёзные, будто им удаётся общаться безмолвно, глазами. Крис только сильнее нахмуривается, а кетчуп накрапывает чаще и каплями поменьше, и это вовсе не момент комедии.   

— Присядь.   

Спокойный голос щекотно касается «обнажённого» нерва, вызывая ещё больше раздражения которое сдерживать за одно с нетерпением весьма непросто. Кингсли всерьёз собирается доесть свой хот-дог, прежде чем перейти к разговору?   

— Нет уж, спасибо, я лучше постою, — делая шаг вперёд, процеживает сквозь зубы.   

— И кто же тебе разболтал?   

— Тот, кому не всё равно.   

— Ты ошибаешься.   

Крис часто ошибался и возможно ошибается снова, но в его случае ошибки — ужасные учителя; ещё ужаснее то, что о некоторых ошибках он не жалеет и не пожалеет никогда. А может быть это были вовсе не ошибки, всего лишь ещё одно мнение, отвергаемое большинством.   

— Мне тоже не всё равно, сынок, поверь. Я не хочу тебя подставлять, — в этот момент, подчёркнутый паузой и следовало осознать всю серьёзность положения.  — наши предсказания сбылись, киста которую ты удалил снова образовалась, — поднимается со своего места чтобы прямо в глаза смотреть, раз уж этот мальчишка упёрто не желает присесть.   

— Ты тоже ответь мне, по какой причине я должен тебя извещать об этом?   

— Это было важно для меня с самого начала. Мы начинали вместе, Ричард. Вот это, — указывает на раскрытую историю болезни.  — не тот случай, когда можно всем рассказать. С тобой остаются те, кому ты изначально доверился. Не будет меня, кто же останется? 

— Тогда всё было иначе... 

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Q93R.gif[/float] — Боже, не начинай, очень тебя прошу, — отворачивается, сморщивая лицо.  — знаю, что ты скажешь, но с меня достаточно, я сыт по горло.   

— Рано или поздно тебе придётся сделать выбор. Я повторюсь, что не хочу втягивать тебя в это. 

Звучит безапелляционно, будто ты перенёсся в детство и тебе что-то запрещают, подкрепляя запрет выводящей из равновесия фразой «не обсуждается».   

— Что вы собираетесь делать? — сглатывая ком досады в горле, спрашивает тихим голосом, беспородно перепрыгивая с «ты» на «вы» и наоборот; ему показалось что обращение «ты» теперь определённо неуместно; ещё ему показалось что за один вечер ушло слишком много людей, даже если они не подозревают об этом, он остаётся с неизменным ощущением.   

— Наблюдать первое время и готовиться. 

Всё дело в том, что ты, Крис, не ребёнок, не можешь упасть на пол и биться в истерике. Тебе нужно выстоять, выдержать, тебе нужно взрослеть в душе.

— Мне жаль, сынок, но так будет лучше. 

[float=right]http://funkyimg.com/i/2Q955.gif[/float] Крис улыбается, может быть с оттенком безумия, может быть, скрывая совершенно противоположные эмоции; улыбается, отворачивается, тихо открывает дверь, так же тихо прикрывает, уходя м о л ч а. Сегодня определённо не его день и последствия этого дня обещают тянуться за ним, преследовать д о л г о. Удар за ударом выбивает все силы изнутри, оказавшись в коридоре, ему вовсе показалось что идти не может; он слабый, на самом деле слабый, только предпочитает бороться со своими слабостями, но порой они побеждают, делают ещё более уязвимым, и в такой момент меньше всего хочется возвращаться домой. 



* * *   
[float=left]http://funkyimg.com/i/2Q94G.gif[/float] — Как и у всех детей, у меня были тяжёлые дни в школе, после которых хотелось прибежать домой, забраться отцу на колени и крепко его обнять, — губы растягиваются в грустной улыбке, пока на лицо, пламя в камине бросает мягкие, янтарные пятна света; пальцы удерживают большую, белую чашку, постепенно отогреваются и краснеют; он и не чувствовал что горячо, завороженный спокойным огнём, медленно испепеляющим полено из акации — аромат чудный, ничуть не хуже ароматических свечей.  — но, когда я возвращался, его не было дома, никого не было, — хочется пожалеть себя, эгоистично пожалеть, очень хочется. Крис не вернулся домой, быть может очень з р я, зато вернулся к человеку, который был домом и снова стал им. Каждому нужен отец, взрослый ты мальчик или ещё нет, будешь нуждаться в совете и поддержке, без который не сможешь быть поддержкой для своей семьи. Каждый находит отца, пусть не родного, это вовсе не обязательно, главное, что к нему можно вернуться после тяжёлого дня. Он давно нашёл родного человека в Эрскине, и последние три года точно знал, что может прийти в этот дом, может сесть у камина и рассказать обо всём, что болит. Ему недоставало этого в детстве и видимо, внутренний ребёнок требует возмещения убытков, требует внимания, доброго взгляда и тёплой улыбки человека, перед которым не нужно быть сильным. Хотя никто и не требовал никогда не ломаться, скорее он сам загонял себя в рамки, сам устанавливал правила, но последствия могут сказываться не только на нём.   

— А сейчас у тебя самого есть семья. Ты-то всегда дома, когда твой сын возвращается? — мягко, но с уверенностью, осторожно поправляя сорванные струны в душе, направляя быть может на правильный путь. Крис переводит задумчивый взгляд на доктора; глаза покраснели то ли от долгого наблюдения за огнём, то ли от обиды какой-то, рвущейся наружу.   

— Я такой же ужасный отец, — качает головой, опуская взгляд — зефир в какао расплывается сладкими, воздушными облачками. Джордж любит какао, особенно с ванильным зефиром; любит кутаться в пледе и сидеть у камина, слушая как кто-то читает сказки.  — мне казалось, что-то изменится, три года назад казалось, но я ошибался, смена рабочего места — пустой звук, у меня не стало больше свободного времени.   

— Что для тебя по-настоящему важно?   

— Я не знаю.

Самое страшное, это ответить «я не знаю», но вырвалось, невольно. Крис всегда выбирал честность и сейчас, наверное, честен с самим собой. Наверное. Никто не посмотрит на него с укором, не скажет, что это «недопустимо», не отвернётся кидая «всё с тобой понятно»; отсутствие реакции — это как раз то, в чём он нуждается. Ему самому нужно отреагировать на свои слова и сделать свои выводы только для себя.   

— Тогда подумай об этом. Ты же знаешь, Крис, я всегда готов тебя выслушать, побыть твоим папочкой, как раньше бывало, — улыбается во всю ширь лица.  — на колени забраться, конечно, не получится.   

— И что же мне делать?   

— Уж прости, ничем помочь не могу.   

— Я не об этом, — глухо хохотнет.  — я кажется, сбился, и теперь не знаю, что правильно, а что нет. Слишком много правил, начинаешь сходить с ума, а когда попадаешь в ситуацию, на которую правил не придумали, не знаешь, что делать.     

— Тогда действуй, чтобы потом не жалеть. Ты ведь, знаешь, что делать? Но не знаешь, правильно ли это. Если ты уверен, что не пожалеешь, уверен, что защищаешь свои ценности — действуй.   

— Невозможно знать наверняка, пожалею или нет.   

— Не узнаешь, пока не попробуешь. Потом будешь жалеть, что не попробовал, не так ли?   

— Я не знаю, — улыбается, снова отворачиваясь в сторону камина.  — мне кажется, моя жизнь покатилась к чёрту, всего за один вечер. Слишком много ошеломляющих новостей, и я вёл себя как последний придурок. 

Полено успокаивающе потрескивает изнутри; он отнимает ладонь от чашки, а казалось бы, слишком рано не ощущать б о л и — ладонь покрасневшая.   

— Я не жалею, что выбрал Лили. Но, эта новая жизнь... я очень устал. Я не могу делать то, что считаю правильным, потому что взгляды на правильное совершенно разные. То, что важно для меня... от этого нужно отказаться, себе же во благо. Другого пути нет.   

— Всегда есть другой путь, всегда есть выбор. 

* * *
«Ник, Конрад, сегодня без меня, ладно? Я хочу провести вечер с семьёй».

Да, мой отец не встречал меня после тяжёлого дня в школе. У меня не было отцовских колен и надёжного плеча, когда нуждался в этом больше всего. Мне чертовски не хотелось повторять его путь, хотя и знал, что неосознанно буду ему подражать. Он был плохим примером, но примером, который прочно засел в детской голове и вырос вместе со мной. Но иногда мне безумно хочется оборвать замкнутый круг, хочется побыть лучшим папочкой в мире. Я хочу домой. Хочу увидеть их.

Крис возвращается домой раньше. Лили и Джо видимо, задерживаются в детском саду. Он до сих пор не знает подробностей, но возникли некоторые неприятности (о чём им пытались сказать очень осторожно) у Джорджа, виной чему послужил непростой, боевой характер. Джордж — активный ребёнок и Крис никогда не горел желанием подавлять эту активность, стремительное развитие, о чём заявляла удивительная сообразительность. Крис готов отстаивать свои убеждения и мнение до последнего, защищаясь фразой «это тоже мой сын». Неприятности случаются. Как самый лучший отец в мире, он хочет поддержать своего мальчика; оставаться в больнице до утра совсем не хотелось, по правде говоря. 

Джо действительно выглядит немного расстроенным; скидывает с плеч свой портфель (боже, он ещё малыш, а уже обязан носить портфели как старшеклассник), смотрит снизу верх, как папа целует маму в щёку. Они часто так делают, когда долго не видятся, а бывает и нечто похуже для его детской психики. Впрочем, однажды он с очень умным видом спросил у папы зачем люди целуются. Крис не смог найти умного, научного ответа, и понял, что сам мало отличается от Джо в познаниях о важных вещах. Тихонько вздыхает, наклоняется чтобы развязать шнурочки на ботиночках. У него неплохо получается завязывать и развязывать, чаще всего избегая узла, который развязать даже взрослому очень трудно.   

— Давай помогу, — опускается коленями на ковёр, протягивает руки к шнуркам, иначе сегодня узла не избежать.  — только в следующий раз сам, ладно? 
Согласно кивает, опускает ручонки и надувает губы. Грустное выражение лица больно взрослое. Рановато ему познавать все тягости взрослой жизни.   
— Джо, посмотри на меня, — у него тихий и мягкий голос, пальцы осторожно касаются детского подбородка, но Джордж только сильнее надувается и забавно хмурится.  — ты дома, а значит можно обо всём забыть. Тебя здесь любят. Для нас с мамой нет никого важнее тебя.
Он немного подумает, и всё же сдастся, расплываясь в широкой, довольной улыбке. Дети чувствует искренность слов и намерений сердцем, и Крис никогда не пытался обмануть, перехитрить это чутьё. Ничего важнее собственного ребёнка быть не может и это правда.   
— Непростые дни бывают у всех.  Этого не нужно бояться. Ты мне, наверное, не поверишь, но жизнь будет продолжаться дальше, — пожимает плечами, смеётся наблюдая приобретающий серьёзность, взгляд. Непростые дни часто кажутся нам концом света, забываем, что будет «завтра», что живём в необъятной вселенной, что помимо наши проблем существует целый мир. Неплохо было бы, напомни кто-то это Крису, чуть позже. Джо, кажется, понимает.   
— Ладно, приятель, идём в гостиную, у меня есть для тебя небольшой подарок. 

От одного слова «подарок» карие глаза ярко вспыхивают, он подпрыгивает от нахлынувшей радости и бежит сломя голову (только так он бегает) в гостиную. Слово «идём» определённо пропускает мимо, даже не замечает. Безнадёжно, но его любят таким безнадёжным. 
Быть может, некоторые подарки следует обсуждать с Лили, только Крис не менее безнадёжен, нежели их сын; не удивительно, откуда у Джо столь яркая черта безнадёжности в характере. Они оба делают безумные вещи, и вы здесь попросту бессильны. Пока он именно шёл в гостиную, неугомонный ребёнок успел обежать её несколько раз, подпрыгивая и хлопая в ладоши. У папы всегда необычные подарки, не коробка конфет — слишком просто, маленькие игрушки тоже не входят в эту категорию. Подарок — это нечто удивительное. Крис всегда оправдывает завышенные ожидания своего светловолосо и голосистого чуда. Как только коробка открылась, Джо взрывается фейерверком, искрится счастьем и напрочь забывает о том, что сегодня был непростой день в детском саду. Любые подарки стоят этих полыхающих радостью глаз, восторженности на лице, искрящегося смеха и подпрыгиваний до потолка. Они взаимно спасают друг друга, потому что Крис тоже забывает обо всём.   

— У нас будут щеночки! — громко, счастливо, должно быть Лили услышала. Самое время сделать «упс» и осторожно спрятаться в шкафу; хотя, он готов оправдывать себя и этих милых созданий в коробке. Парочка очаровательных щенков далматинцев, которые копошатся в своих простынках. Совсем ещё м а л ы ш и. Джордж протягивает ручонки и это значит, что отнести крох обратно определённо не выйдет. Крис помогает поднять щенка, укладывает на руки Джо, тот бережно прижимает к себе, замирая в немом восхищении.   

— А как мы их назовём?   

— Спросим у мамы, она у нас профессионал в именах. Нравится?

— Да! — радостно вскрикивает.   

— Отлично, осталось всего лишь придумать как за ними ухаживать. 

Потом они провозились весь вечер в гостиной с щенками, позволяя тем выползти за пределы коробки. Джо достаточно набегался, оттягивая их то от горящего камина, то от Винни, который пытался познакомиться с незнакомыми существами наощупь, обхватывая их лапами. Через пару часов он наконец-то устал, принёс свою любимую книгу и забрался на отцовские колени, совершенно довольный жизнью. Крис читал под размеренный, тихий треск горящего палена, пока Джордж мужественно держался, рассматривая картинки; через время сдался, без сил сваливаясь на папочку, будто на свою постель; впрочем, засыпать на папе — привычка с рождения, от которой никак не избавиться пока возраст позволяет. Тяжесть и тепло на груди, кажется ему жизненно необходимо. Знать и чувствовать, что твой ребёнок тебе доверяет — это безмерно важно для него. Щенки устали не меньше от огромного количества новых впечатлений, и сейчас тихо сопят в коробке. Крис натягивает клетчатый плед на Джо и себя, откладывает книгу в сторону, запускает руку в взлохмаченные, светлые волосы — мягкие. Сегодня он быстро заснул, видимо, день действительно был тяжёлым. 

Вместе укладывают Джорджа в его кровать, после чего наступает время родителей, время, когда они могут делать что желают, пока их ребёнок крепко спит. Он перехватывает Лили за дверью, обхватывая талию и притягивая к себе.   
— Вы заняты сегодня вечером, мэм? Нет? Тогда я хочу занять вас, желательно... до утра, — сокращая расстояние между лицами, улыбается и резко затягивает в горячий поцелуй, определённо до у т р а.  — Ты же... — отрывается.  — не была против щенков? Всего лишь две собачки, ничего не поменяется. Их хотели отдать в приют... представляешь? Я не мог не забрать их, к тому же... — он начинает быстро говорить, наверное, всё-таки оправдываться, хотя момент не самый удачный.  — я в детстве мечтал о далматинце... — надолго его не хватает, губы Лили больно манящие и сладкие, которых хочется коснуться и долго не отрываться. 

Причудливые танцы от двери детской до спальни; поцелуи до напухших губ, руки, хорошо знающие как быстро избавляться от любой одежды. Он скучал безумно, пропадая днями и ночами в больнице, больше т а к не хочет. Лили — это его зависимость навечно, топящий ураган бушующих чувств, некое помешательство; без этого, без неё он не сможет. Слишком глупо, невообразимо возвращаться и ворошить прошлое, когда он сходит с ума от аромата одной женщины, без памяти, вечно влюблён только в о д н у Лили; ему нужен запах только её волос, хорошо знакомый, любимый шампунь, блеск только её янтарных глаз словно растаявший мёд на солнце, только её руки и плечи — только о н а. Ему будто понадобилось доказать это всему миру, или самому себе, что больше никого не существует в его мире.   

— Может быть, включим свет? Тут где-то ваза... будет жалко вазу... нет, плевать на вазу, у нас же целый склад таких... — дыхание сбито, он умудряется ещё что-то говорить, врываясь в спальню и удерживая её под обнажённую спину. Темно — он чувствует. Им не нужен свет чтобы наслаждаться друг другом. Они могут делать это до утра, и вряд ли в дверях появится кто-то с расписанием, завтраком или ещё каким-то дурацким делом. Сейчас все слишком обеспокоены и заняты надвигающейся бедой — бурей. А пока, Крис утопает в своих чувствах, в желаниях и её прикосновениях которые бывают самыми разными; соединяет созвездия на коже, целует каждую родинку, плечи и запястья. Для него это важно, жизненно важно. Быть рядом, быть с ней, чувствовать. Он — сплошная темнота, она — звезда, вместе — звёздное небо. Последняя ночь, которая по праву принадлежала только им?   

Я люблю тебя, Лили.

Прости, что так долго скрывал от тебя.
Прости, что это только начало наших кошмаров.

* * *
И что же, собственно, было правильным для меня? То, что совершенно неправильно для других. Тебе говорят «нет», но ты упрямо продолжаешь настаивать на своём. Мой молчаливый уход не был поднятым белым флагом — я не сдавался. Я уверен в том, что должен закончить начатое, начатое моими же руками. Останавливать меня было бесполезно. То, что должно случиться с нами, непременно случится. 

14 сентября. 08:39.
Прошлой ночью медсестра делала инъекцию снотворного. Вероятно, серьёзные нарушения сна, предполагаю, без мелатонина теперь не обойтись. 

Чертовы лондонские пробки, ситуация на дороге безнадёжна, раздаются раздражённые сигналы автомобилей со всех сторон, мигают то жёлтые, то красные фары, все яро возненавидели светофоры, только тормозящие без того замедленное движение. Далеко не все англичане воспитаны и аристократичны, или выбегающие из салонов, голосистые водители вовсе не англичане; впрочем, высовываться под накрапывающий, мерзкий дождь он бы поленился даже если кто-то несправедливо перекрыл тебе проезд, единственную надежду вырваться вперёд. И пока двое не_англичан выясняют отношения, Робинсон использует образовавшуюся щель между машинами, нагло прорываясь вне очереди; в этой суматохе порой забываешься что сидишь в автомобиле, а не в мягком удобно кресле, и в руках руль, а не игровая приставка. 

19 сентября. 11:02.
Головные боли усиливаются, или это натуральная мигрень. Дома она принимала обычные обезболивающие, но сейчас они не помогают, иначе не объяснить почему он утащил целую коробку с кодеином. Я с уверенностью могу диагностировать нарушения работы вестибулярного аппарата. Ситуация ухудшается. 

Крепче сжимает пальцами руль, крутит резкими движениями, плотно сжимает губы и прожигает максимально сосредоточенным взглядом лобовое стекло. Дороги заливает дождь, делая их скользкими, попотевшие окна забивают хлёсткие капли. Машина прорывается вперёд, пролетает светофор на зелёный свет (благо люди не успели понять, что зелёный). Он совершенно ни о чём не может думать, его будто взболтали хорошенько, как болтают коктейли в больших железных стаканах; на лбу образовывается испарина от сдавливающего напряжения. На полупустых дорогах вовсе теряется ощущение скорости, и пристегнуть ремень безопасности конечно же з а б ы л. 

23 сентября. 05:20. 
Наблюдается ярко выраженная гидроцефалия, появился паралич правой руки. Если я не ошибаюсь, ожидается прогрессирование. 

Паркуя машину на парковке для клиентов, определённо нарушает добрую половину всех правил, без последствий, потому что парковка п у с т а я. Странное чувство, будто здесь всё находится под пристальной охраной, всё закрыто, свет горит только в одном кабинете и в одной палате. Всё немного вымерло. Он выбирается из душного салона и попадает светло-серыми кроссовками прямо в дождевую лужу, правда, едва ли замечает это. Бежит ко главному входу, пробегается по ступенькам вверх, протягивает руку, собираясь конечно же открыть дверь. 

26 сентября. 17:02.
Несколько раз теряла сознание, когда приходила в себя, случались судороги. Любому станет ясно что без оперативного вмешательства этот пациент обречён. Нарушение координации, шум в ушах, пульсация в голове — полный набор. Кингсли собирается... 

— Сэр. 

Пальцы соскальзывают с дверной ручки, рука опускается, он словно под прицелом, только в спину направлено не дуло пистолета, а чей-то пронизывающий взгляд. Его выдаёт удивительная сдержанность, ровный тон, спокойный в любой ситуации, голос. Не оборачиваясь Крис может назвать его имя. Бенедикт. Застаёт врасплох, будто за преступлением или шалостью, на которую способен только ребёнок. Сдержанное, твёрдое и холодящие душу «сэр» похлеще любого наказания, способное остановить.   

— Сэр, прошу вас, сядьте в машину. 

Крис медленно оборачивается, рука Бена указывает на совсем другую, чёрную машину с тонированными окнами. Он в растерянности, потому что нужно выполнить просьбу, выполнить будет правильно; парадоксально, но это не просьба, скорее приказ. Сядьте в машину.

…провести операцию где-то в половине седьмого.    

— У меня есть своя машина и когда будет нужно, я в неё сяду.

Но на этот раз у него особый приказ вроде «без герцога не возвращаться», на этот раз он занимает противоположную сторону и Робинсон готов искренне обидеться на такое подлое предательство.   

— Сэр, давайте не будем усложнять положение. Вы не должны быть здесь.   

— А кто сказал? Ты знаешь почему я здесь? Я свою любимую обувь забыл!

Может быть люди, забывшие всего лишь обувь, не доказывают это столь эмоционально, не повышают тон голоса и не вспыхивают испепеляющим пламенем, но у него очень серьёзная причина и пусть она зовётся «забыл любимую обувь». Бенедикт, разумеется, непреклонен, бесстрастен, снова напоминает железную машину со встроенной программой — чувствовать не может, не д а н о.   

— У вас было достаточно времени чтобы забрать обувь. Ситуация довольно щекотлива, поэтому я настоятельно рекомендую сесть в машину.   

— Ты мне приказываешь? — выгибает бровь и спускается на пару ступеней, смотря прямо в глаза чего-то бездушного и мёртвого (по его мнению, на данный момент).   

— Да.   

— Послушай, я ведь и тебе могу врезать и мне будет плевать, понимаешь? Нет, ты ничего не понимаешь, ты просто собачка Джонни, которая выполняет приказы.  

Да, Крис, остаётся только испортить отношения со всеми, с кем ещё не испортил.

— Они тоже могут, сэр, — всё так же невозмутимо, не сводя взгляда с его лица. Крис заглядывает за плечо своего секретаря, глаза постепенно расширяются, на лбу и между нахмуренными бровями появляется больше морщин. В этот миг он бесспорно обречён, противиться этому чревато пагубными последствиями.   

— Собираешься арестовать меня?  

— Сядьте в машину. Мы заботимся о вашей безопасности.   

— А мне кажется, что вы сделали себе нового короля.

До жути хочется задеть за живое, за то, что важно и ценно, потому что самого разрывает изнутри на куски — больно. Он крепко сжимает кулаки, быстро спускается вниз, окидывая парней в чёрной форме презрительным взглядом. Не слишком ли угрожать герцогу вооружёнными людьми из службы безопасности? Впрочем, угроза срабатывает и Бенедикт (надеюсь ты доволен) захлопывает за ним дверь.   

— Чтоб вы знали именно так начинались самые громкие государственные перевороты в истории, — заявляет тоном обиженного ребёнка, которого усадили на заднее кресло в качестве наказания. 

— Вы наконец-то увлеклись историей? — Бен умудряется спокойно пристегнуть ремень безопасности и даже кинуть взгляд за спину, в полумрак.   

— Не дождёшься, твоя история пусть катится к чёрту.   

— Вашу машину отгонят завтра утром. 

Однако Крис не собирается сдаваться живым в лапы этих людей, если они вдруг решили, что вернуть его домой настолько п р о с т о. Усиленно подумав, поглядев на Лондон, не подозревающий о том что его королева в ужасном состоянии, осторожно и незаметно вытягивает телефон из кармана куртки. Обычно принято конфисковать всё, что поможет арестанту сбежать — серьёзный просчёт у мистера Катбертсона. Недостаёт разве что сопровождения из злобного подсмеивания, но это неуместно в столь напряжённой ситуации; её напряжённость осознают и ощущают все, даже Бенедикт и Джонни, решившие установить свой контроль. Несомненно, контроль лишь на благо всей стране и королевской семье, только Крис считает иначе, его «правильно» заключается в другом. Заключается в игнорировании всех правил. Он знает, кто способен помочь, но не слишком уверен в помощи этого человека. Может и стоило призадуматься, когда мысленно и вслух посылал отношения к чёрту.

«Ты нужна мне. Очень. Срочно».

Вероятность того, что сестра героически придёт на помощь, без красного, развивающегося за спиной плаща разве что, очень небольшая. Скарлетт могла всерьёз надуться, могла уйти в мрачную депрессию из-за этой чёртовой жизни, просиживая сутки за стойкой в каком-нибудь небольшом, уютном баре с джазовой музыкой на фоне. Воображать и рассуждать, где и как коротает время сестра у него попросту н е т времени. До половины седьмого остаётся чуть больше часа, а чёрные машины, следующие за ними (похоронная процессия не иначе) выглядят угрожающе, или если быть точнее, люди в этих машинах. Крис ясно осознаёт, что ему жизненно необходимо вернуться обратно в больницу, потому что... 

…они все отказались оперировать с ним, побоялись слишком большой ответственности, сказали, что на этот раз всё серьёзно. Сейчас он один, даже не знаю, что будет делать.   

— Чёртов ты Кингсли, всё из-за твоего упрямства, — тихо и невнятно бормочет, и резко блокирует телефон понимая, что привлекает внимание — боковое зрение всевидящего Бена. Действительно, если бы Ричард согласился на помощь Криса в тот день, не пришлось бы изобретать гениальный план, и ещё многое не пришлось бы делать. Совершенно плевать насколько глупо и нелепо, ему совершенно на всё плевать, главное, чтобы сработало. 

Проверим, насколько хорош ты в актёрской игре? 

— О, парни, что-то прихватило... — хватается за живот, задавливает собственный голос и морщится, изображая б о л ь.  Серьёзно, Крис? Да! Совершенно серьёзно! Подобные, комичные приёмы в кино используют, а вдруг сработает и в жизни?   

— Живот... — начинает хрипеть, сгибается пополам, хватается за спинку кресла Бена.  — что за чертовщина, а? Меня решили убить? — за годы интернатуры, ординатуры и работы в больницах он насмотрелся на скорченные от боли лица, и, пожалуй, этот опыт сыграет огромную роль в его комичном спектакле. Бенедикт заметно начинает теряться, смотрит на водителя, смотрит на горе-герцога, пока тот сильнее сжимает футболку на животе.   

— Вы... не можете потерпеть?   

— Ты издеваешься, балбес! Хочешь, чтобы я здесь умер? Да тебя посадят, чёртов ты кретин! Боже, за что мне такой тупой секретарь достался?! 

Крис не жалеет своего голоса, от громкости начинает натурально хрипеть, а Бен кажется, смущён. Часто ли ему попадались подопечные, внезапно заявляющие что им необходима уборная комната? Правдоподобности ради Робинсон начинает тяжело дышать и играть своей богатой мимикой во всех пёстрых красках; Бенедикт готов сдаться, но со спокойной душей вряд ли сделает это пока не найдёт подходящее м е с т о.   

— Я врач, я знаю этот симптом! Может быть, это аппендикс, а ты знаешь, что будет с человеком, если ему не удалить аппендикс? После разрыва не все доживают до операционной! — кричит ему на ухо, мысленно ликуя от наблюдаемого эффекта. Они с Лили порой созданы для театра, парочка горе-актёров, на представления которых определённо раскупали бы билеты.   

— Сэр, но здесь нет подходящего места...   

— Есть! — выдаёт порывисто и только потом обводит взглядом вид за окном.  — Макдональдс, там бесплатный туалет. Я выхожу, а ты сиди! Этого ещё не хватало, ходить с секретарём в туалет.

Держась за живот, выкарабкивается из салона, всё ещё согнутый пополам, почти поскальзывается на мокром асфальте, вовремя опирается о машину, от глухого хлопка Бен перепугано вздрагивает. Подняв глаза Крис неожиданно понимает, что совершенно открыт для всего мира и любой прохожий может его узнать, и самое время проклинать популярность королевской семьи во всём мире. Пожалуй, единственная польза от секретаря была в этот момент, когда опустилось стекло и перед глазами появилась тёмно-синяя бейсболка. Неизвестно откуда она у него и вряд ли это интересно; нервно выхватывает своё спасение из рук, натягивает на голову — размер маловат. Живот что-то всерьёз заныл.   

— Давай ещё сляжем с аппендиксом, Крис.

Но как только Робинсон скрылся от внимательных взгляд в Макдональдсе, живот перестал ныть, а голова начала работать в сторону гениального плана побега. Стоит сказать, вечерами здесь огромные, длинные очереди, все столики заняты, а счастливым детям раздают воздушные шарики — затеряться в голодной толпе довольно легко. Найтись как оказалось, тоже. Неловко натыкается на кого-то, вздрагивая опускает взгляд (из-за козырька средства маскировки плохо видно кто перед тобой) и тихо выругивается.   

— Чтоб тебя... Не могла предупредить?   

— О, прости что решила отозваться на твой жалкий зов о помощи. Мне уйти? 

Оглядевшись по сторонам, подхватывает её под руку и оттаскивает в угол, единственный, свободный от людей угол. Скарлетт свободно опускает капюшон оверсайз толстовки и ухмыляется, демонстрируя себя настоящую во всей красе. Довольно нелепо решать серьёзные вопросы в месте, где громко кричат «какую игрушку вы хотите» или «ваш хэппи мил готов». В общем-то, когда улавливаешь приятный запах картошки фри и чизбургеров, кажется, словно возвращаешься в детство. Здесь его осенило что надо бы сводить Джо в Макдональдс.   

— Мне нужно в больницу.   

— Голову свою проверить? Я знаю зачем тебе туда нужно, и знаю, что был приказ расставить охрану на каждом этаже, для безопасности Её величества. Не понимаю только, почему такой переполох на этот раз.   

— Потому что на этот раз всё в сто раз серьёзнее, — он звучит действительно серьёзно, давая ей понять, что сложившееся ситуация вовсе не комичная, а вынужденная.  — Вряд ли Кингсли сказал, что доктора отказались ему помогать. Он многого не говорит. Изначально я рассчитывал на вторую операцию, и я хотел её провести.   

— Тогда всё было по-другому. Никто не знал кем ты станешь.   

— Я всё ещё врач, который может помочь.    

— Но твоё имя в списках, тебя приказано не пропускать. Ты понимаешь почему? Если она умрёт, ты будешь виноват, никто не станет разбираться.   

— А если не умрёт? Я догадывался о последствиях, готовился к ним ещё до того, как взял скальпель в руки. Если оперировать сейчас, она сможет жить, если оставить Кингсли одного... симптомы слишком опасны. 

Её внимательные глаза осматривают его лицо; обычно ей не нужно много времени чтобы решиться на нечто безумное, достаточно пары доводов и вот такого, серьёзно-умоляющего взгляда. Они слишком хорошо друг друга знают и не нуждаются в долгих рассуждениях на тему «почему мы должны это сделать».   

— Есть одно свободное место, не желаешь присоединиться? — выгибает бровь, становясь на мгновение его копией.  — Машина снаружи, уходим через эту дверь, — во многих Макдональдсах есть два выхода, что очень удобно. 

Где-то на окраине города. Шум закладывает уши, сильный ветер срывает с головы бейсболку и нещадно взлохмачивает светлые волосы. Благо, закончился дождь. Задрав голову, Крис наблюдает за происходящим, весьма слабо веря собственным глазам. Выражение лица отражает крутящийся в голове вопрос: что за чёрт? Сносящий с ног ветер лишь усиливается, когда вертолёт приближается к земле; он отбегает назад на несколько метров, переводит взгляд на совершенно спокойную Скарлетт, заставляющую подумать, что так и надо. Хотя его целью было проникнуть в больницу как можно незаметнее, что едва ли удастся с... целым вертолётом.   

— Сэм сопровождает вип пациента в вашу больничку, и нас подбросит, — она перекрикивает шумящий ветер, а ему кажется, что вовсе оглохнет — громкость голоса сестра особо не рассчитывала.   

— Сэм? Что за Сэм? Почему я его не знаю? — кричит ей в ответ, но она только усмехается, качнув головой. 

Вертолёт приземляется. Им помогают подняться на борт. Совершенное безумие может быть, но других путей он не отыскал. Правда ли то, что всегда есть выход? Ему казалось, что выхода не было, разве что попахивающий безумством. Его как-то невовремя заинтересовал тот самый Сэм, но, когда их взгляды встретились, Крис понял, что этот определённо не вписывается в предпочтения сестры. Вертолёт снова отрывается от земли. Быть может, некомпетентно использовать чью-то беду в своих корыстных целях, но это было во имя спасения королевской особы. Ради этого можно перейти границы, он уверен. 

Вертолёт парил в воздухе не больше десяти минут. До этого дня он даже допустить мысль не мог, что однажды придётся пробираться в королевский колледж чёрт знает каким способом, да и сейчас чувствует себя безбилетником, постоянно выглядывая в окно. Однако угадать с высоты нужную площадку едва ли возможно. Пока в очередной раз обеспокоенно высматривает что-то, на колени падает бумажный пакет, а из него выглядывает белоснежный край медицинского халата.   

— У нас есть план, одевайся, доктор, — деловито складывает руки на груди и кидает взгляд на Сэма, который улыбается и подмигивает игриво. Крис, который только осознал, что летит в вертолёте, смотрит на них перепугано-неуверенно, но стоило только вынуть халат — неуверенность отступает.   

— Когда мы сядем, ты поможешь персоналу перевезти пациента, только маску не забудь. Охрану я беру на себя.

— У тебя будут проблемы.   

— А у тебя? У всех нас будут проблемы, на эту операцию я поставила всё.   

— Ты всегда была непослушной, сестрёнка.  

— Ты всегда был упрямым, братец.   

— Может скажем друг другу что-то хорошее перед концом света? 

Робинсоны закатывают глаза, а Сэм, между прочим, совершенно серьёзен. 

Как только вертолёт коснулся бетонной площадки на крыше королевского колледжа, Скарлетт твёрдо и уверенно распорядилась: «работаем!». Крис спрыгивает на твёрдую поверхность уже в медицинской форме и с закрытым довольно большой маской, лицом. Они рассчитывали на то, что в суматохе никто не заметит и не поинтересуется каким образом доктор оказался здесь настолько быстро; впрочем, он мог верно стоять и ожидать своего пациента заблаговременно — вопросов никто не задавал. Медики привыкли к постоянно мелькающим белым пятнам повсюду, а у него в голове не укладывается что приходится вживаться в роль секретного агента не иначе, ради проникновения в больницу. Но перед тем, как окончательно перешагнуть границу, или попросту больничный порог, за которым обратного пути не будет, набирает ещё один знакомый номер и коротко заявляет: «вы нужны мне». 

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Q9fA.gif[/float] Телохранителей в чёрных костюмах и белых рубашках действительно расставили по коридорам и это каким-то образом связано с опасениями службы безопасности, у которой были все поводы заволноваться, особенно в столь напряжённое время. Скарлетт верно хранит молчание, но определённо что-то знает, и знала, быть может наблюдала за тем, как Бенедикт делал попытки вернуть домой Криса. Положение всего двора только сильнее опутывается таинственными нитями, и невольно задумываешься правильно ли э т о. Атмосфера безжизненности — он ощущает её оказываясь внутри, словно всё живое что могло быть здесь, вымерло. Даже растения в вазонах на подоконниках уныло поникли, или в последнее время явно было не до выращивания цветов.   

— Эй, парни, — бросает вызывающе, уверенной походкой направляясь в их сторону. На ней специальная форма USSS и ни малейшего желания шутить.  — у меня приказ поставить здесь своих людей, освободите пост, — она улыбается будто не рискует лишиться в с е г о. Они обмениваются взглядами и не очень охотно удаляются в глубь коридора.   

— Сэм, здесь чисто. 

— Принято. 

[float=right]http://funkyimg.com/i/2Q9fC.gif[/float] Сэм определённо был подростком, влюблённым в видеоигры и квесты реальности, потому что свою работу он выполняет с неподдельным энтузиазмом, вдохновлённо; хочется верить, что этот полнейший оптимист осознаёт, чем рискует — рискует любимым квестом всей жизни. В его сопровождении они перевозят пациента по коридору, но Крис постепенно отпускает поручни медицинской каталки, останавливается, пока никто не замечает. Этого пациента давно заждался его настоящий врач, впрочем, то же самое можно сказать о Робинсоне. Оборачивается и встречается с парой изумрудных глаз, смотрящих проникновенно-внимательно.   

— У нас получится, Крис.   

— Естественно, другого исхода я себе не прощу.  

— Тогда иди, я буду рядом. 

Она легонько кивает, одаривая особенной улыбкой, какой могут улыбаться только самые родные, самые близкие, тем самым говоря «я верю в тебя». Она верила в него и была готова положить всё на эту веру, даже если завтра придётся отказаться от всего, даже если весь мир противиться; Скарлетт защищает свои ценности, а они довольно часто одинаковы с тем, что отстаивает её брат. Не важно, что происходит с ними, отношения всегда будут дороже, пусть всего на один или пол фунта, но дороже.   

— Нас теперь посадят? — оптимистично интересуется Сэм, глядя в удаляющуюся спину Криса; на её лице заиграет усмешка человека, любящего азарт и кипящий адреналин в крови — таким человеком она была всегда.   

— Однажды он сведёт меня в могилу, но не в этот раз. Успокойся, даже если посадят — не больше месяца. Мы рискуем чем-то большим, чем угодить в обезьянник. 

Сэм не успевает раскрыть рот и высказаться об этом — раздаётся резкий, до жути неприятно режущий слух сигнал. Пейджер.   

— Чёрт, — в один миг меняется выражение лица, она мрачнеет. — оставайся здесь и присматривай за Крисом, не смей уходить отсюда! 

Прости, медвежонок, не сдержала своё слово. Мне пришлось уйти.

В полумраке коридора она сталкивается с кем-то, слишком торопясь покинуть больницу; этот человек был в белом халате, не смотрел по сторонам и шёл куда-то очень целенаправленно. Её охватывает странное чувство, вызывающее мелкую дрожь по всему телу, но отсчёт бесценного времени мог уже начаться и ей пришлось выбирать. Она сделала свой выбор. Фатальный. 

Следующее действо обещает начаться около главного входа, к которому прямо сейчас подъезжает такси; в душном, накуренном салоне на максимальной громкости старые, итальянские песни и что добавляет невыносимости — пение водителя, похожее на крик дикой утки. Они словили первое попавшееся, потому что терять время недопустимо, время сегодня стоит очень дорого. Резкие повороты, резкие остановки, раздражающее визжание шин — этот человек не заботится не только о своей машине, но и жизнях своих пассажиров. На свою определённо наплевать, иначе бы молча слушал своё Fuoco Nel Fuoco. 

— Вы можете вырубить музыку, чёрт возьми! — кто-то не сдерживается, срывается на весь салон, прямо таксисту на ухо.   

— Эй, если он оглохнет, мы будем виноваты.   

— Да мне плевать! Таких вообще в люди выпускать нельзя. 

Оказавшись на свежем воздухе, она жадно вдыхает, будто провела не меньше пяти минут под водой, он поддерживает, не позволяя упасть — голова кругом после этих крутых «виражей» и итальянских песен.   

— Катись к чёрту! — кричит вслед жёлтой машине, норовя вырваться из крепкой хватки.  — Я тебя ненавижу... — продолжает попытки более вяло.   

— Меня-то за что?   

— Всех ненавижу. Мы кажется, приехали. 

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Q9fy.gif[/float] [float=right]http://funkyimg.com/i/2Q9fz.gif[/float]Они приехали. Николетт и Конрад сразу же кинулись на помощь, после звонка и сообщения с некоторыми подробностями. Они тоже были готовы рискнуть, а Крис был готов рискнуть, не сообщая имени пациента. Он готов взять ответственность на себя за всё, что будет после. А пока двое стоят напротив огромной больницы, о работе в которой могли разве что помечтать. На ней нелепая ярко-розовая куртка, под которой болтается домашний халат и безбожно взлохмаченные светлые волосы, у него носки разных цветов и несколько больших пятен от томатного соуса на светло-серой толстовке, шнурки на кроссовках конечно же развязаны. Они выглядят если не как бездомные, то сбежавшие от какой-нибудь бомбёжки в чём попало — определённо. Всё потому, что доктор Робинсон сказал «срочно».   

— Нам нужно зайти внутрь.   

— А ты соображаешь. 

Однако, уже в холле им приходится столкнуться с большими, грозными парнями, которые вырастают непробиваемой стеной. Конрад хлопает перепуганными глазами, пока Ник превращается в обиженного ребёнка, но на самом деле она пытается найти выход из пока что безвыходного положения. Их не предупредили о «пропускном пункте» и кажется, их не пропустят просто потому, что они пришли сюда.   

— Господи! Моя бедная тётушка! — раздаётся вопль убитого горем человека, ладонью закрывает лицо, а глаза волшебным образом мгновенно наполняются блестящими слезами. Озадаченный Конрад обводит всех взглядом, после чего резко подхватывает Ник и поджимает губы, изображая нечто вроде сочувствия и ненависти к этим ребятам одновременно.   

— Она умирает, а вы... вы жестокие люди! Я хочу увидеть её в последний раз... — голос натурально дрожит, как и вся она, руки сильно трясутся, соскальзывает постепенно вниз, выпадая из объятий Хокинса.   

— Они не люди, они нелюди! Её тётушка умирает, а вы... — но попытки поддержать подругу прерываются её же громкими рыданиями, ещё немного и она могла бы лечь на пол, утопая в собственных слезах. Не стоит интересоваться как ей удаётся делать это, просто удаётся. Парни в костюмах переглядываются, вероятно тоже не готовые к подобным осложнениям. Нелепый внешний вид оказывается, сыграл свою роль в этом спектакле.   

— Генри, они так спешили к своей тётушке что даже не оделись как приличные люди. Я думаю, их нужно пропустить. 

Ник притихает дабы расслышать о чём говорят, но, когда те умолкают снова бросается в рыдания и прячет покрасневшее лицо в запутанных волосах; Конрад смотрит хмуро-выжидающе, а тот самый Генри не торопится соглашаться со своим напарником.   

— На её могиле я напишу, что вы... виноваты в её смерти!   

— Генри, ты хочешь, чтобы у нас были проблемы?   

— Ник, уходим отсюда, напишем заявление в полицию... 

— Подождите, — раздаётся в самый последний момент. Ник шмыгает носом, успокаиваясь медленно, всё еще всхлипывая и размазывая слёзы по щекам.  — проходите. 

Крис подходит к двери кабинета, того самого, в котором всё начиналось. Он помнит тот разговор, словно это было только вчера, а ведь прошло пять лет. Если вдуматься, верится с трудом что столько лет позади. А что же будет теперь? Поднимает взгляд, присматривается к табличке с его именем, не решаясь вдруг протянуть руку и открыть дверь. Последний шанс. Последняя попытка. Провалиться — второго раза не будет. Судорожно вдыхает и выдыхает, бегает по сторонам потерянным взглядом, ловит одну лишь тишину, заполняющую коридоры и кабинеты. Видит тонкую полосу света — кто-то в кабинете точно есть. Хватило смелости тайком пробраться в больницу, почему не хватает сейчас? Ведь обратного пути уже нет, но за спиной остаётся множество тайн, неправильных поступков и ошибок. Лили до сих пор ни о чём не знает. Друзья и близкие уже затянуты в это, останавливаться слишком поздно. Страшно. Страх перед поражением, вынужденным признанием своей слабости. Доказать себе, что нужно быть выше и сильнее всего этого — непростая задача. Он всё же поднимает руку и стучит в дверь. Ричарду не приходится угадывать, по стуку узнаёт, или внутри засела твёрдая уверенность, что Робинсон непременно вернётся.   

— Я ждал тебя, — потому что видел в нём себя? 

Крис останавливается, дверь остаётся неприкрытой, серьёзный взгляд упирается в спину, а он всё смотрит в окно, за которым помрачнели осенние краски? Складок на лбу снова не сосчитать, руки застывают в тёплом воздухе, страшно услышать спокойным тоном «ты здесь не нужен, уйди».   

— Вы же не попросите меня уйти? — признаётся в своём страхе. Но кажется, выбора нет, разве что просить остаться, когда речь заходит об одной жизни.  — Я всё знаю. Не скажу от кого, — вы же уволите, не так ли? 

— Ник тот ещё засранец, — он поднимается с кресла и наконец-то поворачивается, встречается с его взглядом и понимает, что на самом деле, Крис ещё очень молод. Молодость — время для проб и ошибок, а в старости ошибаться недопустимо.   

— У меня есть люди, я верю в них, и они готовы помочь. Ник тоже в их числе. Мы могли изначально не усложнять.   

— Не я, так кто-то другой выступил бы против.

+1

3

— Да, знаю. Но тогда у меня не отнимали бы веру, не сбивали с пути, я бы не задумывался в том, правильно ли живу. Мне всё ещё нужен авторитет, который останется на моей стороне.

Я знаю, что подставляю всех, они тоже об этом знают. Но я верю в них, уверен в них, и они по большей части меня не разочаровали. Иногда не бывает правильных и неправильных сторон. Бывают разные мнения. Последствия моего своевольства? А что, если существует нечто более важное, чем репутация королевской семьи? Репутация порой, лишь оболочка, её внутреннее состояние прогнившее. Но мир видит только то, что позволено видеть, то, что обволакивает снаружи. Я не хотел смиряться со своим положением для видимости. Во мне всё ещё говорил доктор Робинсон, а герцог Кембриджский покоился с миром до худших времён. 

http://funkyimg.com/i/2Q99b.gif⠀⠀⠀http://funkyimg.com/i/2Q999.gif⠀⠀⠀http://funkyimg.com/i/2Q99c.gif

henry jackman — fury
Её сердце неистово колотится. Ноги вот-вот подкосятся. Она бежит прочь от своих монстров и призраков прошлого. Красный диод мигает чаще. Бежит, потому что должна, иначе бессонные ночи и кошмары перейдут в стадию бесконечности. Она бы возмутилась что так далеко, но жертвы не выбирают расстояния. Перепрыгивает через коряги, то растворяясь в темноте, то мелькая под рассеянным светом старых, уличных фонарей. Глупая, ей бы послать сигнал с просьбой о помощи, но тогда под ударом будет всё, что так старательно выстраивали. Продолжая бежать, видит свою цель, переходит на максимально быстрый бег и отталкивается от земли, выпрыгивая из темноты на широкую спину. Вовремя. Очень непрофессионально быть настолько невнимательным, не слышать приближающихся шагов и шороха пожелтевшей, сухой травы. Однако, этот здоровяк может победить силой и если ничего не предпринять прямо сейчас... Он скидывает прилипшую к спине, серьёзную угрозу, на землю и резко оборачивается. Огромный и наверняка тупой. Скарлетт ощутимо ударяется лопатками, да и всей спиной, морщась от неприятных ощущений. Пока ещё не больно.   

— А вы вовремя, мисс Робинсон, — на лице омерзительная ухмылка.   

— Иди ты к чёрту... — поспешно отрывается от земли. 

Для него эта потасовка забавы ради, для неё работа и должок, болтающийся за спиной несколько лет. Глаза зажигаются яростью и ненавистью, кровь вскипает в жилах — ж а р к о. Устанавливает зрительный контакт — отвлекающий манёвр. Непозволительная ошибка с его стороны. Подаётся резко вперёд, но удар перехватывает сильная рука. Запястье угождает в стальную хватку. Она чувствует себя совершенно маленькой девочкой, у которой нет шансов. И эта маленькая девочка, мигом смекнув что к чему, наступает здоровяку на ногу, норовя её отдавить. Хватка ослабевает — вырывается. Острым локтем по подбородку.   

— Ненавижу грязных парней как ты. 

Уклоняется от удара, отбегает назад — никак не подобраться поближе. Сканирует пронизывающим взглядом тело в белой рубашке, мысленно отмечая выигрышные точки, только бы добраться до них и только бы хватило силы. Будет достаточно одного удара его крепким кулаком, чтобы отправиться в бессознательное состояние.   

— Жаль, а я рассчитывал на твою компанию этой ночью, — разводит руками, дразнит, будто у неё появляется возможность приблизиться.   

— И не мечтай, мой брат определённо будет против таких отношений.   

Её обучали различным техникам, но у каждого бойца есть излюбленная, отражающая всю его сущность, а любимым учителем или удобным предметом для тренировок был Крис. Нужно всего лишь взять минимальный разгон, не прогадать момент и высоко подпрыгнуть. Она делала это множество раз — срабатывало. Разгон. Прыжок. Крепко цепляется за пиджак, обвивает ногами шею и шустро растягивает блеснувшую в свете фонарей нейлоновую леску. Но, Скарлетт иногда просчитывается или противник слишком силён. Он норовит перехватить её руки, она резко откидывается назад, теперь свисает головой вниз, ногами всё ещё удерживаясь за толстую шею. Натянутая леска оставляет тонкий след, из-за толстокожести этого парня не впивается до крови, лишь делает больно, чем добавляет больше злости. Эффект Халка? Злиться и крушить. Здоровяк не скидывает снова на землю, а хватает за горло и прикладывая немалую силу начинает душить. Руки у него длинные. Она тянет на себя леску, леска впивается в кожу, делает больнее, хватка становится сильнее, воздуха м е н ь ш е. Они оказываются в нелепом положении. Оба постепенно склоняются к земле. Свисающие волосы вот-вот коснутся пожухлой травы. Дышать. Нечем. Никак. Лицо бледнеет.  Прорывается сдавленный хрип. Ей бы чудо-спасителя прямо сейчас, потому что смерть больно глупая и несуразная, а всегда хотелось, если умирать, то красиво. Девочка всё ещё мечтает о сказках. Лёгкие сжимаются, лишённые воздуха, шея наливается багровым оттенком, пальцы слабеют, выпуская натянутую леску. Ни удушья, ни отвлекающего манёвра. Душить рукой оказывается куда эффективнее, нежели гибким оружием. Дольше тридцати секунд она едва ли продержалась. Если бы не выстрел, наводящий бурю смешанных эмоций. Могла бы, закричала, но вместо чистого крика слышится кашель и глубокий вдох, как только пальцы расцепились. Она падает боком на землю, откашливается, упирается ладонями расцарапывая их о мелкие камни, пытается подняться. Переводит взгляд на свалившееся тело.   

— Нет! — голос прорывается.  — Нет, что вы наделали? Кто просил вас это делать? — отрывается от земли, падает, снова отрывается, собирая остатки сил, поднимается.   

— Это была единственная живая зацепка!   

— Если бы я не сделал этого... он бы вас убил, и тогда было бы две мёртвых зацепки, которые следствию никак не помогут. 

Его слова отражают само здравомыслие, а она остаётся эмоциональной девочкой в панике, которой здесь не место. Когда твоя жизнь болтается на волоске, задумываться особо перестаёшь, здравый смысл вовсе покидает тебя. Она выдыхает, потирает красную, горящую шею — след останется. 

Бенедикт сидит на траве, опираясь спиной о бок автомобиля, возле руки покоится пистолет. Чудом выбил, когда пытался сопротивляться. Губа разбита. Кровь подсохла корочкой. Одежда перепачкана сырой землёй. Лицо, наполовину посиневшее и напухшее.   

— В больницу надо. Не могу позволить ему сдохнуть. Вы как?   

— Пребываю в состоянии сожаления.   

— Встать можете? Я сама его не подниму.   

— Попытаюсь если откроете секрет: где вы научились по людям карабкаться?   

— Гимнастикой занималась. Крис был моим турником. 

Они где-то посреди заброшенного парка на краю города. Красный диод больше не мигает. Каждый член королевской семьи и самые приближённые люди могут воспользоваться особой кнопкой в случае крайней опасности. Передать сигнал и координаты. Это последний шанс выжить. Ему пришлось этим воспользоваться сегодня. Водитель оказался предателем. 

Железная дверца холодит пальцы. Голубые глаза выразительно смотрят. У него сверхспособность — замораживать свои чувства, наращивать ледяные слои, охватывающие душу. Проще ничего не ощущать, чем подавлять бесконечные, душевные порывы. Легче сосредоточиться. На кушетку брошена чистая форма. Добился своего. У них как в армии — одеться или переодеться за пять минут, а то и меньше. Бен был совершенно неправ. Любимая обувь покоилась здесь всё это время. Прекрасная пара белоснежных кроссовок. Последнему выходу полагается быть эпично-триумфальным. Только никто не знал, что этот п о с л е д н и й. Они мало отличаются от солдат, идущих на войну. Их враг непредсказуем и опасен. 

[float=right]http://funkyimg.com/i/2Q9fD.gif[/float] Крис держится рядом с Кингсли, позади, не проронив больше ни слова. Послышатся торопливые шаги. Ник сбегает по лестнице и появляется в тусклом освещении коридора, где-то впереди. Обернётся. Тяжело дышит — торопился.  Не удивляет, он видел симптомы, видел мучения и знает получше своего друга что нужно поспешить. Уверенно шагает им на встречу.   

— Вы можете меня уволить, доктор Кингсли, только завтра, — выдаёт запальчиво.   

— Ник... — Крис прерывает каким-то серьёзно-уставшим тоном, качнув головой. Сил не осталось вести бой словами, доказывать и отстаивать. Они сделают то, что должно и на этом всё.   

— Нет, я серьёзно, не думаю, что смогу остаться здесь. Дело не в вас, доктор. Я давно начал задумываться, на своём ли месте нахожусь. 

Обычно шутливый Ник не шутит, побледневшее (хотя куда ещё ему бледнеть) лицо непомерно серьёзное. Хочется спросить, прокричать «что происходит со всеми нами?», но слишком рано. Странно, они убиты и мертвы ещё до смерти. Быть может, человек, не осознавая способен ощущать приближение конца.   

— Мы не проиграем сегодня.   

— Не проиграем, — сжимает его плечо, слабо улыбнувшись. 

Не проиграем?

Ещё несколько метров, ближе к операционному блоку — раздвигаются двери лифта. Два недостающих участника команды.   

— Мы тут ограбили кого-то, это ничего? 

Ник улыбается, потуже затягивая собранные волосы. Ограбить чей-то шкафчик — блестящая идея Конрада, однако она с энтузиазмом её поддержала. Можете не верить, но эта команда, единственная команда способная сегодня совершить чудо; если бы только судьба не была предначертана заблаговременно.   
[float=left]http://funkyimg.com/i/2Q9hH.gif[/float]
— Ещё не поздно сбежать.   

— Вы научили нас не выбирать лёгкий путь, поэтому, — она держится даже очень оптимистично, солнечно улыбаясь.  — мы останемся с вами до конца. 


* * *   
Зажигается желтоватый свет, согревающее чувство уютного дома. Маленькая прихожая, узкие коридорчики, палисадники за окнами. Все разошлись на осенние каникулы — время для посиделок у камина, тыквенных пирогов и обижающего горло, глинтвейна в железных кружках. Слышится лишь тишина. Можно ли её слышать, спросите? Можно. Она тихонько шумит, и даже не делает его одиноким сейчас. Она говорит с ним. У него на душе мир, невиданное спокойствие, руки не дрожат, тёплые. Раздаются шаги. Неторопливые, будто вдумчивые. Губы трогает улыбка благодарности. Он благодарен жизни за всё, и только за одно хочет на неё поворчать. Она подарила ему много хорошего, незабываемого, вечного, и самое бесценное жестоко отняла. Иногда легче принять вечные мучения, чем смириться с разлукой. Вечер сегодня чудный. Рассыпается звонкий смех за пределами сознания. Повсюду. Ему так хотелось руку протянуть, родное тепло ощутить и сохранить взгляд в сердце. Но вместо этого тёплая пустота, наполненная запахами осени. Вместо этого сама жизнь спрашивает: «не много ли ты получил от меня, чего ещё надо?» Он улыбнётся, глядя как ветер покачивает бумажные фонари, подцепленные на раскидистых ветвях дуба. Фонари немного промокли, помялись, только парочка фитилей догорают своё. Молодёжь развлекалась. Говорили, что осень будет цветастее если цветов добавить. Дурачились пока развешивали фонарики. Только ветер чуть сильнее дунет — пламя погаснет. А он отходит от окна, садится за стол и берётся за писать на чистом листе. Ему есть что сказать, пока сердце в груди бьётся. 

* * *   
В нейрохирургии принято считать, что киста головного мозга — самая безобидная патология из всех возможных. Где-то десять процентов переживших операцию по удалению опухоли становятся жертвами столь безобидного явления. Действительно ли оно настолько безобидно, что многие доктора склоняются к щадящим методам лечения, вроде антибиотиков? Да, если размеры уместны. Я встречал разные, сам отправлял домой пациентов с кистой в голове, прописывая медикаменты, которые можно купить в любой аптеке. Да, чаще всего мы, врачи, можем себе это позволить. Но не тогда. Проявляющиеся симптомы на протяжении нескольких дней заявляли о больших размерах. Она способна на многое: задавливать важные структуры мозга, вызывать гидроцефалию, энцефалит и летальный исход в случае разрыва. Подводя итог, операция по удалению кисты не такая уж сложная. Мы определяем расположение, делаем трепанацию черепа, проникаем внутрь и находим её, после чего отсос высасывает жидкость, а нам остаётся полностью удалить стенки. Придерживаясь подобной схемы, нейрохирурги добиваются полного выздоровления пациента. Для опытного медика схема очень проста. Ошибиться или сделать что-то неправильно очень сложно, или едва ли возможно. Но иногда, даже мы не контролируем свои руки. Это непередаваемо ужасно, когда теряется контроль абсолютно над всем и ты бессилен, беспомощен. Осознание конца убивает стремительнее и беспощаднее любой злокачественной опухоли. 

Moon & Sun — Indestructible
Position Music — Oblivion

Спустя два часа борьбы с гадостью, плотно засевшей внутри, они приближаются к завершению, мечтая выдохнуть с облегчением и словами «операция прошла успешно». Но в один миг всё может рухнуть: спокойствие, холод в глазах, чья-то жизнь. Начиная с этого мгновения, Крис не запоминает ничего, будто теряет сознание, но продолжает видеть, а кто-то играет им, точно куклой на верёвках. Все они немного марионетки беспощадной, зловещей судьбы. Тонкое визжание приборов — первый сигнал, привлекающий всеобщее внимание. Отсчёт начался. Перепугано-взволнованные взгляды поднимаются на один монитор.   

— Давление падает... — не особо внятно бормочет Ник, потому что его ответственность сообщить об этом, и потому что он не может поверить в это. Крис старается сохранять ледяное спокойствие, сводит брови опуская сосредоточенный взгляд; в критичных ситуациях положено быстро принимать решение.   

— Что мы могли сделать не так? Мы же удалили её! 

Конрад первый, кто подаёт тревожный сигнал и не понимает искренне почему остальные бездействуют. Просто никто не знал, что действовать давно поздно.   

— Пока мы убирали жидкость и стенки, всё было в порядке...   

— Продолжает падать! — вырывается на первых порывах п а н и к и.   

— Доктор Кингсли, в чём может быть дело? 

— Давление и пульс ниже нормы! Вы собираетесь что-то предпринимать?! 

П у л ь с. Сердце. Сердце сдаёт. Почему? Режущий слух писк нарастает, гонит новую волну тревоги и паники, которая вот-вот накроет всех, почти всех. У Криса даже не было в мыслях варианта «сдаться», несмотря ни на что — бороться до последнего. Ему это знакомо. Только на этот раз он не думал ни о чём, ни о ком; он забыл кем является, для чего существует, с кем знаком, что ел на завтрак и что делает прямо здесь и сейчас. Он забыл обо всём. Напрочь. В сознании сработала программа под именем «спасать» и больше н и ч е г о.   

— Это никак не связано с операцией. Дефибриллятор! Приготовиться к реанимации! 

«Снова здравствуй, мой дорогой Кристофер Робин. Надеюсь, ты сейчас справляешься со своими трудностями, как делал это всегда. Я помню, с первого дня ты не сдавался, даже если приходилось падать. Ты упал, как только переступил порог больницы, помнишь? У тебя были развязаны шнурки. Ты был жутко неряшливым. Тогда я подумал боже, как этот бедняга выживет здесь?» Моё первое мнение о тебе — большая ошибка. Мне стоило заглянуть глубже».

От жуткого писка разрываются барабанные перепонки, кажется, скоро кровь струйками потечёт. Аппарат для искусственной вентиляции лёгких. Кислородная маска. Паника — главный невидимый враг охватывает всех. У них мигает красный свет. Спасти. Спасти. Спасти. От них остаётся лишь человеческий облик, оболочка внутри которой однажды хорошо заложенная программа. Иногда медики ничем не отличаются от солдат. Запрограммированы. Совершенно невозможно сосредоточиться, когда визжание приборов оглушает, слышатся приглушённые голоса, в глазах слепящие вспышки, но останавливаться нельзя. Ради чего они делали это? Ради того, чтобы так просто проиграть? 

«Заглянув глубже я понял, что ты, пусть и чудной парень, но сломать тебя будет трудно. Поэтому моё удивление было велико, когда узнал какой путь ты выбрал. Тебе будет очень непросто, мой мальчик, потому что ломаться всегда больно. Тебя будут пытаться сломать. И когда это произойдёт, остановись, подумай, плохо ли это? Быть может, на этот раз сдаться? Не противиться? Сколько раз ты побеждал других? Когда же учиться проигрывать? Ведь проигрывать нужно с достоинством».

Он сходит с ума. Сердце бешено колотится, ударяется о рёбра, он это ч у в с т в у е т. Мечется будто в огне, но попытки спасти и спастись не венчаются успехом. Заряжаем. Разряд. Заряжаем. Разряд. Ещё раз. Разряд. Он уже никого не подпускает близко, отгоняет, окончательно лишаясь рассудка. Если ничего не выйдет, что же будет тогда? Придётся признать, что был чертовски не прав? Придётся признать, что виноват? Придётся смотреть как страдают в с е, абсолютно все, кто дорог, кто любит лишь потому, что видел его фото в интернете и читал кое-какие факты. Поклонники. А одной жизни просто не станет. Её просто больше не будет. Сдаваться? Сейчас? Он не собирается сдаваться сейчас. Показатели не восстанавливаются? Заряжаем на максимум. Р а з р я д. Кто-то уже понял, что они обречены? 

«В твоей жизни будут моменты, когда придётся признать и поражение, и распоряжение судьбы. Некоторые события наших жизней неизбежны, как бы мы ни убивались, ничего не изменить, не вернуть, не воскресить. Мы знаем об этом чуть больше, нежели другие, верно? Мы не даём ложных надежд, признаем реальность и говорим правду. Не отталкиваем то, что должно произойти. Я знаю, ты сильный, но твоя сила должна заключаться в большем чем бороться до конца. Сила нужна чтобы остановиться. Сможешь ли ты остановиться?» 

Он не может остановиться. Упрямо отталкивает всех, кто пытается помочь и всё, что пытается показать — т щ е т н о; попытка за попыткой и каждая провальная, разряд за разрядом и это бессмысленно, будто очутился в своём кошмарном сне. Не верится, что всё происходит с ним наяву. Что же пошло не так? В чём была ошибка? Никто не заметил. Почему её сердце бьётся так вяло, неуверенно, словно не хочет жить? Не хочет? От стараний и усилий кожа приобретает красноватый оттенок, ладони потеют, на лбу выступает испарина, голубые глаза загораются пламенем надежды. Только надежда пустая. Иллюзия. Крис не умеет проигрывать, слабак. Ему всегда жизненно необходимо доказать свою правоту, чтобы не оказаться в неловком положении. Надо было избавляться от дурных привычек в школе, или когда бросал курить. Дурные привычки напоминают о себе в неподходящее время. Неуместно. Приборы продолжают сигналить об уровне крайней опасности. Сердце стучит в ушах. Ещё одна попытка. Не сработало? Ещё о д н а. 

«Я знаю, Крис, как ты любишь своё дело. Знаю, ничего важнее для тебя не было. Ты был неким местным героем, который всегда спасал жизни. Но я также знаю, что ни один герой не обходится без жертв, и у тебя они были. Хочу сказать лишь одно: прими это. Не примешь — погубишь себя. Ещё одну истину я хочу напомнить тебе. Что сейчас важнее для тебя? Увлечение всей твоей жизни или семья? Не повторяй моих ошибок, не надо. Однажды я выбрал то, что любил больше всего, больше родных, больше своих детей. Я выбрал медицину. Сегодня я очень жалею об этом. Очень. Поверь. Ты готов, Крис, готов сделать важнейший выбор в своей жизни. Ты уже его сделал. Знаешь почему? Потому что женился. Осознанно создал семью. Тем самым ты заявил, что медицина — не любовь всей твоей жизни. Ты подумаешь, что я не прав, подумаешь «старик с ума сошёл, ему то лет много», но когда-нибудь обязательно поймёшь о чём я писал тебе».

Разряд. Ответа нет. Разряд. Пульс не восстанавливается. Разряд. Давление упало ниже всех норм. Без шансов. Никакие инъекции, никакие действия из инструкции реанимации — ничего не срабатывает. Взмыленный, взъерошенный, машинально продолжает биться рыбой, выброшенной на берег, не понимая, что наступил конец.   

— Николетт, — послышится отстранённый голос Ричарда.  — передайте медсестра снаружи чтобы позвонила... её высочеству, Лилиан. Она поймёт.   

— Что? Вы о чём? 

— Я прошу вас, передайте. Скажите, что... всей королевской семье нужно немедленно приехать. 

«Ничего ценнее семьи у человека быть не может. Ты был моей семьёй и останешься ею. Я люблю тебя, как родного сына, горжусь тобой, как настоящий отец. Береги свою жену, ведь лучшей кандидатуры для тебя не сыскать. Научи своего сынишку тому, что правильно. Не забывай о своих родных, которые, не побоюсь заявить об этом, готовы отдать жизнь за тебя. Помни, ты сильнее чем думаешь. Помни чем является настоящая сила. 
С любовью, твой... приёмный папа». 

— Крис, это бесполезно! Бесполезно, слышишь! 

Ник рвёт голосовые связки, разводит руками — здесь творится сущий хаос. Он отмахивается, начинает делать непрямой массаж сердца, а вдруг п о м о ж е т. Только стоит признать, единственный кто нуждается в помощи — он, Крис.   

— Нет! Время ещё не прошло! 

— Сердце остановилось!   

— Не остановилось!

За спиной Ника вдруг меняется темп сигнала, становится более медленным, будто восстанавливается. Полностью ошеломлённый, оборачивается, не веря своим глазам. Крис останавливается. Выпрямляет спину. Замирают все. Наступает тишина. Суматоха и паника оседают. Переглядываются. Неужели?   

— Пульс и давление восстанавливаются... — звучит тихо и у б и т о. 

Крис шумно выдыхает, но восстановить собственное дыхание так быстро не выйдет, кажется, вовсе задохнётся. Весь взмокший, тяжёлое дышит стоят над п а ц и е н т о м. Грудная клетка слишком заметно вздымается и опадает. В горле сухо, горло болит, только бы не охрипнуть или уже совершенно плевать. Победили? Непрямой массаж сердца — действенный нынче способ, войдёт в моду? Всё будет в порядке? Завтра она раскроет глаза, через неделю будет улыбаться и обнимать родных, через время встанет на ноги и поприветствует народ; будет и дальше королевой, будет пить чай, читать газеты и называть его Крис...тофером. Будет. Лили не будет плакать. Тони не будет сходить с ума. Том не потеряет маму, когда она так необходима. Джордж не лишится милых подарков от бабули на рождество и день рождения. Семейная идиллия, наполняющее сердца счастье, любимое и старое — восстановится? Хочется верить. Хочется упасть на колени и молить об этом. Он понимает, что пережить можно многое, просто пережить, но не страдания самого близкого и любимого человека. Только не она. 

Но кто-то распорядился иначе. Резкий сбой. Ошибка. Тридцать секунд. Извивающиеся, бегущие линии. Пронзающий сердце сигнал тревоги. Все замирают, схватившиеся ледяной коркой. И наступает зловещая тишина. Остановка сердца. Смерть мозга. Этого достаточно, чтобы считать человека неживым. Остальное не имеет значения. Они боролись несколько часов и победили, но кто-то справился за тридцать секунд и жестоко оспорил их победу. Она умерла на операционном столе. От его... рук?   

— Нет... быть такого не может... нет... всё же... всё же восстановилось... 

Крис пятится назад, мотает головой, снимает маску. Крис не верит, отказывается напрочь верит, ничего перед собой не видит, только размытые пятна. Остальные ясно осознают, что пациента не воскресить. Суровые реалии. Их, молодых и неопытных студентов об этом предупреждали. Всех невозможно спасти. Смерть не выбирает: простой смертный или королева. Смертны все. Только Крис не верит. Безумно усмехается. Они смотрят с сожалением, как смотрят на больного, которому определённо требуется курс лечения. Они были рядом до последней минуты, пока их не попросили выйти. Крис всё ещё ничего не видит, не слышит, не желает слышать и видеть, пытаясь раствориться. О, как же ему хочется раствориться, рассыпаться в мелкую пыль и больше никогда не существовать, потому что это больно.   

— Ты должен... — Ричард старше, Ричард должен быть достойным примером.  — объявить точное время смерти.   

— Нет... 

— Да.   

— Нет! Слишком жестоко просить меня об этом!  

— Это был твой пациент. Ты сам так утверждал.   

— Если вы решили отомстить, это очень неуместно и жестоко.  

— Объяви время смерти. 

Безапелляционно. Холодно. Отдалённо. Словно из него вырвали душу, а из грудной клетки Криса определённо вырвали сердце. Словно под прицелом уничтожающего за долю секунды оружия, вынуждают сделать невозможное. Было бы оружие, он бы смело сказал «стреляйте». Всё ещё мотает головой, всё ещё не верит, что на операционном столе бездыханное тело, не верит, что это не кошмарный сон. 

Машина, скрипя шинами, резко тормозит возле отделения неотложной помощи. Скарлетт выбирается из салона, невольно хватаясь за шею. Подбегают дежурные.   

— У нас два пострадавших. Один в отключке, другому срочно капельницу и что-то для давления. Я умею говорить нормально, но сейчас я не в себе чёрт возьми. Помогите им. И да, парень с огнестрелом мне нужен живой, поняли? 

Уже в коридоре она наткнулась на н и х; уже тогда она догадалась что проиграли, бесповоротно, невозвратно, навсегда — проиграли. Проигнорировав всех, цепляясь за осуждающий взгляд Джонни разве что, срывается и бежит. Снова от монстров. Когда бежишь — дышится легче. Странно, не так ли? Ухватываясь за свою же шею, складываясь пополам, останавливается жадно вдыхая воздух. Воздух пахнет смертью.   

— Почему?.. Почему же... ты не справился? Господи... 

Её подхватывает Ник, вовремя, иначе бы упала, а спина без того ноет от удара о холодную землю. Голова кругом, хочется уцепиться за что-то надёжное, да нет такого. Нет ничего надёжного в этом прогнившем мире.   

— Мне что-то... нехорошо мне, Ник, — голос сиплый, измученный.  — как же так? Они уже идут сюда, а что же... будет с нами? 

Голова склоняется, плечи поникли, он сгорбился словно под неподъёмной тяжестью; у него впервые трясутся руки в операционной. Он не единожды проговаривал вслух точное время смерти, ровным тоном, не позволяя ни себе, ни голосу дрогнуть. Но сегодня всё совершенно иначе, не избавиться от чувства «ты убил родного человека своими руками»; а думать о том, что будет как только выйдешь за пределы операционной — невообразимо даже.   

— Время смерти... — голос неистово дрожит. Давай, Крис, ты сможешь, ты делал это много раз, ты сможешь. Но стоит отметить, объявлять о том, что ещё одна жизнь ушла, не натренируешься. Сколько бы тебе не приходилось прощаться с пациентами на операционном столе, всегда будет больно, всегда будешь винить себя в ещё одной смерти.   

— Время... смерти... — тихо, себе под нос — истинная пытка. Жизненно необходимо становиться столь жестоким именно сейчас? Крис никогда не ощущал себя настолько обманутым, обманутым самой жизнью. Бездушная, безжалостная шутка: восстановить жизненные показатели и за жалкие секунды стереть с экрана в с ё. Он чувствует слабость, чувствует, как расползается по всему телу, как вынуждается сдаться. Тяжесть, давящая на плечи, вот-вот поставит на колени. Смириться? Возможно ли?   

— Я не могу... — бесцветным, тихим голосом, словно всё живое из него выдрали одним разом. Последние оттенки эмоций на сморщенном лице, он, кажется, едва сдерживается, весь трясётся. Красные глаза, чисто-голубой мутнеет, перемешивается с грязным серым. У него вся душа перемешивается, переворачивается, а лицо бледнеет. Насколько же он слабый, не способный сделать то, что должно. [float=left]http://funkyimg.com/i/2Q9oc.gif[/float]  Он бы заплакал, не подними блестящие от холодных слёз глаза, не встреться с взглядом напротив. Чего же добивается Кингсли, ожидая окончательного, неизбежного приговора? Они смотрят друг на друга, а она, неживая, лежит на этом операционном столе между ними. Самое невообразимое то, что вчера этот человек был способен ходить, говорить, улыбаться, быть собой. А сегодня его просто нет. Он неподвижен, мёртв. Его просто н е т. Самое невыносимое то, что даже если ты сам убьёшься, человека к жизни не вернуть. Это был самый запоминающийся, самый эффектный урок от самой жизни, а его итог — твоя самоуверенность тебя погубит. И с предстоящими похоронами он многое похоронит навечно. Он перешёл точку невозврата. 

— 26 сентября, время смерти 22:07. Причина смерти... не установлена, — взгляд исподлобья, голос твёрдый, удивительно не дрогнувший, но отстранённый и абсолютно неживой. За него проговорила программа, голосом бесчувственной машины.  — Не переубеждайте меня. Любая операция — риск, но здесь дело было не в этом. И раз уж это произошло, я хочу понять, что сделал не так, почему... — вздрагивает с н о в а.  — это случилось, — полушепотом.   

— Я сообщу им... 

— Нет. Я это начал, я и закончу. Но для начала... закончим здесь.

Иногда нам приходится быть монстрами, у которых ни чувств, ни сожаления. Вам может показаться что это т а к. Но поверьте, мы страдаем не меньше. Просто мы выбрали этот путь, заведомо. Как и солдаты, говорящие что кто-то должен это делать, мы вторим им — кто-то должен это делать. Кто-то должен объявлять время смерти, будь то королевская особа или самый простой рабочий. Мы не разделяем людей на группы. Все смертны. Все равны перед её лицом. Зовите нас монстрами, но от суровых реалий никому не укрыться.


http://funkyimg.com/i/2Q9kL.gif⠀⠀http://funkyimg.com/i/2Q9k4.gif⠀⠀http://funkyimg.com/i/2Q9k1.gif ⠀⠀http://funkyimg.com/i/2Q9k2.gif⠀⠀http://funkyimg.com/i/2Q9k3.gif


Тишина в коридоре. Скарлетт постепенно разжимает пальцы, отпуская Ника, за которого схватилась точно за спасательный круг посреди бесконечного океана. Конрад придерживает Ник за плечи, осторожно поглаживая. Горячие слёзы бегут по щекам — она плачет бесшумно. Сэм, стоящий позади может только догадываться по общему настроению, опасливо поглядывая на спины членов королевской семьи. Коридор утопает в серости, они все у б и т ы, и у каждого есть причина. Великая трагедия для всего народа, но здесь собрались люди с особыми причинами. Они ждут приговора, момента, который обязательно должен быть и будет. Ждут, когда раскроются двери. Криса отделяет от их лиц всего лишь дверь, в которой прожигает дыру пятую минуту; а как посмотреть в глаза каждому, кто пришёл, кто ждёт? Как посмотреть в глаза Лили? «Прости, я убил твою маму»? После такого заявления есть ли у них будущее? Осознание того, что необходимо любимому человеку сделать больно у б и в а е т. Но, Крис не согласен на милость Ричарда. Это не милость. На издевательство смахивает. Крис решил сделать это несмотря ни на что. Выйти. 

И он выходит, крепко сжимая маску в руке. Скарлетт резко поднимается и смотрит на него, будто кто-то пошутил, все пошутили, только он скажет правду, скажет, что справился. Она порой невозможно наивная. Услышь её мысли, ухмыльнулся бы. Шаг вперёд. Ему тоже не понадобилось более тридцати секунд, чтобы у м е р е т ь. Скарлетт пристальнее всматривается, склоняя голову к плечу, будто не узнаёт, впервые видит. Убитый. Измученный, и весь взъерошенный, солдат, вернувший с войны, понёсший слишком большие потери. 

http://funkyimg.com/i/2Q9oe.gif⠀⠀http://funkyimg.com/i/2Q9od.gif
Скажи им, Крис, давай же, скажи, что всё кончено, а потом исчезни.

— Мне... очень трудно об этом говорить, но... — заметное волнение подступает, то сводит брови, то вскидывает, то на лбу появляются складки, потерянный взгляд бегает из стороны в сторону; он старается не смотреть в глаза, н и к о м у. Смотреть в глаза слишком больно. 

— В ходе операции... пациент... — давай же, Крис!  — скончался. Причина смерти будет выясняться, — ровный тон голоса стоил многих усилий, последних, которые остались в нём. Вкладывать какие-либо эмоции в голос, выражение лица или действия он просто не способен больше. Ресурсы исчерпаны. Быть может, не безвозвратно, но на определённое время. Ему самому необходимо справиться с полученным шоком, пережить это в одиночестве, чтобы быть готовым встретиться с болью других. Время смерти объявлено, родные оповещены, протокол выполнен. Завершение и отправная точка событий, которые в корне изменят в с ё.   

— Крис, — раздаётся в тишине женский, дрожащий голос; она поднимает покрасневшие, заплаканные глаза, смотрит на него и вероятно, ощущает то же самое. Никто не любит сообщать плохие новости, но кто-то должен это делать.  Можно потерять контроль, можно невзначай назвать «Крисом», когда принято полное имя, когда большое горе, можно — простится, она не смогла удерживать это внутри.  — Доктор Эрскин... умер. 

Убить мёртвого невозможно. Он не почувствует ударов, даже сильных, даже пронизывающих насквозь, режущих или тупых. Криса невозможно было убить дважды, но ноги едва не подкосились, голова резко закружилась, перед глазами слепяще-белые блики, сердце наконец-то захватывает в стальные тиски — странные симптомы. Но никто тогда не задумывался о симптомах. Не способный что-либо сказать или сделать, молча отворачивается, делает пару неуверенных шагов. В сознании замелькает сообщение: нужно переодеться, и он смиренно отправиться исполнять. Переодеться. Из операционной наконец-то выйдет Ричард, а за Крисом уйдут остальные. Всем нужно переодеться.   

— Джонни, Бенедикт стал жертвой нападения. Лежит под капельницей. Предатель — один из наших. Это сигнал, призыв к действию. Да, я неуместная, но королевская семья с этого момента очень уязвима. 

Скарлетт окидывает его серьёзным взглядом, перед тем как резко развернуться и уйти. Она неожиданно осознала п р и ч и н у, но свои догадки требуется проверить; под огромным вопросом её будущее на службе, однако она теперь знает где искать, и гениальная мысль посетила её пока смотрела на усы Джонни. Забавный факт, быть может. Траур захватит всех, но ради безопасности Ж И В Ы Х, она предпочитает остаться монстром.   

— Приём, как слышно? Отдайте приказ подогнать больше охраны к больнице, срочно! А ещё, мне нужны видеозаписи с камер наблюдения, со всех, расположенных на территории колледжа, начиная с сегодняшнего утра. 

Пришло время переворачивать страницу. 
Пришло время новой эпохи. 

end credits
автор идеи поста      муж 
директор монтажа поста      муж 
сценарист поста       муж 
дизайнер всего что происходило      воображение мужа 
композиторы       богичные композиторы марвел 

и ещё длинные-длинные титры на семь минут 


Немое молчание. На фоне расслабляющая, неторопливая Post Malone, Swae Lee – Sunflower. Картонная коробка и высокий стакан с кока-колой с картинками человека-паука. Быстрее всего расхватывают картошку фри, на развёрнутой бумаги недоеденный гамбургер; капает томатный соус с кончика длинного ломтика картошки. Губами ухватывает трубочку и делает чертовски неприятный звук, когда жидкости в стакане не остаётся — один воздух.   

— Я же говорил, что так делать не нужно? Неужели не говорил? 

Крис смотрит на Лили, ища поддержки. А потом засматривается на неё весьма влюблённо, поднося к губам картофельную полоску — они с Джо жуткие любители жаренной картошки. Вскидывает брови, делая взгляд более оценивающим.   

— Тебе очень идёт. Хорошая идея была. 

Королевам положено только короны носить? Семья королевы протестует. Несправедливая дискриминация остальных головных уборов. И потому они бегали по всему дворцу, заставляя Лили примерить бейсболку. «Мы не хотим палиться, вот и все, это же не сложно!». Все надели любимые бейсболки. Допустим, у неё эта не любимая, но может таковой стать. Джордж делает этот вечер более тематическим, выбрав кепку с человеком-пауком, Крис любит (серьёзно, любит) микки мауса и даже не скрывает это.   

— А что будет если ты придёшь на приём в бейсболке? — он спрашивает вполне серьёзно, даже озадаченно, продолжая уничтожать картошку. У них столик в дальнем углу возле окна, он сидит рядом с Джорджем, Лили напротив, и кажется всех всё устраивает. Между прочим, они попытались незаметно сбежать из дворца, дабы не тянуть за собой целую свиту, но нет сомнений, Дэвид и Дэни где-то рядом, бродят призраками или тоже прикупили по гамбургеру с колой?   

— А я хочу лазить по потолкам, — не менее серьёзно заявляет Джо, поднимая взгляд на своего отца, будто тот подарит ему желанную способность.   

— Почему нет, мы что-нибудь придумаем, — протягивает руку за стаканом и забыв напрочь что тот пуст, вытягивает воздух вместе с тем самым ужасным звуком.   

— Ты попался, папочка! — он аж подрывается, становится на ноги — хорошо, что ботиночки сняли и здесь очень удобные диванчики в бардовой обивке. О том, что Крис попался, сынок заявляет очень злобно и мстительно, тыкнув пальцем в лоб.   

— Вот же чёрт... — растерянно бормочет.   

— Ты попался снова! Плохие слова нельзя говорить, — хлопает папочку по голове, будто это поможет выбить из неё все нехорошие слова.  — не будешь сегодня с мамой спать! 

Крис давится чёртовой картошкой фри, закашливается прихлопывая ладонью по грудной клетке. Этот слишком умный ребёнок способен выдать что угодно и когда угодно; способен подставить тебя, злобно улыбаясь беззубой улыбкой.   

— Нет уж, не дождёшься, сегодня я забираю маму. 

— Нет, я! Я-я-я-я! 

Непонятно, кто учил Джорджа решать проблемы силой и кулаками. Быть может, Скарлетт, самая боевая девочка из его окружения. А кто ещё способен на это? Этого человека определённо ожидает серьёзный разговор, потому что принц Джордж накинулся на свою невинную жертву очень жестоко и беспощадно. Он пытался сломать шею или оторвать голову? Впрочем, это не столь важно как то, что Крису не хватает воздуха сделать глубокий вдох. Любовь непредсказуема. У них ведь, всегда была любовь.   

— Ах ты маленький!.. Отцепись от меня! 

Ничего действеннее щекотки быть не может. Противник повержен. Рассыпается громкий хохот. Джо валяется на диванчике, держится за свой живот, протягивая ноги Крису на колени.   

— Ну, ты поняла, да? Сегодня... мы спим вместе. Я честно победил.   

— Не честно! — сквозь хохот, потому что длинная папина рука умудряется щекотать живот, пока другая тянется за картошкой.   

— Он ещё возникать смеет. Вы имеете право хранить молчание, сэр. Так о чём же я.… достанем вино, фрукты купим... чего ты хочешь?   

— Почему, когда мама спит со мной, мы не достаём вино и фрукты? 

— Действительно, почему? Тебе рано начинать пить, сопляк. Мои ошибки ты не будешь повторять, и не перебивай взрослых. Милая, я сделаю для тебя что угодно, только скажи. 

Весьма говорящий взгляд, озорная игра бровями, соблазнительная (у него бывают такие) улыбка.   

— Ты сексуально выглядишь в этой кепке... — совсем разомлел, кажется.   

— Фу, папа! 

— Чёрт...   

— Папа!   

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀http://funkyimg.com/i/2Q9sm.png
Некоторые вещи неизменны.
Цените любимых.
с любовью, команда Макдональдс.

+1


Вы здесь » Star Song Souls » the universe of lily and chris » доступ открыт


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC