Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » the universe of lily and chris » roman holiday


roman holiday

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

http://funkyimg.com/i/2JLiJ.png

0

2

Кроссовки идеально белые, белоснежные, непременно чистые, как весь его образцово-возвышенный образ. Доктор Робинсон. Сверкающий чистотой и опрятностью халат, постоянно пахнущий стиральным порошком и лавандой. Фонарик, шариковая ручка, синий карандаш — всё в нагрудном кармане, а с другой стороны, бейдж с его не лучшей [так считает] фотографией и полным именем. Фотография — это искусство, которое необходимо приобретать, а этот криворукий фотограф определённо провальный двоечник. Очень плохой ракурс. Впрочем, за доктором водится грешок, как маленькое пятно на халате словно снег, критиковать всех и всё, что ему хотя бы немного не нравится. Мелких грешков тянется за ним достаточно и лучше бы никто не узнал, например, о ногах, закинутых на стол. Приняв удобную, расслабленную позу в кресле на колёсиках, он хорошенько прицеливается и посчитав до трёх, отпускает в полёт дротик. Острый кончик пронзает фото на доске, прикреплённой к стене; довольная улыбка расплывается во всю ширь лица. Ещё один дротик, ещё и ещё, пока не послышится один стук в дверь. Если кто-то стучит один раз и заходит без разрешения — это может делать лишь один человек, ноги можно оставить на столе и продолжить своё увлекательное занятие. 
Мужчина поправляет очки на переносице, смотрит на фотографию, после переводит взгляд на доктора и выпрямляет спину. Зануда. Тот ещё зануда, которого порой видеть и слышать тошно. Не обращая никакого внимания, доктор Робинсон хорошо нацелен и собирается снова попасть в цель. Каждая цель — малая победа, позволяет тихо возликовать в душе.   
— Не слишком жестоко ты с ним? — зануда садится на стул для пациентов, а точнее, разваливается на этом стуле в позе бездельника, кричащей о том, что заняться больше нечем. Прицелился. Запускает. Хлопает в ладоши. Да!   
— Можешь выйти пока я тебе в лоб не запустил. Ненавижу его.   
— А если кто-то увидит?   
— Да плевать, пусть видят, мне ничего не грозит. Почему? Потому что такого как я, возьмут в любом месте. Сегодня звонили из Бостона.   
— Сними-ка корону, мистер Робинсон.   
— Я серьёзно, звонили, предложили должность и очень круглую сумму.   
— Так в чём проблема? Соглашайся и переставай пугать пациентов своими маньяческими замашками.   
— Я еду в Рим.  
— Опять? 
— Слёт медиков. Приглашают только лучших, и потом, у меня отпуск, проведу его под тенью виноградника с бокалом красного в руке.   
— Твои пациенты на мне?   
— Только новые, которых я не успел прооперировать, тебе ещё разгребать за меня. Операций пятнадцать уже намечено, не считая срочных.   
— Что же, пойду работать, — зануда снова поправляет очки, прижимает толстую папку к груди и поднимается со стула.  — ноги бы убрал со стола, здесь больница всё-таки, — оставляет строгим тоном, перед тем как скрыться за дверью.   
— Да чтоб тебя... всех вас! — согласится каждый, что невозможно совмещать адский труд, бессонные ночи и заоблачное спокойствие, держась на одном лишь кофе вместо сна. Нервные клетки рассыпаются в песок, раздражение подступает чем-то щекотным, расползается по всему телу, испарина на лбу выступает. Последний день. Пора в отпуск. Он планировал лишь отдохнуть, чтобы вернуться к пациентам, операционной и привычной жизни. Он не планировал изменить свою жизнь до неузнаваемости и совершать забавные, глупые поступки. Впрочем, глупым поступкам начало положено с первого дротика.   

— Вы любите всех пациентов? 
— Конечно, я же врач. 
— Но всё таки, кто-то раздражает? 
Робинсон резко останавливается посреди больничного коридора и смотрит на медсестру взглядом, не выражающим совершенно н и ч е г о. Никто не мог догадываться, чего ему стоит сдерживаться, постоянно сдерживаться, процеживая сквозь зубы и улыбаясь самой идиотской улыбкой в мире. Ты же врач. Профессия, призвание обязывают жить шаблонной жизнью. Говорят, шуметь в больницах нельзя и это уже стало неким шаблоном, стереотипом. Говорят, доктора добродушны и мягкосердечны, снисходительны ко всему и всем. Шаблоны.   
— Да, вы, — отвечает коротко и предельно ясно, отворачивается, не в состоянии оживить застывшее камнем лицо. Пока идёшь по длинному, бесконечному коридору, важно не выпустить из воображаемого поля зрения свою цель. Коридоры — это джунгли, кишащие всевозможными опасностями. Дойти до рентгеновского кабинета и выживи.   
— Доброе утро, доктор Робинсон. Вы уходите в отпуск? Почему? Я не хочу проходить лечение у других.. — пациентка едва успевает закончить своим тоненьким голоском, он идёт дальше, кидая пару утешительных слов что его коллеги ничуть не хуже лечат.  — Но... доктор Робинсон! — молодая девушка вскрикивает в лёгкой истерии, медсестра закатывает глаза и качает головой. Афроамериканка, чуть полноватая, невысокого роста и ужасного характера, однако свою работу выполняет безупречно. Робинсон более всего ценит профессионализм, потому что не с друзьями ему проводить круглые сутки и обедать каждый божий день. Друзья — это непременно хорошо, коллеги-профессионалы — это твоё здоровье и эмоциональное равновесие. 
— Плохое у меня предчувствие, доктор.
— Типичный случай, посмотрим на снимки и будем решать, как оперировать.  
— Я про ваш отпуск. Вы точно вернётесь?   
— Ты видела? Мои пациенты не смогут жить без меня... буквально. Я вернусь.   
— А я бы не возвращалась.   

Слишком много кетчупа в хот-догах из больничной столовой, слишком много пузырьков в газировке, слишком болтливые коллеги за столом и раздражающий скрип ботинок. Пора в отпуск, парень. Слишком душно в кабинете. Окна, выходящие к больничному парку, нараспашку раскрыты. Дверь заперта. Забирает личные вещи из сейфа, и пусть пароля никто не знает, что угодно может произойти за месяц. Что угодно. Вылетает фотография, зажатая меж книгой и каким-то блокнотом [он сам забыл, что за вещи хранятся в этом сейфе], опускает голову и склоняет к плечу, задумчиво рассматривая фото. Скидывает гору нужного и ненужного на стол [без того заваленный], поднимает снимок и сжимает в кулаке. Целится, попадает в мусорное ведро, захлопывает громко тяжёлую дверцу железной коробки. Говорили, пуленепробиваем, но эта информация едва ли полезная. Судя по фото, давненько не заглядывал в эту пуленепробиваемую коробку. И зачем она здесь? Врачам есть что скрывать? Любопытно, чем занимался его предшественник, правящий из этого кабинета.   
— Я буду скучать по вам, — оборачивается к подоконнику. Он любит комнатные растения, особенно те самые, выращенные собственными руками.  — Знаю, Мэй будет забывать поливать, Джон обязательно что-то повредит... этот мир жесток и несправедлив. Я вернусь, и мы снова будем вместе, — возвращается к столу, поднимает пустые коробки, сваливает всё в них, всё, наверняка ненужное его временной замене. Очень не хочется, стоит признать, лень одолевает, разбираться в завалах, и ко всему прочему, ему начинает казаться что собственный почерк неразборчив, плывёт перед глазами. Если врач не распознает свой почерк, ему определённо пора в отпуск; если врач не брал отпуска больше трёх лет, ему определённо п о р а.   
— Я всё собрал? Всё... всё, Италия ждёт меня, — снимает халат, расправляет, держа перед собой. Пятно от кетчупа появилось час назад. Первое пятно. Час назад.  — О боже, я не могу смотреть на белый, будто это красный, а я бык, — встряхивает, отворачивается, складывает не очень аккуратно, лишь бы сложить и скорее оставить в химчистке.   
— Я даже рад, что ты уходишь в отпуск. 
Робинсон вздрагивает, явно не ожидая услышать посторонний голос в кабинете, смотрит широко раскрытыми, перепуганными глазами на того самого зануду в очках.   
— Чёрт возьми, у меня галлюцинации.. вот что случится, если работать с тобой три года без отпуска!
— Идиот, я нашёл в ординаторской запасной ключ. Твоя замена подойдёт через пять минут.   
— Она будет поливать мои растения?
— Цветы?   
— Растения.   
— Сомневаюсь. 

Рим, Рим, Рим. Одна лишь мысль способна поднять тебя и твою самооценку, когда ходишь среди белых халатов, замученных и кислых лиц, и осознаёшь, что послезавтра самолёт, твой рейс, рейс и целый месяц под палящим, итальянским солнцем. Всё остаются здесь, а ты спасаешься бегством в рай. Эгоистично. Заслуженно эгоист.   
— О, Рим, ты целый мир! Гете не ошибался, верно? И где эта женщина? — поднимает руку, глядя на наручные часы; время теперь тянется подобно резине, мучительно. Раздаётся стук, растягивается коварная улыбка на лице, будто собирается отыграться прямо сейчас и прямо на ней. Отыграться за в с ё. Хотя бы за опоздание.   
— Простите, доктор, надо было успокоить пациента. Знаете, они... иногда очень волнуются, прямо как я сейчас. 
Ничего не будет, отыгрываться будешь на себе.   
— А где Октавия? Ты медсестра?   
— О, нет, доктор Спенсер заменяет другого, оказывается вы не единственный врач, уходящий в отпуск. Я ординатор. Последний год. 
Признаться, девушка хороша, слишком хороша чтобы принимать удары за всех идиотов, которые здорово подбили его эмоциональное состояние. Несомненно, всё восстанавливается, несомненно он вернётся самым сдержанным и самым компетентным доктором, каким был всегда, кроме последнего дня в клинике. Не отыграться. Н и к а к.   
— Вы готовы? Присаживайтесь, вам придётся слушать и много запоминать, или лучше всего, если вы запишите. Я не могу экспериментировать, если дело касается пациентов. 
Она держала наготове блокнот и ручку, теперь шустро усаживается на бежевом диванчике, что-то быстро чёркает и поднимает пристальный взгляд на его лицо.   
— Джош Пек, пятнадцать, аллергик, все препараты подбираются индивидуально, если вы последуете протоколу, будете нести ответственность. Нужно объяснять, за что? Не позволяйте ему притрагиваться к арахису несмотря ни на что. Этот мерзавец его найдёт, если очень захочет. Эйприл О’Нил, двадцать шесть, сложный послеоперационный период, следите чтобы из её палаты не вынесли цветок в розовом горшке. Брайан Трейси, сорок девять, никогда не говорите о его возрасте, все считают, что ему сорок, не только женщины страдают этой ерундой. Обязательно успокоительное или снотворное, он не спит без этого. Желательно заваривать мятный чай, бывает не пьёт, но аромат успокаивает. Эмили Роуз, шестьдесят пять, любитель музыки, только не позволяйте ей слушать тяжёлый рок, иначе кардиологи придут за мной. Подойдёт классика и следите, чтобы плеер всегда был заряжен. Киновечера в тридцать первой палате по четвергам, в шесть ровно, боевики и тяжёлые трагедии строго запрещены. Что-то семейное и комедийное — это хорошие эмоции, пойдёт. Подростки и дети в тридцать пятой любят мультфильмы, спанч боб и что-то диснеевское. И не смотрите на меня так. 
— Разве.. этим всем не занимаются медсёстры?   
— Никто лучше меня не знает этих людей. Даже их родные. Многие приходят как на исповедь ко мне, потому что в моих руках их жизнь. Никого не интересуют эти люди так, как меня, уж поверьте. И кстати, следите чтобы Мэри не баловалась сладким. Ей нельзя. Передайте родителям, что лучший вариант — это спелые персики или сухофрукты. Остальное вы прочтёте в историях. Всё понятно, доктор...   
— Грейс. Меня зовут... 
— Доктор Грейс.   
— Всё понятно. 

«До свидания, доктор Робинсон!»
«Хорошо отдохните, доктор Робинсон!»
«Не сдохни там, ладно, ты нам нужен»
«Не вздумайте там остаться навсегда, док!»
«Передай привет своей сестре, она горячая штучка!» 
«Поока, Кристофер!» 

Меня зовут Кристофер Робинсон, мне за тридцать, я по праву называю себя доктором и нейрохирургом этой чёртовой, центральной больницы. Я просто очень хорошо делаю свою работу, по одной очень простой причине — она мне нравится, она меня заводит, я готов подняться с кровати в два часа ночи и приехать в больницу. Жизнь показала мне, что я готов и способен на многое, только не хочу, чтобы об этом кто-то узнал. Ненавижу, когда мной пользуются, когда видят мои способности, подсчитывают выгоду, и льстят даже очень открыто. Мне звонили из Бостона. Уверен, у них проблемы с хорошим персоналом. Им нужны средства для существования, впрочем, как многим из нас. Пусть я покажусь вам разгильдяем, но всё будет далеко не так, пусть ваше мнение будет не лучшее обо мне, но пациенты доверяют. Сегодня был последний день и очень скоро я поднимусь по трапу, очень скоро я буду парить в облаках и заслуженно лениться целых тридцать дней. Надеюсь, без приключений, надеюсь всё останется таким же, как сейчас, за моей спиной. Увидимся. 

* * *
— Я тебя прошу, только мозг не выноси, нет такого врача, который поставит его обратно, — отлетает со звоном железная крышка, из горлышка выплёскивается пена и пьянящий слегка аромат хмеля. Мечтания о вечере с бутылкой пива перед экраном телевизора под угрозой. Мечтания, которые остаются несбывшимися. Матч начнётся через полчаса; полчаса на то, чтобы выпроводить бывшую из квартиры.   
— Нет, не уходи от темы, мы должны решить этот вопрос, слышишь? А, ещё забери свою собаку, она мне всю квартиру изгадила. 
Никогда не встречайтесь со своими соседками; никогда не предлагайте им принять душ у себя, даже если у них ремонт; очень не советую, очень.   
— Это ты всегда хотела собаку, а теперь она моя?  
— Ты её купил! 
— А ты точно блондинка! Отдай эту чёртову собаку в приют, потому что у меня нет времени, я загибаюсь на работе, не ночую дома, не ужинаю как все нормальные люди, если ты не заметила!   
— Кто в этом виноват? Ты! Ты и только ты! Были бы у тебя мозги...   
— Давай не будем об этом, ладно? Лучше просто уйди, да, как тебе идея просто уйти?  
— Ты не решил мою проблему. Я не уйду.   
— Я уже год как не твой парень, меня не беспокоят твои проблемы!   
Фейерверк эмоций. Салют чувств. Люди размахивают руками, люди скидывают груз, задавивший душу. Люди оправдываются, каждый на своей стороне, каждый делает жалкие попытки защититься, не позволить тронуть самолюбие. Люди ожидают друг от друга многого, а когда ожидания не оправдываются, случаются всплески руками, раздосадованные и обиженные вскрики на весь этаж, повышенные тона, громкие голоса, покрасневшие глаза. Люди избавились от обязательств перед друг другом, но им не живётся несмотря ни на что. Доказать свою правоту. Доказать, что тебе живётся х у ж е. Злость охватывает всё существо, слова вылетают всё более колкие; хочешь и пытаешься сказать одно, а потерявшее контроль сознание, всё изуродует до неузнаваемости и выдаст в ложной, некрасивой форме. Не следить за словами, не следить бутылкой пива, из которой пена льётся и под ногами растекается липкая лужа. Посмотрите на меня и скажите, на что я гожусь? Вы видите, гения? Нет. Вы видите образованного, порядочного человека? Нет.   
— Мир на грани масштабной катастрофы, похлеще ядерной войны, — на фоне бурного скандала раздаётся совершенно спокойный голос, ровный, прохладный тон и невозмутимость на лице. Руки скрещивает на груди, в своей чёрной, кожаной куртке и чёрных ботинках, наверняка, снова прикатила на новом мотоцикле. Крис хотел выдать что-то ещё, что-то очень весомое, что, по его мнению, определённо точно закроет рот этой раздражающей девице. Умолкает, постепенно опускает поднятую руку и медленно-медленно выдыхает те самые, остро-ядовитые слова. Они растворятся в воздухе с приходом прояснения над сознанием. Их никто не услышит. Пора в отпуск, пора давно, дружище.   
[float=right]http://funkyimg.com/i/2JJKo.gif[/float] — Не объясняйте, вы же не клоуны чтобы смешить меня, а ваши объяснения иначе не воспринимаются. Вместо того, чтобы лаять как две собаки, может просто разойдётесь? 
— Моя проблема не решена.   
— Твоя проблема не будет решена, пока он не вернётся. Я знаю своего брата слишком хорошо. К тому же, через десять минут матч, он думает только об этом и тебе придётся смириться, таковы мужчины современности.   
— Ладно, и как меня только угораздило..   
— Как и всех нас, дорогая.   
— Спасибо, утешительно, очень. 

Дверь захлопнута. Он разваливается на диване и смотрит на чёрный экран, застревая в какой-то беспросветной прострации. Скандалы никогда не шли ему на пользу, впрочем, как всем нормальным людям; скандалы только выбивали, оставляли пустоту внутри и чувство полнейшей никчёмности. А теперь ко всему прочему выслушивать лекции сестры, которая снова чувствует себя героем, остановив масштабную катастрофу. Скандалы — это поезд с отказывающими тормозами; он не остановится, он уничтожит всё на пути.   
— Я не отрицаю, что ты тот ещё придурок, но она тоже хороша. Опять собака? — сестра садится рядом, со своей бутылкой пива, что означает семейный просмотр матча и прекрасное времяпровождение — лекции отменяются.   
— Она обвиняет меня в последствиях наших отношений. Знаешь, я не считаю её самой большой проблемой, есть более серьёзные вещи. 
— Да, но собаку не вздумай брать, я не переживу, тебя мне достаточно.   
— Не хочешь со мной?
— Нет, не люблю Италию, но, если ты влипнешь в неприятности, мне снова придётся спасать твой зад, да?   
— Да! Ты работаешь боле оперативно, чем 911, так что.. Начинается! Сделай громче. 

* * *
[float=left]http://funkyimg.com/i/2JJKq.png[/float] Рим. Вчера Рим казался пределом мечтаний, а сегодня ты в раю и не помнишь даже смысл слова «мечтать»; твои желания здесь, только протяни руку, они исполняются на твоих глазах. Яркое солнце припекает, золотистое сияние заливает улицы, площади, шумные рынки и старинную, древнюю архитектуру. Забыть кто ты есть на самом деле, побыть последним лентяем, позволяя себе в с ё, чего не мог позволить там, в плену белого цвета и безукоризненной чистоты. Скарлетт подарила новые солнцезащитные очки перед отъездом, когда прощались в аэропорту [она держала интригу или забыла?], замечательные очки, которые не приходится поправлять каждую секунду, как это делает друг-зануда. Замечательное авто достойного класса, не приходится волноваться, что завтрак поползёт обратно [а у него был подобный опыт] и дорогие замечательные. Родители перебрались в Италию довольно давно, как только дети обрели самостоятельность и собственное жильё. Они свободны. Они подарили миру двоих, правда, не назвать этих детей подарками, но что-то полезное для людей они делают. Теперь родители в заслуженном, бессрочном отпуске, разводят виноградники, делают вино и занимаются конными прогулками по местам Орвието.   
— Это просто рай, дружище, ты не представляешь как хорошо, я спал на два часа дольше обычного и мне уже хорошо, — приятный, тёплый ветер обдувает, имея просторный вход в салон через окно, стекло полностью опущено. Друг улыбается с каким-то сожалением. На самом деле, никто не виноват, если ты устал от своей жизни. Ты сам.   
— Сегодня начинается конгресс? 
— Да, там будет шумно.  
— И как это поможет нам, смертным?   
— Никак. Мы просто поговорим о трансплантации мозгов и разойдёмся. Такова система. А в моей квартире будет кондиционер?  
— Если ты готов выложить сумму за его использование, смею предположить, синьорина Риччи позволит.   
— Супер. Жара у вас, невыносимая. 
Я люблю говорить честно и скажу честно, что себя в высшем обществе не видел никогда. Я не поклонник подобных сборищ, конгрессов и конференций, потому что на них съезжаются поистине интеллигенты, воспитанные, умные люди. Я же стал медиком и до сих пор не понимаю, каким образом, как мне удалось с таким подходом к жизни. Да, у меня чистый халат, чистая обувь, чистый образ, но рисуется какая-то неприятная двуличность. У меня две жизни. Этот месяц мне хотелось пожить второй жизнью, не задумываясь ни о чём.   

Данное мероприятие определённо ударило по бюджетам организаторов, пусть и говорят, что Папа любезно предоставил залы музея Ватикана для столь благих намерений сделать медицину во всём мире лучше, вроде бы даром. Кристофер же к подобному относится весьма скептически, и сегодня ему хотелось проваляться под кондиционером в маленькой квартирке, а не надевать костюм и вызывать дорогое такси. Фальшиво. Однако показать себя с лучшей стороны — это необъяснимая необходимость. Показать, что ты достаточно хороший врач, можешь явиться на мероприятие на такой дорогой машине. Не показатель. Он знает. А для большинства, ещё какой показатель. К тому же, приближаясь к площади он замечает толпу точно жужжащий улей из пчёл, которые держатся вместе и раздражают глаза вспышками фотоаппаратов. Прессы пригласили достаточно, чтобы освятить событие в полной мере. 
Робинсон выходит из салона чёрного автомобиля, отдёргивает края пиджака, вынимает пропуск из внутреннего кармана и сдержанно улыбается журналистам. Должно быть, здесь будут присутствовать знаменитости медицинской сферы и самые светлые умы. На мгновение он поражается тому, что получил приглашение, так как не может поднять на один уровень всё происходящее и самого себя.   
— Кристофер Робинсон? Это же вы, верно? Центральная больница Нью-Йорка? 
Женщина лет тридцати пяти с белоснежной улыбкой, в сияющем платье, его сияние успокаивает белый халат, в красных, матовых туфельках на шпильке; терпкий аромат красной розы, идеально уложенные волосы, серебряные кольца на пальцах руки, которая тянется к нему. Рукопожатие. Всё чинно, только он даже не догадывается как правильно держатся, потому что в их больнице картина совершенно иная. Он не удивится, если эта дама проживает в Англии, в их больницах держатся манер и пьют чай утром, в обед и вечером.   
— Да, почти Кристофер Робин, — смеётся, руки прячет за спиной и краем глаза норовит вырвать какую-нибудь несложную, порядочную позу какого-нибудь врача-джентльмена.   
— Вы тот самый доктор, простоявший на ногах двадцать два часа? — ещё один медик в сером костюме, держащий халат на одной руке, другую протягивает для рукопожатия. Среднего роста, приятной внешности, элегантный мужчина. Женщина взглянула на него с неким восхищением и одобрением, находя собравшийся узкий круг приятным для общения.   
— Верно, откуда вы знаете? 
— Привыкайте, здесь многие друг друга знают, просто потому что нас связывает одно дело. Лично я узнал, когда ездил в Нью-Йорк и просматривал местные новости.   
— Что же, мне не хватило два часа, чтобы стать легендой. Меня всегда вдохновлял снимок Збигнева Релига, после двадцати трёх часов, 1987 год. Видели?  
— О, точно-точно, трансплантация сердца, пациент жил долго. Не переживайте, у вас всё впереди, вы ещё станете легендой.   
— Кстати говоря, о легендах, ходят слухи что британская принцесса заболела и ей подыскивают нового доктора. Представляю, какой ажиотаж поднялся в Англии, да и во всём мире, среди медиков.   
— Так вы... не англичанка?   
— Вовсе нет, я датчанка.   
— Выглядите как истинная англичанка. Нам пора. Быть может, если мы сейчас займём свои места, сможем спасти английскую принцессу? 

Всё закончилось прогулкой до ближайшего ресторана с узким кругом; хороший ужин в лучших традициях Италии, и восхитительное вино, терпкий вкус которого до сих пор во рту. Ослабить галстук, рассесться удобно на задних сиденьях и подремать до центра Рима — это его ближайшие планы и пусть они не будут нарушены. На сей раз автомобиль один из дешёвых и слово «экономия» в голове, после неплохих растрат на элитное такси и ужин в ресторане. А минус на кредитной карте — это просто ночной кошмар.   
— Может включим музыку? — бесполезно, водитель едва ли английский понимает и вместо музыки он занимает мозг кое-чем другим — наблюдать за прохожими и мелькающими улочками. Роковое занятие или кто бы мог подумать, что именно с него жизнь начала переворачиваться вверх дном.   
— Стойте! — крепкое вино ударяет в голову или как объяснить резкое оживление и громкий, очень громкий голос. Таксист вздрагивает, тормозит скорее от испуга, а не понимания слова «стойте». Кристофер высовывает голову наружу, присматривается и всё-таки решает выбраться из салона полностью. Какой чёрт дёрнул лезть и разбираться с чужой жизнью? Ведь, если симпатичная девушка, хорошо одетая, лежит на лавочке посреди ночи, посреди райского Рима — это её жизнь и проблемы, не так ли?   
— Эй, уважаемая.. Эй, слышите меня? — осторожно касается плеча, склоняется и не может понять, алкоголем несёт от неё, от него или от обоих? Вблизи она выглядит ещё лучше, ещё непонятнее, хотя чего только не встретишь в наше время на улицах любого города, любой страны. Только в его уставшую голову никакие объяснения не приходят, будто ситуация безысходная и надо помочь, непременно надо помочь. Он наклоняется, она что-то невнятное бормочет, кажется, на английском.   
— Я не хочу лезть в вашу жизнь и решать ваши проблемы, но нехорошо такой милой девушке спать здесь... — оглядывается.  — район не очень, да в такую ночь любой район будет не очень. Что думаете? — добиться понятного ответа вряд ли получится.  — Ясно, вы ничего не думаете. А если полиция? Вас заберёт полиция, будете ночевать в обезьяннике, а это вам не испанские тюрьмы с библиотеками. Вы слышите меня? Эй! — берёт за обе руки, тянет на себя, обхватывает лицо ладонями, пытаясь заставить незнакомку полностью раскрыть глаза.   
— Боже мой, вы такая красивая и спите на лавочке? Где вы живёте, синьорина? Вы из местных? Не закрывайте глаза, — хлопает ладонями по щекам — бесполезно, место жительства он так и не узнал за дальнейшие несколько минут.   
— Ладно, я вас подвезу, за свой счёт, давайте, поднимайтесь, — он конечно же, ждать пока она поднимется сама не может, поэтому помогает и ведёт к машине, держа за плечи. Усаживает на заднее сиденье, где места на двоих внезапно не оказалось; ей одной даже очень хорошо. Это был первый признак того, что ещё пожалеет, ещё многое произойдёт. Ему приходится сесть впереди, возле таксиста, от которого несло табаком и томатами. На протяжении всего пути Крис пытался узнать адрес, но ничего путного кроме Колизея, не услышал. Колизей — это хотя бы какая-то точка до которой можно добраться.   
— А я снял Пантеон на целый месяц, живу там, представляете, — без особого энтузиазма. Автомобиль останавливается возле многоэтажного жилого дома, в котором обычно живут семьи, большие и шумные. Ему предложили снять в таком доме небольшую квартиру с ванной, одной кроватью, столом и стулом, но без кухни. Безусловно, ещё есть кондиционер, за который надо доплачивать. Средняя альтернатива хорошему номеру в отеле, да только экономию никто не отменял.   
— Спасибо, друг, — выходит и отойдя на полметра вспоминает что в салоне кто-то остался. Оборачивается. Водитель в недоумении хлопает глазами.  — Отвези синьорину куда скажет, она сейчас скажет, где живёт, правда же? Скажите, где вы живёте, или вам действительно в Колизее придётся ночевать. Пока.   
— Нет-нет, сеньор, я не могу... у меня дети, жена, я не могу.. 
— Я и не прошу везти её к себе домой. Просто езжай, она всё скажет. 
Робинсон очень сильно ошибается, потому что дама ничего не скажет, ничего не предвещало такого чуда и как известно, люди не трезвеют настолько быстро. Тяжёлый вздох куда-то в звёздное небо, сам едва стоит на ногах и даже не предполагает, насколько сильно изменятся планы, на всю жизнь.   
— Ладно, выходите, — другого выхода не было, просто не было, неси теперь ответственность за свои действия. Открывает дверцу, крепко сжимает женское запястье и выводит наружу.   
— Переночуете у меня.  Только не вздумайте пачкать костюм, он слишком дорого стоит. Если вам плохо... здесь повсюду вазоны, — ведёт за собой, ведёт по лестнице, до самой двери скромного жилища. Можно допустить мысль, что для такой девушки слишком скромное. 
Ключи оставляет на полке, машинально отпускает её руку, а она умудряется стоять ровно и не падать. Стягивает пиджак, в котором чертовски жарко, невыносимо, развязывает галстук и смотрит на неё, всё синхронно.   
— Сколько вы выпили? Меня это не должно интересовать, и всё же.. Можете принять душ.. — пожалуй, постоянно держать равновесие она не в состоянии; пожалуй, если вовремя не подхватить, будет неприятно. — не можете, всё ясно, могу предложить поспать на кушетке, это вы точно можете, — не совестно, вовсе нет, потому что ему без того пришлось привести её к себе, а это редкость в наше время, если конечно, мужчина не рассчитывает на приятное времяпровождение ночью.   
— Можете переодеться, к счастью, футболок полно, если испачкаете, не страшно, — он хотел кинуть ей в руки, а вышло неловко, в лицо. Молчит с минуту, не сводя взгляда с незнакомки. Сколько процентов трезвости в нём самом?  — Я, пожалуй, выйду, — самое правильное, самое умное что посетило Криса, а потом закрылась дверь. Когда же он вернулся после десяти минут сидения на лестнице в полутьме, обнаружил девушку, спящую на его кровати. На секунду Робинсон представил того медика в сером костюме, и подумал, что тот наверняка, никогда в жизни не сделал бы подобного. А он, Кристофер почти Робин, сделал. Переложил незнакомку на кушетку, накрыл лёгким пледом, и снова без угрызений совести, улёгся на свою кровать. Его кровать. Его квартира. Его деньги. Его футболка. Скарлетт спросила бы, не снились ему кошмары, а он ответил бы что н и к а к и х кошмаров. Итальянское вино расслабляет. Его счастье, что проснулся раньше, что трезвое сознание пробудилось и девушка снова на кровати, где-то в половину восьмого. Его счастье, что тогда она была всего лишь незнакомкой, неизвестной, просто красивой девушкой, которая собиралась заснуть на лавочке.

0


Вы здесь » Star Song Souls » the universe of lily and chris » roman holiday


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC