Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » the universe of lily and chris » roman holiday


roman holiday

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

http://funkyimg.com/i/2JLiJ.png

0

2

Кроссовки идеально белые, белоснежные, непременно чистые, как весь его образцово-возвышенный образ. Доктор Робинсон. Сверкающий чистотой и опрятностью халат, постоянно пахнущий стиральным порошком и лавандой. Фонарик, шариковая ручка, синий карандаш — всё в нагрудном кармане, а с другой стороны, бейдж с его не лучшей [так считает] фотографией и полным именем. Фотография — это искусство, которое необходимо приобретать, а этот криворукий фотограф определённо провальный двоечник. Очень плохой ракурс. Впрочем, за доктором водится грешок, как маленькое пятно на халате словно снег, критиковать всех и всё, что ему хотя бы немного не нравится. Мелких грешков тянется за ним достаточно и лучше бы никто не узнал, например, о ногах, закинутых на стол. Приняв удобную, расслабленную позу в кресле на колёсиках, он хорошенько прицеливается и посчитав до трёх, отпускает в полёт дротик. Острый кончик пронзает фото на доске, прикреплённой к стене; довольная улыбка расплывается во всю ширь лица. Ещё один дротик, ещё и ещё, пока не послышится один стук в дверь. Если кто-то стучит один раз и заходит без разрешения — это может делать лишь один человек, ноги можно оставить на столе и продолжить своё увлекательное занятие. 
Мужчина поправляет очки на переносице, смотрит на фотографию, после переводит взгляд на доктора и выпрямляет спину. Зануда. Тот ещё зануда, которого порой видеть и слышать тошно. Не обращая никакого внимания, доктор Робинсон хорошо нацелен и собирается снова попасть в цель. Каждая цель — малая победа, позволяет тихо возликовать в душе.   
— Не слишком жестоко ты с ним? — зануда садится на стул для пациентов, а точнее, разваливается на этом стуле в позе бездельника, кричащей о том, что заняться больше нечем. Прицелился. Запускает. Хлопает в ладоши. Да!   
— Можешь выйти пока я тебе в лоб не запустил. Ненавижу его.   
— А если кто-то увидит?   
— Да плевать, пусть видят, мне ничего не грозит. Почему? Потому что такого как я, возьмут в любом месте. Сегодня звонили из Бостона.   
— Сними-ка корону, мистер Робинсон.   
— Я серьёзно, звонили, предложили должность и очень круглую сумму.   
— Так в чём проблема? Соглашайся и переставай пугать пациентов своими маньяческими замашками.   
— Я еду в Рим.  
— Опять? 
— Слёт медиков. Приглашают только лучших, и потом, у меня отпуск, проведу его под тенью виноградника с бокалом красного в руке.   
— Твои пациенты на мне?   
— Только новые, которых я не успел прооперировать, тебе ещё разгребать за меня. Операций пятнадцать уже намечено, не считая срочных.   
— Что же, пойду работать, — зануда снова поправляет очки, прижимает толстую папку к груди и поднимается со стула.  — ноги бы убрал со стола, здесь больница всё-таки, — оставляет строгим тоном, перед тем как скрыться за дверью.   
— Да чтоб тебя... всех вас! — согласится каждый, что невозможно совмещать адский труд, бессонные ночи и заоблачное спокойствие, держась на одном лишь кофе вместо сна. Нервные клетки рассыпаются в песок, раздражение подступает чем-то щекотным, расползается по всему телу, испарина на лбу выступает. Последний день. Пора в отпуск. Он планировал лишь отдохнуть, чтобы вернуться к пациентам, операционной и привычной жизни. Он не планировал изменить свою жизнь до неузнаваемости и совершать забавные, глупые поступки. Впрочем, глупым поступкам начало положено с первого дротика.   

— Вы любите всех пациентов? 
— Конечно, я же врач. 
— Но всё таки, кто-то раздражает? 
Робинсон резко останавливается посреди больничного коридора и смотрит на медсестру взглядом, не выражающим совершенно н и ч е г о. Никто не мог догадываться, чего ему стоит сдерживаться, постоянно сдерживаться, процеживая сквозь зубы и улыбаясь самой идиотской улыбкой в мире. Ты же врач. Профессия, призвание обязывают жить шаблонной жизнью. Говорят, шуметь в больницах нельзя и это уже стало неким шаблоном, стереотипом. Говорят, доктора добродушны и мягкосердечны, снисходительны ко всему и всем. Шаблоны.   
— Да, вы, — отвечает коротко и предельно ясно, отворачивается, не в состоянии оживить застывшее камнем лицо. Пока идёшь по длинному, бесконечному коридору, важно не выпустить из воображаемого поля зрения свою цель. Коридоры — это джунгли, кишащие всевозможными опасностями. Дойти до рентгеновского кабинета и выживи.   
— Доброе утро, доктор Робинсон. Вы уходите в отпуск? Почему? Я не хочу проходить лечение у других.. — пациентка едва успевает закончить своим тоненьким голоском, он идёт дальше, кидая пару утешительных слов что его коллеги ничуть не хуже лечат.  — Но... доктор Робинсон! — молодая девушка вскрикивает в лёгкой истерии, медсестра закатывает глаза и качает головой. Афроамериканка, чуть полноватая, невысокого роста и ужасного характера, однако свою работу выполняет безупречно. Робинсон более всего ценит профессионализм, потому что не с друзьями ему проводить круглые сутки и обедать каждый божий день. Друзья — это непременно хорошо, коллеги-профессионалы — это твоё здоровье и эмоциональное равновесие. 
— Плохое у меня предчувствие, доктор.
— Типичный случай, посмотрим на снимки и будем решать, как оперировать.  
— Я про ваш отпуск. Вы точно вернётесь?   
— Ты видела? Мои пациенты не смогут жить без меня... буквально. Я вернусь.   
— А я бы не возвращалась.   

Слишком много кетчупа в хот-догах из больничной столовой, слишком много пузырьков в газировке, слишком болтливые коллеги за столом и раздражающий скрип ботинок. Пора в отпуск, парень. Слишком душно в кабинете. Окна, выходящие к больничному парку, нараспашку раскрыты. Дверь заперта. Забирает личные вещи из сейфа, и пусть пароля никто не знает, что угодно может произойти за месяц. Что угодно. Вылетает фотография, зажатая меж книгой и каким-то блокнотом [он сам забыл, что за вещи хранятся в этом сейфе], опускает голову и склоняет к плечу, задумчиво рассматривая фото. Скидывает гору нужного и ненужного на стол [без того заваленный], поднимает снимок и сжимает в кулаке. Целится, попадает в мусорное ведро, захлопывает громко тяжёлую дверцу железной коробки. Говорили, пуленепробиваем, но эта информация едва ли полезная. Судя по фото, давненько не заглядывал в эту пуленепробиваемую коробку. И зачем она здесь? Врачам есть что скрывать? Любопытно, чем занимался его предшественник, правящий из этого кабинета.   
— Я буду скучать по вам, — оборачивается к подоконнику. Он любит комнатные растения, особенно те самые, выращенные собственными руками.  — Знаю, Мэй будет забывать поливать, Джон обязательно что-то повредит... этот мир жесток и несправедлив. Я вернусь, и мы снова будем вместе, — возвращается к столу, поднимает пустые коробки, сваливает всё в них, всё, наверняка ненужное его временной замене. Очень не хочется, стоит признать, лень одолевает, разбираться в завалах, и ко всему прочему, ему начинает казаться что собственный почерк неразборчив, плывёт перед глазами. Если врач не распознает свой почерк, ему определённо пора в отпуск; если врач не брал отпуска больше трёх лет, ему определённо п о р а.   
— Я всё собрал? Всё... всё, Италия ждёт меня, — снимает халат, расправляет, держа перед собой. Пятно от кетчупа появилось час назад. Первое пятно. Час назад.  — О боже, я не могу смотреть на белый, будто это красный, а я бык, — встряхивает, отворачивается, складывает не очень аккуратно, лишь бы сложить и скорее оставить в химчистке.   
— Я даже рад, что ты уходишь в отпуск. 
Робинсон вздрагивает, явно не ожидая услышать посторонний голос в кабинете, смотрит широко раскрытыми, перепуганными глазами на того самого зануду в очках.   
— Чёрт возьми, у меня галлюцинации.. вот что случится, если работать с тобой три года без отпуска!
— Идиот, я нашёл в ординаторской запасной ключ. Твоя замена подойдёт через пять минут.   
— Она будет поливать мои растения?
— Цветы?   
— Растения.   
— Сомневаюсь. 

Рим, Рим, Рим. Одна лишь мысль способна поднять тебя и твою самооценку, когда ходишь среди белых халатов, замученных и кислых лиц, и осознаёшь, что послезавтра самолёт, твой рейс, рейс и целый месяц под палящим, итальянским солнцем. Всё остаются здесь, а ты спасаешься бегством в рай. Эгоистично. Заслуженно эгоист.   
— О, Рим, ты целый мир! Гете не ошибался, верно? И где эта женщина? — поднимает руку, глядя на наручные часы; время теперь тянется подобно резине, мучительно. Раздаётся стук, растягивается коварная улыбка на лице, будто собирается отыграться прямо сейчас и прямо на ней. Отыграться за в с ё. Хотя бы за опоздание.   
— Простите, доктор, надо было успокоить пациента. Знаете, они... иногда очень волнуются, прямо как я сейчас. 
Ничего не будет, отыгрываться будешь на себе.   
— А где Октавия? Ты медсестра?   
— О, нет, доктор Спенсер заменяет другого, оказывается вы не единственный врач, уходящий в отпуск. Я ординатор. Последний год. 
Признаться, девушка хороша, слишком хороша чтобы принимать удары за всех идиотов, которые здорово подбили его эмоциональное состояние. Несомненно, всё восстанавливается, несомненно он вернётся самым сдержанным и самым компетентным доктором, каким был всегда, кроме последнего дня в клинике. Не отыграться. Н и к а к.   
— Вы готовы? Присаживайтесь, вам придётся слушать и много запоминать, или лучше всего, если вы запишите. Я не могу экспериментировать, если дело касается пациентов. 
Она держала наготове блокнот и ручку, теперь шустро усаживается на бежевом диванчике, что-то быстро чёркает и поднимает пристальный взгляд на его лицо.   
— Джош Пек, пятнадцать, аллергик, все препараты подбираются индивидуально, если вы последуете протоколу, будете нести ответственность. Нужно объяснять, за что? Не позволяйте ему притрагиваться к арахису несмотря ни на что. Этот мерзавец его найдёт, если очень захочет. Эйприл О’Нил, двадцать шесть, сложный послеоперационный период, следите чтобы из её палаты не вынесли цветок в розовом горшке. Брайан Трейси, сорок девять, никогда не говорите о его возрасте, все считают, что ему сорок, не только женщины страдают этой ерундой. Обязательно успокоительное или снотворное, он не спит без этого. Желательно заваривать мятный чай, бывает не пьёт, но аромат успокаивает. Эмили Роуз, шестьдесят пять, любитель музыки, только не позволяйте ей слушать тяжёлый рок, иначе кардиологи придут за мной. Подойдёт классика и следите, чтобы плеер всегда был заряжен. Киновечера в тридцать первой палате по четвергам, в шесть ровно, боевики и тяжёлые трагедии строго запрещены. Что-то семейное и комедийное — это хорошие эмоции, пойдёт. Подростки и дети в тридцать пятой любят мультфильмы, спанч боб и что-то диснеевское. И не смотрите на меня так. 
— Разве.. этим всем не занимаются медсёстры?   
— Никто лучше меня не знает этих людей. Даже их родные. Многие приходят как на исповедь ко мне, потому что в моих руках их жизнь. Никого не интересуют эти люди так, как меня, уж поверьте. И кстати, следите чтобы Мэри не баловалась сладким. Ей нельзя. Передайте родителям, что лучший вариант — это спелые персики или сухофрукты. Остальное вы прочтёте в историях. Всё понятно, доктор...   
— Грейс. Меня зовут... 
— Доктор Грейс.   
— Всё понятно. 

«До свидания, доктор Робинсон!»
«Хорошо отдохните, доктор Робинсон!»
«Не сдохни там, ладно, ты нам нужен»
«Не вздумайте там остаться навсегда, док!»
«Передай привет своей сестре, она горячая штучка!» 
«Поока, Кристофер!» 

Меня зовут Кристофер Робинсон, мне за тридцать, я по праву называю себя доктором и нейрохирургом этой чёртовой, центральной больницы. Я просто очень хорошо делаю свою работу, по одной очень простой причине — она мне нравится, она меня заводит, я готов подняться с кровати в два часа ночи и приехать в больницу. Жизнь показала мне, что я готов и способен на многое, только не хочу, чтобы об этом кто-то узнал. Ненавижу, когда мной пользуются, когда видят мои способности, подсчитывают выгоду, и льстят даже очень открыто. Мне звонили из Бостона. Уверен, у них проблемы с хорошим персоналом. Им нужны средства для существования, впрочем, как многим из нас. Пусть я покажусь вам разгильдяем, но всё будет далеко не так, пусть ваше мнение будет не лучшее обо мне, но пациенты доверяют. Сегодня был последний день и очень скоро я поднимусь по трапу, очень скоро я буду парить в облаках и заслуженно лениться целых тридцать дней. Надеюсь, без приключений, надеюсь всё останется таким же, как сейчас, за моей спиной. Увидимся. 

* * *
— Я тебя прошу, только мозг не выноси, нет такого врача, который поставит его обратно, — отлетает со звоном железная крышка, из горлышка выплёскивается пена и пьянящий слегка аромат хмеля. Мечтания о вечере с бутылкой пива перед экраном телевизора под угрозой. Мечтания, которые остаются несбывшимися. Матч начнётся через полчаса; полчаса на то, чтобы выпроводить бывшую из квартиры.   
— Нет, не уходи от темы, мы должны решить этот вопрос, слышишь? А, ещё забери свою собаку, она мне всю квартиру изгадила. 
Никогда не встречайтесь со своими соседками; никогда не предлагайте им принять душ у себя, даже если у них ремонт; очень не советую, очень.   
— Это ты всегда хотела собаку, а теперь она моя?  
— Ты её купил! 
— А ты точно блондинка! Отдай эту чёртову собаку в приют, потому что у меня нет времени, я загибаюсь на работе, не ночую дома, не ужинаю как все нормальные люди, если ты не заметила!   
— Кто в этом виноват? Ты! Ты и только ты! Были бы у тебя мозги...   
— Давай не будем об этом, ладно? Лучше просто уйди, да, как тебе идея просто уйти?  
— Ты не решил мою проблему. Я не уйду.   
— Я уже год как не твой парень, меня не беспокоят твои проблемы!   
Фейерверк эмоций. Салют чувств. Люди размахивают руками, люди скидывают груз, задавивший душу. Люди оправдываются, каждый на своей стороне, каждый делает жалкие попытки защититься, не позволить тронуть самолюбие. Люди ожидают друг от друга многого, а когда ожидания не оправдываются, случаются всплески руками, раздосадованные и обиженные вскрики на весь этаж, повышенные тона, громкие голоса, покрасневшие глаза. Люди избавились от обязательств перед друг другом, но им не живётся несмотря ни на что. Доказать свою правоту. Доказать, что тебе живётся х у ж е. Злость охватывает всё существо, слова вылетают всё более колкие; хочешь и пытаешься сказать одно, а потерявшее контроль сознание, всё изуродует до неузнаваемости и выдаст в ложной, некрасивой форме. Не следить за словами, не следить бутылкой пива, из которой пена льётся и под ногами растекается липкая лужа. Посмотрите на меня и скажите, на что я гожусь? Вы видите, гения? Нет. Вы видите образованного, порядочного человека? Нет.   
— Мир на грани масштабной катастрофы, похлеще ядерной войны, — на фоне бурного скандала раздаётся совершенно спокойный голос, ровный, прохладный тон и невозмутимость на лице. Руки скрещивает на груди, в своей чёрной, кожаной куртке и чёрных ботинках, наверняка, снова прикатила на новом мотоцикле. Крис хотел выдать что-то ещё, что-то очень весомое, что, по его мнению, определённо точно закроет рот этой раздражающей девице. Умолкает, постепенно опускает поднятую руку и медленно-медленно выдыхает те самые, остро-ядовитые слова. Они растворятся в воздухе с приходом прояснения над сознанием. Их никто не услышит. Пора в отпуск, пора давно, дружище.   
[float=right]http://funkyimg.com/i/2JJKo.gif[/float] — Не объясняйте, вы же не клоуны чтобы смешить меня, а ваши объяснения иначе не воспринимаются. Вместо того, чтобы лаять как две собаки, может просто разойдётесь? 
— Моя проблема не решена.   
— Твоя проблема не будет решена, пока он не вернётся. Я знаю своего брата слишком хорошо. К тому же, через десять минут матч, он думает только об этом и тебе придётся смириться, таковы мужчины современности.   
— Ладно, и как меня только угораздило..   
— Как и всех нас, дорогая.   
— Спасибо, утешительно, очень. 

Дверь захлопнута. Он разваливается на диване и смотрит на чёрный экран, застревая в какой-то беспросветной прострации. Скандалы никогда не шли ему на пользу, впрочем, как всем нормальным людям; скандалы только выбивали, оставляли пустоту внутри и чувство полнейшей никчёмности. А теперь ко всему прочему выслушивать лекции сестры, которая снова чувствует себя героем, остановив масштабную катастрофу. Скандалы — это поезд с отказывающими тормозами; он не остановится, он уничтожит всё на пути.   
— Я не отрицаю, что ты тот ещё придурок, но она тоже хороша. Опять собака? — сестра садится рядом, со своей бутылкой пива, что означает семейный просмотр матча и прекрасное времяпровождение — лекции отменяются.   
— Она обвиняет меня в последствиях наших отношений. Знаешь, я не считаю её самой большой проблемой, есть более серьёзные вещи. 
— Да, но собаку не вздумай брать, я не переживу, тебя мне достаточно.   
— Не хочешь со мной?
— Нет, не люблю Италию, но, если ты влипнешь в неприятности, мне снова придётся спасать твой зад, да?   
— Да! Ты работаешь боле оперативно, чем 911, так что.. Начинается! Сделай громче. 

* * *
[float=left]http://funkyimg.com/i/2JJKq.png[/float] Рим. Вчера Рим казался пределом мечтаний, а сегодня ты в раю и не помнишь даже смысл слова «мечтать»; твои желания здесь, только протяни руку, они исполняются на твоих глазах. Яркое солнце припекает, золотистое сияние заливает улицы, площади, шумные рынки и старинную, древнюю архитектуру. Забыть кто ты есть на самом деле, побыть последним лентяем, позволяя себе в с ё, чего не мог позволить там, в плену белого цвета и безукоризненной чистоты. Скарлетт подарила новые солнцезащитные очки перед отъездом, когда прощались в аэропорту [она держала интригу или забыла?], замечательные очки, которые не приходится поправлять каждую секунду, как это делает друг-зануда. Замечательное авто достойного класса, не приходится волноваться, что завтрак поползёт обратно [а у него был подобный опыт] и дорогие замечательные. Родители перебрались в Италию довольно давно, как только дети обрели самостоятельность и собственное жильё. Они свободны. Они подарили миру двоих, правда, не назвать этих детей подарками, но что-то полезное для людей они делают. Теперь родители в заслуженном, бессрочном отпуске, разводят виноградники, делают вино и занимаются конными прогулками по местам Орвието.   
— Это просто рай, дружище, ты не представляешь как хорошо, я спал на два часа дольше обычного и мне уже хорошо, — приятный, тёплый ветер обдувает, имея просторный вход в салон через окно, стекло полностью опущено. Друг улыбается с каким-то сожалением. На самом деле, никто не виноват, если ты устал от своей жизни. Ты сам.   
— Сегодня начинается конгресс? 
— Да, там будет шумно.  
— И как это поможет нам, смертным?   
— Никак. Мы просто поговорим о трансплантации мозгов и разойдёмся. Такова система. А в моей квартире будет кондиционер?  
— Если ты готов выложить сумму за его использование, смею предположить, синьорина Риччи позволит.   
— Супер. Жара у вас, невыносимая. 
Я люблю говорить честно и скажу честно, что себя в высшем обществе не видел никогда. Я не поклонник подобных сборищ, конгрессов и конференций, потому что на них съезжаются поистине интеллигенты, воспитанные, умные люди. Я же стал медиком и до сих пор не понимаю, каким образом, как мне удалось с таким подходом к жизни. Да, у меня чистый халат, чистая обувь, чистый образ, но рисуется какая-то неприятная двуличность. У меня две жизни. Этот месяц мне хотелось пожить второй жизнью, не задумываясь ни о чём.   

Данное мероприятие определённо ударило по бюджетам организаторов, пусть и говорят, что Папа любезно предоставил залы музея Ватикана для столь благих намерений сделать медицину во всём мире лучше, вроде бы даром. Кристофер же к подобному относится весьма скептически, и сегодня ему хотелось проваляться под кондиционером в маленькой квартирке, а не надевать костюм и вызывать дорогое такси. Фальшиво. Однако показать себя с лучшей стороны — это необъяснимая необходимость. Показать, что ты достаточно хороший врач, можешь явиться на мероприятие на такой дорогой машине. Не показатель. Он знает. А для большинства, ещё какой показатель. К тому же, приближаясь к площади он замечает толпу точно жужжащий улей из пчёл, которые держатся вместе и раздражают глаза вспышками фотоаппаратов. Прессы пригласили достаточно, чтобы освятить событие в полной мере. 
Робинсон выходит из салона чёрного автомобиля, отдёргивает края пиджака, вынимает пропуск из внутреннего кармана и сдержанно улыбается журналистам. Должно быть, здесь будут присутствовать знаменитости медицинской сферы и самые светлые умы. На мгновение он поражается тому, что получил приглашение, так как не может поднять на один уровень всё происходящее и самого себя.   
— Кристофер Робинсон? Это же вы, верно? Центральная больница Нью-Йорка? 
Женщина лет тридцати пяти с белоснежной улыбкой, в сияющем платье, его сияние успокаивает белый халат, в красных, матовых туфельках на шпильке; терпкий аромат красной розы, идеально уложенные волосы, серебряные кольца на пальцах руки, которая тянется к нему. Рукопожатие. Всё чинно, только он даже не догадывается как правильно держатся, потому что в их больнице картина совершенно иная. Он не удивится, если эта дама проживает в Англии, в их больницах держатся манер и пьют чай утром, в обед и вечером.   
— Да, почти Кристофер Робин, — смеётся, руки прячет за спиной и краем глаза норовит вырвать какую-нибудь несложную, порядочную позу какого-нибудь врача-джентльмена.   
— Вы тот самый доктор, простоявший на ногах двадцать два часа? — ещё один медик в сером костюме, держащий халат на одной руке, другую протягивает для рукопожатия. Среднего роста, приятной внешности, элегантный мужчина. Женщина взглянула на него с неким восхищением и одобрением, находя собравшийся узкий круг приятным для общения.   
— Верно, откуда вы знаете? 
— Привыкайте, здесь многие друг друга знают, просто потому что нас связывает одно дело. Лично я узнал, когда ездил в Нью-Йорк и просматривал местные новости.   
— Что же, мне не хватило два часа, чтобы стать легендой. Меня всегда вдохновлял снимок Збигнева Релига, после двадцати трёх часов, 1987 год. Видели?  
— О, точно-точно, трансплантация сердца, пациент жил долго. Не переживайте, у вас всё впереди, вы ещё станете легендой.   
— Кстати говоря, о легендах, ходят слухи что британская принцесса заболела и ей подыскивают нового доктора. Представляю, какой ажиотаж поднялся в Англии, да и во всём мире, среди медиков.   
— Так вы... не англичанка?   
— Вовсе нет, я датчанка.   
— Выглядите как истинная англичанка. Нам пора. Быть может, если мы сейчас займём свои места, сможем спасти английскую принцессу? 

Всё закончилось прогулкой до ближайшего ресторана с узким кругом; хороший ужин в лучших традициях Италии, и восхитительное вино, терпкий вкус которого до сих пор во рту. Ослабить галстук, рассесться удобно на задних сиденьях и подремать до центра Рима — это его ближайшие планы и пусть они не будут нарушены. На сей раз автомобиль один из дешёвых и слово «экономия» в голове, после неплохих растрат на элитное такси и ужин в ресторане. А минус на кредитной карте — это просто ночной кошмар.   
— Может включим музыку? — бесполезно, водитель едва ли английский понимает и вместо музыки он занимает мозг кое-чем другим — наблюдать за прохожими и мелькающими улочками. Роковое занятие или кто бы мог подумать, что именно с него жизнь начала переворачиваться вверх дном.   
— Стойте! — крепкое вино ударяет в голову или как объяснить резкое оживление и громкий, очень громкий голос. Таксист вздрагивает, тормозит скорее от испуга, а не понимания слова «стойте». Кристофер высовывает голову наружу, присматривается и всё-таки решает выбраться из салона полностью. Какой чёрт дёрнул лезть и разбираться с чужой жизнью? Ведь, если симпатичная девушка, хорошо одетая, лежит на лавочке посреди ночи, посреди райского Рима — это её жизнь и проблемы, не так ли?   
— Эй, уважаемая.. Эй, слышите меня? — осторожно касается плеча, склоняется и не может понять, алкоголем несёт от неё, от него или от обоих? Вблизи она выглядит ещё лучше, ещё непонятнее, хотя чего только не встретишь в наше время на улицах любого города, любой страны. Только в его уставшую голову никакие объяснения не приходят, будто ситуация безысходная и надо помочь, непременно надо помочь. Он наклоняется, она что-то невнятное бормочет, кажется, на английском.   
— Я не хочу лезть в вашу жизнь и решать ваши проблемы, но нехорошо такой милой девушке спать здесь... — оглядывается.  — район не очень, да в такую ночь любой район будет не очень. Что думаете? — добиться понятного ответа вряд ли получится.  — Ясно, вы ничего не думаете. А если полиция? Вас заберёт полиция, будете ночевать в обезьяннике, а это вам не испанские тюрьмы с библиотеками. Вы слышите меня? Эй! — берёт за обе руки, тянет на себя, обхватывает лицо ладонями, пытаясь заставить незнакомку полностью раскрыть глаза.   
— Боже мой, вы такая красивая и спите на лавочке? Где вы живёте, синьорина? Вы из местных? Не закрывайте глаза, — хлопает ладонями по щекам — бесполезно, место жительства он так и не узнал за дальнейшие несколько минут.   
— Ладно, я вас подвезу, за свой счёт, давайте, поднимайтесь, — он конечно же, ждать пока она поднимется сама не может, поэтому помогает и ведёт к машине, держа за плечи. Усаживает на заднее сиденье, где места на двоих внезапно не оказалось; ей одной даже очень хорошо. Это был первый признак того, что ещё пожалеет, ещё многое произойдёт. Ему приходится сесть впереди, возле таксиста, от которого несло табаком и томатами. На протяжении всего пути Крис пытался узнать адрес, но ничего путного кроме Колизея, не услышал. Колизей — это хотя бы какая-то точка до которой можно добраться.   
— А я снял Пантеон на целый месяц, живу там, представляете, — без особого энтузиазма. Автомобиль останавливается возле многоэтажного жилого дома, в котором обычно живут семьи, большие и шумные. Ему предложили снять в таком доме небольшую квартиру с ванной, одной кроватью, столом и стулом, но без кухни. Безусловно, ещё есть кондиционер, за который надо доплачивать. Средняя альтернатива хорошему номеру в отеле, да только экономию никто не отменял.   
— Спасибо, друг, — выходит и отойдя на полметра вспоминает что в салоне кто-то остался. Оборачивается. Водитель в недоумении хлопает глазами.  — Отвези синьорину куда скажет, она сейчас скажет, где живёт, правда же? Скажите, где вы живёте, или вам действительно в Колизее придётся ночевать. Пока.   
— Нет-нет, сеньор, я не могу... у меня дети, жена, я не могу.. 
— Я и не прошу везти её к себе домой. Просто езжай, она всё скажет. 
Робинсон очень сильно ошибается, потому что дама ничего не скажет, ничего не предвещало такого чуда и как известно, люди не трезвеют настолько быстро. Тяжёлый вздох куда-то в звёздное небо, сам едва стоит на ногах и даже не предполагает, насколько сильно изменятся планы, на всю жизнь.   
— Ладно, выходите, — другого выхода не было, просто не было, неси теперь ответственность за свои действия. Открывает дверцу, крепко сжимает женское запястье и выводит наружу.   
— Переночуете у меня.  Только не вздумайте пачкать костюм, он слишком дорого стоит. Если вам плохо... здесь повсюду вазоны, — ведёт за собой, ведёт по лестнице, до самой двери скромного жилища. Можно допустить мысль, что для такой девушки слишком скромное. 
Ключи оставляет на полке, машинально отпускает её руку, а она умудряется стоять ровно и не падать. Стягивает пиджак, в котором чертовски жарко, невыносимо, развязывает галстук и смотрит на неё, всё синхронно.   
— Сколько вы выпили? Меня это не должно интересовать, и всё же.. Можете принять душ.. — пожалуй, постоянно держать равновесие она не в состоянии; пожалуй, если вовремя не подхватить, будет неприятно. — не можете, всё ясно, могу предложить поспать на кушетке, это вы точно можете, — не совестно, вовсе нет, потому что ему без того пришлось привести её к себе, а это редкость в наше время, если конечно, мужчина не рассчитывает на приятное времяпровождение ночью.   
— Можете переодеться, к счастью, футболок полно, если испачкаете, не страшно, — он хотел кинуть ей в руки, а вышло неловко, в лицо. Молчит с минуту, не сводя взгляда с незнакомки. Сколько процентов трезвости в нём самом?  — Я, пожалуй, выйду, — самое правильное, самое умное что посетило Криса, а потом закрылась дверь. Когда же он вернулся после десяти минут сидения на лестнице в полутьме, обнаружил девушку, спящую на его кровати. На секунду Робинсон представил того медика в сером костюме, и подумал, что тот наверняка, никогда в жизни не сделал бы подобного. А он, Кристофер почти Робин, сделал. Переложил незнакомку на кушетку, накрыл лёгким пледом, и снова без угрызений совести, улёгся на свою кровать. Его кровать. Его квартира. Его деньги. Его футболка. Скарлетт спросила бы, не снились ему кошмары, а он ответил бы что н и к а к и х кошмаров. Итальянское вино расслабляет. Его счастье, что проснулся раньше, что трезвое сознание пробудилось и девушка снова на кровати, где-то в половину восьмого. Его счастье, что тогда она была всего лишь незнакомкой, неизвестной, просто красивой девушкой, которая собиралась заснуть на лавочке.

0

3

Ты сколько угодно можешь отрицать, шутить и даже злиться, но ты был ангелом с самой первой нашей встречи. Не заводи эту шарманку в присутствии вот этих леди и джентельмена, которые получив наконец аудиенцию назвались сценаристами компании British New Studio, а я благоразумно промолчу, поглядывая на тебя временами и пропадая точно также как в концертах для фортепиано. Нет, крылья в тот вечер, перешедший в ночь, не шуршали за твоей спиной, да и ослепительного света за ней я не видела [если только не посчитать свет от фонарного столба за божественный]. За твоей спиной колыхались ветки деревьев и из какого-то уличного кафе все еще доносились слабые отзвуки музыки и песен про felicita – ни ангельских гимнов, ни труб, ни горнов. Felicita – такой себе саундтрек к сериалу или «встрече покорившей сердца».
Сценаристы говорят о том, что режиссер хочет пригласить одного малоизвестного молодого композитора, который подает большие надежды для звукового сопровождения. Они и сами порядком молоды – самому младшему из них не больше тридцати трех.
Если ты не был ангелом, то был принцем их тех самых сказок, которые мне так нравились в детстве. И глаза у тебя были пронзительными, впитавшими в себя бюрозово-лазурную поверхность средиземноморья. Внимательно-вопрошающий взгляд, временами наполняющийся этой насмешливостью, которая ни капли, впрочем, не раздражает – прямо как сейчас, когда я еле сдерживаю не самую уместную улыбку на свете, а ты отпускаешь какие-то замечания в адрес сценария.
«Жаль, что у вас не будет времени посетить кастинг» - сетуют они, хотя все мы отлично знаем, что нас озадачит этим отдел секретарей, который стоит на ушах. Монархия вечно подкидывает какие-то сюрпризы.
Принц, над головой которого заливались в ветвях тонколистных деревьев соловьи. Принцем, с горьковатым запахом итальянского вина, ракитника, маслин и теплых кирпичей развалин римского форума неподалеку.
Они спрашивают – не являемся ли мы поклонниками творчества Одри Хепберн.
Мне кажется, учитывая все обстоятельства, которые как мы заранее знаем останутся за рамками — резонно.
Они в сотый раз, обсудив какие-то подробности, интересуются и переживают – не обременительно ли это предприятие.
Они выглядит милыми людьми, а еще кажется действительно хотят, чтобы все получилось. Их рекомендовала Зэн, а она разбирается в кинематографической кухне лучше, чем в книксенах.
Они говорили о теме любви.

…упираюсь подбородком тебе в плечо, осторожно и невесомо целуя губами между лопаток, приобнимая за плечи и ощущая всем существом необходимое тепло. Я ощущаю слабое прикосновение пальцев к спине, теплое дыхание в своих волосах, сохраняющих запах кокосовой отдушки. Закрываю глаза, вдыхая твой запах, все тот же запах ракитника и красного вина, несмотря на безликую свежесть комнаты.
О любви не говорят.
— И все же я пропала, — шепотом глухим и сонным, сохраняющим тем не менее осколки такой хрупкой в наше время нежности.
Пропала еще в 2015, в вечном городе на берегу Тибра и теплого Средиземного моря, среди бесконечных виноградников, конюшен и кипарисов Тосканских долин, и взгляда цвета жидкой бирюзы.
— И так и не нашлась, — прижимаясь крепче.
И, если честно, даже не пыталась.
Часы в коридоре монотонным, глубоким, можно сказать трубным перезвоном пробили полночь. На следующий день: встреча американской делегации, праздничный ужин, что-то вроде бала, а еще разобраться с корреспонденцией в этом красном ящике, который передают из поколения в поколение.
Я бы хотела уметь поворачивать время вспять.
Они спрашивали с чего следует начать первую серию.
Начинать всегда нужно сначала.     

«Крекер!»
Мне двадцать пять, но временами я кажусь себе несуразным подростком, которого ни с того ни с сего нарядили в элегантно-строгие юбки пастельных оттенков, до колен, натянули на ноги капроновые колготки и не забыли о нубуковых однообразных туфлях на невысоком каблуке. Чувствую себя неловко, особенно в такие моменты, когда я легкой рысцой [что далека от понятий о степенности и величии] следую по широким коридорам, мимо обеденной залы, Зеленой гостиной и бесконечного ряда однообразно-богатых спален, то и дело заправляя за ухо непослушные золотисто-пшеничные волосы, которые тоже до безобразия неряшливо рассыпаются по плечам, падают на слегка выпирающие лопатки.
«Крекер, негодник, ты же не опять?!»
Готова поспорить, что стены Букингема каждый раз содрогаются в праведном и благочестивом гневе, как только я, повышая децибелы своего голоса до степени непозволительных, ускоряю шаг, не забывая заглядывать под каждую бархатную банкетку и под столики с живыми цветами в вазах из фарфора очередной китайской династии [о которых я могу рассказать как минимум на трех языках гораздо больше, чем о самой себе без приставки «ее королевское высочество»], протираю красные дорожки коленями и выпячиваясь до нельзя неэлегантно, провозглашаю это свое «ты же не опять?!», ползая по полу на все тех же коленках, а голос продолжает звонким перезвоном разлетаться по изысканным сводам, покрытым позолотой. Эхо ударяется об потолок, отскакивает от люстры.
Если он таки «опять», то персидский серый кот миссис Бёрд снова в опасности, как и хрупкий хрусталь, который она так любит и пару рюмок из которого она уже успела потерять после последней «битвы за буфет».
Огромные зеркала отражают мою фигуру затянутую в эти рамки «чисто английского стиля», а я стараюсь в них не смотреть – мое лицо кажется раскраснелось, как у совершеннейшей дурочки, а карие глаза, доставшиеся всей нашей семье исключительно от отца [чем папа, кажется гордился, успевая с какой-то легкой иронией поддеть: «хоть что-то им досталось от меня, если не фамилия»] кажутся до необыкновенности ореховыми, с какими-то мистическими оранжевыми прожилками. Даже по моим скромным меркам я выгляжу по меньшей мере глупо, когда в очередной раз стукаюсь макушкой о столик, заставляя цветы в вазе дрогнуть, а саму вазу опасно зашататься, что вызывает на лице стоящего около одной из дверей швейцара испуганно побледнеть, впрочем, все они знают, что меня не нужно опекать до тех пор пока я сама этого не захочу.
— Кажется, я видел, что он направлялся в сторону парадной столовой, Ваше Высочество, — скрипящий голос над ухом и сиплое покашливание заставляют обернуться поспешно.
Морщинистое лицо, пролысина и уже знатно осеребрившаяся шевелюра вкупе с дребезжащим голосом и каким-то до нельзя старинным камзолом, который пах то ли мазью от больных суставов, т.е. эвкалиптом то ли и вовсе нафталином [разве что шарики из камзола не сыпались]. Когда Том был маленький он, выпучив глазенки интересовался, еще не изучив понятие т а к т а: «Почему от него так странно пахнет?». Мама улыбалась краешками губ, сдержанно [я уверена будь ее воля она бы рассмеялась в голос, будь н а ш а воля, но у нас, как это не иронично ее никогда нет и не будет даже в том, как лучше засмеяться] и сказала, что «это совсем не так, дорогой».
Отец же позже шепнул, что это так пахнет формалин, благодаря чему главный дворецкий всего королевского дворца так хорошо сохранился, чем вызвал снисходительный взгляд мамы [такой взгляд обычно говорит «ну вот опять»] и еще один логичный вопрос от младшего сына, который не так давно посмотрел какой-то фильм про мумию: «А где его саркофаг?».
«Полагаю, прячет его к шкафу, Том» - подмигнул по-мальчишески задорно отец, после чего был целый скандал по поводу того, что второго претендента на трон нашли в комнате дворецкого в груде постельного белья и без саркофага.
Мистер Клаус [и никто не удержал ни меня, ни Тома от подшучиваний на тему того, что настоящий Санта живет у нас] работал здесь дворецким ни один десяток лет, на его глазах дворец несколько раз реконструировали, несколько раз менялись монархи. Не менялся разве что его камзол, некоторая ироничность, которая нередко граничила с банальной старческой сварливостью, на которую так часто жаловались молодые работники дворца и походка с руками, которые он важно закидывал за спину. Мистер Клаус был худощав и брюзглив. Его густые седые брови часто хмурились из-за чего между ними пролегла неминуемая морщинистая складка, именуемая в народа «мышцей гордеца». На лбу тоже собирались складки, особенно в те моменты, когда он напряженно о чем-то думал: например о том, где сначала заменить лампочки, кого наругать за невымытое снаружи окно или стекло автомобиля.
Дворец был его маленьким миром, если не королевством. И если к своим непосредственным хозяевам он относился с той долей чопорной учтивости, которая и должна быть свойственна людям его толка, то с многочисленным лакеями, садовниками и поварами он не церемонился, с удовольствием исполняя обязанности местного короля «рабочих графиков и вымытых полов». И никто не знал это место лучше, чем старик Клаус. Как и никто лучше него не знает всех дворцовых и околодворцовых сплетен, историй и легенд, которые быть может не совсем и легенды.
— Благодарю, сэр, — кивая легко, а мысленно сокрушаясь над все тем же Крекером и, как это не эгоистично прозвучит от настоящей принцессы, бессмысленным времяпрепровождением. 
Мистер Клаус склоняет голову, спину в поклоне и кажется, что его кости вот-вот треснут, но дворецкий разгибается, оправляет камзол что-то скрежещет стоящему около дверей лакею.
«Крекер, малыш, ко мне!»
И надо же было ему убежать именно в сторону парадных комнат, ей богу! Сворачиваю направо, оказываясь в начале длинного коридора. Самый длинный здесь коридор, но ходить в этой части нашей официальной резиденции я не любила с детства, еще когда хваталась за отцовскую теплую ладонь и семенила следом за ним, в сторону маминого кабинета, из которого постоянно выходили  какие-то люди [чуть позже выяснилось, что министры из парламента].
Картинная галерея. Ускоряю шаг.
С полотен Рубенса, Рембранта и Да Винчи на меня взирают женщины и мужчины, фавны с античных сюжетов будто так и норовят спрыгнуть на пол, заиграть на дудочке, как в «Хрониках Нарнии» и увести к маковым полям, чтобы я как Элли заснула вечным сном. Впрочем, произведения классической живописи, о которой я могла бы рассказывать не хуже любого экскурсовода, все же были намного лучше совершенно других портретов.
Большие прямоугольные рамы и маленькие овальные портреты. Лорды, пэры, графы и герцоги. И, разумеется, короли. Каждый раз, когда я проходила здесь, играя ли в мяч в детстве или переписываясь с кем-то из друзей в смартфоне и особенно теперь, когда я бегаю по этажам и залам Букингемского дворца, мои предки смотрели на меня будто бы с немым неодобрением. Да-да, определенно. Эдуард VII будто не одобрял мой гардероб, королева Виктория осуждала характер, а Генрих VIII не был доволен отсутствием партнера [мои родители познакомились, когда им было по двадцать, а я устала повторять, что в двадцать первом веке такое не работает]. Мои грандиозные, слишком грандиозные предки, в эпический и возвышенный олимп коих я, как мне казалась, уже не вписывалась, не одобряли меня, но занимали в этом дворце так много места [как и в истории нашей страны] что обойти их было невозможно.
Самый длинный пятидесятиметровый или около того коридор дворца, в конце которого появилась пара относительно свежих фотографий, на которых бабушка и дедушка в окружении семьи и неизменных бабушкиных вельш-корги, кажется были где-то на рыбалке. Моя любимая фотография здесь, где еще совсем маленькие мама, дядя Генри и тетя Нора. Где нет короны, мантии, лент и орденов, перчаток до локтей и неестественных улыбок, которые мы натягиваем на всех официальных фотографиях [для меня же идеальная фотография – лишь удачно пойманный момент непринужденности]. Где мы выглядим обычно, как все, а не олицетворяем несокрушимость Соединенного королевства [сказать ли об этом Шотландии, которая который год устраивает референдумы?] и мистическую возвышенность и непоколебимость престола. Это странное желание выглядеть как все. Фотография будто случайно затесалась в череду картин и официальных фото [обычно такие семейные фото мы храним у себя в комнатах на столиках и трюмо, в личных библиотеках и кабинетах, парочка стоит в том самом месте, откуда мама каждый год произносит поздравительную речь на новый год – для семейности и теплоты]. После нее же вновь все то же немое осуждение.
Крекер, через что же ты заставляешь меня проходить.
Поворот. Шуршание. Мяуканье и шипение, звонкий лай, вроде бы ничего не разбилось.
Перехожу на бег, а каблуки громко стучат по полу. Цок. Цок. Цок.
«Крекер!»
Все в нашей семье любили корги. Точнее любили бабушка, за ней мама, а мужская половина мужественно терпела и шутливо называла их ходячими хот-догами. Я же отличилась и здесь.
Опускаюсь на колени в который раз, заглядывая под свисающее до самого пола покрывало из шелка, чувствую влажное дыхание около своей щеки и прикосновение к оной холодного собачьего носа.
— Нашла, — с такой гордостью, будто не собаку нашла, а как минимум золото в Америке, выуживая из-под кровати пыхтящую тушку английского кокер-спаниэля. — Что, на этот раз Помпон тебя загнал под кровать, а не наоборот?
Не корги, но спаниель. Крекер показался таким забавным и таким моим, когда, едва выбравшись из корзинки плетеной в Рождество, с торжественно повязанным ему на шею красным бантом, споткнулся [то ли об собственные уши то ли запутавшись в лапах] и растянулся на ровном месте. Тогда, в свои 16 лет я представляла зрелище тоже далекое от грациозности и мы мгновенно нашли общий язык. Его любимым лакомством, как не удивительно стали сырные крекеры с маслом, он спал в моей комнате и за эти восемь лет разве что еще не заговорил по-английски так, чтобы его начали понимать.
Мне по наследству не передалась любовь даже к правильной породе собак.
В шестнадцать ко всему прочему мне вздумалось выйти замуж, найти свое «один раз и на всю жизнь», насмотревшись романтичных фильмов со счастливыми и не очень концами. Сейчас же я уважаю лишь Елизавету Тюдор, которая, как считается была девственницей и замуж как-то не стремилась. И у меня есть все причины.
Выпускаю Крекера из рук, шарю ладонью под кроватью в поисках отвалившегося от ошейника позолоченного медальона, когда меня, в столь компрометирующей позе застает очередной голос, который я даже не сразу услышала:
— Ваше Высочество…
Под кроватью, увы, пыльно. Мистер Клаус будет весьма и весьма недоволен.
— Ваше Королевское Высочество…
Мое королевское высочество загоняет под идеально подстриженные ногти пыль и грязь, пока обнаруживает то, что так искала – медальон.
— Ваше Высочество…
Чья-та ладонь деликатно и осторожно опускается на плечо, заставляя вздрогнуть от неожиданности, дернуться, удариться головой о кровать с н о в а, потереть ушибленное место рукой и обернуться.
Серо-голубые глаза улыбаются, пусть внешне он и остается совершенно спокойным, с толикой, впрочем растерянности на лице, которая Джеймсу была присуща, как и дружелюбие.
Джеймс Морган был назначен моим личным секретарем до того момента, пока над моей головой не произнесут: «Боже храни королеву», потому что после этого его место по иерархии дворцовых секретарей место займет Джонни. Джон Смит. И боже, действительно, храни меня в этом случае. Потому что Джонни все одно как добрый [с определенной натяжкой] надзиратель, инквизитор и серый кардинал, на плечах которого зиждется все расписание нашей семьи, а также различного толка… щекотливые моменты. Я уверена, пресса его ненавидит.
А Джеймс милый, быть может и понимающий где-то. От Джеймса пахнет булочками, которые он покупает зачем-то на перекрестках Эбби и Бэнкс роуд и каким-то приятным недорогим одеколоном. Он носит в основном серые костюмы, которые хорошо подходят к его глазам, улыбается чаще других [и уж точно чаще Джонни] и, о боже мой, у него нет усов. Стоит сказать спасибо миссис Морган за то, что не позволила ему их отрастить, иначе сбрить их пришлось попросить бы мне.
— Да, в чем дело, Джеймс? — как ни в чем ни бывало и это тоже своего рода искусство.
— Её Величество просила вас зайти к ней. Это касается вашего турне по странам Евросоюза, Ваше Высочество. И ровно в 13:00 у вас встреча с членами благотворительной организации.
Мне двадцать пять лет, но иногда мне кажется будто я живу в мире, который остановился. Впрочем, заглядывая за пределы стен дворцового ансамбля я понимаю, что мир живет, кипит и движется не останавливаясь. По улицам шныряют красные двухэтажные автобусы, люди торопливо вытекают из метро на станциях Кенсингтон и Бэнкс. Студенты засиживаются в пабах за стаканом пива и рыбными чипсами, обсуждая победу сборной Англии на чемпионате [или же ее проигрыш] и местную хорошенькую официантку. В клубах бьют по ушам замиксованные биты известных исполнителей, девушки носят короткие платья, плавно повиливая бедрами и сжимают тонкими пальцами ножки бокалов с коктейлями. В кинотеатрах идет «Мир юрского периода», и марвеловский «Человек-муравей».
Хочу проехать в метро, не открывая при этом очередную станцию или ветку, не перерезая никаких красных ленточек, чтобы потом не делиться своими впечатлениями.
Хочу сходить в кинотеатр, который будет расположен не на территории дворца, [в котором мы будем заседать в гордом одиночестве, лениво пожевывая сырный поп-корн и я постоянно буду уточнять у младшего все детали], отстоять в очереди за билетами и просить человека позади не пинать кресло.
Возможно, хочу сходить в клуб, обсуждать парней, ходить на свидания так, чтобы в лицо не светили фотокамеры. Вроде бы не так давно закончилась свобода обучения в университете в Шотландии, где меня снова мучили правом, только уже на факультете юриспруденции.
Ловлю себя на мысли, что мне нравились те сказки, где принц освобождает принцессу в башне, убивая огнедышащего дракона и они вместе уезжают в его королевство. Забавно, что мне нравились сказки о спасении из заточения.
Мне двадцать пять и я могу это делать, но я постоянно задумываюсь о последствиях. Да, глядя на себя в зеркало я могу видеть несуразного подростка с жаждой приключений, который в то самое время, в которое должен был их себе нажить этого не сделал, но мое полное имя, которое фимиамом, которым пропахло Вестминстерское аббатство, оседающее на языке напоминает мне о том who am i. Я могу сколько угодно дурашливо ползать по коридорам одного из самых великолепных дворцов мира, желая той самой обычной жизни, чтобы потом выйти на балкон в тех самых изящных шляпках и жакетах и приветственно махать рукой на военно-воздушном параде, чувствуя спиной шепоток, восторженный, пусть еще и неоправданный, как мне кажется:
Her majesty.
Встаю с пола, отряхиваюсь от пылинок, осматриваю свой внешний вид на автомате. Зацепок нет, выгляжу вполне пристойно. Шпильками забираю волосы, выпрямляю спину.
— Тогда идёмте, не хочу заставлять себя ждать.
Мое имя Лилиан Амелия Шарлотта Винздорская.
И я будущая королева Англии.
God Bless the Queen.

Сводки за декабрь 1989 год
…С самого утра королевскую семью поздравляет весь мир. Австралийский премьер направляет в подарок детскую книгу и приглашает в сиднейский зоопарк. С Новой Зеландии презентуют меховое покрывало дизайна Маргарет Стоув – принцесса родилась в холодное время года. Каждый малыш, родившийся в один день с принцессой получит особую монету, выпущенную королевской казной по такому случаю. Уже завтра королевская чета с дочерью покинет больницу святой Марии.

…ставки на имя принцессы в букмекерских конторах растут день ото дня. Пока что среди фаворитов имена Шарлотта, Мария и Лилиан.

…Новорожденная принцесса Лилиан Амелия Шарлотта, дочь королевы Анны и герцога Уэльского, получила свидетельство о рождении. В документе указано полное её полное имя — Её Королевское Высочество … …Девочка родилась 15 декабря в больнице лондонского района Вестминстер.
Свидетельство о рождении также содержит информацию о родителях Лилиан. В графе «род деятельности» указано «королева Великобритании» соответственно.

…Накануне в 16:24 по местному времени в лондонской больнице святой Марии королева Англии Анна родила девочку весом 8 футов 6 унций (3800 гр.) Роженица и младенец чувствуют себя хорошо. На настоящий момент принцесса первая в очереди на престол. Официальное объявление о рождении ребенка было размещено на специальном стенде перед Букингемским дворцом. Заявление на королевском бланке было доставлено и размещено литыми фигурами-стойками дворецким Альбертом Клаусом и личным секретарем королевы Джоном Смитом. Огромная толпа жителей Лондона и туристов выстроилась в очередь, чтобы сфотографироваться с официальным объявлением. Произошла небольшая давка, но никто не пострадал. Новость также была объявлена глашатаем со ступеней больницы святой Марии с Паддингтоне:
«Да будет она жить долго, счастливо и славно и однажды будет царствовать над нами!».

…королевский врач Маркус Сэтчел назвал девочку «замечательным красивым младенцем».

…премьер-министр Великобритании лично поздравил королевскую семью…

Она была очередной британской радостью. Дома ее звали Лили – коротко и ясно, надевая на шею кроме изящного крестильного крестика и кулончик с распустившимися лилейными лепестками. Кроме родителей, дядюшек и тетей, дедушек и бабушек она приобретала для себя целое генеалогическое древо, подарочный вариант конституции Великобритании и фотографов, которые следовали за ней попятам. На ее имя и пол делали ставки в крупных и маленьких букмекерских конторах, будто на породистую скаковую лошадь, которой следует завоевать приз. За ее первыми шагами восторженно следила самая разношерстная публика: вот, принцесса едет на велосипеде, вот нарисовала картинку с дельфинами, а вот, прости боже, ковыряется в носу. Можно выложить крупную сумму на то, что пресса и различные интернет-порталы не интересуются первым словом каких-нибудь Билли или Лиззи, не обсуждают их платья на выпускной вечер из академии Сан-Марлен. Жизнь под прицелом – плата за ту корону, которую она видела на записях с коронации матери и которая находилась до поры до времени под охраной, пока тяжелого вида венец не опустится на ее златокудрую головку. Дело в том, что Билли или Лиззи просто не повезло иметь быть прапрапра (и т.д. и т.п.) внуками королевы, скажем, Виктории. Шанс один на миллион.
Джеймс останавливается около закрытой двери, постучит костяшками пальцев по поверхности, а Лили непроизвольно касается руками своего медальона – вроде как талисман, достающийся в наследство при рождении девочек в королевской семье. Мягкий голос послышится из-за дверей: «Входите, мы ждем».
Лили проходит в огромную комнату с двустворчатыми от пола до потолка окнами. Тяжелые шторы элегантно спадают с массивных, красного дерева карнизов, персидские ковры с замысловатыми узорами устилают пол. Парочка корги посапывают на ворсе, утыкаясь носами в лапы и шевеля большими ушами-лопушками изредка. Пахнет пчелиным воском и старинной мебелью. Повсюду стоят элегантные столики с многочисленными резными шкатулками. Этот дворец не приемлет современности, вытесняя ее и делая неуместной – компьютер от Apple на столе уж точно выглядел тут не в тему.
— Только не говори мне, что турне отменяется прошу!  - выдает схода, глядя в материнские глаза и не сразу замечая присутствие в комнате кроме родителей еще и третьего человека.
— Дети очень быстро вырастают, мистер Беннет, — мягко замечает к о р о л е в а, указывает рукой: «присядь». — Никто не собирается отменять твое европейское путешествие, просто появился ряд изменений, вот и все. Присядь, Лили, я серьезно, не стоит стоять над душой, — когда видит ее подозрительный взгляд, королева повторяет свою просьбу.
— Добрый день, мистер Беннет, поздравляю с рождением сына, — убедившись, что серьезной опасности над ее предприятием не нависает Лили одаривает мужчину ослепительной улыбкой, присаживаясь на край софы, расправляя несуществующие складки на юбке.
Мистер Беннет был не только награжден титулом премьер-министра Великобритании, либеральными наклонностями и невысоким ростом, но и тремя дочерями, старшая из которых мелькала на первых местах в той же школе, где учился Том и носила точно такое же имя, как королева. Вероятно, после долгожданного рождения сына можно и успокоиться. Миссис Беннет, ходят слухи потолстела после последних родов и с каждым годом брака не выглядела счастливее – скорее старше.
«Я часто слышу от разных людей: «Вы очень красивы», «Вы прекрасно выглядите», но могу сказать, что зачастую не знаешь – когда стоит этому верить, потому что нужно быть сумасшедшим, чтобы сообщить в глаза королевской особе, что ее шляпка не удачна, а нос слишком вздернут. И тем не менее брак не прельщал меня, посмотреть хотя бы на замученную миссис Беннет. И на еще одно обстоятельство, которое я всеми силами хотела избежать…»
— Спасибо, Ваше Высочество. Когда у тебя в семья были одни женщины это глоток свежего воздуха, — премьер-министр наклоняется к протянутой руке, целует едва касаясь губами.
Этикет превыше всего.
***
—…посещение Вашим Высочеством стран Европейского союза очень важно. К тому же это ваше первое самостоятельное предприятие за это время. В последнее время наблюдается риск политической напряженности внутри страны. Консервативно настроенная оппозиция и некоторые евроскептики предрекают выход нашей страны из ЕС, по стране растут разногласия, как и в парламенте соответственно. Все больше людей считают, что референдум необходим, а у наших соседей это и вовсе вызывает растерянность и определенные опасения. Так что ваше турне очень символично и показывает, что наша страна все еще повернута к Европе лицом.
— Да, господин премьер-министр, главное лицом, а не другими частями тела, — подает голос молчащий до этого отец, который сидел, запрокинув ногу на ногу в кресле, то и дело крутил на запястье часы. Из бардового пиджака выглядывала идеально-белая манжета рубашки. Карие глаза подсмеивались, пусть внешне герцог оставался спокойнее некуда.
Отец никогда не выглядел на свои 50 [которые с таким размахом отмечали в этом месяце, а виновник торжества получил в подарок очередной старинный автомобиль на этот раз «роллс-ройс» в свою коллекцию]. У отца сохранялся шотландский акцент и невероятно буйная растительность на голове, которой иной раз можно было бы позавидовать – темно-каштановые кудри, которые с трудом поддавались укладке и гелям, но все же поддавались. Отец был из тех мужчин, которые просто не могут не нравиться. Есть в такой породе людей что-то располагающее к себе, природное обаяние, которое сглаживало даже иной раз откровенный сарказм, которым отец любил награждать людей. Он позволял себе носить линзы, как только зрение начало портиться и люди не видели его в иных очках кроме солнцезащитных, коих у герцога Уэльского была целый комод. Питая слабость к автомобилям [а не лошадям, как женская половина семьи] и качественным костюмам, отец поддерживал концерны, любил смотреть пародии на самого себя и всю королевскую семью, даже оказывал поддержку каким-то талантливым комикам, за просмотром пятничных стэндапов и шоу на выживания. В прошлый раз они поспорили с Томом кто пройдет, отец проиграл, долго ругался, что жюри ничего не смыслит в шутках и что пародия была великолепна [но отдал младшему двадцатку, готова поспорить скоро в коллекции игрушек от hot toys наметится пополнение]. И терпеть не мог, если кто-то из детей называл его кем угодно, кроме папы. А еще сам герцог считал, что ЕС тащит страну в яму, а Соединенное королевство отлично справится и без этого «аппендикса», как он выражался.
Прогрессивные взгляды герцога со взглядом на политическую обстановку Беннета не совпадали.
Премьер-министр выказывает вежливую улыбку, мама покачнет головой, снова награждая взглядом из разряда: «Ты опять». А он передергивает плечами, ткань пиджака натягивалась и посылая все тот же мальчишеский взгляд полный жизненной энергии в сторону Лили.
Она прикладывает ко рту кулак, прыскает в него, надеясь, что отец не продолжит в том же духе потому что ему в чувстве юмора тоже отказывать не приходилось, особенно когда он был в том настроении, когда так и хотелось поострить [или поязвить – как угодно].
— Я осознаю всю важность своего путешествия, господин премьер-министр, — сохраняя серьезное выражение лица отвечает Лили, расправляя плечи.
«Я осознаю. Я понимаю.
Я слышала об этом миллионы раз, я говорила эти слова миллион и один раз. У меня на лице наверное уже отпечаталось это всеобъемлющее понимание серьезности ситуации. Не удивлюсь, если морщинами».
—…и я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы поспособствовать миру. В конце концов это мой долг, как суверена.
«Я постараюсь. Сделать все, что в моих силах. Мой долг.
Я горжусь тем, как звучит мой голос каждый раз, когда я говорю это. Ловлю себя на мыслях, что не так уж и уверена насколько понимаю подчас всю серьезность ситуаций, в которых оказываюсь день за днем. У меня было несколько лет в университете, чтобы вообще обо всем забыть, вспоминая о подобном разве что на чьих-то Днях Рождениях и каникулах, которые всегда проводила в Винздорском замке. Но мой голос звучит с такой непоколебимой уверенностью, что поневоле внушает доверие. Премьер министр смотрит с удовлетворением и уважением. Мама кивнет еле заметно, переходя на разговоры общего толка, которые, как мне уже известно обычно ведут к тому, что посетителю пора сворачивать снасти. Отец покажет большой палец исподтишка в качестве одобрения. Я выросла на границах миллениума и всегда точно знала, что от меня ожидают. И я всегда это…оправдывала».
И как только спина мистера Беннета исчезает в дверях, Лили выразительно смотрит на мать, а королева отвечает таким же выразительным взглядом.
— Ты знаешь расписание поездки? – начинает она явно издалека разговор об этих самых «изменениях».
— Да, мам, мы говорили об этом с Джеймсом. Я думаю я знаю все наизусть. Я уже не ребенок.
«Я смотрю на родителей и мне иногда до смерти любопытно – как они сошлись? Как они остались вместе – любопытно не столько. Королевский брак не подлежит разводу. Никогда. Это выход не для нашей семьи. Папа – совершеннейший красавец в молодости, от которого «штабелями укладывались на дорогу красотки» [прямая цитата], мама же – наследница британского престола, с тонкими чертами лица, ямочкой на подбородке и характером, за который в семье ее называли «капитан Британия» не меньше. И если бы ей дали встать во главе армии по-настоящему, а не только в роли символа империи, то, она бы это сделала. Шутливый студент-повеса и девушка, серьезности которой можно было только позавидовать. Если это не любовь, то я никогда не смогу этого объяснить».
— Только пообещай нам, что как только твоя мать продолжит ты не устроишь третью мировую прямо здесь, — хмыкнет отец.
— Спасибо за помощь, дорогой, — мама морщится, выглядит необычно-устало, оседая на своем кресле, складывая руки в замок.  Мама не любила украшений, не надевала на руки больше одного кольца – обручального. Бриллиантик блеснет в свете полуденного солнца, золото отливает розовым перламутром.
— Я бы на ее месте реагировал именно так. Твоя мать понимала, в каком веке мы живем или будем жить, я не понимаю…
— Не начинай…
Лили наблюдает за короткой перепалкой, лицо мрачнеет с каждой секундой этого разговора, а в какую-то секунду в душу закрадывается мрачнейшего рода подозрение. Эти чертовы обстоятельства, в которых она находится чуть ли не с младенчества настигают ее как бы она не пыталась обойти острые углы. Чертовы обстоятельства.
— Только не говорите мне, что…
— В Греции забастовки, было бы слишком опрометчиво отправлять тебя туда в такое время. Визит в Испанию придется сократить, но таким образом у тебя появляется больше времени, поэтому визит в Брюссель увеличивается, — мать предупреждает догадку, вычеканивает все быстро и четко, а дальше… легко догадаться до всего самой. — У тебя будет несколько свободных дней в Бельгии. Король Филипп лично передавал свои наилучшие пожелание и приглашение на время визита пожить в резиденции Розенхау. Эдвард вернется из военно-воздушной академии ради этого, было бы неправильным отказываться, учитывая обстоятельства. 
Есть несколько вещей, которые Лили не переносит на дух: ей не нравятся усы, пауки и муравьи, яйца всмятку, брюссельская капуста и вообще что угодно, что связано с чертовой Бельгией. И даже один лишний день, проведенный там равняется катастрофе. И тем более сокращать визит в Испанию, где можно было бы посмотреть на архитектурное великолепие Гауди, поесть пирожков с черешней и сахарной пудрой и послушать мотивы испанской гитары.
Но учитывая о б с т о я т е л ь с т в а.
«Мне двадцать пять лет, я родилась на границах двадцатого и двадцать первого столетий, дитя миллинеума и перемен, революций различного толка. Мы живем в современном и динамичном мире, мы те, кто осуществляет прогресс, а я та, кому нашли жениха, не отходя далеко от ее кроватки с балдахином и прозрачно-розовой тюлью, где я лежала завернутая в кружева и муслин не понимая – какая случилась катастрофа. С возрастом слова «это символ того, что проект особых экономических отношений между странами подкреплен» и «это спасение от кризиса», а также: «нам выдадут кредит», не находили особенного смысла. Была я – тоненькая, золотоволосая девочка с глазами карими и светлой кожей, которой нравилось играть с резиновыми игрушками в ванной, чуть позже ходить на уроки сольфеджио и смотреть Скуби-Ду по телевизору, а еще чуть позже учить французский и итальянский, вытягиваться в рост и отращивать волосы. И был он – Эдвард, сын короля Бельгии, которого я видела лишь несколько раз за год и который зачастую казался мальчишкой с дурацким английским акцентом, то и дело пускающим самолетики и вертолеты на радиоуправлении [король Филипп был знатным любителем авиации и сам тем временем умел управлять воздушным судном]. Он приезжал и уезжал, оставляя за собой разве что пару плиток хорошего бельгийского шоколада, а я забывала о существовании этого мальчишки на следующий же день, проведенный в одиночестве. И только с возрастом ты начинаешь окончательно понимать в какую яму, склонившись над твоей кроваткой, толкнули тебя твои бабушка и его дедушка и какой силой обладает слово п о м о л в к а. Смешно – время подобного сватовства осталось при дворе королевы Виктории. Смешно – а мне по всем канонам следует выйти замуж, несмотря на все «нет» и «никогда». Иногда я убеждала себя – нет-нет, этого не случится. Это же бред. И в этот же момент за ланчем как бы невзначай поднимался разговор о все той же Бельгии, об Эдварде, который теперь носит форму летчика и служит в ВВС и о том, что «как было бы здорово провести Рождество вместе». Призрак соглашения не отставал от меня ни на шаг. Соглашения, на которое я не давала согласия. Справедливости ради стоит сказать, что Эдвард тоже. Пафосно заявляя: «Я этого не сделаю» я вновь возвращалась к последствиям, которые бы потянулись за всем этим хвостом. Подрыв репутации королевской семьи, осуждение общества, беспрецедентность, ухудшение двусторонних отношений и прочие скандалы мелкие и большие, рухнувшие на наши головы.
В итоге что же получается… я сделаю?
Я все сделаю. Я вбила себе в голову это турне, разговаривая по телефону с Триной и Алексис, и выслушивая от подруг целый ворох советов по поводу того, что можно сделать в Европе – где следует покупать лучшие духи и в какие заведения лучше сходить поужинать, сама не понимая, что погружаюсь в мир сладостной иллюзии о том, как делаю что-то сама и, о боже мой, что хочу. Первый раз без родителей, сама, находясь вдалеке от Букингема, туманов и Темзы, которыми пропахла насквозь. Зная и понимая, что это невозможно. Жизнь подчиненная расписанию, в котором ты встаешь в определенное время, точно знаешь сколько потратишь на утренний марафет, прогулки и еду и свое свободное время. Жизнь, в месте где время остановилась, которая уже давно расписано. Ты понимаешь, что никогда не сможешь выйти за рамки этого расписания, но отчаянно этого хочешь».
Мама, уходя с отцом, который вздыхает неодобрительно, на благотворительный базар, скажет, что: «Не забудь зайти к дедушке, ему снова было нехорошо этой ночью».
Лишь одно прозвучит утешительно, не считая легкого поцелуя в макушку, после которого окутывает запах мяты и лаванды: «Зато подольше побудешь в Риме и сможешь отдохнуть».
— Обещаешь?
— Разумеется.
А меня вот легкая заминка смущает.

«Мне всегда было интересно, что говорит Том в школе, когда нужно собрать письменное разрешение родителей на очередную школьную экскурсию или же как знак их осведомленность семестровыми оценками сына. Интересно, что как он себя чувствовал реагируя на: «К кому завалимся после школу порезаться в приставку?», от одноклассников, которые поглядывали на него ожидающими глазами на п р и н ц а. Я не часто видела их у н а с. Не знаю насколько неловко простым людям теряться в местных коридорах, если мы сами боимся зачастую задеть какую-нибудь очередную историческую реликвию [однажды, играя в коридоре в подобие футбола мы так уничтожили статуэтку, которая ежемесячному содержанию короны обошлась в круглую сумму]. Неуютно. За это мы и не любим Букингем, отдавая предпочтения небольшим домикам в графствах Йорк и Девоншир».
Лили подхватывает младшего под руку, отмечая про себя его сходство с папой [хотя бы в плане совершенно кудрявых волос, если уж не кареглазости], подбегая со спины и заставляя вытащить из ушей наушники. Рюкзак спадает с плеча, из раскрытых внутренностей портфеля пахнет сэндвичами с яйцом.
— Мистер Драмонд будет в ужасе, когда поймет, что ты игнорируешь его стряпню, — замечает Лили, поглядывая на младшего [и стоит сказать долгожданного, ведь маме в свое время пророчили, что детей после меня и моих далеко не легких родов у нее не будет] и взъерошивая каштановые кудри на макушке. Шеф повар действительно загрустил бы вместе со своим через чур эмоциональным характером. — Впрочем, я тоже не люблю яйца. Что там с твоей школьной постановкой к выпускному?
«К яйцам в мешочек у меня и вовсе какое-то особенное отторжение. К этому маниакальному выеданию ложкой желтка, который мерещился мне похожим на мозги цыпленка. Что же это значило, что у цыплят мозги расплавленные и порядком склизкие, стекающие с чайной ложки на стол. Зато полезно. И эти самые «цыплячьи мозги» неизменно стояли за завтраком на специальных подставках. Папа каждый раз, когда заходил на кухню за порцией апельсинового сока и наблюдавший за подготовкой школьного ланча, прикрывал нос.
«Пахнет отвратительно».
«Яйца это полезно. И кто бы говорил о запахах. Ты вечно испускаешь ужасные запахи, а потом говоришь, что это Арчи, который умер два года назад. Бедный пес был ни в чем не виноват».
«Я просто пытаюсь сохранить романтику нашей отношений, милая».
Атмосфера за завтраком всегда улучшается, если отец в приподнятом настроении. Даже в разговорах о газовых атаках. Да-да, представьте себе королевская семья о таком тоже позволяет себе говорить.
— Идем, нужно проведать дедулю. И не принюхивайся. Сегодня я разговаривала с дамами из благотворительного фонда. Все они будто сговорились и разом надушились духами, которые кроме как «Пьяная роза» не назовешь. Боюсь, от этого не так просто отмыться. Оставалось с королевским достоинством сохранять красивое выражение лица. Когда я чихала.
На Тома давили меньше и разрешали больше, вкладывая в него больше отцовских ожиданий, нежели материнских. Школа, которая не была чем-то вроде Итонской, только для девочек. Вряд ли он сам знал конституцию от корки до корки и вряд ли согласился бы расстаться с ворохом футболок из последней коллекционки marvel. Лили вслушивается в то, что глухо играет из выпавшего наушника, больше не интересуется выпускным балом, исход которого наверняка будет предрешен. «Но на постановку то пригласи. Хотя бы дай билет» — заговорщически.
Не каждый день кто-то из королевской семьи играет в местном театре, даже пусть с картонными деревьями, обмазанными гуашью, вместо декораций и хлипеньким школьным оркестром вместо основного музыкального сопровождения.
— Я как раз успею вернуться из своего турне.
Если бы я только знала насколько все изменится всего лишь за какой-то месяц – не говорила бы так беспечно.
____________________________⸙⸙⸙____________________________
В спальне царит определенно давящий на внутренности полумрак. За окнами все еще светит солнце, но сюда попадают лишь редкие лучи хлипкой и тонкой полоской теплого света. Полоска расширялась, падая на покрывало зеленовато-синее, шелковое. К привычному запаху, знакомому с детства, примешивался чужеродный запах лекарств, выставленных на тумбочку ровными рядами. Запах болезни въедался под кожу каждый раз, когда они заходили в спальню дедушки, улыбаясь каждый раз беззаботно, плюхаясь на край кровати и с неудовольствием отмечая про себя, что день ото дня его кожа становилась все более бесцветной, голос хрип время от времени и только глаза на со временем осунувшемся лице оставались его, дедушкиными – такими же добрыми, живыми глазами, сохранявшими в себе этот блеск и отчаянное желание жизни. Весь этот антураж дедушкиному жизнелюбию совершенно не соответствовал.  С каждым днем говорить: «Все будет хорошо» - несколько сложнее, реальность становится все очевиднее, а врачи выглядят все удрученнее мрачнее.
— Люди очень хрупкие машины, цветик, — когда ловит ее взгляд, который даже несмотря на улыбки далек от радостного. Лили не ожидала, что со вчерашнего дня дедушке станет хуже н а с т о л ь к о, учитывая то, что он вроде бы пошел на поправку.
Цветик. Кому еще удавалось произнести это с подобной интонацией. Кто вообще ее так называл из домочадцев и делал ударение не на первую букву в имени, а на последнюю. Забавно. — Тем более в моем возрасте.
— К тебе это не относится, — упрямо, передергивая плечами, буравя глазами бесконечные пачки с таблетками.
— В таком случае не откроешь мне окно? Здесь душно, словно в гробу или корабельном трюме. Темно тут уж точно как в гробнице какого-нибудь фараона.
— Врачи говорят никаких сквозняков. Ты же знаешь. И почему сразу гроб, прекращай, дедуль, — ухватишься за морщинистую жестковатую руку. — Лучше послушай о сценарии новой постановки Тома.
Дедушка вырезал им прекрасные модели кораблей, которые им удавалось запускать по дворцовому озеру. Корабли стояли на каминной полке, сверкая очищенными до блеска боками [мистер Клаус внимательно за ними следил] и белоснежными парусами. Фрегаты, линкоры и мелкие рыболовецкие суденышки. И яхта «Виктория». Их с бабушкой яхта.
Лили располагается по одну сторону от него, упираясь головой в спинку кровати, утопая в мягких подушках, вытягивая ноги — Том по другую. Они уже далеко не дети, но каждый понимает отчаянно – не так уж много времени осталось. Врачи говорят… год? Плюс-минус несколько месяцев.
У дедушки был голос приятный, когда он пел какие-то колыбельные [все о том же море] или рассказывал сказки. Сказочник он был потрясающий. Все его истории о поисках сокровищ, пиратах и гробницах в районе Амазонки, и прочие байки. Сейчас голос осип немного и периодически Лили говорила, чтобы Том передал дедушке стакан воды.
— Уезжаешь? Первое путешествие. Франция, Италия… La terra dell`amore, — он сглатывает, поглядывает на Лили с мягкой улыбкой. — В таких путешествиях так легко влюбиться. Никогда не знаешь, где найдешь свою судьбу… — на мгновение дедушкины глаза сделались мечтательными.
— Ты остаешься романтиком, дедуль. И я уж точно знаю, где искать мою судьбу. В Бельгии, с кольцом и экономическим союзом, — качнет головой, волосы падают на грудь, солнечный зайчик отскакивает от них золотым отсветом.
Взгляд дедушки становится внимательнее. Беспокойно зашевелится на своей постели, покачает головой. На лицо дедушки уже закралась щетина – седоватая и колючая. Нужно сказать, что Его Высочеству необходимо побриться.
— Не спорь, ты же даже не знаешь, что это такое, у тебя просто твой «дзынь» еще не пришел, — заворчит добродушно. — Ты не должна сильно обижаться на бабушку, пусть и имеешь на это полное право, цветик. Я говорил ей, что так нельзя, но она всегда пыталась сделать так, как должна делать королева, а не как поступила бы она сама, — сморгнет несколько раз. — Твоя бабушка, кстати когда говорила о своем первом королевском туре говорила, что чуть со страха не умерла. Она всегда побаивалась самолетов…
На какой-то миг показалось, что глаза наполнились прозрачной влагой, затуманивая сохраняющуюся в них ясность. Взгляд затуманивался воспоминаниями, которыми лучше бы не травить душу. Бабушка ушла гораздо раньше. Корона никого не щадит.
«Когда я была маленькой, я думала, что все понимаю. Девочки вырастают и выходят замуж за мальчиков. Отец провожает дочку к алтарю. Существует определенный порядок: сначала любовь, потом свадьба, а потом слишком дорогая, нелепая детская коляска. Потом я выросла, поняла, что любовь для брака не совсем обязательна, пусть в нашей семье все как-то умудрялись безумно любить друг друга. На мне система сломалась. К алтарю могут вести матери, как было на свадьбе кузины Алексис, а дети иногда так муветонно появляются еще до свадьбы. Это двадцать первый век. Но у меня все равно все расписано.
— И тем не менее она летала то по странам Содружества, то в Японию. И потом сейчас все гораздо безопаснее. Самолеты стали надежнее, а стюардессы симпатичнее, — сглаживая возникшую паузу и славливая выразительный взгляд брата.
Дедушка глухо рассмеется – коротко и отрывисто. Дедушка утверждал, что воспитывать, пусть и королевских, но детей, должны родители, а дедушки и бабушки вправе просто любить. «Мы свое отвоспитывались» - замечал он, усаживая Лили в детстве к себе на колени, поправляя два голубых банта на голове. Лили вечно тянулась к его лицу, теребила медали и любила дедушку с восторгом утверждая, что «больше всех».
Они разговаривают еще какое-то время [точнее в основном это они с Томом болтают так, что пересыхает во рту, а дедушка слушает, прикрыв глаза и только трепещущие ресницы выдают – слушает, не спит]. Говорят о садовниках и горничных, о старике Клаусе, о премьер-министре, о школьных предметах Тома и планах на будущее, не уходя в сторону и от турне, пока не приходит королевский семейный врач с очередным визитом. Поцелуете дедулю в лоб в порядке очереди, он проворчит слабо, что «целовали бы в щеку, я же не покойник». Пока врач проверяет давление, неожиданно ухватывает за запястье некрепкой хваткой.
— Было бы прекрасно, если бы до своего ухода я увидел, что ты кого-то любишь и кто-то любит тебя. Я бы был спокоен, цветик. 
____________________________⸙⸙⸙____________________________
— Вы все сговорились желать мне завести роман? – голос задрожит от плохо сдерживаемого раздражения, а рука со щеткой замрет на пару секунд в воздухе. Ноутбук приставлен к столу, окошко с открытым Скайпом начинает наводить тоску.
Видеоконференция, где Лили чистит Буцефала, Трина готовится к сессии, то и дело вставляя в разговор свои мысли по поводу роли женщины в обществе и пролистывая страницы какой-то околофеминистической книги, а Алексис красит ногти в цвет, который она назвала «ленивый мандарин» - что-то на границах розового и оранжевого. «Это называется персиковый, Да Винчи» - едко подмечала Трина. «Нет, это оттенок ленивый мандарин, а Да Винчи я не люблю» - просто ответствовала Лекси, дула на ногти.
— Да потому что хватит уже быть послушной девочкой. Сейчас 2015-ый, а ты хочешь выйти замуж по соглашению! И мы называем нашу страну демократичной! – Трина возмущенно смахивает со лба челку, перекатывается со спины на живот и шуршит бумажками. — Я обычно против такого, но прояви бунт хотя бы в этом!
— Я просто считаю, что это отличный способ отвлечься. Париж, Мон Мартр, Шанель №5, французы… Правда не решила, кто более горяч. Итальянцы вроде бы тоже ничего так. И они так поют… — Алексис переходит на покраску пальцев правой ноги.
— Не знаю будет ли у меня возможность отвлекаться. Но мне пообещали, что на конечной остановке мне дадут выйти на каникулы. И мне двадцать пять, а не шестнадцать. Поздновато бунтовать, Трина.
Подруги еще с первого курса университета, жившие с ней в одной комнате в общежитие и слава богу воспринимающие ее как Лили Винздор, лишь в шутку вспоминающие порой о наличие у нее короны на голове и 765 комнат в доме. Они воспринимали это как этакий променад. Лекси говорила о шопинге и романтике, Трина о музеях и исторических местах той или иной столицы, а также о политике. У Лекси все вещи в комнату не помещается, а элегантно одеться в понимании Трины это погладить джинсы, из которых она не выбирается.
— Лекси, мне через экран воняет чертовым ацетоном. В гробу я видела твои пятки, а не на экране!
— Мы расстались с Джейсоном, у меня нервы, а ты могла бы меня пожалеть!
— Не буду жалеть отношения, которым сегодня исполнился всего две недели. Где ты вообще подцепляешь этих ударенных? В прошлый раз это был баскетболист, теперь футболист, — Трина в своем репертуаре безжалостности.
— У тебя и таких не было!
««У тебя их не было» – каждый раз я чувствую точечный удар где-то под ребра, пусть это обращение, сказанное с невероятной долей детской обиды, ко мне и не относится и глупо хихикаю, скрывая неловкость. И снова полемика из разряда «хотелось бы». Понятия не имею и не могу до конца понять – какого это встречаться и расставаться. Сидеть в кофейнях, заказывать латте с пенкой, чтобы тебе убирали ее большим пальцем с верхней губы, кататься на «тандемах» в парке, ходить на первый попавшийся сеанс в кино, потому что важен не фильм, а сплетенные в темноте пальцы? и сильные руки, притягивающие за поясницу, поцелуи в шею, спускающиеся чуть ниже… ах да и фисташковое мороженое. Смотреть фильм на последнем ряду, есть фисташковое мороженое и целоваться. Да у меня целая фантазия была на эту тему. Я бы даже пережила громкое расставание, драматично разбивая посуду. Вспоминается тот вечер в пабе недалеко около университета [после которого пресса успела окрестить меня «принцессой с пагубными наклонностями»] с каким-то милым зеленоглазым пареньком из местных. Все могло бы получиться, но в итоге под конец вечера, весьма вежливо проводив до общежития он поинтересовался: «А не слишком рано выходить за принца Бельгии? У вас, наверное любовь…». Ну да, я бы тоже не стала встречаться с практически сосватанным парнем. А иногда внутри и вовсе поднимался протест, перемешанный с липким страхом и нежеланием хотя бы какой-то публичности. Если прессе было интересно слушать про моих стоматологов, то про моего ухажера любого толка – тем более».
Единственный способ примириться с подобной жизнью – сделать вид, будто это происходит не с тобой. 
— Я просто не хочу, — звучит горделиво, будто отсутствие парня это действительно достижение. — Посвящу себя профессии. Окончу медицинский, поеду волонтером в Африку или Западную Гвинею. Там ситуация бедственная. Все женщины что – обязаны выходить замуж?
— Если решишь открыть фонд – скажи мне, возьму под патронаж, — Буцефал всхрапнет, обдавая теплым овсяным дыханием.
— Возьму на заметку. Если бы я и встречалась, то только с кем-то вроде него. Двадцать два часа на ногах в операционной. Газеты стояли на ушах.
Лекси буркнет нечто о том, что «наверняка какие-нибудь узкоспециализированные журналы», Трина пропустит замечание мимо ушей, но таки покажет фотографию, выводя последнюю на экран. Лили наклонится, чтобы поднять с пола скребок для копыт, попутно пытаясь посмотреть на экран, но проказливый Буцефал, видимо недовольный тем, что ему не уделяют внимания в полной мере толкнет бочку с ноутбуком, который опрокинется на землю вместе с ней. Старший конюший подоспеет с извинениями, поднимая все это безобразие, а Лили так и не увидит таинственного «героя 22 часов», отталкивая вездесущую буцефальскую морду от лица. Через некоторое время на телефон придут сообщения вроде: «Люблю вас Ваше Высочество, удачных каникул! Бон Вояж! Чмоки-чмоки!» и «Лили используй это время! Проживи его! У тебя всего одна жизнь и твой единственный долг перед самой собой прожить ее как можно полнее!». 
____________________________⸙⸙⸙____________________________
Vishal Dadlani – Jame Raho
Все пошло наперекосяк еще с самолета, когда, едва королевский борт под номером 578 поднялся на высоту достаточную, что с земли его было разглядеть невозможно. Джеймс сел передо мной с планшетом в руках, заранее извинившись и оправляя лацканы пиджака, чтобы прочесть расписание, которое будет действовать сразу, как только мы приземлимся в аэропорту Парижа. В животе неприятно скрутило и кажется слегка затошнило. Что-то рановато для турбулентности.
Что вы представляете себе, когда приезжаете в Париж? В голове романтично крутился образ из «До встречи с тобой», еще пары-тройки мелодрам, наконец. Трина говорила вспомнить об «Отверженных» и разглядеть в Париже отголоски старины, а Лекси с таким упоением расписывала завтрак у кафе в Маре: их вежливых официантов, теплые круассаны с маслом и клубничным джемом. Я представляла как буду окружена бесконечно красивой жизнью; мое утро будет наполнено запахом свежих пионов и капель дождя, я бросаю камни в канал Сен-Мартен, и загадываю желание, а еще моя особенная мечта — постоянно опаздываю, двигаясь по извилистым улочкам на своем велосипеде потому что могу себе это позволить. Я наконец могу позволить себе опаздывать. Я представляла, как буду посещать уютные кафетерии под мостами и на мостах, в подвальных винных помещениях или наоборот на тридцатом этаже какой-нибудь высотки, где вид открывается, кажется, не только на Париж, а и на всю страну эту. Читать книги на ступеньках собора Парижской Богоматери, восхищаясь гением Гюго и встречать тусклые закаты и рассветы над самым романтичным городом на земле.
Быть может я бы могла влюбиться з д е с ь и не нужен мне никакой Эдвард? Но в итоге…
— Ваше Высочество, в восемь утра вы завтракаете в посольстве. Вам подадут традиционный француский завтрак, ваш чай без сахара и с вашим любимым печеньем Marie. В 9:00 аудиенция с нашим послом в Париже мистером Гардинером. Она продлится час, после чего вы посетите открытие выставки морских судов и вместе с президентом Франции спустите на воду один из кораблей. В 12:00 ланч…
…посещение Вашим Высочеством завода по производству сыра, где вам преподнесут фирменный сыр…
…встреча с капиланом собора назначена на…
…вы выступите на форуме молодежи с речью…
Я приветственно машу рукой, затянутую в перчатку людям, которые заполонили улицы и улочки Парижа, улыбаясь под вспышки фотоаппарата. Разговариваю о политике и о двусторонних отношениях, а также об исторической связи двух держав, о чем после напишут в газетах с ремаркой, что «принцесса Лилиан была восхитительна, а ее французский отметил сам президент…». Держу в руках то тяжеловатый сыр, отдающий кисловатым запахом молока, то живую курицу от местных фермеров [разговор пошел о сельском хозяйстве и проблемах фермерства], то горшочек с розой [этот подарок показался мне милым и я поставила его на окно в своей комнате посольства]. Я видела Эйфелеву башню из окна, а сидя на подоконнике наблюдала за тем, как она сверкает сияющими огнями. И речи быть не могло о посиделках в кафе, французах, полосатых колготках и прочей ерунде.
А однажды мы ехали на машине, дождь застучал по стеклу с неожиданной силой, а движение было слишком медленным в целях безопасности. На мосту, усеянном замочками, которые очевидно символизировали вечность чувств парочка влюбленных неслась друг к другу. Она попала в Его распростертые объятия, платье прилипает к телу, очерчивая фигуру, а она ухватывается за Его плечи. Сцена из фильма. А они вымокшие и счастливые. Так странно, что я совершенно сухая, в комфортной машине и, что стало уже привычкой, не в своей тарелке.
— Ваше Высочество…
— Я счастлива… — фраза ставшая привычкой, зачарованно глядя на пару, чьи силуэты из-за дождевых капель на стекле казались все более размытыми. Вдумывалась ли я хотя бы раз в значение этой фразы? — Да Джеймс?
— Из-за дождя расписание несколько изменилось, а завтра вы вылетаете в Берлин.
— Да, я поняла, спасибо Джеймс.
«Вам понравилось в Париже, Ваше Высочество?»
«Да, я счастлива была посетить этот город. Особенно мне понравилось…»
По крайней мере здесь были определенно тусклые закаты. Тускло.
В Германии я бы цитировала Гете и загадочного Шиллера, слушала концерты фортепианной музыки и пробовала бы острые колбаски с таким не аристократичным напитком как пиво. Но слушать Штрауса или Бетховена времени не оставалось, потому что встреча с канцлером не терпела отлагательств.
— Вы посетите немецкий завод автомобилей, в конце вам сделают подарок в виде маленького автомобиля, который вы не примете, разумеется.
«Нет, благодарю, разумеется, это так любезно с вашей стороны».
И снова приветственно машу рукой в перчатке, правда уже другой. Снова говорю на немецком, снова позирую для прессы, даю интервью о важности дружбы народов, молодежи и прогресса, устраиваю пресс-конференции и прихожу на приемы в свою честь. Один город становится похож на другой. Одна столица сливается в голове с другой. Однажды я обнаружила себя машущей во сне, словно лунатик и бормочущей, что «благодарю». Танцы на приемах – непременно с каждым высокопоставленным чиновником, растирание затекших лодыжек от неудобных туфель. Одинаковые фото.
«Пожалуйста, Ваше Высочество посмотрите в камеру!»
«Ваше Высочество, что вы думаете о…»
Я и глава государства. Я и какой-нибудь подарок. Языки постепенно смешиваются в один непонятный, будто я попала во время еще до библейской истории с Вавилонской башней. Вроде бы разные города, разные памятники  и разные люди. Но с каждым днем и неделей все они начинают казаться одинаковыми, как и речь, которую произносишь. И вроде бы все правильно делаешь, но в голове возникает стойкое отторжение и возмущение. А чего ты ожидала?
Римских каникул?...
Того, что будет шанс вздохнуть спокойно хотя бы на ч а с?

— Знаешь, никогда бы не подумала, что смогу отдохнуть в Розенхау, — бросаю хлебные крошки уткам в пруд, который расположен в дебрях садов бельгийской резиденции. — Хотя может быть все ради того, чтобы мы провели время вместе. Иначе почему именно здесь расписание свободнее? Все не так, как я ожидала, это совсем не я и это совсем не самостоятельность.
Готова поспорить, что последнее, что хотел бы слышать Том это истории о моих отношениях с возможным женихом, а мне нужно поинтересоваться как дедушка, что со скачками, как родители, наконец. Сопение в трубку – не знаю, насколько я не вовремя.
Эдвард при первой встрече вел себя как подобает принцу. Пусть и младшему из трех сыновей короля Бельгии, но принцу. Не как жениху. Он не был слишком высоким – весь рост достался его братьям, но был неплохо сложен. Он поинтересовался [разумеется из вежливости] как долетели, как проходит турне, а я [разумеется из вежливости] поинтересовалась что там с его карьерой на поприще полетов. Ему шла форма [не знаю мужчины, которому бы форма не шла], мы посмотрели коллекцию дельтапланов короля Филиппа, а потом долго гуляли по территории и вели разговоры на тему «природы и погоды». Не знаю о чем именно разговаривают п а р ы, но думаю не об этом.
— Ты этого хочешь? – разглядывая уплывающих под раскидистую иву пару лебедей, наблюдая, как по воде расходятся круги.
Эд бросил в воду камень – тот блинчиком пропрыгал раз пять по воде, прежде чем скрыться. Никогда не умела этого делать.
— Нас так долго к этому готовили, что было бы странно идти на попятную. У тебя есть кто-то?
— Нет.
— Значит нет особенных причин отказываться.
С безразличием обреченности. И правда. Какие еще у меня варианты?
Трина сказала бы глядя на все это: «Печальненько подруга». А Лекси добавила свое: «Ну, он хотя бы симпатичный».
Но вряд ли несмотря на отсутствие каких-то вариантов я захотела бы поцеловать Эдварда, с которым мы держались за руки несколько раз и то только на публике. А после Розенхау меня ждал Рим и мои надежды, которые, впрочем окончательно рухнули одним теплым вечером.

0

4

____________________________⸙⸙⸙____________________________
Во всем можно было винить туфли. Туфли от известного итальянского дизайнера, который с большой радостью предоставил их для приема в посольстве для Её Высочества. Белоснежные, в тон платья А-силуэта, оканчивающиеся брошью с кристаллами Сваровски. Они могли бы напоминать туфельки Золушки и похоже были такими же маленькими. Наверное, итальянец сделал комплимент размерам ноги принцессы – ведь чем меньше, тем изящнее.  А ведь перед всем этим действом её так долго крутили перед зеркалом, снимая мерки, разглядывая подъем стопы – все должно было быть идеально. И сеньор Белучи с такой надеждой вглядывался в ее лицо на последней примерке, что у Лили духа не хватило сказать, что: «Боюсь эти туфли мне не подходят». Теперь же принцесса расплачивалась за свою неспособность отказывать. Она незаметно переминается с ноги на ногу, пока перед ней выстраивается вереница послов, графов, каких-то бизнесменов, видных жителей Рима и прочих разномастных и разношерстных деятелей культуры и искусства. Известный итальянский актер с голосом, который наверняка приводил в экстаз не один десяток поклонниц поцеловал руку, прижавшись губами чуть дольше положенного и успел сделать комплимент, на что получил в ответ вежливую улыбку. Такую же улыбку как и всем. Лили слышала, как Джеймс стоящий позади шепотом заметил: «Не Ваша Светлость, а Ваше Высочество…». Если бы здесь был Джонни, то его лицо сделалось бы кислее тех лимонов, с соком которых здесь подавали мидии. От подобного сравнения Лили еле сдержала еще более широкую улыбку. Кстати насчет мидий.
Ей хотелось пиццы. Быть может пасты карбонара или болоньезе. Подошли бы и ризотто и знаменитое итальянское джелато. В конце концов самых обычных поджаристых свиных шкварок и то было бы достаточно. Она пробыла в Риме не меньше недели, а ее желудок оказался переполнен блюдами с непроизносимыми названиями. И она снова наблюдала коллизей из окна второго этажа посольства. Время обещанного отдыха подходило, она честно выполняла свою работу, а странная тошнота все накапливалась внутри, подходила в горлу и не давала нормально вздохнуть. Интересно, почему все считают, что если ты особа королевской крови, то тебя нужно кормить сплошными франжипанами из мидий, тосканской капустой и пресловутыми joes de boef confites (тушеные говяжьи щечки). Нажалуйся она на такое Трине подруга критически заметила бы, что: «Избаловалась». Идея о пицце крутилась в ее голове, пока она подавала руку французскому генералу, вновь перейдя на его родной язык.
Вереница не уменьшалась. Отдыха не было.
Барон и баронесса фон Лихтенштейн, мистер Ньюман – известный изобретатель, майор Валетти. И со всеми необходимо перекинуться хотя бы парой слов, а с некоторыми завести и вовсе беседу околодипломатического толка. Тут главное не переборщить – на таких мероприятиях не принято говорить о делах. Лили покачнулась в какой-то момент, потому что стоять на одной ноге стало совсем невыносимым, а пальцы ног ныли и горели. Заиграл кажется вальс. Старинный, быть может венский. Пальцы заныли еще сильнее и протестующе.
Когда стилист колдовал над прической Лили слышала доносящиеся с улицы звуки музыки и песен из итальянских кофеен, веселый говор молодежи, чьи-то возбужденные споры.
Седовласый джентельмен подает руку: «Вы позволите?». А разве может она не позволить? Тур вальса, он танцует медленно, делает отрывисты комплименты.
Высокий, болезненного вида господин во фраке с сероватым оттенком на кожи. У него движения резкие, такие же болезненные. Зачем-то вспомнился дедушка в постели, который при всей болезненности выглядел живее него и в молодости наверняка лучше танцевал.
Еще круг. Все те же лица. Итальянская романтика в нескольких сотнях метра от посольства. «Нет причин отказываться…».
«Позвольте выразить свое восхищение вашей речью…»
«Я делаю все возможное».
Я счастлива. Я счастлива. Я суверен.
Принцесса. Не моя речь – все мои речи проверяются Джеймсом [благо не Джонни]. Не мой размер туфель. Не мои каникулы. Голова кружится от классической музыки, затошнит сильнее, резь в глазах усилится. Не я. Зачем-то вспомнила о том, как хотела стать искусствоведом, но право показалось более п о д о б а ю щ и м [современность, а я использую слово родом из юрского периода].
«У тебя всего одна жизнь и твой единственный долг перед самой собой прожить ее как можно полнее!».
Снова вальс.
Я больше не могу.

— Я больше не могу!
Волосы разметались во все стороны, жемчужная ниточка валялась неприкаянно на журнальном столике, а ставшие ненавистными туфли оказались запрокинуты под кровать. Ноги все еще саднило, кстати говоря.
Джеймс стоял рядом, из открытого окна продолжали слышаться отдаленные звуки музыки и ж и з н и. Растерянность младшего секретаря увеличивалась с каждым истеричным всхлипом. Вокруг суетилась парочка горничных, которые просто подбирали упавшие предметы гардероба и отодвигали чашку с чаем и молоком на безопасное расстояние.
— Ваше Высочество… — голос пытается звучать примирительно, а Лили раздражает само обращение.
— Не хочу ничего слышать! – Джеймс успевает увернуться от карманного зеркальца, которое ударяется в диванную спинку и слава богу не разбивается. В голове мелькает, что она ведет себе хуже, чем подросток, которого не пустили на концерт его любимой группы исполнителей альтернативного-рока. Так не может себе вести будущая королева, которой уже 25. Которой всего лишь 25. — Да-да, не хочу! Что? Я могу угадать. «В восемь у вас завтрак, потом экскурсия в музей, где вам не дадут посмотреть на картины постоянными разговорами и вспышками камер, а после у вас посещение культурных центров с речью, от общих слов в которой устал бы даже Гугл-переводчик!» И все газеты будут писать о том, что принцесса не испытывает никакой усталости! А я устала!
— Ваше Высочество… — еще одна попытка воззвать к здравому смыслу.
Мама сказала бы взять себя в руки. Она вообще скорее всего молчала бы большую часть истерики, наблюдая за ней со спокойствием айсберга, об который разбился ни один Титаник. На секунду снова стыдно. Мама бы сказала: «Чего бы нам это не стоило – это наша задача». Чего бы не стоило. Whatever it takes.
— «Я благодарю вас», «Я считаю своим долгом…», «Мне очень приятно», «Я счастлива…». А я не счастлива! Я несчастна! Я всегда делаю, что мне говорят. Я пошла в балетную школу, потому что осанка, на юридический, потому что «это полезно», у меня жених смотрит на меня с равнодушием снеговика, я не могу выражаться даже тогда, когда любой человек бы это сделал и такое чувство, что следят даже за моими мыслями! Я вроде как в путешествие, а расписание все хуже становится тогда, когда все уже должно быть освобождено!
Мама бы спросила: «Это все? Тебе стоит отдохнуть». У Лили подбородок дрожит, словно у того самого ребенка, которого несправедливо обидели. Что там говорили о бунте в 25? Самое время. Опускается на мягкий ковер, складывая голову на колени, вжимаясь в спинку кровати, прячет лицо в руках, а Джеймс, который за все свое время работы с наследницей престола, впервые оказался в такой ситуации поспешно покидает комнату, набирая на телефоне кнопку «1» на быстром вызове. Лу постоянно ворчала, что у него вместо жены на кнопке какой-то «генерал усов».
— В чем дело, Джеймс…

Джон Смит как раз собирался выпить свой чай с коньяком, посмотреть вечерние новости по телевизору и отойти ко сну, когда зазвонил телефон, который он всегда держал при себе. У дивана заворочается бассет-хаунд, приподнимет тяжелую голову, поглядит на хозяина красноватыми глазами, кажущимися заплывшими с видом: «Ну что, опять?». Мистер Смит, или, как привыкли его называть Д ж о н н и поправит рукавами просторного домашнего халата, проведет пальцем по экрану. Слушает внимательно, не перебивая, наблюдая за тем, как на экране транслируют налет войск на Ливию.
— Ты не можешь справиться с девичьей истерикой и звонишь мне? – голос сохраняет непробиваемое ледяное спокойствие. — Все так серьезно? Вероятнее всего это нервный срыв. Сейчас скандалы крайне нежелательны, особенно после недавних возмущений по поводу содержания королевской семьи. Доктор Стивенс там? Нужно хорошее успокоительное или снотворное. Мы разговаривали перед отлетом о каком-то новом транквилизаторе. К тому же Её Высочество не произносила речь на тему здравоохранения. Конгресс же еще продолжается.
— Транквилизатор? Но…я подумал, может просто отказаться от расписания в Риме, не сказать, что все это настолько важно, или хотя бы освободить его немного и тогда…
— Морган, когда ты хочешь лишиться своей работы? Среда тебе подойдет для расчета? – Джонни тяжело вздыхает. Взрывы по телевизору его порядком утомили. Молодые секретари всегда страдают излишнего рода сентиментальностью. А сантименты, как известно мешают работе. Его называют «дьявол», а он просто делает свою работу и делает ее хорошо, если за последние двадцать лет скандалы обходили королевскую семью стороной. — Ты спросил меня что делать – я ответил. Если будешь готов справиться с последствиями – действуй как знаешь. Переправлю тебя на линию с Её Величеством. Если мы друг друга поняли, то кладу трубку. Держите меня в курсе.
Новости сменились прогнозом погоды. Опять треклятый дождь. 
____________________________⸙⸙⸙____________________________
На столиках кофеен лежат клеенки в красную клетку и стоят лампы, стилизованные под керосиновые. К лампам слетаются маленькие белые бабочки и коричневые мотыльки, которые пытаются пролезть прямо к цоколю, а влюбленные парочки отмахиваются от назойливых насекомых. На мне красное платье в мелкий белый горох с такой пышной юбкой и шуршащим белым подъюбником, какие модно было носить во времена моей бабушки и шляпа, хотя какое может быть солнце, когда время близится к полночи, а за маскировку последняя так себе сойдет. Никаких ненавистных и неудобных туфель – исключительно лодочки-балетки. А еще я ловлю себя на месте, что от меня пахнет капустой и яблоками – последствия поездки в кузове грузовичка с фруктами. Не думала, что последствия самого безумного поступка в моей жизни будут куда серьезнее, чем запах овощей и фруктов от одежды.
Я зеваю широко, прикрывая рот рукой, когда разглядываю бусы на прилавках ночных рыночков и принюхиваюсь к запаху из все еще открытых пиццерий. Телефон предусмотрительно оставлен в комнате – это ведь всего лишь на одну ночь, в конце концов. На одну ночь.
Я сбежала. Поблагодарила мысленно занятия на скалодроме и сбежала, проклиная тот факт, что в моем гардеробе не нашлось ни одной пары джинс или кроссовок. Зато нашелся парапет и балкон уже в другую комнату. «Ты сошла с ума, Лили, действительно сошла с ума. Не в твоем возрасте бегать по балконам». После этого словила себя на мысли, что говорю как старуха и продолжила свой п о б е г. Я и задышать смогла только после того, как здание посольства в стиле барокко из вида не скрылось. А в какой-то момент на меня навалилось до нельзя слоновье спокойствие. Такое необычное, что кажется куда-то делась моя обычная тахикардия, которую мне постоянно ставили кардиологи.
— Сеньорина! – слышится громкое и звонкое позади, как раз тогда, когда я, подавляя очередной зевок, смотрю на уличных музыкантов и вдыхаю запахи ночного Рима: клубнично-шоколадное мороженое, вино, тесто для пиццы, цветы на клумбах… зевок. — Сеньорина, не хотите выпить с нами? Все очень невинно!
Их двое, они итальянцы и говорят на итальянском – бегло и пылко, будто пылкость у этого народа в крови. «Просто вы очень красивая» - добавляет тот, что повыше, а я пропускаю улыбку – широкую и открытую.
Один из них, как это не банально для итальянца – Джованни, другой – Рико, владелец небольшого ресторанчика с живой музыкой и, как он клялся «прекрасным вином». Вроде бы его предки занимались виноделием.
— Вы всем девушкам такое предлагаете? – подбирая правильные слова на итальянском.
— Только таким, как вы.
«Не делай этого. Это небезопасно. Пить с незнакомыми мужчинами. Какой скандал» - твердит корона.
«А что такого?» - твердит непонятное существо такое спокойное и уверенное, что невозможно ему не поверить. Еще один зевок.
И мы неплохо посидели. Вино действительно было хорошим [шампанское мне порядком уже опостылело]. Но в какой-то момент я почувствовала, как мир поплыл перед глазами, а я, пусть и не особенно приучена к алкоголю, но после пары бокалов мир должен был оставаться на месте. Наверное, мои новые знакомые почуяли неладное, когда я положила голову на руки, чтобы «прикорнуть на секундочку». На губах играла идиотская улыбка, когда кто-то настойчиво выводил из бара. Я даже умудрилась встряхнуться на секундочку, чтобы распрощаться со случайными знакомыми, имена которых начали путаться в голове. Джорико? Риджонни? Джонни… Как хорошо, что он в Лондоне. А здесь такая красивая музыка повсюду, над кафе и ресторанчиками растянуты гирлянды с маленькими желтыми лампочками, слышится журчание фонтанов и никто не задает вопросов о политике. И какой безвкусный наряд вон у той леди. А как пахло странно от баронессы фон Лихтенштейн…
— Felicita… — сладко мурлычу себе под нос и даже побрызграв на лицо холодной водой из очередного фонтана избавиться от тягостно-сладкого ощущения дремы не удается.
На какой улице было посольство? Но я так не хочу возвращаться…
— Я присяду на секунду… вы очень любезны… — разговариваю с призрачным собеседником, опускаясь на деревянную поверхность лавочки, но вместо того, чтобы на нее сесть – ложусь.
Стрекочут цикады – вечные спутники летних вечеров, затерявшиеся в кронах парковых южных деревьев. В воздухе стоит влажноватый запах моря, перемешанный с персиковым – хозяин закрывает свой прилавок с сочными нектаринами и зеленым виноградом. Итальянцы все еще надрываются по поводу «сладкой жизни», ставшей колыбельной моего сна. Шуршит ракитник, совершенно очаровательный пруд с мутноватой зеленой водой вровень с берегами, в которой тускло поблескивают боками рыбы похожие на карпов. Кипарисы, отражающиеся в воде, развалины виллы и Тибуртинские холмы вдали. Вечнозеленая вьющаяся бугенвилия со своими ярко-фиолетовыми цветками оплетает ограды и стены домов.
— Нет-нет, я не буду рыбу сегодня, благодарю… благодарю Вас… - губы бормочут, щека елозит по ладони, которая под нее подложена, а подол платья волочится по нагретому солнцем асфальту.
Бормочу что-то про торговые отношения и о том, что «молодежь непременно наше будущее», когда кто-то толкает в плечо. Повторяю свое «мне очень приятно…», протягиваю руку, как думаю для поцелуя, но наверняка м и м о. Сквозь сон, уже совершенно необратимо-тягостный я слышала г о л о с и он показался приятным, о чем я поспешила сообщить, пребывая в объятиях если не Диониса – бога вина, то, по крайней мере Морфея уж точно:
— Сэр, мне нравится ваш голос, я счастлива…
Не понятно почему я была счастлива. Меня наполнял пьянящий запах мира «за стеной», самостоятельность и тепло итальянской земли. Мне чудились картинки Колизея, Римского Форума, фонтана Треви и кадров из одноименного фильма с мотороллером и поездкой по центру. Определенно – я была счастлива. Продолжаю бормотать на английском.
— Наше будущее – это прогрессивно настроенная молодежь… — улыбаюсь, отмахиваюсь, а голос звучит совсем близко, еще ближе, нежели прежде. Запахло вино отчетливее, плечи, через тонкую ткань платья чувствуют прикосновение руки. Сильные руки. Мир не собирается просыпаться. — Полиция! – неожиданно громко, приоткрывая глаза и оставляя между миром и собой небольшую щелку. — Мир погрузится в хаос, если полиция…не будет…встреча с начальником полиции…проблема безопасности туристов…я счааастлива… — зевок широкий и уже совершенно неприкрытый. Возбуждение словом «полиция» быстро прошло, вернув место усталости и сну.
Я напоминала тебе тряпичную куклу, которая послушно поднималась и разрешала делать с собой все, что хочет? Насколько сумасшедшей я показалась тогда? Об этом я спрошу много позже. А тогда я забормотала о «неприкосновенности». К королевам нельзя прикасаться без их позволения.
Горячие от прилива крови щеки чувствуют прикосновение все тех же рук. Ладони кажутся немного шершавыми, но вместо силы ощущается нечто другое, необъяснимое в тот момент, когда я не могла контролировать разум. Это острое чувство тепла [не утверждай ты потом, что отнюдь и мне все почудилось под воздействием успокоительных] и хрупкой бархатной нежности. И именно поэтому мне захотелось открыть глаза, поелозив щекой по чужой ладони. И я их открыла – свои карие глаза, поддернутые мутной пленкой сна.
Дедушка вечно твердил про пресловутый «дзынь», из-за которого разбиваются сердца, из-за которого люди совершают безумные поступки и которого у меня не было. «Дзынь», который бывает лишь один раз в жизни, если повезет. Дзынь – как наименование любви, понятное детям. И если бы я взглянула в эти глаза в здравом уме, то поняла бы, что все происходит здесь и сейчас. Хрустально-звонкое дзынь. Эти глаза… Видели бы вы эти глаза тогда, как бы мне хотелось тогда, чтобы кто-то взглянул в них моими глазами. Никогда не видела таких глаз, смотрящих в тот момент на меня с львиной долей скептицизма и быть может сожаления, что ты ввязался во все это посреди ночи. Лишь несколько секунд, заглядывая в мои глаза, выражение менялось. Первые секунды. Разве бывают такие голубые глаза? В романах их пафосно обзывают аквамариновыми, а у меня в лексиконе [порядком кстати богатом] и слов не находилось подходящих, чтобы их описать. Наверное поэтому я перешла на французский.
— Мой принц придет ко мне, и расцветут цветы… — язык немного заплетается.
Он похож на того принца. Их сказок. Из глупых сказок. Мне двадцать пять, а я цитирую на французском детский диснеевский мультфильм о Белоснежке. Трина бы зашлась в истеричном хохоте. — И сбудутся все мечты… Вы принц… — снова глупейшая улыбка озаряет лицо, а голова клонится вниз, тело теряет хрупкое равновесие. — Мне повезло.
Слышу знакомое «вы красивая», в другой бы раз по своеобразному английскому поняла бы, что американец – в лингвистике я разбираюсь, спасибо преподавателям. Принц сказал – к р а с и в а я.
— Как прелестно, очень мило… благодарю вас… — рука снова тянется для то ли рукопожатия то ли поцелуя. И снова мимо. И самое обидное – я даже не пьяна. Но кто мне поверит, поглядев на все это со стороны. — Я так счастлива… — бормочу все то же пресловутое «счастлива» пока меня тащат к такси, перехожу на итальянский, напевая и ужасно при этом фальшивя строчку из итальянской оперы. При соприкосновении с сиденьем равновесие вновь теряется, ноги [бог знает, как я не потеряла балетки] вытягиваются и, снова подкладывая руку под голову я не мало не забочусь о свободном пространстве. В салоне пахнет помидорами, табаком, кошачьей шерстью [слышу, как водитель на итальянском серчает на даму с кошками]. Снова проваливаюсь в сон, из которого меня то и дело настойчиво вытаскивает голос п р и н ц а, как я называла его в качающимся и плывущем мирке с винной отдушкой.
— Мне сладких обманов романа не надо, прочь вымысел! Тщетно души не волнуй! О, дайте мне луч упоенного взгляда и первой стыдливой любви поцелуй! — с довольно-сонным видом, вместо ответа на вопрос про местообретания. — Это Байрон! Лорд Байрон…а его дочка была математиком, а я не люблю математику… но мне нравится его поэзия…
Бред.
Наследница Британского престола лежит на заднем сиденье тесного итальянского такси, цитирует Байрона и едет непонятно куда и непонятно с кем. У этого «непонятно кого» красивые глаза, голос и руки. То, что позже я буду любить в тебе. То, во что я влюбилась с первого раза.
— «Сбежала, сбежала, принцесса из дворца», — еще один мультфильм в сонной голове. Достучаться до меня невозможно, да и если бы я сказала свой адрес – поверил бы? Как насчет точных координат Букингемского дворца, которые в итоге и называю в виде северной широты и долготы. А потом начинаю твердить о Коллизее. Коллизей, Коллизей, Коллизей. — Я счастлива… — не вникая в дальнейшие передряги «принца» и водителя такси.
Бред в квадрате.

Еще никогда я не хотела так спать, никогда так не мечтала, чтобы меня оставили в покое, прекратили передвигать с места на место, будто я была своего рода мебельным гарнитуром. Во внутреннем дворике в вазонах, в которые мне любезно разрешили… освободиться, растут гибискусы – ярко-розовые и пурпурные. Каждая уважающая себя итальянская семья должна иметь хотя бы один гибискус, ведь правда? Здравый смысл и вовсе не давал о себе знать. Ночь, чужая квартира, чужой мужчина с голубыми глазами и полнейшая дизориентация в пространстве – успокоительное и правда слоновье. Понятия не имею подняли ли шум в посольстве. В последний раз так чувствовала себя, когда действительно перебрала с пинтами пива в студенческом баре. Щелкает ключ в замке. Что дальше? Едва ли не ударяюсь в стену. Не очень то романтичное начало. Скорее смахивает на комедию.
— Ох, почему мы в гардеробной? – с невинностью младенца, забыв обо всех нормах приличия и гипнотизируя постель. С подушками, матрасом и одеялом. Мозг настойчиво говорил о том, что нужно прилечь. Покачнусь, ухватываясь за то, что первым попалось под руку. Фигура «принца» расплывается перед глазами. Он высокий. По крайней мере это в голове отложилось вполне ясно. — Время переодеваться? Уже ужин? – переспрашиваю тупо.
Скорее скоро завтрак. В лицо прилетает какая-то материя, когда я снова начинаю цитировать кого-то из классиков [возможно немецких]. Материя отдаленно пахнет туалетной водой и кондиционером для белья. Отдаленная, еще не слежавшаяся в чемоданах свежесть. Зеваю громко, расправляя перед собой материю и восклицаю с каким-то восторгом: «Футболка! Знаете, господин принц, как неудобно спать в сорочке. Она шелковая и вечно перекручивается на груди…»
Ужасные подробности, настолько интимные, что под страхом смерти не раскрыла бы их. Чертово снотворное. Недосывортка правды, ей богу. Я еще какое-то время разглядываю так любезно предоставленную мне вещицу, прежде чем обернуться к фигуре, которая становится все менее очерчиваемой.
— Можете помочь мне разоблачиться?
Будто на мне с десяток тяжелых колье, корона и мантия. Даже в трезвом виде я о таком не прошу. А сейчас стою, хлопаю ресницами, а вместо помощи – закрытая дверь, о которой, впрочем, я быстро забываю, как и о том, что собираюсь спать по моему разумению в гардеробной. Бессильно дергаю за замок-невидимку у платья, а пальцы становятся похожими на вялые сардельки. Не поддается. Получилось избавиться от платья с третьей попытки, потом нырнуть в футболку [кажется надев ее задом-наперед] и упасть на то, куда давно упал взгляд. На кровать, с такой любезностью расстеленную. Вряд ли я слышала слова о кушетке.

____________________________⸙⸙⸙____________________________
Лили снился сон. Пожалуй, самый прекрасный из тех снов, которые ей вообще снились за последнее время. В этом сне она не принимала подарков, не произносила речей и ее не ослепляли десятки фотокамер за раз. Зато ей что-то мягко говорил голубоглазый человек, больше смахивающий на принца в расстегнутом пиджаке, а в уши влетали песни соловьев, которые почему-то пели на итальянском. Она спала слишком крепко, чтобы ее разбудили звякающие жестяные ведра уборщицы квартир, которые здесь сдавались или хохот ребятни-жаворонков, которые едва стало окончательно светло вытащили на улицу резиновый мяч, напугав тем самым соседского кота до полусмерти. И первую половину ночи она спала неподвижно, вторую проворочалась так, что упала с кушетки, сонно пошарив руками по близлежащему пространству и решив, вполне справедливо, что упала с кровати перелезла на нее, заснув сразу же, как только оказалась непосредственно на подушке. Сон сходил на нет медленней некуда, но она чувствовала себя отдохнувшей и вроде бы посвежевшей [чудодейственные лекарства дают о себе знать]. Лили даже в этом состоянии просыпается по привычке – в восемь утра должны подавать несладкий чай с молоком и печеньем, но шебуршания за дверью не слышно, а внутренний будильник говорит «подъем». Приоткрывает глаза – повсюду светло и солнечно, мир подрагивает на границах с розовым и оранжевым. Волосы золотистой волной разметались по постели.
И снова голубые глаза.
Она смотрит в них, не до конца избавившись от сна, потягивается, словно разбуженный котенок. Хочется понежиться еще немного. Еще пару… минут…сна…
Лили улыбается, считая и голубые глаза и лицо в паре десятков сантиметров всего лишь наваждением и не более того. Ей все еще снится сон.
— Джеймс, — логично предположив, что если уж ей и мерещится какой-то мужчина, то это ее секретарь, готовый согласовать с ней расписание и справиться о ее здоровье. Других мужчин в путешествии не наблюдалось. Единственная нелогичность состояла в том, что с какой радости личный секретарь лежал на ее кровати. — Мне снился потрясающий сон…
Голубые глаза никуда не исчезают, а она смаргивает несколько раз, разглядывая лицо, как он думает из своего сна. Теперь кроме собственно цвета глаз, в которые кажется осколок неба попал – не меньше, заметила ресницы. Не то что длинные, но такие густые и пушистые, что иной раз позавидует какая-нибудь леди [леди Ванесса, например] и красивая форма губ. Было в этом лице что-то, что дало понять: «Не англичанин». Что-то не английское. Да и бороду у нас не так уж часто отращивают. Разве что ты ирландец, а англичане максимум позволяют себе отпускать элегантную бородку. Как папа. Или на худой конец усы, как Джонни. 
Потрясающий сон. Тебе и вправду стоит завести отношения. Это лучше, чем наблюдать в своих снах мужчин и фантазировать невесть что. Но это ведь сон…
Завороженное наблюдение за чужим лицом продолжается, а она оправдывает это своим сном, фантазией и мечтами двадцатипятилетней девушки без отношений.
— Такой хороший сон… — закрывая наконец глаза, придвигаясь ближе, тем самым кажется потесняя законного владельца кровати. Странно – если это сон, то почему дыхание такое ощутимое [уж не знаю задерживал ли ты его].
Вместо десятка сантиметров остается пара-тройка. Едва ли не касается кончиком носа, чувствуя себя при этом совершенно спокойно и вновь чуть не мурлыча все больше напоминая того самого котенка.
«Я думаю во сне позволено все. И лежать на чужой подушке и дышать незнакомцу в лицо. В четырнадцать я завела себе дневник. Нет, не тот, в который принято записывать то, как проходят мои будни. Для этого они были слишком однообразные. Туда я записывала те вещи, которые обязана сделать до своего восемнадцатилетия. Это всякие глупости, вроде «прыгнуть с парашютом» или «взять гран при по конкуру». Но я точно помню последнюю строчку, записанную дождливым вечером в чувствах, близких к расстроенным. Последняя строчка в дневнике желаний, ни одно из которых не осуществилось».
Поцеловать незнакомца.
Наверное, это казалось чем-то очень бунтарским и совсем не в моем духе. Я ведь, как и все мы во дворце знаю, как меня называют. «Антисюрприз» и конечно же «Капитан Очевидность». Мама говорила, что лучше всегда знать – что о тебе говорят, чтобы это не было ударом. Даже цвет моих выходных нарядов было так легко угадать, что становилось обидно. Так, я всегда читала озлобленные твиты, комментарии пользователей Сети под видео и наконец статьи в газетах. И для такой «очевидной Лили» совершить что-то такое было бы чем-то сверхординарным.
— Очень долгий сон, Джеймс… — снова открывая глаза, приглядываясь. Все та же небритость позолоченная, все тот же голубоватый чистый [и уже не такой уж сонный] взгляд, только очень близко.
Это похоже на слияние двух энергий, как будто электрический ток, долгое время таившийся где-то в глубине и нашедший проводник. Взгляд к взгляду. Готова поспорить, что щетина колется – иногда мать в сердцах желала отцу: «Побрейся наконец», но он не брился и все успокаивалось. Повожу плечами, укутанных в мужскую футболку на несколько размеров больше, чем нужно. Одеяла нет. Сон уносит обратно, рука поднимается по какой-то инерции, касается чужого лица.
За эти сутки я сделала больше неожиданностей, чем за всю свою жизнь, пожалуй. И еще одна была бы перебором, но…
Если бы я потом вспомнила, то сказала, что не всякая щетина колется – лишь покалывает. Но все ощущения казались слишком эфемерными и нереальными. Образ перед глазами был до того красивым, что сон не хотел заканчиваться никак, даже после прикосновений. Но ведь поцелуй во сне поцелуем не считается, верно? Какими бы волшебными прикосновения не казались.
Незнакомец и незнакомка в одной кровати под утро в вечном городе.
Я закрываю глаза.
Не будите меня.

Без четверти двенадцать. То ли снотворное не желательно мешать с вином, о чем меня никто не соблаговолил предупредить, то ли Лили решила выспаться за все те дни тотального недосыпа, что преследовали ее на протяжении всего турне. Сквозь открытое окно с шуршащими скромненькими занавесками квартирки слышится звон часов на старой башни с кирпичей которой разве что не сыпался песок на головы прихожан соседствующего с ней собора. Бом. Бом. Бом. Глаза раскрываются сами собой, широко и на этот раз ясно. Мир никуда не плывет – все вполне четко. Смаргивает пару раз, потягивается, вытягивая пальцы и потягивается до хруста.
— Принесите мне воды, пожалуйста, — прочищая горло и ощущая внутри жуткую сухость. — Я так хорошо…выспалась…
В ответ тишина, только из открытого окна крики детворы и запах развешиваемого белья на веревках загорелыми итальянками. Детвора… откуда в посольстве дети?
Осознание всегда приходит не сразу. Это касается и чего-то драматичного вроде чьей-то смерти, так и пробуждения после чего-то психотропного. Лили понимает несколько вещей сразу: комната претерпела ряд серьезных изменений, которые никак не тянули на косметические. Матрас на двуспальной кровати стал кажется куда более скрипучим и в одном месте проваленным. Балдахин исчез, а весь стиль барокко трансформировался в такой себе модерн 80-ых. Многовато изменений для одной ночи. Исчезло большое зеркало, туалетный столик, часы, вторая комнатка отданная под гардеробную. Или служащие посольства, пока она спала решили экстренно переехать, или… это не та комната.
Платье в белый горох, Джованни и Рико, фургончик с фруктами и капустой, лавочка. Нет, не может этого быть. Это сон.
— Это сон, это сон, это сон… — шепчут губы, пока взгляд опускается собственно на собственное тело, разморенное сном и начинающейся полуденной жарой. Опускается, а руки мгновенно хватаются за одеяло, комкают и прикрывают. — Это сон, это сон, это сон! – отчаянно, надрывно.
На данный момент я желала себе скорейшей смерти, ей богу. Впрочем, чужая футболка и скрытое под ней нижнее белье не самое страшное.
«Принц. А мне нравится ваш голос. Глаза голубые. Байрон. Коллизей. Разоблачиться. И… господи боже мой, не говорите, что утром… Ночь…»
Руки запускаются в волосы, теребят край одеяла, она раскачивается из стороны в сторону, будто неваляшка, скрестив ноги. Футболка по крайней мере мягкая.
С кем.
Ты.
Спала?
— Что ты натворила, что ты наделала… — безнадежно, а мозг с удовольствием подкидывал все новые картинки-воспоминания событий прошедшей ночи, словно разноцветный калейдоскоп. — Хорошо, в этом нет ничего такого, все так делают…
Но не принцессы. Но не таким образом. Это беспрецедентно. Журналисты… А если…
Лили, охваченная своей паникой, наконец поворачивает голову, все это время сидя спиной. Поворачивается, вздрагивает всем телом, забывая о [уже давно впрочем потерянном] королевском достоинстве, шарахается с кровати вниз, выпуская из рук одеяло, ударяясь коленями об пол, укрытый жиденьким ковриком, но быстро подскакивает обратно и снова тянет несчастное одеяло на себя.
— Вам следовало предупредить… что вы здесь все это время были… Сэр. Это неприлично в конце концов. 
Совершенно не вовремя вырывается из нее это самое «сэр». Она все еще мнет в руках одеяло и теперь может трезвым взглядом посмотреть на свой м и р а ж. Действительно голубоглазый, действительно высокий, действительно блондин. Губы [готова поспорить ты очень хотел улыбаться, не могу понять как сдержался] красивой формы и все те же пушистые ресницы позолоченные.
Зачем-то в голове возникает голос Трины: «Ты пялишься».
«И правда пялюсь. Безасстенчиво. И стараюсь собрать растоптанное в хлам достоинство, отвечая на прямой взгляд не менее прямым. Мы разглядывали друг друга, хотя он, наверняка насмотрелся еще вчера, а я бегаю глазами по лицу и пытаюсь выискать для себя хотя бы какие-то ответы на немые вопросы. И что он вообще успел увидеть. Что произошло между нами, произошло ли вообще что либо и где я. И кто о н. Человек, прозванный мною про себя принц. Осязаемый. Пытаюсь выпрямить спину и придать осанке горделивый вид обиженной невинности. Кстати о последней… нет-нет-нет.
Ничего такого не помню. Об остатках ночи остались только лишь обрывки. О том, как я оказалась собственно в футболке (согласился ли он на разоблачение?), о том, что было после этого. Не хватало только того, чтобы он в случае чего решил выражаться двусмысленно. Но футболка на мне вроде бы… О чем я думаю.
То, о чем я думаю прекрасно отображается на моих щеках. Я никогда в таких ситуациях не была. Чертова светлая кожа. Чертовы новомодные снотворные».
— Я не была пьяной! – вырывается против воли, когда до сознания доходит о чем он думал глядя на ее поведение. —…сэр, — добавляет с запинкой. Вздернет подбородок, чтобы слова звучали хотя бы как-нибудь уверенно. Реплика была весьма неуместная. — Я… мы же… где мы? Мы же не…с вами… — в голове звучит неприкрытая надежда, что даже самой неловко. — Нет, конечно же нет, — уговаривая саму себя. — Между нами ничего не может быть и не могло… не в моем вкусе, это невозможно…
По многим причинам ничего не может быть. Со стороны может показаться обидным, но уверена – мы же незнакомцы. Должно быть безразлично. А вот насчет вкуса, кажется, вранье. И она отлично это знает.
— Но что-то все же было… — вскидывает карие глаза.
В который раз за наше непродолжительное знакомство мы не отрываясь рассматриваем друг друга.
Международный скандал. В Лондоне можно не показываться, а лучше сразу побежать к епископу, который будет исповедовать ее до конца жизни. Хотя есть шанс, что об этом вообще никто не узнает. Вот тебе и римские каникулы, вот тебе и «я устала». Отдохнула. Молодец, Лили.
Посильнее заворачивается в одеяло наподобие гусеницы.
— Отвернитесь!... Если вас не затруднит, — слова вежливого тона постоянно звучат очень некстати рядом с этим человеком. Но фамильярничать с незнакомцами неправильно. Быть простой и понятной с человеком, которому не понятно можно еще доверять или нет – недопустимо.  — Я скажу, когда можно будет повернуться. Вы же джентельмен, так не думайте… повернуться.
«Уверена, что голубые глаза светились очень плохо сдерживаемым смехом, пока я скакала до маленького душа в этой комнате, принятой мною за гардеробную. А если между нами уже все было, то он видел все, что было положено. И то, что было не положено т о ж е.   
Не понимаю только каким образом ты умудрился не расхохотаться в голос, как только моя спина в твоей футболке не скрылась за дверьми душа, собственно? Или я просто не услышала? Хотя может ты смеялся потому, что «а на что тут смотреть?».

В душе Лили поняла несколько вещей. Первая – тут довольно чисто, несмотря на то, что это мужская квартира. Вторая – она оставила свои вещи т а м, а продолжать щеголять перед н и м в нижнем белье, пусть и прикрытом футболкой – нет уж. Ухватывается за раковину двумя руками, как-то остервенело хлещет водой на лицо. Холодно. Вода стекает каплями по шее, за ворот футболки. С минуту разглядывает свое отражение в зеркале. На голове полный бардак – дома пришли бы в ужас. Впрочем, с утра все выглядят примерно одинаково. А ей кажется, что она выглядит катастрофично ужасно. Лихорадочно придумывает план действий. План не придумывается. Вечно оставаться в душе не получится, а то ее знакомый незнакомец подумает, что она утонула в раковине или решила сделать непонятно что с собой.
— Все равно думает, что я сумасшедшая. Куда уж больше.
Не понимаю - почему меня огорчает то, что вот именно о н будет так думать. И почему я вообще беспокоюсь об этом? 
Итак, мне нужна одежда.
Белокурая голова Лили просовывается в приоткрывшийся проем, оглядывается в бесплотной надежде – нет, хозяин жилища все еще здесь. Прикрывает глаза. Королевы сохраняют достоинство в любом случае. В любом чертовом случае. Натягивает на лицо улыбку вежливую.
— Не могли бы Вы подать мою одежду? Да-да, лежащую вон там. Благодарю… сэр, — получая свою одежду назад и закрывая дверь прямо перед носом с громким хлопком, выдыхая надувшийся шарик воздуха из живота. Ничего сложного. Но как же все это… глупо. Безмерно. Ты ведешь себе глупо, лили. Тебе же уже не 16. Вспомни уже кто ты и перестань. Что сделано, то сделано. Хотя на миг она снова пожалела о том, что в душе нет окна – она бы вышла через него.

Лили своими силами привела себя в вид близкий к божескому – причесавшись чужой расческой, еще раз умывшись и надев на себя все то же красное платье. «Не могла выбрать что-нибудь менее заметное, интересно… Менее… бросающееся в глаза?! Чертов гардероб. Почему я даже мысленно не могу выругаться? Хотя бы на себя?».
Выпрямляешь спину, набираешь в грудь воздуха, нажимаешь на ручку, та поддается и дверь открывается. Боже, храни королеву.
Выходишь из душа так, будто из дверей тронной залы, ей богу. Оглядит комнату в поисках стула, находит его, присаживается, складывая руки на юбку, не закидывая ногу на ногу. Еще немного и будет похоже, будто ты собралась давать аудиенцию или кого-то отчитывать.
— Присаживайтесь, сэр, — будто ему требуется разрешение.
Хотя сидеть в присутствии суверена…нужно еще заслужить, но сейчас ей кажется, будто над ней нависают. До сих пор не знают имен друг друга. Оно и к лучшему. Ни к чему это. Имена уже… обязывают.
— Для начала, позвольте поблагодарить. И извиниться. Такое поведение неоправданно вульгарно. Вы конечно же не поверите мне, что я не перебрала с вином, — «Понятия не имею почему мне важно думать, чтобы н е з н а к о м е ц не думал обо мне как о подзаборной пьянчужке», — скорее дело в том, что я безумно устала и перебрала со снотворным… Мне очень стыдно за то, что пришлось вас стеснить. И я действительно благодарна вам за то, что вы приютили меня. Это… благородно. И я не смею больше вас стеснять. И искренне прошу простить меня за беспокойство причиненное непосредственно вам. Хотела бы я все исправить. Еще раз прошу простить.
Встаю. Обычно, когда Мы встаем это значит, что разговор закончен. А еще моя официальная речь сродни речи старушки из начала девятнадцатого столетия. Я перестаралась с пафосом. Так странно, обычно речь это то, что дается лучше всего.
Уже на выходе зачем-то поворачиваюсь.
— Я ведь кажусь вам очень странной? Не берите в голову, — исчезая в дверном проеме и поспешно сбегая с лестницы. — Прощайте… сэр.
Пара соседок удивленно поглядывают Лили в спину и переговариваются негромко (как они думают) о том, что жилец квартиры 17 что-то рановато начал водить к себе девиц. А Лили ненавидит тот факт, что знает итальянский. Она ускоряет шаг, она выбегает из внутреннего дворика, попадая на оживленную улицу. Звонок велосипедиста заставляет заскочить обратно в полутемную арку и заодно вспомнить, что у нее, принцессы Соединенного Королевства, а также Шотландии и Ирландии… банально нет средств на то, чтобы добраться до посольства. От асфальта пахнуло жаром.
— Меня прокляли. Прокляли, пожалуй, — прикрывая глаза и не придумав ничего лучше, чем вернуться все в тот же дворик, все к тем же квартирам. И едва ли не утыкаясь где то на лестнице в широкую мужскую грудь.
— О, – вырывается невольно. Непредвиденное столкновение. — А я как раз хотела попросить Вас, мне так неловко, впрочем… — ужасно глупо. — Не одолжите мне денег на такси? Только на такси, я непременно верну, я запомнила адрес, — поспешно. — Я… если честно не знаю, сколько стоит такси.
«Меня ведь все это время возили на машине и сама я по Риму не прогуливалась».
Соседки закудахтали громче, неодобрительно покачивая головами: мол, творить такое средь бела дня. Лили старается не краснеть, ее «принц» не особенно очевидно понимает итальянский и принимает бумажки шуршащие. Вскидывает глаза, щурится от яркого солнца. Нельзя вечно говорить с опущенной головой.
— Наверное прощаться так тоже было неправильно, я ведь даже имени вашего не узнала. Так… как вас зовут? Чтобы я знала, кому мне вернуть долг.
Я узнала его имя и мне оно понравилось. Мысленно произнесла несколько раз. Да-да, это на порядок лучше того же Сесила (мой кузен такой противный) или Бернарда (они такие зануды). Повторила по буквам. Все равно нравится. В моем окружении к удивлению не нашлось ни одного.
— Почти Кристофер Робин, — улыбаясь необычно мягко. Сама не знаю почему захотелось улыбаться. Именно сейчас. — Знаете, так странно, выходит…никак не могу с вами расстаться.
Никак не могу от тебя уйти. Не понимаю почему.
Заглядываюсь. Безотрывно. Электричество все еще работает. Все еще… сверкает. Не могу понять п о ч е м у. Напряжение. Знающие люди, пожалуй, объяснили бы.
— Что же, прощай, Кристофер Робин, — на манер милновского героя и как-то неловко подает руку.
Его ладонь действительно мягкая, действительно теплая и действительно сильная. И я не спешила на этот раз отдергивать свою. Белье продолжало развиваться на веревках, но все как в замедленной съемке.
«Просто твой дзынь еще не прозвенел». Даже руку отпустить не могу.
— Да, прощайте на этот раз. И спасибо, кстати, что разрешили переночевать на своей кровати.
И исчезнув за поворотом оживленной улицы я, поняла, что своего имени так и не назвала.

…а еще я поняла, что я бесполезный элемент современного общества, который не может даже вызвать такси. В Лондоне это было сделать как-то проще, как и в Шотландии, а в Италии таксисты просто не обращали внимания на фигуру в платье, которое при дневном свете кажется еще более нелепым. В итоге, когда кожа понемногу стала поджариваться на солнце, я решила попытать счастья на другой улице. Прошмыгнула в ряды тесного рыночка, затерявшись между прилавками и всеми силами отбиваясь от предложения купить то одну, то другую вещь. Пить хотелось втройку сильнее, а я подсчитывала жизненно необходимые мне деньги. Хватит ли мне на апельсиновый сок? Или просто на воду из автомата? Свежевыжатый сок с содовой был бы как нельзя кстати.
И все же мне нравилось. Нравилось, что людей вокруг хоть и много, но никто не тычет пальцем и не сует в лицо фотокамеру. У меня как-то была тайная мечта прогуляться по запруженной народом улице и остаться неузнанной. Из витрины парикмахерской несется экстренный выпуск новостей о «болезни принцессы. Букингемский дворец крайне обеспокоен, а жители Рима желают Её Королевскому Высочеству скорейшего выздоровления». Останавливаюсь. Кольнет совесть. Родители в шоке наверняка, а у них итак проблем достаточно. Дедушка… Дедушке наверное не сказали и так будет лучше. Трина и Лекси разбомбили телефоны… А с другой стороны как-то предательски проще становится. Вроде бы… я оправдана. Вроде бы… можно еще немного задержаться. Здесь. В мире «за стеной». И апельсиновый сок показался мне вдвое вкуснее. Так было и в университете. Обычная университетская столовская картошка казалась верхом кулинарного искусства.
Как-то мама, неожиданно задумавшись сказала: «Нет такой королевы, которая была бы рождена, чтобы править. И уж точно нет такой, которая хотя бы раз не пожалела бы о том, что вообще королевой… родилась». А потом зашуршала бумагами.
Я пила свой сок, надеясь, что на такси все же хватит, или по крайней мере хватит, чтобы доехать до того места, где я до посольства дойду уже беспрепятственно. За соседними столиками от меня о чем-то ворковала парочка еще совсем подростков, пожилой джентельмен доедал свою лазанью, а две девушки обсуждали какой-то фильм. Я лениво потягивала сок из трубочки, беззастенчиво закидывая ногу на ногу и испытывая от этого невероятное удовлетворение. И все было просто прекрасно, если не считать того факта, что меня все же прокляли. И моей природной наблюдательности.
Еще с детства мне нравилось наблюдать за людьми. И со временем это превратилось в хобби. Я следила за эмоциями и отгадывала их. Я запоминала лица, следила за правдой или же за ложью. Таким образом, я определила, что парочка подростков все меньше напоминает воркующих голубков. Парень что-то втолковывал девочке, которой на вид и 16-ть не дашь, а она сверлила глазами столик и не притронулась к чизкейку, съежившись как-то несчастно. Будь проклята моя наблюдательность. И мне бы пройти мимо, отдав деньги за заказ, а не последовать за этими двумя в ближайший переулок. И когда мальчишка впечатал ее в кирпичную стены это окончательно перестало походить на заигрывания. Что там говорили о безопасности туристов?
— Поднимать руку на женщину как минимум низко, а как максимум — незаконно, — черт дернул за язык, а на свет всплывает мое юридическое образование.
Обыкновенно королева держит нейтралитет – не поддерживает ни одну из сторон, даже если одна очевидно права и тем более, если к одной она испытывает явные симпатии. У нас не может быть симпатий, мы всё рассматриваем через призму полутонов, избегая через чур ярких оттенков. И я всегда жила так, как говорят и делала то, что ожидают. Но справиться с очевидной несправедливостью не могла. Так было и в детстве, когда защищала цыплят от надоедливых кузенов [правда цыплята не идут в сравнение с агрессивно настроенным парнем]. Девчушка практически мгновенно воспользовалась ситуаций, шмыгнув мне за спину, цепляясь за плечи и выпаливая так быстро, что их всех слов я разобрала: «телефон», «нехорошие фото», «вечеринка», «просит денег», «кража сережек» и «у меня больше ничего нет и мне страшно».
Вымогательство денег из-за компрометирующих фотографий. Глаза мрачнеют, становясь необычно-темными, а в темноте переулка и вовсе черными. На фотографиях так легко… нажиться. Так невыносимо порой убегать от папарацци, которые упорно следуют за тобой по пятам такое чувство даже тогда, когда ты идешь в дамскую комнату – только бы сделать фото на память и выложить в сеть, чтобы после заниматься шантажом. В какой-то момент времени у тебя возникает паранойя вечной слежки, как у тети… Мерзко. И слова вылетают сами собой, хотя сейчас лучше было бы не вмешиваться.
— Это называется вымогательство. И за это светит не только штраф. Сколько ты от нее хочешь?
— А вы заплатите, если скажу? — подросток смотрит сначала с подозрением, а после все с той же нагловатой улыбкой, с которой смотрел до этого.
— Боюсь, ты не тот, кто даже мысленно может говорить мне, — тут появляется акцент, будто на голове уже вырастает маленькая корона. — что делать. Так сколько?
— Пять штук, — даже не задумываясь, разве что оценивающе оглядев фигуру и я снова пожалела, что напялила платье, а не джинсы.
— Я так не думаю. Это все, что я тебе дам, — «И все, что у меня есть. Что ты делаешь Лили, во имя всего святого?» — и не сообщаю об этом в полицию… и своим знакомым, — подумав еще немного, добавляю я.
А знакомых у меня при желании на любой вкус и цвет. 
Уверенно выглядеть меня, к счастью, научили, поэтому, глядя на меня предположить, что я не шучу оказалось проще, чем я думала.
— Тогда отдайте это, — парень бесцеремонно тыкает в грудь, я вовремя перехватываю смуглое запястье. Неприкосновенность. Только теперь понимаю, что он уже не совсем подросток, в отличие от девчонки, а за его спиной вырисовывается еще парочка похожих. Нехорошее чувство появится в животе, опустится куда-то ниже. Замутит, но чувство тошноты мужественно подавляется. «Это» - собственно мой кулон, кулон, который в Англии стоит на каком-нибудь аукционе не меньше, чем ключ от сейфа прямиком с Титаника. Вкус недурен.
Девочки, кстати и след простыл, а я начинаю задаваться вопросом насколько отец был прав, называя меня наивной? У меня хватает смелости сказать «нет».
— Что?
— Нет. Это не то, чем разбрасываются. А средь бела дня полицию вызвать мне ничего не стоит.
— Только вряд ли кто-то прибежит. Здесь так не работает, здесь все схвачено.
Итальянская мафия? Сюжет моего фильма с комедии поменялся на плохонько сколоченный боевик? Стоило таки выступить с речью о проблемах уличной преступности в больших городах…
У кулончика всегда была хлипкая цепочка. Еще один такой рывок и ничего не останется.

«Дзынь» звенит лишь раз и существенно иногда портит жизнь. И никуда от него не денешься. Ты просто зажмуриваешь глаза, отходя на негнущихся ватных ногах назад, успев нажить приключений за сутки самоуправства больше, чем за всю сознательную жизнь, потом открываешь их, когда понимаешь, что ничего страшного не произошло и вновь видишь э т и глаза. И окончательно пропадаешь. Да-да, я чуть было не сказала это вслух. Я действительно потерялась. И еще никогда не была так рада видеть никого из знакомых. Шпана фыркает с недоверием, а из груди вырывается удивленно-радостное:
— Крис!
Шпана фыркает, голос отдается эхом в этих каменных бетонных сводах арки.
Я не верила в любовь с первого взгляда, о которой все твердили. Любовь такого толка вымерла еще во времена дедушки и бабушки почти наверняка. Любовь отчего-то ассоциировалась с бесконечными поисками, не теми людьми и даже с принцем Бельгии, вызывая всю ту же нервную дрожь.
А это было похоже на нечто невообразимое. Это как есть мороженое со вкусом пиццы. Мозг просто не был способен с первого раза обработать такое удовольствие. Вот тебе и дзынь. Впрочем, отмахиваться от этого я собираюсь еще долго.
— Вы прямо «капитан Америка», если вас еще никто так не называл, то буду первой. Но сейчас я действительно рада вас видеть. Снова.
Я даже не уточнила как он здесь оказался. Я не привыкла просить помощи, пытаясь делать все самостоятельно, но вряд ли, умудрившись наткнуться на уличную банду каких-то парней, справилась бы. Впрочем…
— И все же, знаете, я за стратегическое… — я видела мотороллер, припаркованный недалеко. —… отступление.
Впервые, наверное, мой мозг не подумал о последствиях своих безумств. Я итак была воронкой, которая притягивала к себе различного толка неприятности. А сейчас, я просто бегу куда-то сломя голову, кажется, таки потянув на ходу лодыжку, едва ли не потеряв балетки и почему-то сдерживая смех. Наверное, нервное.
И мне снова нравится держать тебя за руку.
В спину несутся ругательства на итальянском, а я успею на ходу опрокинуть какой-то ящик, кажется с апельсинами.
— Простите, сеньора, я заплачу чуть позже!
Я всем обещаю вернуть долг, ей богу.

Необычно прижиматься щекой к чужой спине, обхватывать руками, болтая ногами в балетках в воздухе и подбирая пышный подол платья, на котором успела поселиться парочка пятен. И если поначалу, Лили осторожничает из забытых на те мгновения, когда хватает за руки, когда просыпается в чужой постели, правил приличия, то на крутых поворотах приходится действительно п р и ж и м а т ь с я. Выдыхать куда-то в лопатки и вдыхать запах одеколона марки, которой она не знает. Она в принципе не так уж много их знает, кроме как название любимой туалетной воды отца. Какими духами пользуется Эдвард? Такими же хорошими? Понятия не имею и не хочу. 
Солнечный свет застилает глаза, шарик в груди выдувается и она смеется, смеется неприкрыто громко, до неприличия, будто лондонские туманы наконец решили отступить.
Парадоксально. У меня нет денег теперь даже на такси, мое платье все в пыли, меня чуть не ограбили, но я, кажется, счастлива и это не пустые слова.
И я зачем-то говорю вслух это «я счастлива» превращаясь для окружающих и, наверное, для него в совершеннейшую чудачку.
А благодаря солнцу успеваем так не кстати врезаться в какие-то лотки с фруктами, напугать престарелого джентельмена с тростью и наткнуться на полицию.
Дай боже, что фотографов тут по дороге не было.

Именно усы напомнили мне, что я не в Англии и права у меня при этом не совсем королевские. Густая седая подкова, закрывающая верхнюю губу; этакая мини-швабра, свидетельствующая о том, что с ее обладателем шутки плохи. Полицейский поглядывает на нас обоих так, будто это нас нужно посадить в тюрьму. Сзади собралась толпа недовольных итальянцев: художники, парочка владельцев фруктовых лавок и тот самый дедушка, переходивший дорогу столь медлительно, но с резвостью юноши прибежавший в полицейский участок с претензиями. Все по-итальянски эмоционально шумели и размахивали руками, а полицейский хмурился все сильнее.
Хозяин густых усов наконец поднял на меня глаза. У него были широкие плечи, а пронизывающий взгляд действовал лучше любого электрошокера. Мужчина не улыбался, а ждал пока померкнет моя улыбка. Его усы продолжали раздраженно дергаться. Он поправил и без того стоящие ровно фотографии, на которых он и три мальчишки катаются на велосипедах и снова попытался продырявить во мне дыру. Не в первый раз. Общение с Джонни иногда идет на пользу.
Вежливость королей, впрочем, заключается не только в точности. Я улыбнусь чуть сдержаннее, но не менее располагающе.
— Капитан, — правильно определяя его должность по погонам и наконец обращая на себя его внимание. — произошло ужасное недоразумение.
— Все, кто попал в участок так говорят, – итальянский в его исполнении звучит словно немецкий.
— И все же это так, хотя определенный ущерб причиненный нами присутствует. И вы со стороны правоохранительных органов в полном праве нас задержать. Но позвольте сначала все же попасть в больницу.
— В больницу? – усы подозрительно зашамкали.
Жертвы нанесенного ущерба прислушались.
— Да-да, в больницу, — радостно подхватываю я. — У моей сестры тяжелые первые роды и мы очень торопились. Дело в том, что она отказывается идти в родильное без меня.
«Том, прости. На один день ты превратился в беременную женщину».
От этой мысли тоже захотелось усмехнуться, но я продолжаю ломать трагикомедию.
— «Мы?» - бровь поднялась буквально на один миллиметр вверх.
Толпа недовольных и ущемленных воззрилась на нас, а я улыбнулась чуть шире, мысленно принося все извинения, которые я знала. Осторожно [но чтобы другим участником действа осторожность заметна не была] беру под локоть. Руки захватывают в кольцо, прижимаюсь чуть ближе и заглядываю в лицо, вкладывая в свое выражение то самое необычное чувство. Иногда так родители смотрели друг на друга, оставаясь наедине в Винздорском всеми нами любимом замке. Оборачиваюсь обратно [хорошо Крис, что итальянский понимаю я намного лучше, иначе я сгорела бы со стыда] и с той обворожительной улыбкой, которой зачастую не удостаивались и министры сообщаю:
— Да, мы. Мой муж прилетел ради этого из Америки. После родов мы можем предстать перед справедливым судом полиции, но прошу вас, — рука опускается на его руку. — Я бы очень хотела увидеть своего племянника.
Усы зашевелились. Полицейский подумал с минуту. Посмотрел на растроганную отчего-то толпу и устало махнул рукой: «Вы свободны».
Д-дипломатия.

Толпа недовольных вновь пришла в заметное движение, как только все разрешилось. Все забыли о своих недовольствах по поводу испорченных картин или продуктов, наперебой поздравляя «с племянником». Они пожимают руку то Лили, то Крису. В конце тучный хозяин овощной всучил Крису в руки тяжеленный арбуз, утверждая, что все это очень полезно после родов. Лили хихикнула.
— За всей этой суматохой я поняла, что до сих пор не спросила, чем вы занимаетесь. Только поняла, что вы американец, — выходя из душного полицейского участка на свежий воздух.
Площадка перед зданием залита прозрачным солнечным светом. Мраморные плиты раскалились. Щурится. Мимо пролетают через чур, кажется, поспешно, автомобили и автобусы, слышатся сигналы машин скорой помощи и раздраженные крики пешеходов, которые кроме как «stupido» неаккуратных водил не зовут. Все еще хочется расхохотаться. Нет, каково? «Он мой муж, мы просто торопились, чтобы успеть на роды моей сестры». Кто бы мог подумать, что она так ловко и профессионально умеет врать. Встреча с епископом точно неминуема.
Лили наблюдает за ним исподтишка, глядя на то, как волосы светло-русые золотит дневное римское солнце, и ловит себя на все той же предательской мысли: Ей нравится за ним наблюдать. Глазеть вот так, практически неприкрыто, разглядывая очертания лица, красивый профиль и небритость. М у ж. Интересно, что бы сказали родные. Не хочет думать об этом. Слишком увлекается своими наблюдениями, он наверное понимает, что на него смотрят. Ты ведь сама не любишь, когда разглядывают, словно экспонат. Запоздало вспоминает о главном.
— Со мной столько неприятностей, я уже столько раз извинялась… Я ведь до сиз пор не представилась. Дело в том, что… В это сложно поверить, можете смеяться сколько угодно, Кристофер, но…
Тогда я посмотрела в твои глаза снова, поймала улыбку и поняла. Поняла, что я не хочу говорить тебе кто я. Я отчаянно не хочу говорить пару заветных слов: «Я крон-принцесса Великобритании». Вероятнее всего ты бы не поверил, решил, что я некстати тебя разыгрываю. Но если бы был шанс, что поверил? Что если пазлы в голове сойдутся? И что тогда? Унылая атмосфера неловкости, странные комплименты, которые отдают неискренностью, и взгляд, который простые люди не знают куда опустить. Трине и Лекси потребовалось несколько месяцев, чтобы перестать. Сколько потребуется тебе? Непринужденность исчезнет, оставляя за собой холодную вежливость. И я поняла, что не хочу… быть девушкой, которая тебя покинет. Я не хочу уходить сейчас. Мне нужна отсрочка».
— Дело в том, что кроме своего имени я ничего о себе не помню. Я… не знаю кто я и понятия не имею, где должна оказаться. Поэтому и заснула на той лавочке. Поэтому и… кажусь странной. Мои воспоминания весьма… обрывочны. Вот и пытаюсь… понять.
Если посмотреть с правильной стороны, то это правда. Я до сих пор до конца не понимаю — какая я настоящая. Начинать со лжи — гиблое дело, я знаю. Но я не знала, что все зайдет так далеко, мне ведь просто нравились твои глаза.
— И зовите меня…
…Лили.
    По крайней мере имя я назвала настоящее.

0


Вы здесь » Star Song Souls » the universe of lily and chris » roman holiday


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC