Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » the universe of lily and chris » who are you?


who are you?

Сообщений 41 страница 50 из 50

41

Утро было неизменно солнечным, очень ленивым и прекрасным; не хотелось оставлять тёплую постель, хотелось только уложить рядом с собой Лили и валяться беззаботно до полудня. Однако их планы на времяпровождение разнились и выполнить его желания могло лишь одно существо, внезапно спустившееся на тонкой паутине, на уровень её глаз. Честно говоря, утро было забавным, солнечным и пришлось подняться-таки с постели. Крис не любитель членистоногих, но и страха перед ними не испытывает, как Лили, например. Ему пришлось очень осторожно ловить это чудо в баночку, резко закрывая крышкой, чтобы паучок не подумал, что у него ещё есть шанс спастись. Реакция у него весьма запоздалая. Это было замечательное утро, и они достали для Тома бесплатный подарок. А потом начался забавный, замечательный день.

Мир через видоискатель, и кто-то сказал бы что это мир в рамках, а он бы поспорил, потому что эти рамки всегда можно расширить; обычный, нормальный турист любовался бы видами собственными глазами, а турист-заядлый-фотограф не может оторваться от камеры. У него три предмета заинтересованности: новая локация, новые снимки и совершенно прекрасная Лили. Похоже, большим интересом пользуется именно прекрасная Лили. Она в кадре нравится ему намного больше, нежели всё остальное, что их окружает. Он, будто прожил здесь всю свою жизнь, окидывает древние, разваливающиеся строения спокойно-обыденным взглядом. А вот её плечи словно впервые в жизни наблюдает и спешит запечатлеть э т о т вид. Они слепят друг друга улыбками и ведут себя именно так, как подобает молодожёнам в медовом месяце. Они совершенно влюблённые молодожёны. 
- На все десять, - прозвучит с некой загадочностью; он щурится от яркого солнца, а фотографировать сквозь тёмные стёкла очков не очень-то удобно. На все десять баллов она отличный соблазнитель и он ведётся, подходит ближе, ещё ближе, одной рукой притягивает её к себе за талию, неотрывно смотрит в глаза. Сокращает расстояние между лицами, фотоаппарат свисает на ремне, болтаясь в горячем воздухе. 
- Ты будешь выглядеть невероятно, поверь мне, - прошепчет, прежде чем улыбнуться и отпустить. По крайней мере, она может быть уверена, что Крис будет смотреть на неё, беременную, как на самую красивую девушку планеты, и всей вселенной. Ещё некоторое время они петляли между колонн, играли в какие-то только им известные игры, он пытался догнать или поймать её, руками или объективом, делая по десять фотографий в одно мгновение. Они не собирались, кажется, здесь задерживаться, но любопытство и притяжение к приключениям — это мощная сила. Особенно если что-то интересное находит Л и л и. Говорят, нужно иметь чутьё, а как оказалось, нужно быть перфекционистом, и тогда тебя ожидают удивительные находки в мире археологии.

Крис вовсе не строил догадок по поводу «кому принадлежит сей женский, приятный голос», оглядываясь по сторонам спокойно-равнодушно; он сломался или наоборот, многое повидал в своей жизни чтобы сейчас выражать какие-то особые эмоции. Ему хочется сделать ещё пару фотографий и вернуться к с в е т у, но звонко-пронзительный голос слегка разочаровывает, намекая что теперь выбраться отсюда не так просто. Встречаясь с её взглядом, невозмутимо пожимает плечами; разумеется, он слышал, только решил не придавать этому большого значения [странно не придавать, когда с вами действительно кто-то говорит]. Голос снова звучит, наполняет небольшое, замкнутое пространство и он прислушивается. Ничего сверх естественного, просто кто-то любезно предупреждает об опасностях и нежелательных последствиях лишнего шага в сторону. Будто комментарии к видеоигре, а они точно в видеоигре, теперь их цель - пройти уровень. Лили заметно бледнеет, Крис мрачнеет и хмурится, вырывается от отчаянья вздох. Фотографий уже не сделаешь, кто-то намекает что им бы выбраться отсюда, какие фотографии, действительно. Его маленький чудесный гений решает с этим разобраться, следует вопрос, ещё один вопрос и снова кидает на неё взгляд, прыскает в кулак, но слышный смешок сдерживает, прикладывая огромные усилия. Всё дело в том, что он чувствует себя очень живыми, да и вообще с врачами такие штуки не прокатывают; они хорошо отличают жизнь от смерти, а он ещё и не верит в жизнь на небесах, серьёзно. В отличие от Лили, которая, кажется, успела со всем и всеми распрощаться, ему всё начинает казаться забавным и комедийным, вперемешку с ужасным и жутким. Комедийный фильм ужасов. Он уверен, что это человеческий голос и кто-то за ними наблюдает, а теперь уверенность подкрепляется глухим ударом позади. Смотрит на Лили, смотрит на её шевелящиеся губы, оборачиваться не торопится, впрочем, как и бежать отсюда. Бежать было некуда и незачем, потому что за спиной из темноты вырисовывается самый обычный человек. Обернувшись назад, только убеждается в этом, после чего делает осторожные шаги, умудряясь удерживать равновесие. Пройти по узкой полосе, не делая лишних движений и шагов в сторону непросто, но Робинсон справился и теперь внимательно наблюдает как это делает Лили, готовый прийти на помощь в любую секунду. Он готов провалиться в эту яму вместо неё, если что-то пойдёт не так; этакая, жертвенная любовь. Руки протянуты, тянет к себе и ловит в объятья - уровень пройден. Они оба восстанавливают сбитое дыхание; последний вдох-выдох, он, не отпуская Лили поворачивается лицом к незнакомому-духу-человеку-спасителю и с не самым довольным выражением [скорее возмущённым] выгибает бровь. 
- Так и кто же вы? Ненавижу, когда меня игнорируют, - нас игнорируют. Уставиться на человека и ждать, пропуская сквозь себя затягивающееся молчание - наводит досаду. Перед ними возникает женщина-азиатка, его бровь выгибается ещё выразительнее, потому что встретить женщину такой внешности в таком месте и таком виде несколько необычно, или неожиданно. А как окажется, все азиатские женщины выглядят т а к, не на свой возраст и слишком невинно. Волосы до плеч, смуглая кожа, большие губы — это его мало интересует, впрочем, как и всё остальное кроме скорейшего побега из этого проклятого [уже сейчас оно становится проклятым] тёмного места. Если Лили перестала бояться, то Крис начинает нервничать из-за того, что кто-то не торопится объяснить, что происходит. Ненависть к неизвестности и оттягиванию времени слишком велика. Вероятно, после месяцев раздумья и времени, которое тянулось резиной, у него на подобное развилась аллергия. Давайте теперь будет конкретными. Итак, она дружелюбно улыбается и наконец-то изволит говорить. Он нервно усмехается, бровь изгибается, взгляд отводит, качая головой. Кажется, его тяжёлый характер порой сбегается с недавно полученным титулом. Ему надо прямо здесь и сейчас всё знать, и ради этого он готов заявить, что «я Его светлость, герцог Кембриджский чёрт возьми»; конечно же, здравый рассудок этого не позволит. Много ли ещё людей в этом мире не смотрят новости до такой степени, чтобы не узнать их лица?
Косится на протянутую руку с недоверием, но всё же протягивает свою и пожимает маленькую, женскую руку, ощутив, как сильно пересохла её кожа. Наверное, у мужей женщин-археологов своя романтика с руками. А он пожимает слишком крепко, не рассчитав силу собственной руки. Зато Лили делает это аккуратно и легко. И, может быть положение не слишком безнадёжное, может быть улыбка незнакомки располагает, может быть...
Песочная струя, рассыпающаяся по плечу, ощутимая пыль в воздухе и шорох, переходящий в глухой грохот — это всё лишь н а ч а л о. Камни и песок беспощадно осыпаются, и если не представляется возможности выбраться отсюда, то остаётся увернуться от увесистого каменного куска, который мог бы хорошенько ударить по голове. А ещё им приходится отдаляться от выхода и убегать вглубь, будто дикий, хищный зверь загоняет в тупик своей ловушки, собираясь в ней и добить. Он пытается протолкнуть её вперёд, старается не отнимать рук от её плеч и каждую секунду каменно-песочного обвала быть рядом, разумеется, с одной целью — быть защитой. И, несмотря на это Лили п а д а е т, с ней падает его сердце; он резко тормозит, склоняется и подхватывает под руку, тянет на себя изо всех сил. Её отчаянно-громкий голос последующие минуты эхом отдаётся в голове. Как бы не начать проклинать чёртово платье, в котором слишком просто з а п у т а т ь с я. Последний рывок, последний раскат грома, завалившийся проход, выпустивший облака пыли в спины. Крис откашливается, прикрывая нижнюю часть лица ладонью; пыль и песок в глазах, во рту, по всему телу и даже под белой футболкой, которая не могла не стать серой. 
- Вот же чёрт... - вырывается тихое, когда оборачивается и понимает что единственный выход из проклятого места прочно завален. Положение безнадёжное и безысходное, глазами обычного человека, не археолога. Он не единственный, как оказалось, кто ругается здесь. Раздаётся голос, на этот раз новый, незнакомый и на этот раз вздрагивает, резко и насторожено разворачиваясь. Обладательница незнакомого голоса оборачивается так же порывисто и Крис внезапно сталкивается с этим лицом. Ещё одна ж е н щ и н а. Шаг назад, ещё один, ещё три, настороженно-подозревающий взгляд упорно скользит по лицам. Как только слышится голос Лили, он будто просыпается от щелчка, протягивает ей руку, помогая подняться и замечает ссадину на колене. Промолчит, мысленно отмечая, что её нужно будет обработать при первой же возможности. А будет ли эта возможность? Знаете, это похоже на конец света и кошмарный сон - остаться в конец света в исключительно женском окружении. Он решает остаться в стороне и просто послушать о чём они будут говорить. 
- Лили... не думаю, что стоит паниковать, - потому что эти дамочки совершенно спокойны, да ещё умудряются о чём-то по-деловому говорить. Крис привычно категоричен и спокоен, а Лили привычно напугана и уже планирует жизнь в этом проклятом месте; ему захотелось сообщить, что атмосфера не самая романтичная и ему же вряд ли захочется здесь делать что-то, но мысли по этому поводу оставляет при себе. Говорить о столь личных вещах в присутствии двух незнакомых женщин — это не совсем ему по душе. Каким бы Кристофер ни был открытым и честным, личные темы всегда остаются личными. Прокомментировать слова незнакомки тоже хотелось, но он только усмехается и находит в этой особе нечто знакомое. 
- Так я и знал, - совершенно спокойно, будто всё было слишком очевидным, отворачивается. Положение далеко не безнадёжное, археологи уверены в себе и своих картах, поводов доверять им достаточно; на самом деле, доверять здесь больше некому, выбирать не приходится. Теперь же одна из незнакомок всё ещё, представляется и Крис выгибает бровь с выражением «да неужели». Когда перед тобой представляется человек, положено ответить взаимностью, назвать своё имя и возможно, род деятельности. Однако они промолчали, просто и скромно кивнули. Ким Тэхи напоминала ему немного сестру, или даже много, особенно после того, как та небрежно махнула рукой. Потом они о чём-то говорят, потом проходит некоторое время и Крис чувствует прикосновение её руки, сжимает крепко. Бояться точно нечего, пока они держатся за руки так крепко. Остальное его действительно мало интересовало, как и «музею ничего не достанется», это ведь не их дело. Он уверен, что в конце концов археологи выведут их на свет божий, а не отправятся на поиски своих сокровищ, иначе быть и не может. Переговоры завершаются, планы оставить здесь или стукнуть камнем по голове откладываются и Крис нагло, именно нагло улыбается. Будто археологи виноваты в их положении, а может, они действительно виноваты? Печально, что пропустил мимо ушей это имя. Д ж у н. Неизвестный ему Джун, образ которого даже не рисовался в голове. Капитан. Никто не может заглядывать в будущее. Ловить её взгляд, слабо-слабо освещённый жалким светом фонарика. Его же глаза выражают безразличие и невозмутимость, перемешанные с безнадёжностью. Проклинать свой рост — это уж слишком, он никогда не хотел быть низкими, и его мечты в далёком прошлом сводились к росту метр девяносто. Не дотянул. Благо.
- Тебе не нравится? По-моему, очень романтично, темно, - он будто издевается, или он всерьёз издевается, параллельно оставаясь серьёзным. Помогает ей, а потом придётся следовать за ними, придётся согнуться в три погибели и немного [много] потерпеть.   
- Отлично, они хотят познакомиться с нами.

Крис снова прислушивался к голосу, потому что положено слушать, когда вам что-то рассказывают; впрочем, эти разговоры отвлекали от растекающейся боли по шее и спине, а спустя какое-то время вовсе появилось ощущение, словно мышцы каменеют. Порой послушаешь чужие истории и многое поймёшь даже о своих собственных. Кто-то пережил намного больше, чем ты; кто-то тоже пережил много, прямо как ты, и понимаешь, что ты никогда не одинок, что в другом конце света кто-то тоже переживает свои истории. Об этом он думал, продолжая двигаться вперёд, слушать, подхватывать Лили если она решит опасно наклониться или потянуться куда не надо. И всё же, если тебе рассказывают истории и факты из жизни, стоит ожидать, рассказчики тоже захотят узнать о т е б е. Робинсон слишком простой и, наверное, наивный, готовый открыто разболтать о себе всё и сразу [минуя темы о белье и планировании детей разве что], и благо он осознаёт свою простоту, потому и молчит, а видом «почему я должен что-то говорить» защищается. Кивает, подтверждая слова Лили. Из Лондона. Странно до сих пор говорить, что ты из Лондона. Иногда, машинально почти вырывается «из Нью-Йорка», а потом накрывает осознание серой лондонской тучей и напоминает обо всём. Некоторые истории чем-то похожи, правда? Крис мысленно проклинал и обругивал всеми известными ругательствами разве что самого себя, потому что умудрялся несколько раз стукнуться головой. Истории на этом не закончились. Как можно не верить мужчине если он говорит, что влюбился в тринадцать? Хотя, это правильно. Невозможно влюбиться в тринадцать. Родился в Штатах, вырос в Америке — это всё незаметно испарилось, и не вспомнилось однажды в нужный момент. Крис слишком сосредоточен на своей шее и страхе, что не сможет разогнуться, когда эта адская пытка закончится. Когда в лицо ударил смех, он поднял недовольный взгляд, будто в такой ситуации смеяться всем запрещено. Пятнадцать лет. Робинсон в это не поверил, потому и отреагировал совершенно спокойно; к тому же, наконец-то он выпрямляет спину и слышит тихий хруст, разминается, насколько позволяет пространство. Невыносимо. И пока занимается своей шеей и спиной, история продолжается, весьма занимательная, чужая история. На лице появляется усмешка. Ему, конечно же трудно понять мужчину, который пятнадцать лет терпеливо ждал, правда, непонятно чего он ждал. Сжимая её руку, улыбается. Кристофер Робин никогда бы не стал ждать пятнадцать лет.
Двери раскрываются, солнечный свет врывается и с л е п и т. Шаг вперёд, может быть положено радоваться, что они живы, выбрались и жизни продолжается, но Крис эмоциями совсем не пестрит, удерживая на лице сдержанную улыбку. Пожалуй, ему больше интересна новая местность, а ещё в руке крепко сжимает ремень от фотоаппарата. Удивительно то, как подарок родителей выдержал это приключение. Здесь свежо, запах вовсе не иссушенной саванны, а тропиков и приятной влаги в жаркий день. Слишком занятый рассматриванием раскрывшегося вида, не слышит ни шипений рации, ни начала разговора матери с детьми, вероятно. Стоит сделать несколько кадров - об этом точно подумал. Ребёнок хотел попробовать жуков, Крис на это даже отреагировал слабо усмехаясь. Почему бы и не позволить юному созданию познавать мир во всей красе и попробовать его на вкус? А потом они услышали о папочке, который звонил десять раз и хмурился. Впрочем, папочку можно понять, ведь его жена и дети где-то в Африке, где опасность поджидает тебя под каждым банановым листом и в тропических зарослях, а ещё во всяких р а з в а л и н а х. Этого он тоже никогда не забудет и предусмотрительно будет держаться подальше от подобных мест. Несмотря на любовь к приключениям и активность в жизни, повторять такое нет желания. А теперь эта женщина снова внимательно смотрит на них. 
- Отлично, - кивает, вполне охотно соглашаясь на её предложение; ему нравится это короткое и конкретное «cool». У них, кажется, снова безысходное положение.

* * *

Он беспредельно любит её руки, нежные, ласковые, касающиеся волосы и плеч, грудной клетки и лица; её прекрасные руки, которые сейчас касаются плеч, сминают, разогревают, задевают тонкие душевные струны, отвечающие за сокровенные, порой не хитрые желания. Он беспредельно любит брать эти руки в свои, целовать ладони и переплетать пальцы. В сладостной истоме смыкает веки, плавится под её р у к а м и, делаясь податливым и точно плюшевым медведем. Он чувствует себя самым счастливым человеком на земле, потому что Лили никому больше не будет делать массаж, и никто больше не станет её мужем, для которого созданы такие массажи. Это не обычные прикосновения, это ласковые и чувственные прикосновения, плавно перетекающие в задумчивые. На его лица расплывается улыбка, пусть из последних сил, отражающая усталость. Крис согласен оставить в секрете в с ё, особенно то, что Лили может это делать; кажется, кому-то ещё непременно захочется, если узнает. Нет, это его Лили, руки его Лили, губы его Лили. Приятно до мелкой дрожи и сжатых мышц живота. 
- Я собираюсь... - она определённо точно сводит с ума, вынуждая озорным огонькам каких-то желаний сливаться в бушующее пламя, сводит с ума своими губами, хорошо ощущаемыми на коже.  - запатентовать твои руки. Никогда не повторяй это с кем-то ещё, кроме меня, - твёрдая ультимативность всегда при нём, особенно когда речь идёт о Л и л и. 
- Немыслимо так долго ждать. Я даже до свадьбы не дождался, - замолчит на несколько секунд, думая хорошо это или плохо, стоит этим гордиться или лучше молчать. Пожалуй, не стоит выдавать свою никчёмную силу воли.  - Речь, конечно, не об этом. Мои долгие раздумья могли обернуться кошмаром, - собрав оставшиеся силы и проявив немного выдержки [после массажа и её поцелуев хотелось чего-то совсем другого] поднимается и находит аптечку. Это даже не обсуждается, это само собой разумеющиеся. Её колено. 
- Я бы сошёл с ума, зная, что ты делаешь кому-то другому массаж. Уверен, миссис Сон встречалась с другими парнями и это не укладывается в моей голове, - опускается перед ней на колени, машинально вынимая из коробки всё, что потребуется.  - потому что отношения с парнями могут подразумевать что угодно, начиная невинными поцелуями в щёчку и заканчивая бурными ночами в отелях. И вот, мне любопытно, - поднимает на её лицо задумчивый взгляд.  - нормальный, влюблённый мужчина может с этим мириться? Его любимая девушка спит с каким-то левым парнем. Может быть, азиаты более консервативны и ему просто повезло, - пожимает плечами, а рассуждать и делать что-то одновременно — это уже привычка.  - Я рад, что ты только моя, моя Лили, - нежно улыбнётся, прежде чем коснуться комочком белой ваты, пропитанной антисептиком раны на колене. - Потерпи, милая, это не так уж и больно, не верю, - смеётся, но всё же аккуратно выдувает поток тёплого воздуха, быстро заканчивает с этим, приклеивает пластырь и целует, и кажется, собирается пойти дальше, приподнимаясь и ведя дорожку поцелуев по ноге; и очень вовремя останавливается, не позволяя одному прелестному ребёнку наблюдать сцену рейтинга +18, только для взрослых. Он появился неожиданно, и стоит отметить, реакция Криса довольно оперативная; темноглазый малыш, мгновенно влюбляющий в себя. Кашлянув в сторону и быстро выпрямив спину, Крис собирается его выслушать точно взрослого. Следует предложение поужинать, а потом вместо того, чтобы убежать, ребёнок заходит в палатку и осматривается. Удивительный ребёнок. Обычно дети стесняются незнакомых взрослых, чего не скажешь о маленьком темноволосом мальчике. Первые секунды, поразительно, но смущался Крис, не зная, что делать с этим восторженным взглядом. Они смотрят друг на друга и кажется, оба влюбляются. Эта встреча только подкрепляет желание иметь с ы н а. Ребёнок задирает голову, а он склоняет, невольно улыбаясь во всю ширь лица. Выше п а п ы. Обычно никого лучше, выше родителей у детей не существует, а тут совершенно удивительное заявление. 
- О да, они ведь спасают мир, - голос мягкий, брови взмывают, лицо выражает какое-то умиление, на которое способен мужчина, или сам Крис. Для него выражать нечто вроде умиления — это большая редкость и даже диковинность. Не сегодня, вероятно. 
Они теряются в обществе друг друга и очень быстро находят общий язык; поладить с Тео оказалось просто, а секрет, пожалуй, прост, или это даже не секрет - их нужно любить, ими нужно интересоваться и без притворства.
Можно угадать с первого раза, что именно доставляет сэру Робинсону дискомфорт и от чего именно руки чешутся избавиться. Студент и его бегающие глаза, не только бегающие, но и скользящие ч у т ь ниже шеи и ключиц. Несмотря на общество двух прекрасных дам, детей, несмотря на аппетитные ароматы, он чувствует раздражение, распаляющиеся с каждой секундой сильнее. Хотелось угрожающе прикрикнуть вроде «ты не мог бы перестать пялиться на мою жену» и не догадываться, какие пошлые мысли вертятся в его тупой голове. Впрочем, сэр Робинсон был готов, но его опережает Ким Тэхи и её тон полностью удовлетворяет. Пожалуй, многих мужчин будут выводить из себя такие взгляды, сканирующие насквозь и х женщин, девушек и жён. А если какому-то мужчине плевать, значит он придурок, иначе быть не может. И только теперь Крис может приступить к еде, но прежде выпивает стакан прохладной воды с кубиками льда, охлаждая разгорячённое раздражение внутри. Окинув Лили взглядом, недолго думая, для полного спокойствия на время ужина протягивает руки и застёгивает-таки пуговицу. Давайте на этот раз забудем о коротких и открытых вещах. Иногда бывают исключения.
Стоило только заметить протянутую ручонку Тео, и Крис снова растроган до глубины души; как приятно осознавать, что малыш постарался для тебя, ведь для него это важно, это его усилия и старания, и если это оценить сейчас, в будущем он постарается ещё лучше. Приятно. Конечно же, первым делом он съест кусок мяса в салате, чтобы ребёнок понял, что его усилия оправданы. При этом между ними снова устанавливается доверительный контакт. 
- Ты такой молодец, я люблю детей, которые всё кушают. Мясо — это очень полезно, да? - не очень вовремя вспоминает Лили с планшетом и её находку о полезности мяса и орехов. Сейчас его кормят самой полезной и самой подходящей едой. Правда, от всплывших воспоминаний и мыслей эта еда встаёт в горле комком и без глотка воды не проталкивается. 
- Спасибо, малыш, - с забитым ртом и набитыми щеками умудряется улыбаться и лохматить мягкие, детские волосы. Прелестный ребёнок. 
- А ты забыла, что мне нужно есть больше мяса, для подвижности... - прошепчет, наклоняясь к её плечу, но как-то громко, кто-то посмотрит очень внимательно, кажется, Саран. Вспоминая что, они всё же не одни за столом, снова тихо кашлянет и вернётся в прежнее положение. Несмотря на попытки быть очень милой, Лили остаётся без внимания малыша, Крис пожимает плечами и совершенно довольный дожёвывает зелёный лист. 
- Очень полезно, - активно закивает, а в глазах сияет озорной смешок.
Крис встречает Тео на своих коленях очень радостно и радушно, позволяя ему творить абсолютно всё, что придёт в детскую головушку. Хлопать по своим ладоням, по щекам, гримасничать, перешёптываться - можно в с ё. Впрочем, гримасничать берутся оба, и как оказалось, у обоих неплохо развита мимика лица, это целая театральная постановка получается. Потом Тео, как настоящий мужчина почти залпом выпивает сок, Крис смотрит на него очень уважительно и восхищённо, вытирает рот салфеткой. Теперь наступает время, пока взрослые о чём-то говорят, рассказать и о себе, свои истории; разморенный видимо после еды и тяжёлого, жаркого дня, малыш опускает голову на плечо и ещё долгое время не собирается замолкать. Крис слушал до последнего слова, пока детские веки, обрамлённые тёмными и длинными ресницами, не начали подрагивать и смыкаться. 
- Но у нас с тобой ещё большая любовь, - улыбнётся, коснётся большим пальцем уголка губ, смахивая крошечные остатки пищи; рука опускается на колено и поглаживает, скользя чуть выше к бедру. У них очень особенная любовь.  - А этот малыш очень славный.
Наверное, Крис тихо завидовал его папе, и продолжал тихо надеяться, что вскоре узнает о появлении своего с ы н а.

Она подходит, он откладывает телефон и все переписки в мессенджерах разом; писали друзья, интересуясь как проходит медовый месяц и вылазят ли они из постели хотя бы иногда, писали коллеги, чаще младшие, чаще не знающие что делать с пациентами и их приходится спасать в онлайн режиме, иначе выговора от состоявшихся докторов не избежать. Писали даже пациенты, которых не устраивала его замена и это, кажется, выходит за все рамки приличия. Совершенно неприлично беспокоить человека в его медовый месяц. В общем-то, уставший, разморенный Крис даже улыбнулся, когда к нему подошла Лили, и его мысли были только о Лили, только о медовом месяце и его предназначении. Фраза звучит именно так, как нужно, и понимается именно так, как он желает понимать. Плечи расслабляются, руки притягивают её к себе б л и ж е, горячие дыхание сквозь ткань, пальцы умело справляются с парой пуговиц и губы касаются обнажённой кожи. Он знал, чего хотел, и не ожидал чего хотела она. Рубашка задирается, пальцы касаются живота, пробегаются по телу невесомо, её ох только распаляет пламя внутри, касания губами становятся ж а р ч е. Его совсем не вовремя и очень жестоко прерывают. Выгибается не одна бровь, а целых две подпрыгивают в недоумении. Определённо ожидания не оправдались, а изнутри вырвался печальный вздох. 
- Я не готов к этому, слышишь? Я не готов к ночным сафари, это опасно.
Да, кто бы говорил об опасностях.
Пришлось смириться.

Сидеть и делать вид будто ничего не произошло - сложная задача, особенно когда рассчитывал на то, что всё произойдёт и даже б о л ь ш е. Ведь начиналось всё так хорошо и ещё несколько минут, они бы точно не отправились на это чёртово ночное сафари. От печальных мыслей и разочарования спасает шевелящиеся о д е я л о. Обернувшись, он не торопится что-либо предпринимать, ведь тот, кто шевелится пытается выбраться и показаться. Так и было, через минуту-две появляется детское лицо, очень знакомое, детское лицо. 
- Привет, Тео, - радостно встречает возбуждённый детский взгляд, будто собирается отомстить Лили за такое предательство и сорванные планы на ночь. На самом же деле, хотя не будем отменять мести, Крис просто влюблён в этого ребёнка. Умеет ставить ультиматумы, паршивец. Верно, отказать они теперь не могут, только вернуться назад и пожертвовать ночным сафари. Просто наблюдает за малышом, его восторженным взглядом и движениями. Малыш оказался интереснее сафари или что с этим миром не так? Его не волнуют ни новости о похищениях, ни возможные опасности, совсем н и ч е г о. Безответственно. 
- Так ты поспорил с ним? Решил во чтобы то ни стало увидеть леопарда? - он не показывает того, что ему н р а в и т с я, а то испортит ещё чужого ребёнка, но, малыш ещё тем гением подрастает. Родители могут гордиться. Тео снова на его коленях, от него пахнет конфетами и ребёнком [дети имеют свой особенный запах], ему завязывают шнурки и на самом деле, они отлично справляются с обязанностями родителей.
Они объяснили ему что здесь необходима крайняя осторожность и максимальное послушание, иначе «тебя слопает какой-нибудь зверь» и Тео, кажется, всё понял, крепко ухватываясь за его ладонь. А через каких-то жалких минут десять малыш заявил, что желает рассмотреть вид сверху, и ему здесь внизу совсем ничего не видно; Крис долго не думал, позволяя вскарабкаться по себе до самой шее и там усесться, свешивая ножки. Оба счастливые.
Его лицо быстро появилось и быстро исчезло, а вот лицо Тео не хотело покидать кадр, и этот ребёнок просто не знает, как иногда надоедают камеры. Ему очень понравился идея прямого репортажа и кажется, он знал об этом больше, чем Крис.
В общем-то чем дальше, тем теснее становились их отношения. Тео не боялся свалиться, лазая по своему другу точно обезьянка, а Крис не боялся уронить невзначай чужого ребёнка. Или, своего ребёнка на час? 
- Займись баскетболом, это тебе лучше поможет, чем шпинат.
Вполне серьёзно.
Все останавливаются, ребёнок на плечах замирает и настороженно смотрит по сторонам. Оказывается, они достигли цели ночного сафари [можно возвращаться к более важным делам в палатке, да?], их трофеем можно назвать этого леопарда, изящно соскальзывающего с дерева в море сухой травы. Удивительное зрелище. Восхищённый Тео наклоняется к лицу, крепко сжимает в ручонках футболку и кажется не дышит. Позже ребёнок будет тонуть в море счастья и неизвестно, сможет ли держать эту ночь в секрете. Впрочем, наблюдения за одиноким хищником не затягивались и очень скоро они вернулись к машине.

Крис слишком увлечённо рассматривает мирно спящего ребёнка, стоя спиной к новой, нависшей опасности. Иначе назвать это невозможно. Он наблюдал словно за своей жертвой, внимательно, а потом бесшумно подкрадывался ближе, точно к своей жертве. Большое, величавое, обладающие огромной мощью, оно незаметно и тихо приближается, не позволяя даже траве зашелестеть. Оборачивается нерешительно и медленно, встречаясь с парой сияющих янтарём глаз, внутри всё вздрагивает. Голос Лили меркнет и растворяется за спиной, Крис внимательно смотрит в глаза, невольно застывая на одном месте. В такой ситуации положено спасаться, бежать, хвататься за оружие? Этот человек рушит все шаблоны или банальные правила самосохранения, гипнотизируя львиные глаза. Тот подкрадывается ещё ближе и его выход освещается ярким, белесым светом фар. Спокойно вскинута и хмурая большая голова, едва заметно шевеление хвостом-кисточкой, посветлевшая царственная шкура, облитая светом, пылающие глаза и поистине королевская невозмутимость. Люди заворожены, он будто привык к этому и будто ему нравится, когда смотрят вот т а к. Утробное рычание заставляет незаметно содрогнуться, прикрывая на мгновение глаза; его рык как пустынный лик, её густой и знойный ветер; его рык совершенно особенный, низкий и клокочущий. Не похоже, что он собирается н а п а д а т ь. Напряжение постепенно скатывается с плеч, он тихо выдыхает, а взаимное гипнотизирование длится ещё несколько минут.
Осмысленный взгляд. Львиный, королевский взгляд. Быть может, они оба стали жертвами галлюцинаций, и никто даже следов мощных лап не увидит на утро, но всё это сейчас не важно. Он был, его видели, его понимали. 
- Пожалуйста, приятель, - слабо улыбается.
Оборачивается к Лили, но ничего не говорит, просто не хотелось говорить, не разрушая атмосферу какой-то мистики и таинственности. Даже они бывают благодарными. Людям найдётся всегда чему поучиться у з в е р е й. А он возьмёт её за руку и обнимет, всё так же молча.

Прощаться с Тео совсем не хотелось, он оказался больно славным малышом; когда настало время прощаться, он прилип точно пандочка к дереву и отказывался отлипать. Крис же лохматит чёрные, мягко переливающиеся блеском на солнце волосы и понимает, что это расставание будет болезненным для обоих. За столь короткое время они стали лучшими друзьями, обзавелись общим секретом и самое главное, добились взаимопонимания, чего так часто недостаёт взрослым и детям. А теперь пора п р о щ а т ь с я. Наблюдая за женским полом и осторожными рукопожатиями, Крис медленно, но заметно выгибает бровь и слабо усмехается, одним уголком губ. Вероятно, их узнали и стоит отдать должное, они держались стойко и непоколебимо, зная, что рядом королевские особы. Разумеется, невозможно переехать в Англию и не знать, кто её представляет.   
- Будьте осторожны миссис Сон, но... мы будем рады узнать о ваших открытиях.
Чем-то они были похожи, оба любили своё дело и оба, кажется, могли п о т е р я т ь.

* * *

Вечерние прогулки на двоих, по берегу океана в самый разгар стремительно тускнеющего заката — это невероятно волшебно. На карте памяти множество кадров со всех ракурсов, на душе приятное ощущение спокойствия и размеренности; жизнь плывёт по течению, и они могут это позволить в свой медовый месяц. Она идёт спиной вперёд, он старается сдержать слишком широкую улыбку и покачивает головой, мол «что за баловство». Кому-то захотелось сегодня побыть слишком взрослым и быть может, не з р я. Он загадочно промолчит, смотря на неё своим особенным, темнеющим взглядом, пройдёт мимо. Остановится. 
- Может быть... он будет похож на нас.
Их прекрасный с ы н. Сегодня жизнь решила преподать видимо урок, будущим родителям. Но они и без того осведомлены о жестоких реалиях, к чему такая трагедия?
Скопление людей вызывает какое-то подозрительное волнение и опасения; быть может, надо было развернуть Лили в другую сторону и не позволять зайти настолько д а л е к о. Это был выброшенный на берег маленький кит, который однажды стал бы огромным и захватывающим дух своими песнями и видом. Малыш, отбившийся от семьи. Давно можно было заметить, что их реакции на различные ситуации тоже разнятся. Они смотрят на этого несчастного китёнка совершенно по-разному; наверное, Крис жестоко решает, что такова природа, таков испорченный мир, такова реальность и ему приходилось видеть картины более жуткие, при этом сохраняя трезвость ума и спокойствие. Однако руку Лили сжимает крепко, понимая, что для неё это всё имеет иное значение.
Ему же помогут?
Её же спасут? Она же будет жить?

Почему люди задают такие одинаковые вопросы? Погибающий китёнок перед тобой или умирающий ребёнок, вопросы слишком о д и н а к о в ы. Он болезненно хмурится, ломаясь изнутри под тяжестью воспоминаний; он перестаёт слышать из-за громких голосов и звуков, смешивающихся в голове. Ничего не отвечает. Когда все и всё обречены, отвечать очень сложно, а ему приходилось. Он не хочет отвечать. Не сможет, лишь извиняющиеся смотря на Лили, которая ждала ответа.
Возможно малыш болен.
Возможно понадобится операция.
Долго не протянет.
Долго не проживёт, максимум три месяца
.
Этот малыш лежит на песке и постепенно угасает, а шансов на спасение всё меньше; на больничной койке когда-то лежал ребёнок и угасал с улыбкой на бледном лице, и у него вовсе не было шансов на спасение. На самом деле это пытка, кошмарная пытка, и кто-то должен идти на это добровольно, заявляя однажды родителям «я хочу стать врачом, я поступлю в медицинский”. А потом ты смотришь на умирающего ребёнка кита и вспоминаешь своих умерших пациентов, возвращаешься на своё кладбище и извиняешься, потому что не принёс цветов. Каждый думал о своём, для каждого это имело особое значение. Для кого-то это особо больно, потому что мать ребёнка отчаянно ищет его и возможно, тоскует; для кого-то это особо невыносимо, потому что вопрос смерти всегда невыносимый. У него на лице прохладное равнодушие, но внимательность в глазах; он был готов сделать всё, что скажет этот человек, не для себя, не для бедного китёнка, скорее для н е ё. Быть может, ей не придётся сегодня видеть смерть. Он отчаянно желает, чтобы она никогда не видела с м е р т ь. Смерть кита или смерть человека — это всё равно смерть. Плохая идея, позволять ей носить туда-сюда вёдра с водой, поэтому Крис быстро отнимает это занятие и молча подключается к таким же неравнодушным защитникам природы. Этот процесс превращается в бесконечность, от кромки берега до малыша, и так раз за разом, без остановки. А она говорила с ним в своей особенной манере, она оставалась мисс Лили даже сейчас, умоляя китёнка подождать и не сдаваться.
Ты не можешь сдаться... ты не можешь сдаться.
Мы делаем всё возможное, чтобы она не сдавалась.

Крис чувствует себя определённо беспомощным и это чувство очень ярко светит внутри, напоминая о собственной никчёмности, и думать, что ты не неудачник слишком сложно, даже вспоминая её слова, сказанные тем вечером. Ему не хочется видеть её такой, а оказывается, может быть и хуже, просто никто не умеет предсказывать будущее. Они продолжали зачерпывать воду и выливать на малыша, они продолжали делать всё возможное, где-то за спинами раздавались приглушённые всплески и были слышны звуки, зовущие д о м о й.
Становится ясно, что здешние службы работают ужасно безответственно, и это касается не только погибающего китёнка; здесь погибают и голодают дети, люди за несчастную оплату непосильно трудятся, и кому-то совершенно наплевать. В такие моменты осознания хочется тихо порадоваться тому, что ты можешь что-то сделать, ведь можешь. Непозволительно в их положении наблюдать за такими вопиющими беспорядками и нарушениями. Эти люди, чёрт возьми слишком долго добирались сюда, и даже от них пользы оказалось мало.
Сжимая её плечи, он наблюдал за этим, наверное, слишком спокойно и слишком жестоко, бесчеловечно, но на лице в полумраке лунной ночи можно прочесть «мне тоже больно». Время уплывает, облака проплывают, лунный свет режет своей серебряной яркостью, голоса касаются слуха и кажутся очень далёкими, очень глухими. Они пытались его спасти, его мать пыталась звать всё громче, пыталась подплыть всё ближе, опасно ближе. Возвращать Лили на берег приходится, немного приложив силу, иначе она бы простояла в воде всю ночь.
Он опускается рядом и задумчиво смотрит вдаль, чувствует тяжесть на плече, прижимается щекой к волосам, непременно пахнущим океаном.
Не могу пойти домой.
Я никуда не уйду от моей девочки.

Люди в похожих ситуациях настолько похожи, и почему он думает об этом? Он бы хотел не думать, потому что это всего лишь китёнок, это всего лишь типичная ситуация и кто-то ежедневно сталкивается с этим. Зачем разводить трагедию? Однако со своим здравым смыслом и жестоким реализмом он немного опоздал.
Песни китов невероятно грустные, а особенно когда мать зовёт своё дитя домой. Это сковывает, вынуждает ощутить какую-то вину, будто ты не смог помочь вернуться малышу домой и его мать будет тебя обвинять. Одна мать его обвиняла, и это было страшнее песни кита. Это были раздирающие душу рыдания, угрозы и сносящий поток бранных слов. Отчаянный крик матери - они все слышат и все замирают, понимая, что...
Давайте остановимся на этом, пожалуйста.
Он снова ничего не может сделать, только быть рядом, держать за руку и подставлять своё плечо. А кто-то, ещё один любитель реализма видимо, решает вынести приговор не в самый подходящий момент или не в самом подходящем месте. Лили напрочь отказывается принимать эту реальность и протестует как может, из всех своих сил, кажется. Да, это ребёнок, о котором и они думали; да, это несправедливо и жестоко, но пора бы остановиться. Он накрывает её руки и уже не пытается скрыть во взгляде этой обречённости и уверенности что так будет лучше; а будет лучше просто прекратить, остановить страдания умирающего существа. Такого не сделаешь с людьми, и они мучаются, а эти мучения — это порой хуже вида смерти. А животным всё ещё можно помочь, спасая их от боли, которую они могут не чувствовать. Поэтому, сегодня Крис не поддерживал Лили, становясь на сторону бесчувственных пусть, реалистов.
Прошло довольно много времени. Наконец-то люди подходят к самому разумному решению. Стоило сделать это раньше и не мучить в с е х, на самом деле, хочется спать.
Как вы можете быть таким чёрствым? Скажите, что это неправда!
Скажи, что это неправда.
Крис молчит, взглядом говоря, что это п р а в д а. Он здорово натренирован и сейчас ему совсем не трудно сказать это, посмотреть и сказать это. Так ж е с т о к о. Он может только обнимать, обнимать и это всё, всё что остаётся сейчас делать. Давайте закончим со всем побыстрее. Или этот кошмар будет длится вечно? Его личный кошмар грозится стать вечным. Ему очень плохо от того, что самое простое и банальное - поддержать, не может сделать; не может сказать ей, что всё будет в порядке, потому что это неправда. Неправда, чёрт возьми. Утешать себя ложью и принимать её за желаемую правду — это опасно, это вызывает зависимость. Она выпутывается, он опускает руки, отстранёно и холодно наблюдая за этим.
Да, Лили, ты очень похожа на них. Я понимаю тебя, но от этого понимая легче не станет.
Самое время остановиться, пора её остановить, иначе ситуация выйдет из-под контроля, если ещё не вышла. Крис срывается с места, больше не в силах терпеть, хватает за руку, тянет на себя и захватывает в крепкие объятья со спины. 
- Лили, пожалуйста... - тихо, надрывно, отчаянно и с мольбой в дрогнувшем голосе. Может быть, она не услышала, может быть Господь решил, что его ещё немного нужно помучить, свести с ума, добивая криками прошлого. 
- Нет, Лили, нет.... это уже слишком... - голос громче и настойчивее, объятья крепче.
Я не могу этого сделать. Я больше ничего не могу сделать.
- Лили! Прошу тебя... - прошу тебя, успокойся, не надо так делать, просто не надо.
Укол не помог. Он сдерживает из последних сил. Винтовка — это хорошее решение. Разворачивает настойчиво, сжимая плечи, не позволяя ей сопротивляться.
Время смерти... время смерти... время смерти...
Время смерти — это неизбежно. Мучения обрываются. Малыш умирает. Песня стихает. Океанские волны плещутся. Солнце расцветает яркими лучами.
А вы знаете как это, объявлять время смерти ребёнка?
Она рыдала, а он обнимал как никогда крепко.
Иногда человеку нужно позволить сделать это, разрыдаться и выпустить наружу всю боль, чтобы внутри не оставалось этого комка. Иногда и особенно сейчас он считал, что не стоит её успокаивать, она должна была поплакать. 

- Это был мой осознанный выбор. Каждый студент, поступающий в медицинскую школу должен ясно осознавать, что на его глазах будут умирать люди. Все шесть лет он готовится к этому, чтобы потом... - взгляд делается задумчиво-тусклым.  - чтобы потом холодно и отстранёно констатировать факт наступления смерти, - и сейчас это звучит холодно-отстранёно.  - Я всегда готов к этому, и это не очень приятный факт о врачах, - не очень приятно подобное узнавать и слышать от своего мужа? Но, Лили обхватывает его лицо руками и касается губами лба, а он нежно улыбается, поглаживая ладонями плечи. 
- Обещаю, теперь я буду пережить всё только с тобой. Только ты тоже должна подготовиться к этому.
Потому что это может случится в любой миг, когда не ждёшь, когда обманываешься приятным для слуха и сердца «всё хорошо”.
Благотворительный фонд - отличная идея.

* * *

Просыпаться Крис не хочет, потому что ему снится самый разгар какой-то мега важной операции, и он определённо человек, ненормально одержимый своей работой. Кроме того, как заклипировать чёртову аневризму его ничего не беспокоит, даже собственный день рождения, о котором удачно з а б ы л.  Знаете, что странно? Странно то, что в операционной кто-то вдруг начинает кричать «код синий», когда пациент уже без сознания и его жизнь активно спасается. Тем не менее, код синий всегда срабатывает и Крис [невозможно назвать его нормальным] подрывается, отрывается от подушки и перепугано оглядывается. Слышится песенка и приятный голос, к кровати приближается о н а и это всё не очень похоже на больницу и ситуацию «код синий». 
- Я прибью его, - звучит действительно угрожающе, и он довольно быстро понимает, какой гений подкинул эту идею Лили. Убить его мало, на самом деле, потому что Крис мог выкинуть что угодно на э т о.
Улыбается криво, но вполне счастливо и осматривает тринадцать свечей; ему не пришлось пересчитывать, получилось машинально и он не против тринадцати свечей. Вдыхает поглубже и выдувает тёплый воздух, огоньки дрогнут, прежде чем погаснуть. Конечно же, какой праздник без взбитых сливках на лицах? Толком не успев проснуться и стряхнуть сонливость, он, вполне послушный и неподвижный терпит это сладкое, липкое издевательство. Усы ему действительно не идут и это даже проверено. Однако терпеть т а к о е в одиночку не собирается, пачкает свой палец в воздушных сливках и проводит по щеке с довольным видом. Крис не Крис, если не возьмётся по-детски мстить. 
- Сливкам всё равно, чей это день рождения... тебе так идёт, боже, - начинает смеяться, вырисовывая белой, липкой краской что-то непонятное на лице, и каким образом это ей идёт, тоже не понятно.  - Куда это ты собралась? Стоять! - весело кричит вслед убегающей Лили, не заставляет себя ждать, резко вскакивает откидывая одеяло. Он безумно любит дурачиться, ловить в объятья и щекотать до истеричного смеха. Ему просто нравится, как большому, взрослому ребёнку. Смех рассыпается по всему дому [а что случилось с Джозефом?], Крис неприлично хохочет, собираясь испачкать Лили кремом с ног до головы. После долгих, сладких поцелуев в губы невозможно не заключить, что торт очень вкусный. 
- Очень, - прошепчет, и снова накроет губы, на которых белоснежные кремовые остатки, без шансов и возможности оторваться; очень с л а д к о, очень приятно, мышцы живота сжимаются, хочется б о л ь ш е.

Плотная темнота спадает с глаз, перед ним возникает нечто невероятное и вниманием мгновенно завладевает львёнок, прыгнувший на ногу в самый подходящий момент. Сюрприз определённо удался, потому что первые минуты он молчал, потеряв дар речи. Смотрит на Лили завороженно-восторженно, опускает голову и улыбается широко. Малышу не понадобилось много времени чтобы привыкнуть и его моментально заинтересовали болтающиеся шнурки на кроссовках. С кроссовками можно будет попрощаться, а вот львёнок до нельзя славный и Крис кажется, пропадает. Пока Лили отходит поговорить и сделать пару фотографий, он охотно становится частью небольшого, львиного мира. Найти общий язык со львятами оказалось не сложнее, чем с малышом Тео. Они играются точно большие котята, впрочем, многие куда больше взрослых котов, падают на спины, позволяют почесать животик, правда, рискуешь остаться с покусанной или поцарапанной рукой; они просто очень любят играть и Крис прямо-таки заигрывается с ними, забывая о времени. Любвеобильность в данном случае невероятно взаимна и ему нравится эта львиная оккупация. Малыши не возражают, когда их тискают и обнимают будто мягкие игрушки, напротив, прикрывают глаза и даже издают нечто вроде мурлыканья вперемешку с рычанием.
Фади успел стать его любимчиком за непродолжительное время. Он встречает своевольного львёнка с огромным энтузиазмом и радостью, когда тот опускает лапы на плечи. Они начинают дурачиться и бодаться, Крис стукается лбом о львиный лоб и кажется, обоим эта игра пришлась по душе. А потом Фади начинает пытаться повалить своего друга-человека или что это он творит? Бьёт лапами по лицу, бодается, заставляя пошатываться и терять равновесие. Лили даже запечатлела этот момент; интересно, его лицо не слишком перекошено на фото? В общем-то, всё оставшееся время Крис проводил со своим любимцем Фади и охотно поглаживал его плюшевое, мягкое пузико. 
- Мы не скажем ему об этом, - поморщится, руку перехватят львиные лапки и благо малыш не додумался облизать их или погрызть своими крепкими, уже достаточно острыми зубами. У них невероятно любовь, даже запредельная, и прощание с этой крохой будет болезненным. О том, что их можно усыновлять, Робинсон благополучно прослушал и начал вникать в суть разговора только когда девушка рассмеялась. 
- Станет королём, а потом изгнанником... - не очень весело ворчит себе под нос, хорошо осведомлённый о судьбах королей всех зверей.  - Ты не должен показывать свою слабость, слышишь? Ты же мужчина, и я не хочу однажды прийти на твою могилку... только потому, что ты позволил изгнать себя. Ты слышишь меня?!
Фади плохо слышал, шевелил ушами, но в основном его интересовали плечи и лицо, по которому можно бить лапами.  - Никакой серьёзности, Фади, - говорит с упрёком, отворачиваясь будто с обидой, а львёнок пытается вернуть голову в прежнее положение; львёнок удивительно внимательно смотрел в его глаза.
А потом Крис узнал, что они усыновили льва и теперь у него есть все права отчитывать этого непослушного ребёнка.
Лучшего подарка он и представить не мог.

С жирафами, которые отличаются своей «параллельностью» ко всему, у него сложились не прояснённые отношения, как и со страусами. Он мог простить сворованный хлеб, потому что сам не хотел его есть, правда, на зло этому существу мог бы и захотеть, а вот дальнейшие выходки напрочь отказывается прощать. У него здесь планы срываются. Всё лицо влажное, неприятно обслюнявленное и жирафа провожает не самый добрый взгляд; благо поблизости не было какого-нибудь ружья, эти звери с позицией «мне всё фиолетово» начинают слишком раздражать, и вообще, Крис рад что не живёт здесь. Медового месяца достаточно. 
- Брось, Лили, тебе придётся смириться с этим, иначе... откуда детям браться? И знаешь, я не умею держать себя в руках.
Он был настроен категорично и серьёзно, не собираясь мириться с этим положением и заявлением мол поцелуев на сегодня достаточно. 

- А ты повелась? - неожиданно вырывается с каким-то ужасным ужасом. - Все мужчины так говорят, - отворачивает голову к окну, забрызганному дождевыми каплями. - «Ты такая красивая, ты не красивая, ты очень красивая», - будто пытается передразнить всех мужчин и самого себя, строя разнообразные гримасы.  - а вы их головах пошлые мысли, наверное, у меня тоже были пошлые мысли, - покачает головой, снова посмотрит на неё, ловя улыбку и отправляя в сундучок «улыбок Лили»; если его открыть, можно ослепнуть, потому что улыбки Лили невероятно яркие и прекрасно сияющие.  - Мама как раз знала об этом, о мыслях мужчин, когда они говорят эту фразу, - усмехается. Однако тогда ничего не произошло, они, как ни странно, сдерживались и не позволяли перейти ч е р т у. А сегодня позволят? 
- Тебе это так интересно? - кривится.  - Лично мне не очень, даже знать не хочу как это было. Странно представлять родителей на своём месте, - кажется, его взгляд и голос тоже воплощают глубокую задумчивость. Сегодня определённо позволят. Он смотрит на неё предельно серьёзно, слишком хорошо чувствует на своих губах подушечки её пальцев, слишком пристально следит за её глазами. Окутывает томящий туман, отделяя от дождливого мира, от барабанящих капель по крыше и окнам; он и целует на этот раз с серьёзным выражением, неторопливо, растягивая время и стараясь равномерно дышать. Ощущая ладонь на груди, рвётся вперёд, ещё ближе к ней, а сердце позволяет себя почувствовать, начиная выбиваться из грудной клетки, порывисто и неровно; прикосновения к обнажённой коже чрезмерно с ума сводящие, поджигают пламя желаний изнутри. Он весь воспламеняется и пылкий поцелуй нещадно сбивает размеренное дыхание, превращая в тяжёлое и прерывистое. Они вместе начинают гореть, вместе неровно дышат и оба хотят одного, или хотят друг друга прямо здесь и сейчас. Крис усмехается, падает на спину, утягивая в бесконечное падение за собой. Прижимает ещё крепче, целует пылая ещё большей страстью, пальцы путаются в волосах; разжигается ещё хлеще от её ж а р а и горячего тела. Ароматы мёда и спелых фруктов, отдающиеся вином, пьянят; руки скользят по обнажённым плечам, одежда слетает слишком легко, падая на тёмное дно машины; пальцы юрко расстёгивают застёжку бюстгальтера, он открывает глаза лишь на мгновение взглянуть ей в глаза и продолжить сходить с ума. Под её руками сгорает, испепеляется, сладостное томление расплывается по всему телу. До приятного покалывания невыносимо, а пламя выплёскивается в поцелуях, расцветающих на подзагоревшей коже пышными, алыми цветами. Он безумно любит её руки, касающиеся разгорячённого тела всё смелее и ощутимее. 
- Лили... - сиплый шёпот растворяется в раскалённом до невыносимого жара воздухе. Губы и руки побывали повсюду и каждый раз — это нечто н о в о е, каждый раз на другой никогда не будет похож. Он наслаждается ароматом своей расцветающей лилии, отдавая всего себя чтобы она расцветала ещё б о л ь ш е.
Выдыхает, открывает глаза, грудная клетке вздымается и опадает, светлые волосы слипаются от влаги, по виску пробежится одна потная капля, по телу расплывётся ощущение полнейшего удовлетворения. Х о р о ш о. Ничего не хочется больше, только вдыхать и выдыхать её аромат, смотреть ей в глаза, забываясь. У него, кажется, не осталось с и л отвечать - точно получится. Улыбается лишь слабо, смыкая веки на минуту и проводя ладонью по обнажённой спине, сверху которой легла хлопковая футболка. 
- Шортики меня особо печалят, - севший, сиплый голос, совсем тихий. Лили была права, очень права, потому что в Лондоне действительно поджидали м о н с т р ы и пугающие, чёрные тени. Лондон — это совершенно другое и об этом приходится думать, к этому приходится возвращаться, и это вызывает лишь серьёзность и мрачность его лица. 
- Ты же знаешь, я не смогу мириться с монстрами, я буду бороться, пока... - снова закрывает глаза, ощущая отлив сил и тяжесть, тяжесть то ли от мрачных размышлений, то ли от нескольких часов их страстно-бурной близости в тесном салоне автомобиля. Глубокий вдох, будто иначе не сможет дышать, задохнётся.  - пока не справлюсь с ними, или они со мной.
Он признавал возможность поражения и даже был готов. 
- Я тоже люблю тебя, Лили. И я надеюсь, эта любовь даст мне сил, чтобы выстоять даже в случае поражения. Всё будет хорошо, милая.
Пока мы вместе, всё будет хорошо.
Это был невероятный медовый месяц, навсегда запечатлевшийся в наших сердцах.

* * *

По возвращению домой начали происходить странности и эти странности напоминали начало счастливого периода длинной в девять месяцев. Правда, никто этого не замечал в упор, из-за чего Крис решил тоже не замечать и решить, что всё пройдёт. Сила любви такова, что ты готова съесть всё, что она готовит, даже если это есть невозможно. Впрочем, Крис вечно о чём-то усиленно думал во время еды и порой не замечал её вкуса, а порой заметно кривился, но мужественно продолжал есть. Однако, в то субботнее утро решил, что любовь здесь не поможет и Лили не очень обидеться. На вопрос Тома он отреагировал каким-то резким, недовольным взглядом. В кого могла влюбиться его жена? Разве что в своего мужа, только ещё больше, но оправдание для пересоленной яичницы так себе. В итоге они с Томом спасались хлопьями с молоком, потому что Крис честно признался, что так больше не может продолжаться, и как врача, его беспокоит это странное изменение её вкусов. А потом его заставили надеть этот цилиндр [боже как они умудрились сделать это] и вся семья дружно отправилась на королевские скачки. Спасибо тому, кто предложил цилиндр чуть меньше и ниже обычных, что немного меньше смущало. Стоит отметить, что он ненавидит цилиндры. Потом им пришлось говорить с людьми, позировать официальным фотографам, улыбаться и выглядеть по протоколу, не иначе. Потом с ними решил завести беседу лорд Беркшир, и это означало что беседа затянется. Крис начинает чувствовать неладное, кратко отвечает «да», вскоре ловит взгляд Лили и понимает что необходимо спасать положение, а в голове ни одного варианта как отвлечь этого сэра и что вообще ему интересно. В общем-то, Робинсон успел поднять тему о вымирании пингвинов где-то на другом конце света, избавляя всех от катастрофы. Они весьма чинно и правильно беседовали о пингвинах. Итак, Лили вырвало, Крис смотрел на неё предельно внимательно и выгибал бровь, потому что не представлял как можно отравиться пересоленной яичницей. Нет, Лили, дело явно не в отравлении.
Всё дело в том, что одним ранним утром после его ночной смены, ей снова было нехорошо. Предположение об отравлении окончательно стирается из списка причин. 
- В таком случае не желаешь посетить гастроэнтеролога? У меня есть один хороший знакомый, - пробурчал он недовольно, закрывая глаза. Её обещание проверить не особо удовлетворило, будто она забудет об этом в следующую минуту. Так и случилось.

Доктор Робинсон очень сосредоточенно вводил иглу в подпаутинное пространство спинного мозга пациента, и в это время медсестра тонким голоском прощебетала что его вызывают и это очень срочно. Засев в манипуляционной, он потерял связь с миром и не знал, что за стенами, окнами и дверьми происходит. А происходило живое и активное обсуждение последних новостей. Её Высочество Лилиан упала в обморок. Пациента пришлось оставить, или точнее, доверить в руки другого врача и немедленно покинуть больницу. Впрочем, этому очень хорошо способствовал Джонни, и его даже не волновало то, что из пациента торчала игла, введённая лишь наполовину. Завершить процедуру, разумеется, никто не позволил. В салоне автомобиля царило сковывающие напряжение и бездонная тишина; Крис очень хорошо раздумывал, сопоставляя симптомы, которых становится всё больше. Если тот раз был отравлением, на этот раз все решили, что у неё опухоль головного мозга? Ему захотелось не очень прилично и красноречиво высказаться на этот счёт, но сдержанность превыше всего. Раздражение и полное непонимание людей выявлялось лишь через движения и решительные шаги, когда они прибыли во дворец. Он решил, что это издевательство, не иначе. После пункции у него действительно была запланирована важная операция и передавать её в чужие руки, пусть даже лучших медиков страны никак не собирался.
Перед ними раскрывают двери, ведущие в её комнату, и он сразу же осматривает Лили очень внимательным взглядом, дабы исключить самое страшное. Больные люди выглядят немного иначе, или много иначе; люди, которым осталось недолго, совсем другие. За спиной всё ещё стоит Джонни и очень хочется попросить его выйти, но Крис делает шаг вперёд, ещё один шаг и обнимает Лили в ответ. Рукой проводит по волосам, поднимает взгляд на настенные часы, прикидывая сколько остаётся до операции и сколько займёт времени разобраться с этим всем переполохом. Не очень-то он и любил разводить драмы. Особенно беспричинные. 
- Не плачь, всё хорошо, слышишь? Всё в порядке.
У этой драмы слишком много наблюдателей. Раздражает. 
- Я полагаю, ничего страшного не произошло.
Выпрямляя спину, он позволяет себе произнести эти слова довольно твёрдо и уверенно в присутствии её родителей и Джонни. Да, Крис, позволяешь себе ты слишком много.
Крис догадывался, но не торопился, и пока эти догадки не ощущались счастливыми из-за переполоха на пустом месте. Конечно же, пресса постаралась, конечно же, для них это сенсация и повод усилить шпионаж за королевской семьёй, дабы выбить заявление о смертельной болезни или что-то вроде. Не передать как сильно это выворачивает внутренности; нервы сжимаются в пульсирующий комок, и он пытается улыбнуться. 

- Очень рано говорить об этом, никаких признаков. Если то самое, оно не будет проявляться таким образом на ранней стадии. Даже если она к этому предрасположена, я очень сомневаюсь. Обморок — это симптом ещё тысячи болезней, а иногда это вовсе не болезнь, а реакция организма. Не стоит заходить так далеко раньше времени. Я буду лучше присматривать за ней.
Надо было ещё раньше начать лучше присматривать и просто купить тест, серьёзно.

* * *

В его голове чаще крутилось «какие они все идиоты», чем «быть может она беременна», и сейчас идиотами были эти двое, врезавшиеся друг в друга, из-за чего стоять в пробке придётся на час дольше. Кристофер ненавидит ждать и не ждёт, при первой же возможности заворачивает в переулок, включает навигатор и доверяется этому устройству целиком. Тут и зазвонил телефон, и он не догадывался что трубку брать не стоит. Напротив, после последних событий он принимает вызов от Лили быстрее чем когда-либо. Раздаётся тонкий голос, брови подпрыгивают, внимательно прислушивается. Пришла анализы. Сердце на секунду сжимается в ожидании. Однако его всё это немного меньше пугает, по причине я-же-врач. Он же врач сразу же возьмётся за лечение любого диагноза и не позволит развозить излишнюю, никому не нужную драму. Может быть, не очень здорово выйти замуж за врача. 
- Да-да, я в машине, - говорит торопливо, чтобы она быстрее перешла к с у т и. Аптека ни о чём не говорит, совсем ни о чём. Аскорбиновая кислота, салфетки... Крис совершенно не понимает к чему всё идёт и кажется, это не самая суть. Ей или просто хотелось поговорить от хорошего настроения или сообщить нечто радостное и важное.
А это о чём-то говорит? 
- Тест? Ты таки решила проверить? Без проблем, я как раз... проезжаю мимо какой-то аптеки, - выглядывает в окно, опуская пуленепробиваемое стекло [серьёзно, пуленепробиваемое], и всматриваясь в аптечную вывеску на какой-то серой, неприглядной и очень тихой улочке. Ему ещё понравится возвращаться домой в объезд, по новому пути. 
- Ладно, милая, я скоро буду.
Нет, в столб он не врезался, потому что тест на беременность ещё не значит, что ответ будет положительным. Разве что, он мог бы врезаться от счастья, потому что она решила наконец-то проверить э т о. А парень-фармацевт смотрел на него внимательно и... с сожалением? Крис попросил пять штук, на всякий случай и набрал целый запас аскорбиновой кислоты. 
- В стране ожидается пополнение? 
Крис широко усмехается. 
- Сестра попросила. Знаете, для неё это шок, она очень боится детей. 
- И она любит аскорбинки?
- Нет, моя жена любит их. Можете рассказывать об этом своим покупателям, уверен, продажи подпрыгнут до потолка.
Подмигнёт молодому фармацевту, покидая аптеку. Этот день стал памятным для всех.
«Ты прикинь, чувак, сестра герцога Кембриджского беременна!»
Скарлетт будет счастлива.

А дальше, дальше он начал торопиться, снова и снова связывая симптомы в единую цепочку и понимая, что вероятность того, что Лили беременна девяносто девять процентов. На самом деле, это огромное счастье, которое в аптеке теплилось внутри, а теперь расплёскивается повсюду. Благо он выехал из незнакомой местности, не заблудился и не врезался в чей-то заборчик, или пышный, цветущий кустарник. Торопливо покинув салон авто, оборачивается, задирает голову и улыбается, кажется, очень счастливо. Хотя, он рассчитывал на приватную беседу внутри дома, эти расчёты подвели, как только голос Лили стал очень громким. Во всём виноват Джордж. У него проскользнула любопытная мысль касаемо теста, ведь и без него доктор, видимо, сообщил эту радостную новость; а теперь отец не родившегося ребёнка в серьёзной опасности. В общем-то, она сообщает об этом очень радостно и громко, а он опасливо осматривается по сторонам, боясь заметить, как кто-то из соседей дёргает шторку и смотрит в окно. Да, непросто жить по соседству с молодожёнами, никакого п о к о я.
У нас получился Джордж, и это вовсе не мидии, какое с ч а с т ь е.
Он наконец-то выдыхает с облегчением, потому что продолжение обещает быть в приватной обстановке, хотя теперь все соседи знают о том, что у них получился Джордж. Он поднимается по лестнице не спеша, и раскрывает свои объятья, а они ловко, птичкой порхает в них. Боже, сколько счастья в этих янтарных глазах, сколько звонкой радости в смехе, просто невозможно не раствориться, не улыбнуться в ответ.
- Это замечательная новость, милая, - если он кажется спокойным, то наверное осознание ещё не пришло, ещё не озарило, ещё немного не верится; он завороженно наблюдает за ней, сцепляя пальцы своих рук на её пояснице. Это настолько замечательная новость, что сердце замирает. Он целует её губы с какой-то благодарностью, а потом подхватывает на руки и поднимается по этой лестнице; а потом захлопываются двери спальни.
А вы знаете, что такое счастье?
Счастье, это когда твоя любимая смеётся и три раза повторяет что беременна, и ты понимаешь, что через каких-то восемь месяцев увидишь своего ребёнка и это на всю жизнь; счастье, это когда она в твоих объятьях, когда она так легко парит по лестнице в лёгком платье; счастье - это ощущение, дарящие крылья за спиной и открывающие небосводы.
- Ты только подумай, у нас будет ребёнок, - прошепчет он, растворяясь в этом счастье.

0

42

Мистер Браун! Густые облака дыма вперемешку с песком и пылью, вкус железа на языке, тошнотворный запах г а р и.  Очнитесь, мистер Браун! Ты думаешь, что можешь подняться, потому что поднималась всегда. Твоё лицо в чёрном порохе и запёкшейся крови, твоя рука протянута, а пальцы подрагивают. Падала и поднималась. Всегда. Мистер Бра... А сегодня ты падаешь без шанса подняться. Под завалами, под беспощадным пламенем, в крови. 

http://funkyimg.com/i/2Lrss.gif http://funkyimg.com/i/2Lrsr.gif

- Я поняла тебя, Джонни, - задумчиво-отстранёно, завороженно гипнотизируя окно, по которому второй час стекают дождевые капли. Оборачивается лишь наполовину, будто вспоминая о чём-то.  - Мы поняли друг друга, Джонни, - нарочито делает акцент на его имени, смотрит будто на заклятого врага, но не подразумевает этого; она на всех смотрит так, когда в голове яркими, болезненными вспышками мелькает прошлое. Если она раздражает вас, не спешите обвинять её; быть может, вы многого не знаете о п р о ш л о м.   
- Хочешь чаю? Если нет, можешь идти, - разворачивается, поправляет узкую, строгую юбку непременно чёрного цвета на бёдрах, ловя невозмутимый взгляд с едва заметными, особыми нотами. Пожалуй, столь обтягивающая юбка с м у щ а е т. Вежливое прощание, средней громкости закрытая дверь, красный лак на ногтях [смущает?], запах чёрного кофе в высоком стакане и привкус крови на кончике языка. Вы так и не очнулись, мистер Браун.

Неделю спустя. 

Сдержанный стук в дверь, не навязчивый, не громкий, не кричащий о том, что кому-то не терпится ворваться в кабинет. Каблуки чёрных туфель глухо стучат по паркету, от влажной земли в вазонах пахнет свежестью и будто дождём. А ещё здесь до сих пор пахнет Джонни и проветривать кабинет совершенно бесполезно. Она ненавидит свой кабинет, впрочем, как и всю свою жизнь, и эта ненависть, вызванная страхом и болью, выжигает изнутри. Она слишком загипнотизировано поливает из стакана большой фикус, погружаясь в вакуум, ощущает прикосновение к плечам; ощущает врага, не принимая эти руки за нечто иное. Разворот, крепкая хватка, сжатое запястье, заломленная рука, прожигающее насквозь пламя изумрудных глаз. Она на всех смотрит со страхом, только этого страха никто не замечает, несправедливо. На раз-два-три зажигается свет в сознании, освещает сморщенное от неприятных ощущений лицо, лицо не-врага, а скорее д р у г а. 
- Боже, прости, - резко отпускает, невиновная жертва, теряя равновесие пошатывается к узкому шкафу с какими-то книгами, не хватало только типичной сцены «книги на голову». Она выгнула бровь и словно магическим взглядом запретила книгам падать. 
- Я хотел поговорить. О нас.
- О нас? У меня на работе? Ты должно быть шутишь. 
- А когда мне ещё с тобой говорить? Я не могу так больше, ты вечно уходишь от...
Бессовестно перебивает стук в дверь, снова сдержанный и спокойный, не громкий, не кричащий, как этот человек, застывший с возмущением на лице. Он так редко бывает таким, что ей, кажется, это доставляет удовольствие. 
- Когда ты поймёшь, что я люблю тебя?... 
- Не сейчас, пожалуйста.
Она прошепчет, мотая головой и глотая холодные слёзы, рассекающие остриём внутренности. Нормальные люди не говорят о любви на работе, впрочем, и многого другого они не делают. Дверь открывается, одна фигура исчезает в проёме, другие две появляются. Становятся перед ней ровно, вытягивая спины, один складывает руки перед собой, другой за спиной. Чёрные костюмы, галстуки, но было между ними одно важное отличие.
- Вы оба прошли тщательную проверку и теперь готовы приступить к работе. Что касается вас, - переводит взгляд на мужчину среднего роста, оценивает безукоризненный внешний вид и белоснежную рубашку, спрятанную под пиджаком.  - вы должны запредельно внимательно исполнять свои обязанности. Я имею право сообщить вам что Её высочество беременна, но вы не имеете права разглашать эту информацию ни одной живой душе. 
- Разумеется, мэм.   
- Вас же я вызвала чтобы попросить сотрудничать с мистером Баддом. Назовите своё имя, в последнее время я не могу запомнить всех, кто заходит сюда.

Они шагают твёрдо, перед собой видя лишь освещённый коридор ярко-голубым светом и дверь в самом конце. Она ещё несколько минут смотрит в закрытую дверь, после чего обессилено падает в своё кресло и опускает таблетку-шипучку в стакан чистой воды. Головные боли. Бессонные ночи. Многое остаётся за кулисами нашей жизни, а кто-то твёрдо уверенным что у тебя всё в порядке. Рука потянется к двум папкам на столе, пристальный взгляд снова сканирует фотографии в мрачных, сдержанных тонах и ровные строки. 

«Сержант Дэвид Бадд. 32 года. Запасные войска. Семейное положение: разведён. Место рождения: Элдерсли, Ренфрушир, Шотландия, Великобритания. Офицер службы безопасности. В течении двух лет был приставлен к охране министра внутренних дел. Чист. Репутация удовлетворительна. Зачислен на должность главного телохранителя герцога и герцогини Кембреджских».

«Мы получили многочисленные угрозы, к сегодняшнему дню их накопилось немало. Всё началось в день свадьбы, тогда начали появляться плакаты со странными надписями, мёртвые голубы, кровавые письма. Не сказать, что ситуация улучшается, служба безопасности усиленно работает над этим. Я ожидаю от вас полной отдачи. Вы должны забыть о собственной жизни и сосредоточиться лишь на одном. На охране. На охране Её Высочества и Его светлости. Не думайте, что я доверяю вам. Я никому не доверяю. Но ваши заслуги впечатляют».   

«Бенедикт Катбертсон. 42 года. Бывший юрист. Семейное положение: не женат. Место рождения: Хаммерсмит, Лондон, Великобритания. Предыдущая должность: правая рука главного секретаря. Чист. Репутация удовлетворительна. Зачислен на должность секретаря Кристофера Стивена Робинсона Кембриджского».

«Вы будете тесно сотрудничать с Кристофером, соответственно вы будете видеть намного больше, чем все остальные, даже больше, чем сам Кристофер. О любых подозрительных ситуациях и замечаниях вы должны докладывать мистеру Бадду, или непосредственно мне, если считаете, что так будет лучше. Я знаю, что Джонни доверяет вам, но повторюсь, я никому не доверяю, пока не будут убеждена в том, что вы хорошо выполняете работу на новой должности. Также я беседовала с секретарём Её Высочества, он готов сотрудничать с вами. Несомненно, наш уважаемый Джонни следит за порядком, но я считаю необходимостью побеседовать лично с вами и попросить об этом. И вы, и Джеймс его доверенные лица, но меня интересует ваше взаимодействие с мистером Баддом и его напарником, мистером Дэниэлом Фостером. Да, совершенно ничего катастрофичного не произошло, и может показаться что служба безопасности слишком взволнована, но... а что вы хотели от женщины? Женщины чуть эмоциональнее мужчин, не так ли? Я просто хочу быть убеждённой в том, что королевская семья под надёжной охраной».

Многое остаётся за кулисами. Она пыталась шутить в своей насмешливой манере, но усмешка отдавалась горечью и болью. У неё снова короткие, рыжие волосы, две чёрных юбки в гардеробе и красный лак на ногтях, раздражающий всех вокруг.
Скарлетт Робинсон хорошо запомнила мистера Брауна, и ещё многих, подобных ему; достаточно хорошо, чтобы выполнять свою работу на отметку «отлично» и даже ещё лучше, ещё более безупречно, не позволяя ни себе, ни другим ошибиться.

* * *

Окна пришлось закрыть. Два кондиционера беззвучно пыхтят на полной мощности, охлаждая воздух в кабинете. Даже если летний день умеренно-жаркий, за это долго утро его кабинет посетило слишком много дышащих существ. Все вдыхают и выдыхают. Солнце напекает. Полы нагреваются. Воздух крайне сухой, пусть и прохладный, а он начинает чувствовать себя не очень хорошо. Сухой воздух недопустим в некоторых случаях. Становится невыносимо душно и жарко, хочется постоянно дёргать галстук, который вовсе снять пока что не приходит в голову. Быть может, он решил привыкать, решил следовать протоколам, выглядеть подобающе и добиваться правильного впечатления окружающих. Быть может ему прямо сейчас недостаёт того самого наплевательского отношения ко всему. Чёртов галстук. Шаблонный вид. Белоснежный халат без какого-либо намёка на желтоватый цвет, белоснежные кроссовки, от которых он напрочь отказался отказываться и аккуратно уложенные, светлые волосы. Дыхание освежает мятным спреем, руки протирает влажными салфетками с ароматом лайма, раскладывает предметы на рабочем столе, приводя всё в идеальный порядок и асимметрию. Цветы на подоконниках политы, часы «идут» правильно, шнурки завязаны, зубы после обеда почищены, медсестра за результатами МРТ отправлена. Выпрямляет спину, снова поправляет галстук и наконец-то задумывается о возможности снять его, но мысли прерывает спокойный стук в дверь. Сегодня у него очередь пациентов и стоит отметить, теперь приёмные дни особо весёлые, пестрящие приключениями, эмоциями, почти обмороками на пороге. Ему предлагали отказаться от приёмных дней, но напротив, Кристофер отказался от отказа, и пока что неясно, к счастью или сожалению. 
- Войдите, - поправляя очки на переносице, не отрывается от карты предыдущего пациента, который, кажется, не совсем болен, скорее перепутал кабинеты. Кроме того, Робинсон теперь принимает не обычных пациентов, которые, к сожалению, пользуются «обычными» больницами; здесь чаще попадаются на глаза vip-персоны, высшее общество Великобритании, очень состоятельные личности или более простые больные в рамках каких-то благотворительных проектов. Впрочем, каким образом здесь оказался следующий пациент, Крис не знает и его это нисколько не интересует.
Мужчина присаживается на стул, что очень стандартно и походит на самую обычную больницу; доктор, стол, стул напротив, пациент, ожидающий своей участи, терпеливо или не очень. Отрывается от вполне прекрасных анализов, подписывая в голове заметку о том, что можно порадовать пациента и отправить с Богом жить дальше. 
- Что вас беспокоит? - без особого энтузиазма, потому что этот вопрос задаёт с раннего утра и знаете, его пациенты совсем не те, которые были в центральной больнице, которые иногда приносили пончики с малиновым джемом или угощали конфетами. Невозможно представить мадам Уокер, протягивающую пончик, просто за то, что «вы так много работаете, а нам даже не приходится платить за это». 
- Меня ничего не беспокоит, доктор, это вынужденная мера.
Заинтриговал. Крис поднимает взгляд и наконец-то всматривается в лицо пациента. 
- Обязательный осмотр, я посетил нескольких докторов утром, и мне сообщили что больше внимания следует уделить тем, кто как-то связан с нервной системой. 
- Покажите свою карту, - без «пожалуйста», никаких «будьте любезны», только протянутая рука и деловитый вид. Отрываясь от рассматривания едва знакомого человека, приступает к рассматриванию его карты и, судя по всему, жизнь этого человека - сплошной ад. 
- Вам делали пункцию? - совершенно невозмутимо. Пациент заметно вздрагивает, заметно сдерживает определённые эмоции, раскрывающие его боязнь докторов и всего белого. 
- Простите, это как-то связано с осмотром? - он, наверное, старается быть вежливым, но в голосе сквозит некоторое раздражение, а брови немного хмурятся. 
- Всё связано. Вы должны знать, что китайские врачи недоумевают, почему мы лечим каждый орган по отдельности, если лечить надо всё и сразу. Болит одно, повреждено другое. Иногда я согласен с этим.
Крис, разумеется, не знает, что этого пациента обозвали слабаком, что заставили сидеть в больнице под капельницей после столь ужасного зрелища, когда торчат трубки из плеча. Пункция бывает неприятной не только по виду, по ощущению т о ж е. 
- Вы военный? 
- Да. 
- Поэтому посоветовали проверить голову... - будто делает вывод и проговаривает очень тихо, себе под нос, всматриваясь в записи самых разных врачей. Он уверен, что немало важной информации отсутствует в этой карте, а на его теле наверняка остались следы. Опыт работы с военнослужащими. Они все побитые, израненные, покрытые наводящими ужас и страх шрамами. Только их это никак не трогает, в отличие от окружающих. Они совершенно иначе мыслят, и они на самом деле, удивительные люди. 
- Я знаю, что солдаты страдают различными расстройствами... мой коллега пишет, что всё в порядке, в общем-то. Вам следует принимать некоторые препараты, чтобы ситуация не выходила из-под контроля. 
- Что вы имеете ввиду? 
- Вы же солдат, вы должны лучше знать. Неустойчивая психика, потеря душевного равновесия, внезапные срывы, вспышки гнева. Вам это знакомо?
Он промолчит, Крис очень внимательно посмотрит, перекручивая шариковую ручку пальцами. Когда-то ему предлагали принять участие в миссии «врачей без границ» и он отказался, наверное потому, что не хотел видеть этих людей, видеть настоящую войну и смотреть смерти в глаза, как о н и. Его хороший друг доктор Кингсли был сильнее в своё время, или ему просто не повезло? «Не женись ты на Лили, тоже кинулся бы в горячую точку?» 
- Раз уж вы здесь, проверим вашу голову по полной программе, - «программу» расписывает на чистом листе.  - У вас есть дети? 
- Да. Двое.
Отвечает слишком быстро и чётко, будто ожидал этого вопроса и будто отвечает своему командиру не иначе. Двое детей. Прелестно. 
- Простите, в этой стране не принято говорить о личном незнакомым людям. 
- Всё в порядке. 
- Я тоже так считаю. Я вырос в Штатах и не так уж просто отвязаться от привычного менталитета, - продолжает писать шариковой ручкой с синей пастой автоматически, своим непонятным, неразборчивым докторским почерком.  - А вы... 
- Тоже. Штаты. Мы жили в пригороде, потом в Нью-Йорке, потом я жил в Вест-Пойнте. 
Крис поднимает взгляд и смотрит с нескрываемым уважением, сквозь которое просачивается радость от встречи с тем, кто жил с ним в одном г о р о д е. 
- Рад знакомству, мистер Сон. Когда закончите список, вернётесь ко мне, вне очереди. Полагаю, у вас всё в порядке, но протокол есть протокол. 
- Наверное... - он задумался, прежде чем продолжить.  - вам тоже непросто.   
Мистер Сон не потрудился объясниться, но они оба поняли друг друга. 
- Да, голова раскалывается, я и забыл, что значит говорить без остановки с восьми утра.
Они поняли. А несчастному солдату придётся ещё несколько часов провести в больнице, дабы закончить список обследований. Протокол. Правила. Иначе на службу не зачислят.   

- Как я и думал, опухоли у вас нет, но следить за общим состоянием нервной системы я очень советую. Дети, жена, да и вам будет сложно если что-то пойдёт не так, - нажимает на кнопку лифта, прячет руки в карманах белого халата и плевать на этикет. Мистер Сон немного [много] ниже ростом; его рост напоминает рост Лили, а мысли о Лили напоминают о том, что через каких-то восемь месяцев их будет не двое, а т р о е. Крис улыбается. 
- Можете звать меня Кристофером, так удобнее.
На самом же деле этот пациент не особо разговорчив и беседу начинает Крис; впрочем, их беседы не затягиваются по непонятным причинам. Быть может, всё дело в неразговорчивом капитане, который достаточно устал от хождений если не по мукам, то по больничным коридорам и кабинетам, что почти м у к и. Особенно воспоминания о пункции. 
- Нет, удобнее «доктор Робинсон». 
Крис пожимает плечами, усмехается и здесь происходит одна неловкая ситуация. Кто-то должен первым пройти в раскрытую кабину лифта. Оба привыкли пропускать своих дам вперёд, оба озадачились, не представляя как зайти первым. Робинсон вовсе по своему положению всегда позади, а мистер Сон слишком джентльмен. Оба умудряются протиснуться одновременно. Оба тихо прочищают горло. 
- Вам на первый? 
- Да. 
- Отлично.
До первого они молчат. Грузные двери разъезжаются довольно широко и оба выходят одновременно, будто так и надо. По крайней мере, выражение лиц очень серьёзное. 
- Я иду в пекарню напротив, не хотите зайти? Там делают хороший кофе.
- Нет, благодарю, не люблю кофе. 
- Правильное решение, за мной лучше не ходить, если не хотите оказаться вдруг публичной личностью.
Однако он с радостью готов поговорить о кофе и каким образом можно не любить этот прекрасный напиток. Единственное, что останавливает - лицо Джонни, рисуемое воображением и осознание своей новой роли. Члены королевской семьи не спорят, не доказывают, не отстаивают. Они обязаны быть образцом. «Будь образцом, Крис».
- Через два дня будут готовы все результаты, зайдите ко мне за подписью, и вы свободны.
- Спасибо, доктор Робинсон.
Солдат щурится, надевает чёрную бейсболку и очень-очень слабо, очень незаметно улыбается, едва приподняв уголки губ. А потом направляется к своей машине, и когда открывает дверцу, под ноги падает какая-то мягкая игрушка, похожая на супергеройскую. Папа Тео летал, у его папы была фамилия Сон, как и у мамы, они любили супергероев; хотя, говорят у азиатов одна фамилия может быть очень распространённой. Мало ли, сколько ещё летающих пап с такой фамилией в этом мире. Понаблюдав за ним ещё минуту-две, Робинсон двинулся дальше, на этот раз поправляя солнцезащитные и папарццизащитные очки, впрочем, от последнего они защищали всё х у ж е; если до свадьбы его лицо знала половина населения Лондона, то после всего что произошло знают  в с е. Бейсболка - это хорошая вещь, может быть стоило одолжить у капитана или не забывать свою в кабинете.

Местные и частые посетители этого района привыкли, как и посменно меняющиеся студенты в пекарне. Алия, очень премилая девочка-индианка училась в медицинском и её куда более интересовали медицинские вопросы, нежели его титул и известность на всю страну. Постоянные посетители подбадривали добрыми пожеланиями вроде «доброе утро, добрый день, приятного аппетита, храни вас Бог» и прочее, некоторые очень просили о фото и Крис, нарушая снова и снова правила не отказывал, беря обещание что селфи или просто фотографии не попадут в сеть. Люди охотно обещали. Сегодня за кассой снова Алия, повсюду разложены тетради и учебники, и удивительно каким образом она ещё не получила выговор от начальства. 
- Я не могу это решить, - по-детски ноет она, укладывая свежую выпечку в большие пакеты из крафт-бумаги. Последний курс медицинского, а она ещё совсем ребёнок, не готовый к суровым реалиям этой жизни.   
- Я не буду тебе помогать. Учи, - категорично отвечает он, забирая пакеты. 
- Как прошёл ваш медовый месяц? Столько слухов ходит в интернете, - хлопает глазами и улыбается невинно. 
- Вот поэтому ты не можешь решить, меньше в интернете сиди. Всё прошло отлично.
Улыбаясь, Крис покидает пекарню в замечательном настроении, однако оно оказывается невероятно хрупким и рассыпается вскоре осколками. Несдержанность. Гнев. Ярость. Это невыносимо, чёрт возьми!

У него был большой, тяжёлый фотоаппарат с дорогим объективом и он пришёл, вероятно за сенсацией; а когда сенсации поблизости не оказалось, он решил создать её собственными руками, или ногами, или всем телом. Робинсон собирался выйти из-за поворота, а тот собирался резко повернуть. Слышится щелчок. Гад, успел в такой ситуации щелкнуть камерой. А ситуация такова, что оба сталкиваются, дорогая техника падает на прогретый солнцем бетон, из одного пакета вылетают сырные слойки, а другой Крис прижимает к себе словно это последняя пища на всей планете, бесценная. Фотограф падает тоже, а вот член королевской семьи не позволяет себе упасть, оставаясь твёрдо стоять на ногах. 
- Чёрт возьми, мой фотоаппарат... - мужчина ругается и никаких извинений перед столь важной персоной не последовало. Важная персона выгибает бровь и усмехается, чувствуя, как внутри лопается тот самый шарик т е р п е н и я. 
- Что, простите? У меня на лбу теперь шишка будет из-за вас, с э р! Вы уничтожили мой поздний обед, ранний ужин и всю мою радость, которая заключалась в этом пакете! Полагаете, у членов королевской семьи море денег, и они могут бегать по сто раз за выпечкой? Если бы не ваша жадность, алчность, самолюбие и цинизм всё было бы в порядке!
Лопается не обыкновенный шарик, а взрывается весь Крис, взрывается пылает опасным пламенем, возмущением и нетерпимостью. Терпеть он не может этих жалких фотографов из мелких изданий, или крупных, которые ежедневно строчат сущий бред, абсурд и вранье, а люди охотно верят им. Одним словом он ненавидит их, и пытается это сказать. Вероятно, мужчину слова задевают настолько, что забывается, забывается какой прекрасный материал получил для статьи и возможности облить грязью с ног до головы супруга Её Высочества.
И только Господу известно, чем закончилось бы это столкновение, не явись спасение, точно свыше. Мелкий, циничный фотограф шустро поднимается на ноги, подходит ближе, смотрит прямо в глаза, собираясь высказать всё, что думает и о королевской семье, и о цене своего фотоаппарата. Однако в следующий момент между ними возникает непробиваемая стена и, пожалуй, Крис впервые ощущает себя в какой-то необъяснимой б е з о п а с н о с т и. 
- Сэр, давайте решим проблему мирным путём.
Спокойно, невозмутимо, голос ни низких тонах, на удивление приятный, звучащий некоторой мягкостью, голос. Понимает, что застыл на месте и утыкается носом в чужую спину, резко отшагивает назад, заглядывает в пакет - из круассанов выплыл весь шоколад и расплылся жирноватыми пятнами по бумаге. Тяжёлый вздох. 
- Эта страна не способна решать проблемы мирным путём!
- Я понимаю, сэр, и всё же... ваша камера. Мы готовы возместить убытки, взамен на небольшую услугу с вашей стороны. Об этом инциденте мы все забудем. Если вы согласны, я готов записать ваш номер и счёт в банке, - ловкими движениями вынимает из пиджака [носить пиджаки в жаркую погоду невероятное геройство] блокнот и ручку обязательно с чёрной пастой. Фотограф недолго помолчит, подумает, покосится на Криса и мысленно выругавшись на весь мир, и на то, что «эти дураки вечно откупаются» начнёт диктовать номер.
А потом исчезнет с разбитым фотоаппаратом и разбитыми надеждами. 
- Таких людей как вы принято звать «капитан Америка», потому что они спасают. Логично, да?
Крис щурится и улыбается вполне открыто и добродушно, после чего без задней мысли направляется ко входу в больницу. Таких людей принято благодарить, и убирать за собой мусор, только он не подумал ни об одном, ни о другом. Невыносимый. 
- Ваша светлость, - обращение прозвучит уверенно. Останавливается с тихим и протянутым «чёёёрт», оборачивается, а солнце нестерпимо с л е п и т. Кстати говоря, его солнцезащитные очки вовсе отлетели куда-то в густой кустарник, где красуются алые розы с большими шипами. Понятно, что искать их бесполезно и эта ненужная информация покидает его голову. 
- Позвольте представиться. 
- Вы отшили одного журналиста, чтобы взять у меня интервью? Вы похожи на журналиста, только из более достойного окружения. 
- Не совсем так, Ваша светлость. Меня зовут, - он подходит ближе, поднимается по ступенькам оказываясь на одном уровне с герцогом Кембриджским.  - Бенедикт. Бенедикт Тимоти Карлтон Катбертсон.
Лицо доктора Робинсон заметно мрачнеет, тускнеет и немного, едва заметно кривится. Он понимает, что это связано с дворцом, его новой ролью, и странно, что он до сих пор пытается подобного избегать. Выражение «и что дальше?” довольно красноречивое. 
- Я ваш личный секретарь и мне было поручено ознакомиться с местом вашей работы более подробно. 
- Простите, но... разве о таком не принято предупреждать заранее? Почему мне никто не сообщил? 
- Это наше небольшое упущение, прошу прощения, сэр. 
- Это огромное упущение, огромное! Сообщать мне вот так, посреди улицы, что теперь моя жизнь делится на два человека... это как вообще? - разводит рукой, другой всё ещё крепко держит пакет с выпечкой. Бенедикт извиняется на этот раз молча, молча протягивает руку и улыбается одними уголками губ. Рукопожатие на ступеньках. Крис начинает жать руку чрезвычайно активно, будто пытается выместить всё своё недовольство и злобу на руке новоиспечённого секретаря. 
- Что-то рука трясётся... — это целое «землетрясение» если быть честным. Стоит отдать должное Бенедикту, ведь он благополучно пережил первую встречу с герцогом. А потом молча подбирает пакет с бетона, молча отправляет в мусорный бак и поправив серый пиджак, собирается следовать за Кристофером, отныне повсюду.
День, пестрящий маленькими приключениями.   
- Даже мусор убирает, удобно, - надеюсь, он не услышал.

http://funkyimg.com/i/2LrtL.gif http://funkyimg.com/i/2LrtM.gif http://funkyimg.com/i/2LrtN.gif

* * *
http://funkyimg.com/i/2LrrG.gif http://funkyimg.com/i/2LrrJ.gif http://funkyimg.com/i/2LrrH.gif

Сегодняшним вечером, быть может просто совпадение, но она встречает его не с подоконника [это положение на подоконнике теперь его особо беспокоит], а где-то у входной двери. Сегодня очарование Лили действует на него особенным, магическим образом, завораживая до такой максимальной степени, что забывает все свои покупки в багажнике автомобиля. Быть может, очень соскучился, потому что ночных смен было много, быть может, новое, приятное осознание что она беременна творит с ними необъяснимые вещи. А быть может, они всё ещё безумно влюблённые молодожёны и их медовый месяц продолжается, не давая вступить в свои права семейной, суровой жизни. Крис подбирается к ней неспеша, осторожно, улыбаясь таинственно, пряча руки за спиной. 
- Мисс Лили, вы не скажите мне, почему сегодня... - шаг вперёд, она где-то в дверном проёме, голубые глаза засияют невероятно я р к о.  - вы такая красивая? Сегодня вы особо красивая, - подходит наконец-то совсем близко, ловко обвивает руками талию и заглядывает ей в глаза, чудесные и прекрасные, отливающие мягким янтарным светом; и в этом янтаре он видит вселенные, миры и свою любовь, и в этих глазах он утопает без надежд и шансов на спасение. Игриво-загадочный взгляд, озорство в голосе; склоняет голову и губами касается шеи, забывая, что застывают в проёме и со всех сторон их могут у в и д е т ь. 
- А вы продолжаете сводить меня с ума, а мы кажется... уже не в Африке, - шепчет пылким шёпотом в губы, шумно вдыхает и затягивает в безотказный поцелуй, захлопывая громко одной рукой дверь. Пожалуй, не каждому понравится жить по соседству с молодожёнами. Они целуются на каждом шагу, громко захлопывают двери и неприлично громко смеются по ночам, если забывают закрыть окна. Он сам ощущает, что заводит её в положение, из которого невозможно выпутаться. Накрывает. Пускаются в пляс по прихожей, по лестнице, не отрываясь друг от друга; он будто вспоминает ночное сафари, когда хотелось вовсе не ночного сафари, а прекрасной ночи с Лили, и теперь не даёт даже шанса ускользнуть из рук или из-под горячих, воспалённых губ. И, разумеется, как доктор, Кристофер знает, что отказываться от близости на первых месяцах попросту глупо, и попросту в этом не находится ничего страшного. Страшнее пропустить это время и смотреть с тоской на жену, когда настигнет шестой-седьмой месяц; а потом ещё долго-долго тосковать, сожалеть что не воспользовался моментом. Мужчины действительно неисправимы в некоторых вопросах. А она продолжает сводить своим ароматом, своим дыханием и своими сладкими губами; она вся как этот летний вечер, трепетный, нежно-персиковый, окутанный мягкой дымкой и сладостными ароматами спелых фруктов и распустившихся цветов под окнами. Перед ними дверь, он упирается в неё спиной, дверь раскрывается, он кружит Лили отрывая от пола, замечает что-то мелькнувшее и резко отрывается, пошатываясь, чуть ли не теряя равновесие. Что-то мелькнуло перед глазами, что-то размытое и чёрное, определённо точно и он смотрит с каким-то ужасом в дверной проём комнаты, которая следовала за их спальней. Не успевает и слова сказать как нечто мелькающие превращается в точную, ровно очерченную фигуру. Появление незнакомого человека в спальне вынуждает отпустить Лили и сказать кое-что г л у п о е. 
- Хорошо, что я раздевать тебя не начал, - хорошо если никто не услышал, никто кроме неё. Отводит взгляд, прочищает горло, засовывает руки в карманы брюк [сегодня на нём был костюм, просто костюм] и с нетерпением ожидает объяснений. Впрочем, объяснения ждать не заставляют, человек торопится извиниться. 
- Прошу прощения, Ваше Высочество, Ваша светлость, - склоняет голову перед каждым, но Крис это никак не располагает, потому что ему испортили п л а н ы. Человек говорит весьма спокойным тоном, взгляд мягковато поблескивает, отражая персиковый закат в окнах. 
- Мы с напарником почти закончили осмотр ваших апартаментов. 
- Что, простите? - проскальзывает заметно-ощутимое возмущение и недовольство всей ситуацией. Недостаёт лишь капли досады чтобы дойти до крайности и начать ругаться, прямо при ней, прямо при ребёнке, который ещё совсем крохотный и незаметный. Он ощущает себя ужасно, мягко говоря, обнаруживая что все важные сведения его обходят стороной. 
- Мы следуем протоколу. Так как теперь я отвечаю за вашу целостность и сохранность, я должен был осмотреть ваши апартаменты на случай непредвиденных ситуаций, а также, подобный осмотр будет проводиться регулярно. 
- Вы серьёзно? Почему я узнаю обо всём в таком нелепом положении? - он искренне не понимает, мужчина искренне сожалеет, опуская взгляд. 
- Я закончил, всё чисто.
А вот и его напарник, на вид более не сдержанный, более раскованный и создаётся впечатление будто на насмешку и хамство он ответит насмешкой и хамством, даже если ты герцог Кембриджский, супруг Её Высочества. Однако второй телохранитель приветствует их как положено, склоняя голову и теперь они оба собираются удалиться. Вероятно. 
- Сержант Дэвид Бадд, - нет, пока что удаляться они не собираются.  - для меня большая честь находится рядом с вами, и я могу сказать с уверенностью что вы в безопасности.
- Дэниэл Фостер. Я не такой оптимист, но сделаю всё, чтобы вы были в безопасности.
- А я забыл шампанское и фрукты в багажнике... - неуместно вспоминать об этом в момент знакомства со своей личной охраной, но воспитание Кристофера — это долгий, утомительный, очень нелёгкий труд. 
- Можно ваши ключи, сэр? 
- Что? 
- Ключи. Я принесу всё что вы скажите, а потом мы удалимся. 
- О, как удобно.
Опускает ключи на раскрытую ладонь Дэвида с совершенно довольным видом и улыбкой. Чёрные костюмы удаляются, постепенно скрываются за лестницей, обещая скоро вернуться, но с их шампанским и фруктами.
- Сначала секретарь, теперь это... так и должно быть?
Переводит взгляд с лестницы на Лили. Так и должна меняться жизнь до неузнаваемости? Не успеваешь привыкнуть к одному, появляется другое и ничего не укладывается в голове. 
- Мне интересно, почему вокруг одни мужчины? А что, если этим тоже понравятся твои ноги? Или твои плечи... Нет... нет-нет-нет, ты же их будущая королева, нет, - активно замотает головой, отрицая даже самую малую вероятность этого, берётся развязывать «удавку» на шее, а вскоре послышатся шаги. Дэвид оставил пакет и удалился. Удобно.

Таким образом он начал приживаться со своей новой ролью.
Тем временем служба безопасности укрепляет своё положение и усиливает охрану королевских особ. Каждое новое письмо настораживает не меньше предыдущего. Её Высочество беременна, а значит охрана должна быть максимальной.

* * *
Прошло пять месяцев.
http://funkyimg.com/i/2LrrM.gif http://funkyimg.com/i/2LrrK.gif http://funkyimg.com/i/2LrrN.gif http://funkyimg.com/i/2LrrL.gif
Прокатиться вечером на поезде — это плохая идея.
Теперь я не доверяю поездам.

Прошли и остались позади шесть прекрасных месяцев, где-то сто восемьдесят дней, если не обогнуть земной шар, то хотя бы обогнуть собственную вселенную и ощутить вкус настоящего семейного счастья, когда каждый вечер согревает мысль о том, что в её животе ваш будущий малыш. Ваше будущее счастье, солнце, обещающие светить в непогоду. Ему это время казалось очень долгим, потому что каждый вечер возвращаясь видел почти что плоский живот, и набирала весь она постепенно, не торопясь, балуя до последнего стройной фигурой. Крис считал, что обязан помочь с этим и приносил больше выпечки в пакетах, больше круассанов с шоколадом и пончиков с джемом, или сливочной начинкой. А потом, неожиданно малыш начал подрастать, животик округляться, Лили начала хорошеть и превращаться в самую красивую беременную женщину, о чём он не устанет говорить. 
- Ты всё ещё очень хорошо выглядишь, - замечает Крис окидывая её взглядом из-под козырька бейсболки и то, что за окнами зима, вовсе не смущает его; зимой тоже надевают бейсболки. Он сидит рядом с ней, напротив Дэвид, уткнувшийся в книгу и делающий вид будто совсем никакого отношения к ним не имеет. Они постепенно привыкают, Кристофера же вовсе не смущает присутствие этого человека. 
- Булочка с корицей? У нас много булочек, - он почему-то хохочет, а на железном столике между креслами разложены бумажные пакеты со свежей выпечкой, пахнущей теплом, корицей и имбирем; горячий чай со специями в высоких стаканах, накрытых пластиковыми крышками и карамельные леденцы, белые в красную полоску. 
- Дэйв, будешь? - обращается к нему точно к хорошему другу [иногда Дэвид напоминает Ника, может быть в этом дело], ответа не последует и Крис отмахивается; бесполезно отвлекать телохранителя от увлекательного романа или же ему настолько неловко рушить романтичную атмосферу супругов. Бадд пережил это и знает, каким счастьем бывает иметь жену и детей, и порой посмотришь ему в глаза, после чего не отделаешься от ощущения что ему хочется заплакать. Его глаза блестят, если не от слёз, то от тоски и горечи. 
- Нашему ребёнку больше достанется, - пожимает плечами, вытерев тщательно руки влажными специальными разумеется, салфетками, разламывает мягкую булочку, а запах корицы расплывается по всему вагону.
Поезд продолжает мчаться, под ним гремят мосты с чугунным грохотом, за ним деревья, облитые лунным серебром, а в вагоне создаётся ощущение уюта; снаружи настоящая зима, снежные вихри, снежные горы, сугробы, белоснежные, сверкающие верхушки елей. На мгновение задумаешься и не поверишь, что снова зима, что время неумолимо пролетает, и ты не замечаешь, как старался не пропустить время мимо себя. Он следует своим желаниям, а хотелось взять за руку и крепко сжать в своей, нежно улыбнуться и поглядеть на кольца, сверкающие на её пальцах. Подумать только, снова зима, а они муж и жена, снова зима, а они ждут своего первенца, надеясь, что в круглом животике спрятался всё-таки мальчик. 
- Пора бы узнать в чьих руках окажется Англия. Я хочу сказать, надо выяснить пол ребёнка. Я не смогу ждать до самих родов, - категорично, в своей манере, качнув резко головой. Им повезло, потому что вагон полупустой и никаких любопытных пассажиров, никого не интересует парочка, притаившаяся где-то по середине, и их загадочный спутник с книгой. А всё начиналось с его обычного, казалось бы, невинного желания прокатится в Йорк; рождественская ярмарка, фестиваль, море приятных эмоций и забавных, дурацких сувенирчиков, игрушек, просто потому что в е с е л о. Они побывали там, замёрзли, потом отогревались в уютной кофейне, потом побродили ещё немного, оставшись незамеченными и снова сели на поезд. Крис тратил исключительно свои средства, заработанные собственными руками, дабы сберечь чистой свою совесть и остаться мужчиной который способ делать что-то самостоятельно. Покупать безделушки, например. Однако самым чудесно-сказочным ему казался поезд и виды за окнами, словно они катятся по рельсам в какой-то диснеевской сказке; снежные звёзды застилают тёмно-синее небо, а большая луна благосклонно склоняется над землёй, осыпая серебром леса, домишки, реки, далёкие поместья и мосты, и поезд, мчащийся сквозь белоснежно-синюю дымку. Пыхтящий, дымящий поезд, казалось, превратиться в паровоз и вот-вот взлетит к призрачным облакам, плывущим тёмными пятнами по небесному полотну. Поезда он бы мог любить всю оставшуюся жизнь. 
Поезд останавливается на очередной станции, Дэвид поднимает взгляд и закрывает книгу. Крис замечает мельком, даже удивляется что настолько заинтересовало сержанта, настолько больше нежели роман. А он вообще любит романы? Взгляд делается крайне внимательным. Крис не придаёт этому никакого значения, опускает ладонь на её круглый животик и о чём-то весело рассказывает; наверное, о том, как здорово кататься на поезде зимним вечером. Через несколько минут в вагон ловко запрыгивает ещё один пассажир в чёрной бейсболке, именно в их вагон. На его плече болтается рюкзак, а лицо кажется до нельзя знакомым. Не только Кристоферу. Дэвид отрывает серьёзно-внимательный взгляд от окна и протягивает руку. 
- Надо же, капитан Сон, этот мир настолько тесен.
Рукопожатие старых друзей, словно они вместе пережили непростые времена, и это было правдой, если бы солдаты позволяли гражданским лицам знать немного больше. А потом капитан оборачивается и склоняет голову с вылетающими из уст извинениями. 
- Всё в порядке, я рад что мы встретились снова и даже не в больнице. Столько времени прошло, вы себя хорошо чувствуете? - этим вечером Крис светится счастьем и полнейшим удовлетворением, словно ребёнок, получивший долгожданные подарки. 
- Препараты мне помогли, теперь мои подчинённые страдают немного меньше. Спасибо, что спросили. Я займу место впереди, если вы не возражаете. Ещё увидимся, сержант.
Они почему-то не начали спрашивать друг друга «как жизнь, какими судьбами», или мистер Сон не спросил «почему ты вдруг катаешься с королевской семьёй» и Крису это показалось странным. Разве таким образом проходят встречи друзей? Они обменялись очень скромными улыбками, а он сам потемнел внезапно, будто люди вокруг тоже должны радоваться. Дэвид подозрительно оглянулся назад, отметил место капитана и снова начал прожигать взглядом окно, пока поезд не тронулся. Крис сдерживается чтобы не спросить всё ли в порядке, только крепче сжимает руку Лили и показывает на белоснежные сугробы за окном, словно это большие серебряные замки, а внутри тихо живёт зимняя сказка. Проходит ещё некоторое время и в вагоне появляется проводник, женщина лет сорока, которая очень неуклюже скрывает волнение и страх на лице. Её взволнованный взгляд касается каждого лица, словно ищет кого-то определённого, однако лица королевских особо мелькнули вскользь и не привлекли внимания. Дэвид наблюдает за ней. Она подходит к мистеру Сону, низко склоняется и поспешно извиняется, потому что заглядывала в лицо слишком з а м е т н о. Бейсболки, особенно чёрные — это всегда подозрительно. 
- Как ты себя чувствуешь, Лили? Ещё немного и мы дома, в тепле, и я на этот раз готов прочесть сказку нашему малышу, - улыбается, только теперь взволнованно, попадая под волну, смывающую спокойствие с лиц. В прошлый раз он начинал читать, но его накрывал неприлично громкий хохот; вместо сказки ребёнок слушал смех своего папы, не способного сдерживать эмоции. Ему просто было смешно. От детской сказки. Сейчас хочется думать об этом, а не о том, что все начинают вести себя слишком подозрительно. Дэвид ёрзает на месте, будто раздумывает встать или нет, и всё же поднимается. 
- Всё в порядке, мне кажется... - оборачивается в сторону уходящей проводницы.  - надо в уборную, - натягивает улыбку на лицо и проскальзывает мимо Джунки; капитан Сон отрывает взгляд от экрана телефона и переписки со своей женой и тоже очень внимательно смотрит старому другу в спину.
Бадд хватает женщину под руку, оглядывается, смотрит пристально в глаза. 
- Подозреваемый в кабине? 
- Откуда вы...  - она недоумевает, и она слишком поражена страхом и волнением. 
- Всё в порядке, я из полиции, - вынимает удостоверение с жетоном и показывает мельком, дабы лишняя пара глаз не заметила этого. 
- Я... я постучала несколько раз, но никто не ответил. Этот человек выглядел очень подозрительно... 
- Я видел его, видел ещё на станции. Послушайте внимательно, в вагоне есть люди, безопасность которых сейчас в приоритете. Вы должны слушать меня и действовать согласно моим указаниям. Всё понятно? Ваш номер.
Он говорит слишком быстро для человека, охваченного паникой; он говорит слишком твёрдо и уверенно, отчётливо, делая только правильные, только необходимые движения. Достаёт телефон из кармана, готовый набрать номер, но проводница не торопится. 
- Ваш номер, - повторяет настойчивее и кажется, грубее. Она диктует. 
- Вы знаете как вызывать полицию? Вызывайте подкрепление и назовите моё имя. Сержант Дэвид Бадд. Не бойтесь. Взрыва не будет, пока люди не покинут поезд.
Он уверенным и твёрдым шагом возвращается в вагон, мгновенно встречается с пристальным, потемневшим голубым взглядом Кристофера. Игнорирует. Опускает глаза, касается плеча капитана и кивает в сторону вагонного тамбура. Теперь исчезают оба. 
- У нас террорист. 
- Что?
- Террорист в туалете. Возможно, араб, или чёрт его знает, азия или восток. Я думаю, подрывник.
Джунки сильно хмурится, определённо не рассчитывая на подобные встречи. 
- Мистер Бадд, - слышится снова дрожащий голос.  - эвакуация пассажиров будет произведена около Линкольншир Вулдс. 
- Сколько у нас времени?
- Где-то минут пятнадцать. 
- Пятнадцать минут и поезд взлетит к чёрту, - капитан не пытается думать оптимистично, отворачиваясь к двери, за которой мелькают заснеженные английские поля и леса.   
- Дело в том, что я на службе и не могу этого допустить, - уверенно заявляет Дэвид. 
- У тебя есть оружие? 
Игнорирует. Смотрит на проводницу. 
- Отправляйтесь в кабину управления. По моей команде должны открыть дверь. 
- Открыть дверь?
- Просто сбросим его с поезда, не будем тянуть с этим. Отправляйтесь немедленно. Взрывать в туалете он не станет, слишком мало жертв. А пройти в вагон мы не позволим.

Криса сковывает напряжение, долго отсутствие Дэвида и капитана Сона настораживает; он начинает заметно нервничать, ёрзать на месте и метаться между «пойти спросить» и «остаться и ждать». Крис ощущает тяжесть ответственности за свою жену и своего ребёнка, даже если он не телохранитель здесь, но чувства мужа и отца никто не отменял, чёрт возьми. Говорить Лили о том, что что-то происходит просто не осмеливается, ведь ей волноваться никак нельзя. Странная атмосфера в вагоне. Атмосфера напряжения и таинственности, не сулящей ничего доброго. Сказка сломалась, замки рухнули, колёса поезда гремят грозно и до жути неприятно, отдаваясь где-то внутри гулким эхом. Наконец видит капитана и Дэвида, но они просто проходят мимо, словно его и Лили здесь не существует, они растворились на своих местах. Пожалуй, оба солдата только мечтать могли об этом, понимая теперь что жизни королевских особ в их руках. 
- Кто поймёт этих друзей, наверное, у них была традиция бегать друг за другом, - глупо отшучивается, всё больше раздражаясь тому, что ничего не знает, всё больше ощущая себя скорее ничтожеством и неудачником, а не герцогом Кембриджским и мужем принцессы. Нервным движением хватает книгу со стола и решает тоже почитать, только всё это слишком глупо, слишком глупо здесь сидеть и ничего не знать. От счастья не осталось даже полупрозрачного следа, оно испарилось, остались тревога и раздражённость.
Дэвид набирает номер проводницы, Джунки занимает свою позицию, готовый нападать. Разумеется, это не его работа, но капитан Сон изменит себе, если откажется. Скорее спрыгнет с поезда сам, нежели отвернётся и не рискнёт своей жизнью в очередной раз. 
- Когда услышите «три», открывайте дверь.
Напряжение достигает максимального уровня, капли пота катятся по вискам, пальцы сжимаются в тяжёлые и крепкие кулаки. Раз. Сердце колотится. Два. Застывшее камнем лицо и непроницаемый взгляд. Три. Они должны сбросить с поезда человека, но что, если сами ошиблись и станут виновными в убийстве? Дверь открывается. Напряжение разрядами, полная боевая готовность, сейчас или никогда. Дэвид и Джунки никогда не были похожими, они совершенно разные. Один немного человечнее, другой готов у б и т ь, если потребуется. Они готовы. Из кабины выходит человек. Самый обычный, самый простой, с ветровкой в руках; человек смотрит самым обычным взглядом, выражая недоумение и проскальзывает мимо. Проскальзывает мимо. Крис чувствует запах гари и опасности. Невольно оборачивается, смотря уходящему мужчине в спину. Невысокий, слишком похож на тех плохих парней, мелькающих в сериалах, которые смотрит Нейна. Быть может, аналогия не очень уместная, но азиат, похожий на афганистанца, или сирийца, или араба, вызывает огромное подозрение. 
- Мы слишком хорошо знакомы с ними, чтобы так просто дать уйти, - твёрдым, капитанским тоном Джунки даёт понять другу что они совершили только что большую ошибку. 
- Скорее всего он из Афганистана. 
- Ладно, давай хотя бы туалет проверим. 
- Я думаю, это был шахид. 
- Ты думаешь?
- Теперь я уверен, это был шахид. 
- Но на нём не было...
...взрывного устройства.
Дэвид открывает дверь и вздрагивает.
Крис постукивает пальцами по коленям, смотрит на Лили и улыбается слабо. Ладони покрываются слоем влаги, испарина на лбу, по неизвестным причинам остальные пассажиры совершенно спокойны. Быть может, старые друзья вышли покурить и решили скрыть это? Быть может, что угодно, только не... Подрывается с места, опускает козырёк бейсболки, чтобы больше скрыть глаза. 
- Мне тоже нужно в уборную, никуда не уходи, не двигайся, - не стоило говорить последнего дрогнувшим голосом, и ещё не стоило затевать эту сказочную поездку, которая оборачивается сущим ночным кошмаром. Он идёт в уборную неспеша, осторожно всматриваясь в дверь перед тамбуром, а ещё замечает, что в вагоне немало д е т е й. Мелкая дрожь, потемнение в глазах от чрезвычайного напряжения, шаг вперёд и назад пути н е т.

Она дрожала и громко всхлипывала, отлетая от двери словно ударенная токовым разрядом. Она держала в дрожащих руках детонатор и была готова нажать на красную кнопку. Она боялась, боялась всего мира и в её глазах легко прочесть этот животный, неконтролируемый страх и у ж а с. Человек, готовый погибнуть и пойти на дно в кромешной тьме со всем остальными, совершенно невиновными. Человек загипнотизирован, запрограммирован на смерть. Дэвид качает головой и смотрит на неё умоляюще. Капитан Сон жалеет о том, что оружия при себе не имеет, хотя оружием здесь не поможешь. Крис видит э т о и невольно покачивается, а в глазах темнеет, всё заплывает м г л о й. Чёртов поезд. Чёртовы сказки и рождественские ярмарки. Он в замешательстве. Что делать? Он пересекает черту контроля и делает шаг вперёд. Пересекает черту. Это было недопустимо. 
- Пожалуйста, нет... пожалуйста...
Дэвид у м о л я л. Перед Крисом появляется преграда - протянутая рука и взгляд, изменившийся до неузнаваемости. 
- Вам лучше вернуться на место, доктор Робинсон.
- Вы же знаете, капитан, что сейчас я не доктор и вы не можете мне приказывать.
Крис звучит отстраненно, до невозможности похожий на свою с е с т р у. Отрешённость, холод, сковавший тело и лицо, равнодушие и безжизненность в пустых глазах. 
- Что происходит? - бесцветно и сухо. 
- Пожалуйста, я прошу тебя!
Крис вздрагивает. Дэвид, кажется, вот-вот зарыдает и отголоски его слёзной мольбы достигают слуха пассажиров, которые начинают обеспокоенно оборачиваться.
Она продолжая громко всхлипывать и плакать, собиралась нажать на кнопку, но под плавными и слёзными уговорами Дэвида медленно отвела палец. Дэвид дрожащим голосом вторил что ей не причинят вреда, что с ней только поговорят, что она ошиблась и теперь может всё исправить, что не нужно убивать себя, ведь существует тысячи других путей. На ней пояс смертника, она самая с м е р т н и к, и все они под угрозой быть испепелёнными посреди снежных, сказочных полей. У неё бледное лицо. У неё с л и и ш к о м бледное лицо, и она начинает покачиваться, терять равновесие, глаза заплывают путной плёнкой и Крис это видит. Резко отталкивает мешающую руку капитана, но это не означает что путь свободен. Совершенно ничего не означает. Его ощутимо отдёргивают назад за плечо и прибивают к тонкой, металлической стене, холодящей спину. Разве обращаются так с докторами, которые спасают жизни? Или с герцогами, которые супруги будущих королев? 
- Вы должно быть спятили, - цедит сквозь губы смотря пристально в тёмные глаза капитана. Принимая его в своём кабинете, Крис даже допустить мысли не мог, что однажды они будут драться в вагонном тамбуре. 
- Отпустите. 
- Вы должны вернуться на место. 
- Вы, чёрт возьми, не должны мне мешать!
Чувствует, как чужие пальцы, о боже нет, пытаются нащупать сонную артерию, и подобный приём тщетен с доктором, который знает все т о ч к и. Сгибает ногу в колене, ударяет в живот и отталкивает к противоположной стене. Разумеется, Дэвиду было совершенно не до подравшихся мужчин, которые ни капли не похожи, которые вряд ли могут существовать вместе или рядом. Крис вспоминает уроки сестры, вспоминает бокс и грушу, не собирается сдаваться, даже если придётся поколотить капитана или быть поколоченным им. Капитан низкого роста и оттого проворнее, пользуется своей ловкостью, а Кристоферу остаётся пользоваться тяжёлыми кулаками и чуть большей физической силой. Избавившись от преграды, он прорывается и заставляет Дэвида снова вздрогнуть. Прости, Дэйв, знаю, от меня одни проблемы.
- Вы... вы... что здесь делаете?
Дэвида можно понять, ведь он только что обезвредил почти бомбу, почти добился отступления женщины-смертника, а теперь его работа усложняется в миллион раз. 
- Я знаю, чёрт возьми, что не должен быть здесь, но... - потерянный взгляд бегает по лицу, по поясу, по рукам и детонатору, и, кажется, у самого начинает кружиться голова. Так это бомба? Самая настоящая бомба, а мы почти мертвецы? Или мне снится? 
- Она теряет сознание... - бормочет несвязно.  - она... сейчас... упадёт, - выговаривает едва, пытаясь справиться с сильным головокружением. Лили. Лили. Лили сидит на месте, а они ждут ребёнка и всё закончиться здесь и сейчас просто не может. Всё давно вышло из-под контроля. 
- Что происходит? - даже уверенный голос Дэвида вздрагивает.
- Взгляд мутный, лицо бледное, не хочу сказать, что у неё опухоль, но тревожные симптомы... а простите... что будет если... если она...
Дэвид не позволяет ей упасть, ловит в свои объятья, лихорадочно повторяя «всё будет хорошо». Крис отходит в сторону и поднимает дрожащие руки. А что значит это «всё будет хорошо»? Он ведь не знает методы общения с террористами, а эти оба знают и даже слишком хорошо. Однако девушка слабеет, её лицо совсем белое, контрастирует с чёрной паранджей, которая разве что лицо не закрывает. 
- Господи... господи.... - Дэвид, кажется, задыхается, крепко удерживая смертницу, которая всё ещё в сознании, всё ещё держит детонатор в руке.  - что с ней?
- Я не могу так... вы можете положить её... положить... на пол...
- Джун! Найди этого придурка, быстро!
Капитан вытирает кровь с губы, разгибается, справляясь с приступом сильной боли. 
- Того самого? Он пошёл туда... - Крис указывает в сторону вагона с Л и л и и сам того не осознаёт, вероятно. Мистер Сон не медлит, всё ещё сгорбленный, немного сложившийся пополам, открывает двери и вбегает в вагон, пробегает м и м о.
У них не было другого выхода. Лишь один. Прости, Лили. Робинсон готов взять ответственность на себя, готов признать, что не позволил людям выполнять свою работу. Не позволил защитить свою королевскую персону, которая никак не свыкнется с этим словом. Королевская.  А поезд всё мчится, мчится, а за его окнами разбушевалась м е т е л ь. Вагон покачнётся и дрогнет, за ним дрогнет она, неожиданно напуганная лицами, звуками и завыванием ледяного вихря; выпутывается из рук, вырывается барахтающейся птицей из клетки и врывается в в а г о н.  Умный ход, использовать женщину, которую не скинуть с поезда и не застрелить в голову. Дэвид не торопится стрелять. Рвётся за ней и замирает в паре метров. Она снова тяжело дышит, снова заметно, лихорадочно дрожит, влажное лицо блестит потом и слезами, стекающими по щекам бесшумно. Дрожащий палец грозится нажать на красную кнопку, сержант Бадд смотря умоляюще мотает головой, а Крис скользит мутным взглядом по фигуре. За ней Лили, Лили, беременная его ребёнком. Проверка на отчаянность. 
- Она беременна.
Все знают, что Её Высочество Лилиан беременна, однако доктор Робинсон говорит не о ней. Те немногие пассажиры, которых не успели эвакуировать в других вагоны наблюдают, замерев с ужасом на лицах. Кто-то крепко прижимает к себе ребёнка, кто-то забивается в угол вагона, и такое чувство будто если кто-то пошевелится, непременно случится в з р ы в. Всё намного проще, всё в трясущейся руке этой девушки, которой больше двадцати пяти не дашь. Она слышит его спокойный голос и впервые переводит взгляд на Криса, измученный, мёртвый, но сияющий в лёгкой синеве освещения; её взгляд сиял слезами и желанием жить, правда он не знает приёмы в общении с террористами-смертниками, он знает только пациентов, напрочь отказывающихся принять помощь. Робинсон никогда не отступал, даже если ему пытался угрожать холодным оружием. Разное случалось в центральной больнице, а в его голове постоянно вертелась клятва, данная однажды Господу и всему миру. Смотреть в эти глаза и не лишиться последних сил и надежды едва ли возможно, но все здесь стойкой держатся. Не разводить панику, не делать ещё больше хаоса, не делать резких движений. Он старается смотреть в эти чёрные, бездонные глаза бесстрашно и невозмутимо. Истёкший потом Дэвид кидает взгляд на своего охраняемого, вероятно мысленно распрощавшись со своей должностью, но этого Крис допустить никак не сможет. А пока он встречается с этим напуганным взглядом, напуганным не потому, что они могут взлететь на воздух огненным облаком, а потому, что эта молодая девушка была запрограммирована на смерть, потому что за её спиной Её Высочество и будущий н а с л е д н и к. Они думают об одном, понимают друг друга и безмолвно договариваются действовать в м е с т е. 
- Вы ждёте ребёнка? - осторожно спрашивает Крис, решаясь на шаг вперёд и легонько отталкивая Дэвида. Она касается другой рукой живота, вздрагивает, вздрагивает и [он шепчет «нет, пожалуйста»] оборачивается к Лили. Круглый живот надёжно спрятан в чёрной одежде, но, если внимательнее присмотреться, можно заметить его очертания. Очертания ещё одной жизни под угрозой. А поезд продолжает мчаться на бешеной скорости, рассекая стылый, зимний воздух; в тишине слышен гулкий стук колёс, вагон слегка ощутимо покачивается из стороны в сторону. Она смотрит на Лили. Никто так и не узнает, признала смертница в ней принцессу Великобритании, или была слишком напугана и окутана густым туманом, видя перед собой лишь женщину, такую же в положении, ждущую ребёнка. Казалось бы, опасность достигает предельного уровня, и самое время действовать, но сержант Бадд не двигается, лишь хмурит густые брови и пристально наблюдает. 
- Он сказал мне, - послышится дрожащий голос, тонкий, перебиваемый хрипотой, а рука с детонатором задрожит ещё сильнее.  - чтобы я убила себя... себя... и своего... - слова ей даются огромным трудом, а глаза полные горячих слёз направлены на Л и л и. Только нездоровый мужчина может сказать подобное своей женщине, только п с и х; псих где-то в вагонах и за ним гонится другой, быть может более здоровый человек. Террористы-смертники, кто их может понять? Только они сами, они подрывают себя и невинных людей, чтобы их поняли?
- … ребёнка... - кажется, она вот-вот лишится сознания, губы бледнеют, сливаются с цветом лица, большой палец поднимается.  - А я всего лишь хотела... - всхлипывает. - пожить со своим ребёнком... а потом... - пошатывается.  - появился он. Я так... завидую вам, - она говорит это Лили перед тем, как разрыдаться, и перед тем, как у п а с т ь; Дэвид реагирует мгновенно, подхватывая девушку и падая вместе с ней на пол. Тишина. Никакого взрыва. Только грохот колёс. Крис опускается на колени следом, и так как в руке всё ещё детонатор, протягивает два пальца к шее, нащупывая пульс. 
- Фонарик... мне нужен фонарик, - он давно за точкой невозврата и теперь стараясь не делать лишних, лихорадочных движений, сообщает это дрогнувшим голосом. 
- В рюкзаке! - снова э т о т голос, а перед его ногами возникает тело того самого человека с обычным взглядом, того самого, сказавшего «убей себя и своего ребёнка». Капитан оставляет тело, быть может ещё живого мужчины и подбегает к Её Высочеству, становится между ней и остальными непробиваемой стеной. Он не хотел бы снова видеть беременную женщину в таком положении, положении, когда под угрозой д в е жизни. А ему приходится, и кого остаётся винить: небеса или этого чёртового доктора? Доктору протягивают фонарик, он совершает самые привычные действия, направляя в глаз тонкий луч света. Ощупывает пальцами руки, шею и лицо с ярко выраженным ужасом в собственных глазах.   
- Зрачки не реагируют, правый зрачок размером пяти миллиметров, левая сторона парализована, я думаю, это геморрагический инсульт.
- Если она умрёт, это обернётся кошмаром для всех нас, доктор...
- Сколько у нас времени?
- До пункта эвакуации пять минут. На месте будет скорая, до ближайшей больницы около семи минут езды, - отчитывается капитан, пристально глядя на доктора Робинсона. 
- Итого двенадцать минут... вы понимаете, что она не сможет дать показания, не сможет отвечать на ваши вопросы и ей нужно будет оказать помощь? 
- С этим разберётся полиция. Наша цель: выбраться из этого поезда и вернуться во дворец. 
- Но сейчас вам нужна моя помощь?
Дэвид не отвечает, опускает взгляд, капитан Сон не отходит, а только приближается к Лилиан, собираясь защищать её от всего мира одновременно. Никто не посмеет просить его о помощи, никто об этом не скажет, а особенно те, кому поручено охранять и защищать. Крис поднимает глаза, убеждается что Лили в определённой безопасности, которая только возможна в этом вагоне; впрочем, на красную кнопку смертница едва ли нажмёт, а вот задеть что-то они теперь рискуют. Крис отказывается от мысли остановится; отказывается бесповоротно, когда наступает приступ рвоты; мгновенно реагирует капитан Сон, стараясь спиной закрыть обзор. Потерянным взглядом скользит по мертвенно-бледному лицу, а она задыхается, и не протянет ещё двенадцать минут если он будет просто с м о т р е т ь. Резко склоняется. Это всего лишь работа врача, всего лишь следование когда-то пылко произнесённой клятве. Раскрывает чужие губы и начинает делать искусственное дыхание, отчаянно. Всего лишь работа, от которой отвыкнуть он когда-либо вряд ли сможет, оставаясь обычным доктором Робинсоном или Его светлостью, герцогом Кембриджским. Она тоже беременна, и она хотела жить. Она имела право жить. Помешать ему уже никто не осмелится, капитан смиренно опустит голову и взгляд, Дэвид поднимется, потому что смертница уже не на его коленях, а на полу, под которым громко бьются о рельсы грузные колёса. А доктор Робинсон продолжит вдыхать потоки воздуха в лёгкие невольного у б и й ц ы. Однажды он сам сказал: «спасать того, кто хотел убить тебя - это и есть высшее проявление любви к людям, это и должен делать тот, кто поклялся». У него спросили, почему до сих пор не в какой-нибудь Африке, Сирии или Афганистане, где каждый второй хочет убить тебя. Он ничего не ответил. 
- Сколько осталось? - отрывается, собственное дыхание сбито, сделавшиеся тяжёлым, бессилие подступает всё ближе, а на ней всё ещё пояс смертника и все они под угрозой быть подорванными. 
- Где-то две минуты.
- Нет... нет, она не протянет... мне нужен... нож. 
- Доктор Робинсон, в таких условиях это недопустимо. 
- Хватит мне указывать чёрт возьми!
Крис вспыхивает, как если бы вспыхнула эта бомба, а всё потому, что страх ползёт внутри него, точно дикий зверь, царапает когтями внутренности, делает слабыми напряжённые мускулы, желая добиться поражения и оцепенения; Крис не поднимал голоса ни разу, а на этот раз не сдержался, напрочь забывая обо всём. Весёлое рождество, весёлые каникулы. У ещё не родившегося малыша глупый папа. 
- Ей нужна интубация или она умрёт. 
- Вы сделали всё что могли, не так ли?
Дэвид протягивает руку и помощь, Крис принимает эту помощь, поднимаясь с дребезжащего дна вагона. Минута. Минута до места эвакуации. Он нерешительно шагает назад, смотря тем самым убитым взглядом на девушку, теряющую последние крупицы сознания.
Я не могу ничего сделать.
Капитан Сон отходит, позволяя ему встать там, где п о л о ж е н о.
Хорошо, что ты ничего не видел, малыш. Никогда не вспоминай об этом.

Эвакуировали лишь один вагон. Он видел Скарлетт, неизменно холодную как эта ночь, неизменно чужую, при исполнении. Всё было слишком размытым и неясным, проплывающим мимо. Мороз остро касался лица и рук, полицейские машины мигали яркими сине-красными сиренами. Алекс обезвреживала бомбу осторожными, медленными и ловкими движениями, и все в тот миг затаивали дыхание, а она выглядела удивительно спокойно для той, кто спасает. Из последних сил Крис ещё пытался настоять на немедленной интубации, но его уже никто не слушал и раздирать голосовые связки в кровь было совершенно бессмысленно. Выжила смертница, желающая жить или заснула вечным сном, он так и не узнал.
«Следуйте за нами».
«Вам необходимо вернуться во дворец».
«Садитесь в машину».
Будто это он яростный нарушитель закона и порядка и его арестовывали, а на самом деле, всего лишь пытались усадить в салон автомобиля и вернуть в тёплый, безопасный дом. Крис уже ничего не понимал совершенно, исчезая и растворяясь в тумане.
Все мы остаёмся людьми вне зависимости от обстоятельств.
Все мы иногда слишком слабые для суровых реалий.
Ненавижу поезда.

0

43

Подобные инциденты никогда не проходят бесследно; весь Лондон, да и вся Англия обсуждает последнюю новость - террорист-смертник в поезде. Теперь люди боятся поездов, а политики рьяно ведут беседы и дебаты на темы безопасности и мира. Крис сидит на диване, не замечает, как напрягаются плечи, всё тело тяжелеет, наливаясь свинцом. Стрелка часов приближается к половине девятого, за окнами их апартаментов девственно чистый снег и серебристое сияние, тихо воющий стылый ветер. Дивное время — зима. Морозное, жестокое, но — волшебное. У него руки сложены на груди, брови нахмурены, на лбу пролегают складки, а сосредоточенный взгляд выжигает дыру в экране телевизора. 
«Объединённый аналитический центр по терроризму повышает уровень опасности Великобритании до значительного».
«Я бы хотела отдать должное смелости всех членов полиции и службы безопасности, чьи самоотверженные предотвратили ужасный акт терроризма».
«Мы мишень, и не можем закрывать на это глаза. Я намерена поддержать наши спец службы, дав им более широкие полномочия противостоять большим угрозам».
Рука резко потянется к пульту, а с экрана исчезнет лицо женщины, которой за сорок. Но стоит отметить, она хорошо выглядит. Идеальная, гладкая кожа. 
- Какой же это бред, - довольно смело высказывает своё мнение, вероятно обращаясь к Лили, потому что в спальне больше никого не было; или же, он вполне готов поговорить с собой открыто и честно обо всём, что творится в этой стране. 
- Они будут проталкивать усиленный законопроект о регулировании следственных полномочий. Эта женщина себе позволяет слишком много, как мне кажется. А знаешь почему? Потому что, - поднимается с диванчика, кидает на неё взгляд и начинает расстёгивать мелкие пуговицы на рубашке.  - критики зовут это «привилегией шпионов». Отслеживание звонков, емейлов, и соц сетей без судебного контроля. А потом мы удивляемся, почему этот мир сходит с ума, - движения с некоторой нервозностью, пуговица отрывается и к чёрту пуговицу, когда его распирает изнутри негодование и досада; он ещё не пришёл в себя после пережитого в поезде, а эти самодовольные власть имущие усиленно-усердно обсуждают новые законопроекты и укрепление безопасности страны, как внутри, так и за её пределами. Он ненавидит эти театральные шоу, ненавидит политику и политиков, и понимает своим воспалённым сознанием что ненавистное неизбежно. 
- Более широкие полномочия... - повторяет фразы министра внутренних дел с ещё более слышной и заметной раздражённостью, только тише.  - а потом какой-нибудь вагон таки взорвётся, потому что, если сильнее давить, тем хуже будет, - выпутывается из белой рубашки, проклиная всё на свете, а особенно Бенедикта, будто это он придумал расписание и правило носить костюмы, галстуки и белые рубашки. 
- Это глупо, пока они не встретятся с глазами террористов-смертников, они не поймут, насколько это глупо. Впрочем, - Крис неожиданно понимает, что его справедливые вспышки возмущения и гнева совершенно бесполезны и шумно выдыхает, прикрыв глаза. 
- Пусть катятся к чертям, - улыбается, отправляясь на поиски своей просторной и мягкой футболки для сна. Он решил не произносить каких-либо бранных, некрасивых слов при ребёнке, ребёнок ведь слышит, но иногда вырывается на волне эмоций и пылких чувств. А потом лицо краснеет и вырывается обречённый вздох, словно уже ничего не изменить. По пути к кровати натягивает ту самую серую футболку и падает рядом, тянется к круглому животику, обхватывая ладонями, целует несколько раз и только в этот миг начинает улыбаться искренне-счастливо. Сердце бьётся в радостно ожидании, взгляд переливается мягкостью и особенной нежностью, когда смотрит на неё и на кроху, который так надёжно запрятался внутри живота. 
- Интересно, все отцы чувствуют себя самыми счастливыми в мире? И каждый говорит «я самый счастливый папочка», не задумываясь что есть ещё миллион таких счастливых папочек. Вообще-то самый счастливый я, это правда, - сквозь смех, рассыпающийся звоном, снова касается губами живота, но одно маленькое обстоятельство его не устраивает; своевольно и довольно метко [несомненно опыт у него безразмерен] вздёргивает ночную сорочку, осыпая поцелуями теперь тёплую, обнажённую кожу; ладони поглаживают живот, он отрывается и прижимается ухом, прислушивается - т и ш и н а. 
- Когда же ты зашевелишься, кроха? - улыбается нежно.
Он был действительно самым счастливым папочкой в мире, и забывал обо всём, когда целовал её живот, говорил со своим малышом и пропадал в её чарующих красотой глазах.

* * *
Неделю спустя.

Крис ворочается в постели больше получаса, открывает глаза и пытается сфокусироваться на настенных часах, только стена уплывает в серо-голубой дымке и разводах ночи, а сознание, не желающие засыпать подсказывает что рядом на прикроватной тумбочке лежит телефон. Половина одиннадцатого. Ему не спится, бессонница третий день, травяные чаи и большое количество мяты, даже спрей с ароматом лаванды на подушке не помогают заснуть со спокойной душой. Он может вертеться тихим вихрем в кровати до самого утра, пока в дверь не постучится Бенедикт, или Джеймс, или о б а. Иногда Крис задумывается, не тесно ли этим двум теперь здесь и всё ли сходится в расписаниях, и работе в общем. За непродолжительное время стало ясно что сэр Катбертсон по характеру своему больше одиночка и любитель тишины и спокойствия, иногда так напоминающий главного любителя тишины и спокойствия. Они порой похожи до тошноты и эти мысли никак не способствуют скорейшему засыпанию. Всё же обрывая бесполезные попытки, поднимается и начинает одеваться на ходу; находит какие-то вещи в гардеробной, по его мнению, подобающие случаю, а случай весьма интересный, возвращается в спальню и подходит к кровати со стороны Лили, касается плеча. 
- Лили, проснись. Лили... сейчас или никогда! Страна ждать не будет, слышишь? - под страной подразумевает себя по всей видимости.  - Давай, открывай глаза, одевайся, - тянет её за руку, ещё не проснувшуюся, снова превращаясь в бессовестно командующего мужа. Быть может, страна и подождёт, а вот Кристофер Робин отказывается. И, ничего более не объясняя, дожидается пока она оденется [надеюсь ты не подумала, что сейчас утро и пора приступать к своим королевским обязанностям], после чего крепко берёт за руку и ведёт за собой. Объясняться Робинсон не научился до сих пор, вопреки усердными стараниям новоиспечённого личного секретаря.
«Вы должны объяснять свои действия, сэр».
«Но я объясняю, например, когда надо сделать инъекцию обезболивающего, я так и говорю, озвучиваю каждый шаг».
«Сэр, вы должны научиться отделять работу в больнице от своих обязанностей супруга Её Высочества».
«А ты можешь говорить немного проще?»
Суть ясна: обучать Кристофера его же обязанностям - дело очень непростое, как и любое соприкосновение с этим человеком. Когда ему протягивают расписание, он поднимает косой взгляд и уточняет «это точно моё?».
Автомобиль плавно движется посреди пустой дороги, снежинки легко касаются стекла и постепенно растворяются. Лондон на ночь затих, затаиваясь в сверкающих снегах, мягких огнях уличных фонарей и ползающих медленно-лениво туманах. Крис не находит надобности объяснить куда они направляются посреди ночи, или он слишком задумчив, или слишком внимательно наблюдает за дорогой, дабы не сбить какого-нибудь зверька, внезапно выскочившего на свет фар.
А потом они выбираются из прогретого салона, он захлопывает за ней дверь и подталкивает вперёд, кладя руки на талию; у него в запасе имеются различные ходы, ведь тайные свидания не прошли даром. Незаметно зайти и выйти — это совсем не проблема, а перед главным входом до поздней ночи красуется персонал в белых халатах. Кто-то выходит покурить, кто-то не может заснуть на тесном диванчике в ординаторской, кто-то дышит свежим воздухом и наблюдает за неспешным, размеренным и холодным дыханием зимы. Некоторые окна на разных этажах будут лить полосы света в ночной полумрак, а потом рассеивать утреннюю синеву. Больница никогда не засыпает целиком, в каком-то, хотя бы одном кабинете кто-то будет копошиться всю ночь. А воришка-Крис уводит ключи от одного кабинета, кивает в сторону коридора, чтобы Лили шла за ним, главное не попасться кому-то на глаза; они точно малые дети, успевшие нашалить, или только-только планирующие безумную шалость. Он надёжно обмотал её лицо красным шарфом, а вот о своём не позаботился. Открывает дверь, на всякий случай просовывает голову и осматривается, потом нащупывает на стене выключатель и в следующую секунду комнату освещает мягкий, тускло-янтарный свет. 

http://funkyimg.com/i/2Lrvz.gifᅠᅠhttp://funkyimg.com/i/2Lrvy.gifᅠᅠhttp://funkyimg.com/i/2LrvA.gif

- Заходи, - таинственно шепчет, пропуская Лили вперёд и с не менее таинственным взглядом осматривает коридор, тихо-тихо прикрывает дверь. Это маленький, уютный кабинет, выкрашенный в оттенки топлёного молока; на подоконнике маленькие горшочки с зелёными растениями, даже коврик у кушетки, приставленной к стене; на стене снимки УЗИ, фотографии новорожденных и детские рисунки, на небольшом диванчике разложены мягкие игрушки и клетчатый плед, какие-то книги для беременных. Врач-узист этого кабинета - невероятно милая женщина, творящая истинные чудеса для счастливых родителей. Правда, иногда на её рабочем месте беспорядок и Крис ворча под нос, убирает на подоконник чашку с недопитым чаем, и фантики от черносливных конфет, в мусорное ведро разумеется. 
- Нас научили это делать на втором курсе, - снимает свою куртку, кидает на диванчик, помогает ей снять, кидает сверху на то же место.  - Вообще-то нас многому учили. Как говорил один профессор «попробуете всего понемногу и поймёте чего хотите», - опускается на колени, шарит рукой под кушеткой в поисках провода от ультразвукового сканера, а потом зачем-то проклиная коллегу за необдуманность и беспорядочность, липнет всем телом к полу и находит взглядом небрежно отброшенный провод. Дотягивается, а когда пытается подняться и вернуться в вертикальное положение, конечно же ударяется головой о кушетку, вместо ругательства выпуская протяжное и сиплое «о боже». - Отсидев несколько лекций сугубо по гинекологии я понял, что это точно не то, чего хочу, - потирает ушибленную макушку, подключает сканер, собирая провода со всех сторон.  - не очень круто было слушать пошлости одногруппников, и ловить недовольные взгляды одногруппниц, которые скорее кричали «я прибью тебя». Девочек это ужасно смущало, - качает головой, вспоминая сейчас о том времени совершенно невозмутимо и спокойно, впрочем, и объяснить зачем они здесь не торопится, она ведь, могла обо всём догадаться. 
Приподнимает спинку кушетки, накрывает тонкой, белоснежной пеленой и подкладывает мягкую квадратную подушку в мелкий, разноцветный цветочек - безупречный сервис, ни в одной больнице такого вам не обеспечат, если только ваш муж не врач.
- Прошу вас, - впрочем стоять на месте и наблюдать он не может, начинает помогать Лили укладываться и оставляет тёплый поцелуй на лбу; поцелуи определённо могут быть, только если ваш муж врач. Поворачивает сканер таким образом, чтобы она смогла заглядывать, ведь пропустить т а к о е трогательно зрелище недопустимо. 
- А потом... однажды, я влюбился, - продолжает, или только начинает весьма загадочной интонацией и повышенным тоном голоса.  - я увидел человеческий мозг во всей его красе, - пожалуй, далеко не каждый готов признать это красотой, но Крис говорит так, словно однажды очутился в раю, а быть может, это и был его собственный рай.  - Это огромная ответственность, залезать в чужие мозги, потому что там находятся представления, интеллект, эмоции человека, и это не просто мускул, как... сердце, например. В общем-то я рад, что не стал гинекологом, потому что трудно представить как ты говоришь об этом с таким же восхищением, - усмехается, переводя взгляд на включившийся монитор.  - А родители говорили, что им больше платят, это единственное, чем они руководствовались, - пожимает плечами, не понимая даже почему решил сейчас рассказывать ей об этом. Для фона, чтобы не заснула ненароком, для отвлечения внимания или ему просто так нравиться говорить с ней? 
- Ты совершенно права, если решила, что твой муж спятил, но... мы не скажем всему миру, я могу даже тебе не говорить, но мне нужно знать, чтобы спокойно спать оставшиеся три месяца, - выдаёт на одном дыхании и достаточно категорично, хотя отступать и без его категоричности поздно. Они в больнице, в кабинете УЗИ, она на кушетке и до долгожданного мгновения остаются какие-то жалкие минуты. Нужно быть очень сильным, чтобы остановиться прямо сейчас, чего они не сделают, конечно же. 
- А теперь тебе нужно расслабиться, чтобы мы смогли увидеть нашего малыша. Наблюдательные врачи говорят, если мама на УЗИ слишком напряжена, ребёнок прячется, а если она отвлекается и позволяет себе чему-то порадоваться, ребёнок вдруг появляется и его можно рассмотреть. Всё дело в гормонах стресса и в том, что кроха чувствует тебя, ты переживаешь - он переживает, и так по кругу, - отрывает взгляд от экрана, смотрит на Лили с особой нежностью и любовью в посветлевших, голубых глазах, берёт её руку и целует потеплевшую ладонь; на самом деле не терпится увидеть собственного ребёнка и этот процесс делается до нельзя романтичным, который поделен лишь на двоих, или троих, без посторонних лиц вроде врачей-узистов, какими бы милыми они не были. Когда-нибудь их дитя услышит маленькую, красивую и романтичную историю, как мама и папа впервые увидели его. И, Крис всё же отрывается от её руки, улыбается и поднимает одежду с живота, после чего натягивает полупрозрачные медицинские перчатки и выдавливает на ладонь голубоватый гель, почему-то напоминающий ему желе. У всех свои ассоциации. Прикасаться к её животу невозможно приятно, даже не передать словами, насколько приятно, даже чувствовать тепло сквозь перчатку - теплое, приятное чувство разливается внутри. Закончив всё же с гелем и оторвавшись всё же от её глаз, садится на стул на колёсиках, прокручивается разок тихо хохоча и берёт датчик. Глубоко вдыхает, плавно и осторожно опускает гладкую полоску датчика на живот и переводит взгляд на экран. 
- Привет, мой маленький, - проговорит совершенно особенным голосом, глядя заворожено на изображение, начинающее приобретать более резкие очертания. Первая встреча и знакомство с крохой — это вовсе не в родильном зале, а сейчас, в маленьком кабинете, в приглушённом свете и в рождественских ароматах. Это настоящее ч у д о, настоящая зимняя сказка, и весь мир за пределами небольшой комнаты действительно исчезает.
- Посмотри, милая, не прячется... - Крис наблюдает за этим трогательным зрелищем неотрывно, сердце замирает в ожидании, взгляд делается внимательным; а ведь сердечко их малыша тоже бьётся, или тоже замирает от этой встречи? Крохотное сердечко, крохотные ручки и ножки, и вся кроха каким-то чудом умудряется поместиться в её животе. 
- У нас будет очень красивый ребёнок, я уже вижу, - он будто эксперт, повидавший миллионы УЗИ и готов заявить, что на этот раз малыш самый красивый; а все потому, что это его малыш, их малыш, и он определённо самый красивый. 
- А теперь, - осторожно и плавно водит датчиком по животу, всматриваясь в «прямую трансляцию прямо из жизни в мамином животике», ведь самое интересное только предстоит, самое не дающие спать третью ночь подряд.  - рассмотрим со всех сторон, - быть может поэтому даже мужья-доктора отдают в надёжные руки коллег датчики, чтобы насладиться моментом и запомнить, как э т о было впервые. Однако, Крис не сожалеет, напротив его увлекает процесс знакомства с чудом и пристального рассматривания. 
- Ты такой подвижный, можешь замереть на минуту, серьёзно, - обращаться к малышу для него вполне в порядке вещей и слегка, забавно хмуриться, потому что невозможно ничего рассмотреть пока он вертится и крутится, дёргает своими маленькими конечностями, не желая, чтобы папа наконец-то спокойно спал. 
- Могу сказать, что это будет подвижный и очень активный ребёнок. Не удивительно, мы тоже были очень активными в Африке, - некоторые темы, особо личные темы для него совершенно обычные и говорит он об этом с совершенно простым видом, точно о погоде или «сколько сахара положить в чай?», точно так же «мы были активными», и всё вполне понятно, о какой активности идёт речь. Глаз от монитора он не отрывает и всё же маленькое чудо переворачивается, позволяя родителям себя получше рассмотреть. 
- О, боже! — это тот самый момент, когда долгожданное подступает неожиданно и ты не понимаешь, как справиться с внезапно грянувшим ш о к о м. 
- Джордж... думаешь, это подходящее имя? - очень сосредоточенно смотрит в экран, будто собирается немедленно придумать другое имя, а это однозначно не подходит; это можно расценивать как «о, боже, кажется у нас будет девочка» но Крис не торопится ни отрицать, ни подтверждать, всматриваясь внимательнее, до слабой рези в глазах.  Таинственное молчание, всё ещё водит датчиком находя самое удобное и верное положение, когда эмбрион хорошо виден, и благо в этом заведении самая качественная и дорогостоящая техника. Всё очень х о р о ш о видно, но ему вероятно, захотелось растянуть интригу на несколько минут. 
- Я думаю, это замечательное имя, если у нас... будет мальчик, - кидает взгляд на Лили, загадочно улыбается, а молчать об этом просто невыносимо.  - А у нас будет мальчик! Такой красивый, непоседливый мальчик, - глаза ярко сияют с ч а с т ь е м и всё определённо забывается, всё ужасное, что им пришлось пережить недавно. Крис заявил о том, что у них будет мальчик настолько радостно, как бы не шум не сбежались больничные полуночники, страдающие от бессонницы и несправедливости жизни. М а л ь ч и к. 
- Мы ведь так хотели мальчика, я сомневался если честно, нельзя быть уверенным на все сто, но теперь... это точно мальчик. Я не буду сейчас раскрывать его мальчишеские секреты, просто поверь мне, боже мой... - качает головой, будто и не верит, а смотрит счастливые сны, но это правда, чистейшая правда и можно убедиться, взглянув собственными глазами.
Таким образом они узнали, что ждут мальчика, узнали где-то в полночь. Теперь они могли обращаться к нему по имени и готовиться именно к появлению мальчика. Радостный Крис мгновенно загрузил Лили информацией о том, что хочет купить для него большую машинку, потому что настоящие мужчины должны учиться водить с раннего возраста, и большой набор конструктора Лего, потому что развиваться он тоже должен, правда придётся дождаться трёх годиков, и ещё много-много всего. 
- Так интересно, что он будет любить... чем увлекаться... они с Питером могли бы подружиться, небольшая разница, - так интересно представлять как всё сложится, пусть и знаешь, что жизнь чертовски непредсказуема, но мечтать и воображать не в р е д н о; если не вредно, почему бы не помечтать? Крис почему-то не даёт Лили подняться с кушетки, держа руку на животе и задумчиво поглаживая, а потом ему захотелось сделать кое-что запрещённое; запрещённое, потому что последствия в отличие от жизни, очень предсказуемы.
Он нависает над ней, склоняет голову и целует губы, опьянённый счастьем и тусклым, таким романтичным светом. Это поцелуй нежности, каждая минута имеет особо значение, каждая минута как благодарность, каждый миг важен, и хочется этим поцелуем отдать ей и малышу всё своё тепло, весь свой свет и всю свою особую нежность. Это осторожные касания губ, плавно делающиеся более смелыми, сминающими, зажигающими, поддевающими спрятанные желания. Верно говорят, что дети - плод любви, иначе и быть не может. Правда, шестой месяц, круглый животик не даёт о себе забыть, иначе и быть не может. Крис медленно отрывается, чуть оттягивая её нижнюю губу, плавится в сладостном наслаждении и жгучем ощущении, словно выпил бокал пряного вина. 
- Я бы может и хотел этого, но он уже не позволит, ревнивый мальчик.
К сожалению, или к счастью [если бы их застали врасплох жуткой неловкости не избежать] он берёт под контроль свои хлещущие через край чувства и желания, смиряясь с мыслью что даже возвращение домой не особо поможет. Шестой месяц — это немалый срок, больше половины, и он определённо не позволит. 
- Зато у нас есть Джордж, - подмечает оптимистично, будто самого себя успокаивает. Оставалось прибраться в кабинете, убедиться, что никаких следов не оставлено, снова замотать её в красный шарф и повести за руку по коридорам к запасному выходу.
Ещё каких-то три месяца, и они увидят своего Джорджа.
Это будет красивый, непоседливый мальчик.
Простите, но как не рассказать всему миру? Я теперь самый гордый отец.

* * *

Рождественские традиции — это замечательно, не так ли? Пижамная вечеринка с печеньем - разве не здорово звучит? Чувствуете аромат имбирного, или сахарного печенье политого глазурью? Крис очень воодушевлённо сообщил что желает ввести эту традицию и будет благодарен, если Лили его поддержит. «Ведь дети любят сладкое, они будут в восторге, когда узнают об этой традиции». Он говорил об их детях, пусть пока что намечался только о д и н ребёнок. Наверное, счастливый папочка заглядывал в будущее, подпитывая уверенность в том, что у них будет большая, счастливая семья. Условие для приглашённых гостей было одно и очень простое: пижама и печенье; правда, для кого-то второе было не очень простым. Каждый обязан самостоятельно испечь печенье, а кто-то, например его сестра совсем не умеет, а купить в пекарне - запрещённый приём. На первую пижамную вечеринку с печеньем был приглашён Том, Скарлетт, семья Прэтт и кто-то на выбор Лили, из её друзей; Крис признался, что не хочет собирать шумную компанию для первого раза, а печенья всё равно должно хватить на всех.
Пришлось проснуться раньше пяти и добросовестно заняться своей выпечкой, потому что было бы некрасиво заставить всех, даже сестру, испечь печенье, а самому остаться с пустыми руками. Пижамная вечеринка была назначена на вечер этого дня и это просто последняя возможность заняться печеньем; всё дело в том, что сделать это раньше мешала работа. Ощутив себя полноправным хозяином на кухне, Крис неплохо справляется и, честно говоря, думает, что кроме него и Лили никого больше нет в апартаментах. По этой причине вздрагивает, когда видит сонное, помятое лицо и сощуренные глаза, потому что на кухне включён яркий свет, а в коридорах ещё плывёт серая дымка. 
- Ты здесь ночевал? Почему я не знал об этом? Не понимаю, почему сердце так колотится, - оно действительно колотится и растирания грудной клетки ладонью немного успокаивают. Итак, перед ним возник сонный Том в пижаме, обнимающий подушку. И, быть может, сонный Том незаметно проник в их законное жильё, не потрудившись об этом доложить. 
- Что с тобой, парень? Что случилось?
Крис замечает, что определённо что-то случилось. Предлагает Тому присесть и откладывая печенье [решив, что сегодня можно опоздать на работу], берётся готовить лёгкий завтрак и сок для несчастного на вид, ребёнка. А через некоторое время печенье с марципаном и миндалём красиво запаковано, Том, кажется, немного оживился, Крис решил явиться в их спальню раньше, чем один из секретарей. Впрочем, оба должны быть на подходе. 
- Давай сходим, Лили, это ведь так важно. Родители не могут, он просит нас, и мы можем, не вижу причины отказывать. В конце концов, если бы мой ребёнок о таком попросил...
Сегодня на пять у них школьный концерт в честь праздника, и если раньше Том никого не приглашал, боясь лишнего внимания, то на этот раз поделился своим желанием видеть в рядах родные лица. Крис действительно хотел пойти, потому что, честно сказать, он любит этого ребёнка. Они ведь, семья. Что может быть важнее?

0

44

http://funkyimg.com/i/2LGuG.gif http://funkyimg.com/i/2LGuH.gif
Пыль и кленовый сироп. Сочетание странное и сгодилось бы для названия какой-нибудь книги с пометкой «бестселлер» [ведь у них постоянно довольно странные названия, готовые поспорить друг с другом в оригинальности]. Но именно так пахло в небольшом кабинете декана Дугласа в Итонской школе. Пылью были покрыты полки высоких книжных шкафов и полок, пылинки казалось витали в воздухе, осаживаясь на бумагу легким слоем и золотились в свете раннего вечера – около четырех начинались наши занятия. Кленовым сиропом пахло от его панкейков – если честно, я всегда испытывала легкий стыд каждый раз, когда заходила в этот кабинет и понимала, что постоянно не даю ему поесть. Я чувствовала себя разрушителем «посиделок с панкейками», а когда тема становилась уже совершенно скучной и невыносимой, то следила за тем, как сироп стекает по остывшим пышным блинчиком и растекается по тарелке прозрачной янтарной лужицей. В то время я только начала вытягиваться в рост, осень выдалась прохладной и привычно промозглой, я носила твидовые пиджаки и шерстяные чулки с клетчатыми юбками, от чего напоминала несуразного вида девочку, которая откопала в сундуке материнские вещи и решила их надеть. В королевской семье мы слыли образцом экономности и скромности – младшие донашивали одежду старших, некоторые вещи перешивались [и при этом на свадьбы и банкеты тратились немыслимые суммы денег], поэтому мне приходилось мириться со своим видом «маленькой классной дамы» играясь с бантиками на двух аккуратно заплетенных косичках.
Он всегда мне улыбался, но все равно напоминал одного из воронов, которые жили в Тауэре. Нет, не так как Джонни, который просто всегда смущал своим скорбным видом и извечно дурными новостями и ассоциировался с «мама уедет надолго», «родителей не будет на моем Дне Рождения» и так далее. Декан Дуглас был худощавым, его глазки-уголки бегали по кабинету, всматривались в то, что я пишу и я почему-то всегда боялась сделать ошибку в слове «правительство», старательно выводя слово government. Мне казалось, что если я начну что-то зачеркивать, то он каркнет. Впрочем, голос декана Дугласа не в пример угловатой внешности и резковатым движениям, с которыми он хватался то за одну то за другую книгу, был скорее мягким и почти елейным [я просто не слышала, как он кричит иногда на мальчишек, которые обучаются в этой же школе]. Иногда даже снисходительным, если я случайно путала один статут Конституции с другим. Иногда он действовал на меня как хорошее снотворное, как и весь этот пыльно-кленовый кабинет, но я мужественно с этим боролась. Мне говорили, что дополнительные занятия по праву и конституции Великобритании очень важны и я должна к ним относиться со всей серьезностью. Со всей серьезностью, на которую способен четырнадцатилетний ребенок. В моем возрасте девочки записываются в какие-нибудь школьные клубы вроде школьной газеты или группы поддержки на баскетбольных или бейсбольных матчах [по крайней мере они начинают с того, что ходят на гимнастику]. Все мое детство прошло в частной школе для девочек, где все разговоры сводились к какому-нибудь осеннему балу, куда будут приглашены мальчики как раз из Итона. В двенадцать тебя больше интересуют фенечки, какие-нибудь приключения и возможность находки в саду феи и при этом ты воображаешь себя бесконечно взрослой и самостоятельной особой. В двенадцать я бы с большим удовольствием записалась на уроки кройки и шитья или занималась в кружке юного натуралиста, а не сидела бы в этом кабинете и не слушала нудное о престолонаследии, законах и фактах, которые вводили меня в состояние медвежьей спячки. Но я старалась. Я вообще всегда старалась.
Я не красила ногти забавным розовым лаком с блестками, чем промышляли мои одноклассницы и не клеила на них разноцветные наклейки. Не восхищалась каким-то мальчиком из сериала, которые они смотрели на выходных [теперь я оправдываю себя тем, что он просто был русалом, а меня не привлекали мужчины с хвостами вместо ног даже если с обнаженным торсом]. Я не пыталась испортить себе волосы неумелой завивкой, которая тогда казалась девочкам высшей степенью красоты и не красила одиночные цвета во все тот же розовый. У меня была только Трина, которая взирала на мир с мрачным видом ворчливого гномика, Трина с густыми и прямыми [говорю же – никакой завивки дело принципа] темными волосами и воинственно сложенными на груди руками – подозреваю, что много друзей у меня не появилось хотя бы потому, что Ти не хватало на груди надписи: «Не подходи – убьет. Высокое напряжение», а не только потому, что среди дочек нефтяных магнатов, дочерей директоров автомобильных концернов, потомственных графов и баранов, я была единственной принцессой. В таких заведениях на это обращают внимания не так…сильно, как если бы я училась в обычной школе, как это было у Тома. Может быть поэтому мама пыталась быть настойчивой, отправляя Тома в Итон, а отец заявил, что он соглашался с ней, пока у них были дочери, а за сына он возьмется сам. В общем, я была хорошим ребенком с этикеткой на воротнике: «Наследница престола». И никогда не выглядела на свой возраст. Возможно во всем виноваты детские косички.
Ноги в шерстяных чулках неизменно чесались в самый неподходящий момент. Я как раз, пока мистер Дуглас отвернулся [а я уверена, что он просто еще раз с тоской смотрел на остывшие блинчики] я попыталась наклониться и исправить положение, но его воронье чутье не подвело и он развернулся – привычно резко и неожиданно, заставляя выпрямиться и снова взяться за ручку. В это время у Кристины были уроки игры на скрипке. Интересно, мне действительно нельзя по четвергам и пятницам вместо вот этого всего заниматься верховой ездой или игрой в ненавистный крикет? Я даже на это согласна. И даже на греблю.
— Ваше Высочество, — он, разумеется, всегда называл меня только так, понятие не имею чего взрослым людям из раза в раз стоило называть детей настолько уважительно, делать книксены и поклоны и осторожно протягивать руку, но выглядело это всегда очень подобострастно. Будто корона уже придавила голову. — Что наши законы говорят о короне?
Он никогда не ругал меня за ошибки, за каждый правильный ответ я удостаивалась нескольких фраз, многие из которых выучила наизусть. Он будто имел стандартный набор и лишь менял их местами, чтобы это не выглядело уж слишком подозрительно очевидно. Это были: «Вы самый талантливый ученик, который у меня был, Ваше Высочество»; «Очень хорошо, Ваше Высочество»; «Отменно! Отменно»; «Прекрасно, Ваше Высочество! Вы как обычно правы!» и еще пара тройка выражений, которые он никогда не менял. Но, несмотря на это, я всегда боялась ошибиться. Я вообще паталогически боялась ошибок. Выходя из дома несколько раз проверяла все ли на месте, хотя почти уверена, что во дворце и без меня проверяли мой портфель. Я несколько раз выучивала стихотворения, которые и так знаю, я никогда не полагалась на удачу и отчаянно ненавидела тот факт, что моя сестра учится со мной в одной школе, где сравнивать нас проще простого. Я не вертела колесо фортуны и даже будучи отлично подготовленной никогда не была уверена в стопроцентном результате. Я всегда выдерживала паузу и мой голос в начале никогда не блистал уверенностью. Я начинала говорить осторожно и посматривала на реакцию собеседника – так я могла понять, что двигаюсь в верном направлении и только тогда мой голос приобретал уверенные нотки и я ускорялась в темпе речи. Если же было наоборот, то в том своем возрасте скорее умолкала, смущенно теребила хвостики косичек и зачем-то извинялась. В детстве я еще меньше напоминала хотя бы кому-то девушку, которая может вообще занять престол, пусть и конституционной монархии в обозримом будущем.
Его вопрос повис в воздухе, потому что я не знала точного ответа, хотя точно выучила заданное. На миг испугалась, что пока разглядывала его кабинет, упустила то, о чем он рассказывал. Не люблю не точных вопросов, которые выходят из контекста и к которым нужно проявить фантазию. Ведь фантазию стоит применять в рисовании, игре на фортепиано, да где угодно – но не в конституции Великобритании. Сказать что: «Ничего» было бы глупо. Конституция говорила о нашей роли в стране. Законы тоже были. Но что именно он хочет от меня услышать? Я никогда не торопилась с ответами, он никогда не торопил – догадываюсь лишь потому, что принцесс и королев никогда не могут перебивать. В наших занятиях мы то и дело говорили о короне. В моей тетради на каждой странице [я не поленилась и проверила] так или иначе светилось упоминание этой короны. Корона, корона и снова корона.
Он ждал. Нужно было что-то отвечать, даже если это было не совсем правильно. Мог бы спросить и несколько конкретнее.
— Общее право гласит, что Корона «не может ошибаться»; монарх не может быть судим в суде за уголовные преступления, сэр, — будто приставка сэр может смягчить горечь поражения в случае моей ошибки.
Но, к моему облегчению ответ ему понравился. Он почесал подбородок поросший колючей и еле заметной щетиной [будто он все хочет отрастить бороду, но волосы на его лице не хотят отрастать, а он все лелеет надежду на это и не сбривает жалкую поросль] и закивал, заставив меня приободриться.
— Совершенно верно, Ваше Высочество, вы абсолютно правы. Что-нибудь еще?
Предыдущая удача дала мне немного уверенности в том, что я выучила все достаточно хорошо, поэтому я могла продолжить, рассказывая о законодательной ветви власти, каких-то назначениях и отношениях с премьер-министром. И, хотя декан был все также доброжелателен меня не покидало странное ощущение, что чего-то не хватает. Я хорошо чувствовала людей, поэтому, несмотря на правильность своих ответов чем дальше говорила, тем больше мой голос стихал. Карие глаза вскинулись на полку, где среди прочего стоял самый настоящий череп.
«Чего ты на меня вылупился?» - хотелось бросить костяшке вызов, соображая, что еще я не сказала.
— Отменно, Ваше Высочество, — он сказал эту фразу, я мысленно отметила ее крестиком. За сегодня он больше определенно ее не скажет. — Есть, впрочем, еще кое-что.
Разумеется есть и я это понимала, но мне оставалось только вертеть черные крупные пуговицы на рукавах плотного пиджака и смириться с тем, что я не могу помнить все идеально. 
— Ваше Высочество, вы должны помнить, что корона всегда остается выше всех возможных споров и неурядиц. Корона настолько высока и возвышена, что никогда не вмешивается в них. Корона не встает на сторону ни выигравших, ни проигравших. Она непоколебима, — теперь я уже не смотрела на этот череп, а смотрела на мистера Дугласа, прислушиваясь к мягкому голосу, который казался мне в некоторые минуты зловещим.
Мистер Дуглас любил расхаживать по своему кабинету, подходить к окну, наблюдая за тем, как ученики школы в форменных пиджаках сидят на траве, играют в крикет и смеются по-мальчишески задорно. В Итоне тоже не училось обычных детей. Только разве что стипендиаты. И жизнь здесь казалась куда проще, будто бы менее загруженной. Ученики Итона светились довольными улыбками, пока остальные брали свои обеды в шуршащих пакетах и вяло тащились на занятия. Может быть дело было в особом отношении, которое не нравилось нашему отцу, а может в том, что здесь ни на кого не давили. — У короны нет стороны. И в этом тоже заключается ее стабильность. А стабильность и является главной задачей Короны.
Я провертела пуговицу еще несколько раз – кажется два или три, прежде чем осторожно спросить. Осторожно, потому что мне казалось, что большинство моих вопросов глупые или слишком очевидные. Поэтому не торопилась их задавать, решая, что уж лучше разберусь со всем потихоньку и сама. И все же иногда не задашь вопрос – не узнаешь истину.
— Но если я точно знаю, что один мальчик несправедливо ударил другого, разве я не могу помочь? Я не могу вмешаться? Совсем? Даже если это несправедливо?
— Для таких дел у Вашего Высочество будет много помощников. У вас будет Парламент, который решает спорные моменты. Ваши министры, назначенные с вашего одобрения, станут для вас хорошими помощниками, поверьте.
— А что тогда делать мне?
— Быть в порядке, Ваше Высочество, — он даже не подумал ни секунды, прежде чем ответить на мой вопрос. — Вы должны оставаться невредимой, полной сил и энергии, хранить себя и таким образом сохранять в нашем государстве стабильность.
Он повторил в тот день слово «стабильность» как минимум дважды.
«Но вмешиваться, даже в пустой спор двух мальчишек – вам не стоит. Корона не провоцирует. Корона продолжает сиять. И вы должны помогать ей в этом».
Меня учили этому с детства. Некоторые вещи с детства казались мне своего рода очевидностью. Я точно знала, что мы в праве делать, а что нет. Но находясь в эйфории, я как-то не подумала о том, что когда придется с ними столкнуться, для других все будет намного менее очевидно, чем для меня, которая проводила по нескольку часов в кабинете, пахнущем пылью и кленовым сиропом.
Мы должны хранить себя не меньше, чем бог хранит королеву

.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2LGuM.gif[/float] Я сидела за столом, осторожно подчищая вилкой тарелку и пытаясь выглядеть хотя бы немного достойно – на самом деле очень хотелось совершенно неприлично засунуть себе в рот целую ножку. Дело наверное было снова в лимонном соке, с которым курицу сегодня подавали. Но я все елозила по тарелке ножом и вилкой, отправляя в рот маленькие кусочки мясного лакомства и иногда притрагиваясь к соку. От аперитива я отказалась – не думаю, что для беременных, а особенно на первом месяце это полезно. За это время я успела забыть каково это – обедать в Букингемском дворце. Я привыкла к уютной столовой теплых оттенков Кенсингтонского дворца, где мы не баловали себя каким-то обилием блюд, зато баловали себя вниманием друг друга – в этой столовой нас было всего лишь двое. Мы могли шутить, улыбаясь друг другу, я постоянно успевала подкладывать что-то в твою тарелку, все также пытливо вглядываясь тебе в лицо в том случае, когда хотела узнать твое мнение по поводу еды – к счастью со временем мои вкусовые рецепторы восстановили свою правильную работу и я могла с удовольствием заниматься кулинарией, выполняя свои фантазии в действие – встречать тебя запахами яблочных шарлоток, спрашивать о том, как прошел день в больнице и так далее. Я была самой счастливой женушкой на свете, а с возможным появлением в нашей жизни Джорджа кажется даже стала даже счастливее. Я не замечала особенных перемен в настроении, токсикоз мучил…ладно, хорошо меня все также тошнило, все также тянуло на какое-нибудь определенное блюдо, как например вот сейчас, когда я не могла оторваться от курицы, но в общем я была вполне счастлива. Итак, я привыкла к нашему маленькому личному миру совершенно полностью – не хотелось думать о том, что когда-нибудь меня могут вырвать из моего мира. А случиться это может лишь в одном случае, которой… нет, не хочу об этом думать.
Сейчас же я сидела в обществе родителей, своего брата и сестры. Кристина занималась в последнее время тем, что кроме разумеется своих похождений по различным богемным вечеринкам, окормляла различных начинающих творческих личностей. В последнем интервью, которое было приурочено к выставке совершенно никому не известного художника, она сказала, что: «Я люблю талант, а не имя. И считаю, что если я могу помочь таким людям засиять, то имею право это сделать». Ее интервью всегда пользовались интересом. Кристина, пожалуй никогда не использовала шаблонные фразы, составляла собственные речи и никогда не пользовалась услугами секретарей. Головная боль Джонни.
Собственно говоря мы давно так не ужинали. А у меня для них было очень важное сообщение, которое их как минимум должно заинтересовать – или даже обрадовать. Мне кажется, сообщать родителям о своей беременности также волнительно, как мужу. Разве что в этот раз я не собиралась кричать на весь дворец: «У нас получился Джордж!». Дядя Генри, встретив меня с утра улыбнулся едва-едва [скоро он снова собирался вернуться на службу] и, качнув головой поздравил с «добрыми вестями». Я даже не поняла о чем, сначала, а потом смущенно переспросила: «Ты знаешь?». Он пожал плечами, свистнул Шейну, который нарезал круги вокруг их коттеджа, чтобы тот возвращался.
«Да…услышал, что у вас получился Джордж. Вы хотите мальчика?».
После этого я наконец подумала о том, что нужно уметь сдерживать себя, а не кричать о таком на всю округу. Как хорошо, что тетя Нора была в своей загородной поездке, иначе как я думаю мама была бы уже в курсе. А так…вроде бы сюрприз.
Я пододвинула к себе чашечку с, как я полагала соусом коричневого цвета, подцепляя очередной кусочек курицы и обмакивая ее в него. Вкус получился интересным и мне понравился.
— Мама… — начинаю я, прекращая гипнотизировать узоры на тарелке. Полагаю, сейчас самое время. Я хотела, чтобы это произошло как можно более естественно, без каких-то: «Присядьте все, мне нужно сделать важное объявление». Мало ли, они подумают, что я действительно чем-то больна. Некстати вспомнился тот таинственный разговор родителей, в спальне, когда я лежала почти что без сознания. И взволнованный отчаянный голос мамы. Сейчас я даже думаю, что возможно мне это все приснилось или привиделось, может я что-то не так поняла… Самое время было сказать, что я не больна, но я в особенном состоянии. —…знаете, у нас есть хорошие новости.
Я сразу решила уточнить, что новости хорошие, чтобы они не подумали о какой-то катастрофе. Собственно говоря родители уже какое-то время наблюдали за мной, я чувствовала этот взгляд между делом, будто они пытались понять, что со мной не так. Но со мной все было отлично – я ела курицу, я была беременна, в последние дни, с того времени, как об этом узнала не ходила, а скорее порхала, напевала себе под нос мелодии пока поливала цветы и решила, что каждый вечер будто играть на фортепиано и включать для Джорджа классическую музыку – нужно его к прекрасному приучать. Поэтому эти внимательные взгляды я пыталась игнорировать.
— Да, Лили, мы слушаем.
Ну, слушали почти все, Кристина сделала лицо: «Да-да, конечно – это интересно, давайте дальше», Том посмотрел с любопытством – я слышала, что его паук, который как ни странно оказался паучихой, выполз из террариума и довел старого Клауса до сердечного приступа. Догадываюсь, что мама намекнула на то, что это настолько недопустимо, что в следующий раз Шелк отправиться в зоомагазин или зоопарк. А раньше Том таскал ее в кармане и совершенно не боялся, что она его укусит. Может теперь младший брат, который был в курсе «хороших новостей» надеялся, что после того как родители их услышат сменят гнев на милость [хотя я против того, чтобы он таскал э т о в карманах].
Дело в том, — встречаюсь с внимательными серо-голубыми глазами, которые мне не достались. Интересно, достанутся ли Джорджу [если это вообще Джордж].  — дело в том, что мы узнали результаты анализов и о них я хотела сообщить вам лично.
— Самая хорошая тема за ужином говорить о баночках с кровью и мочой… — Кристина скучающе подцепила пальцами нектарин – сейчас для них было самое время. Из Балморала и Хайгейтса снова привозили белые персики, а когда на тарелке остался последний мой брат милостиво отдал свой любимый десерт мне. Наверное считал, что беременным нужно отдавать просто в с е. Я, в отличие от Тома помню мамину третью беременность. Помнила, как забавно было дотрагиваться до кругленького животика и постоянно спрашивать: «А это правда братик?». Я ходила в то время за мамой хвостиком, потому что постоянно боялась пропустить момент собственно толканий моего брата – а Том был довольно скромным ребенком, который это делал очень редко. Мне нравилось с этим животиком обниматься, к тому же я действительно была благодарна Тому за возможность проводить с мамой больше времени. И еще я надеялась, что то существо, спрятанное от меня кожей и какими-то там «водами» [«Мама-мама, а что братик – рыбка?»] будет намного приятнее, чем Кристина. В общем, Том имел о беременности понятия чисто теоретические. В этом возрасте все их имеют.
На шпильку, которую очевидно пытались воткнуть мне в голову я решила не обращать внимания. Кристина была в одном из «своих» настроений, которое нельзя было назвать хотя бы немного приятным для окружающих. И она несколько раз так, чтобы все слышали повторила, что у нее какое-то важное мероприятие, связанное кажется с балетом. Я и забыла, что теперь именно Кристина отвечала за королевский балет. Девочки-балерины ее обожали.
— В общем, я рада вам сообщить… — звучит как объявление для прессы. Том покачал головой, видимо пожалев, что не рассказал им все раньше меня, мол у него бы получилось намного лучше. Стало слышно, как дышит старенькая мамина корги. Вот такого внимания я удостоилась. —…что у нас с Крисом будет ребенок! Замечательно ведь? — с надеждой в голосе, оглядывая постепенно меняющиеся лица родителей. Показалось мне или нет, но на мамином лице появилось выражение облегчения. Она кажется даже выдохнула. Но я ведь сказала, что новости х о р о ш и е. И вообще, чего нужно так бояться?
Отец кинул на Тома взгляд: «А ты все знал, конечно же», тот начал усиленно разглядывать янтарную поверхность чая, видимо изо всех сил пытаясь изобразить полнейшее непонимание, мол – все вовсе не так, ничего я не знал; позже папа разулыбался, как и полагается любому будущему дедушке, хотя как бабушка и дедушка мои родители все еще выглядели с натягом. Это будет так непривычно, если так подумать – когда Джордж будет называть их «бабушка» и «дедушка». В том, что в моем животе Джордж я сомневаться не собиралась.
— А вы с Крисом быстрые… Не стали особенно ждать, да? — мама бросает предупреждающий взгляд на мою сестру, качнет головой уже без слов произнося свое: «Кристина».
А я, в принципе довольная реакцией принимаюсь поедать курицу с большим энтузиазмом. Собственно, почему бы и нет? Все довольны и счастливы. Значит и я могу насладиться тем, чем хотела – в данном случае курицей с соусом.
— Вы наверное удивились, — заставив себя не болтать с набитым ртом. — но хотелось, чтобы это был сюрприз. Вы правда рады?
Отец кашлянул, переглянулся с мамой, будто знал что-то, что оставалось только между нами и ответил:
— Да, Лили, мы очень рады, — о ч е н ь. Мне казалось, что слово очень он чуть ли не по буквам проговорил. Будто они все это время опасались чего-то другого. — А насчет удивились… я думаю, что мы с твоей мамой начали подозревать что-то, когда… ты начала есть курицу с шоколадным сиропом. Вкусно?
Я попыталась пнуть под столом хихикающего Тома, который все это время знал, что происходит и разумеется наверняка также знал, что я творю с курицей и находил все это очень забавным – невыносимый. Проблема в том, что сочетания куриного поджаренного мяса и шоколада к моему ужасу мне нравилось. Том же вовремя убрал ноги подальше, поэтому у меня ничего не вышло. Не умею я делать сюрпризы. По крайней мере для своей семьи. Папа, увидев мое разочарование, постарался как-то разрядить обстановку.
— Мой внук будет гурманом, определенно! — хлопая в ладоши, мама покачала головой.
— А если это девочка, дорогой?
— Энн, пожалуйста – еще одну девочку Англия не выдержит. Это должен быть мальчик. Было бы неплохо, если бы они постарались и подарили нам м а л ь ч и к а.
В итоге, все из моей семьи хотели мальчика, мама привычно для короны держала нейтралитет, Том просто радовался, что корона грозит ему все меньше [наверное все с таким же страхом вспоминает мое истеричное заявление по поводу того, что передам корону ему]. Кристина… Кристина просто сказала, что: «Поздравляет». Думаю, начало хорошее. Было бы неплохо, чтобы когда Джордж родиться, между семьями и нами были хорошие отношения. И, наслаждаясь всеобщей благодушной атмосферой я, пытаясь не смотреть на коварный соус, который предназначался вовсе не курице, подняла еще одну волнующую меня тему.
— Мама, я могу спросить? — она кивнула, размешивая сахар в чашке с чаем. — Насчет этого правила о родственниках со стороны мужа. Что они не могут видеться с нашим ребенком, в связи с их происхождением. Я полагаю, что оно довольно…устарело. Странно говорить о нашем происхождении в 21-ом веке. И общественности это не понравится…
—…или Крису это не понравится, — она заканчивает за меня я вижу, как движения становятся менее плавными, пусть ложка и продолжает перемешивать гранулы сахара. Будто я прошу о чем-то сложном и будто я не права. Или стоило задать этот вопрос в более подходящий момент?
— Такое вряд ли может понравиться любому сыну своих родителей, — во мне включается породное винздорское упрямство. Я не могла сказать, что: «Но вот папиным родителям разрешали нас видеть и нам разрешали проводить у них время!», потому что я не проводила каникулы у Старков. А все из-за дурных отношений их с Винздорами и поддержки независимости Шотландии и ее полнейшей автономии. Долгая история.
Не знаю, что сейчас маме не нравилось и что останавливало от ожидаемого мной восклицания: «Конечно же Лили – это полнейшая чушь, можешь не обращать внимания на это правило!». В душе я подозревала, что мы все равно его соблюдать не будем и предвосхищала реакцию Криса на такое. Просто хотелось, чтобы мы ничего не нарушали, соответственно, чтобы мы могли делать это открыто и ни с кем в конфликт не вступать. В том числе с собственной семьей.
— Лили, дело не в традиции…о ней вообще мало кто знает, пусть до тебя прецедентов подобных браков и не было. Дело в том, что мы не прогибаемся и не подстраиваемся под других. И я не советую тебе об этом забывать. Принцесса ты.
— Значит мы не гибкие? – в голосе звенит непонятно откуда взявшаяся обида. — Почему все начинается и заканчивается на том, что я принцесса? Почему сразу прогибаемся, если мы говорим о нормальных человеческих отношениях?
Думаю, определенная эмоциональность во мне из-за беременности все же просыпалась. Мне кажется за столом в этот момент все притихли, а на лице мамы появилось то непроницаемое выражение, с которым она выслушивала наши истерики еще с детства. Сейчас со мной начнут разговаривать терпеливо и как с маленьким ребенком. И правда, кажется стоило остановиться на том, что я сказала им про беременность. На этом в с е.
— Я повторюсь. Мы никак не против того, чтобы родители Криса навещали вашего будущего ребенка и участвовали в его жизни. Подобные традиции протокола в любом случае уходят в очень далекие времена, хотя могу предположить, что некоторые люди не будут довольны… Но ты должна понимать, что ваш ребенок, все равно в первую очередь будет воспитываться по реалиям…королевской семьи. И дело не в этом. Лили ты не можешь… — не думаю, что ей было приятно это говорить. Позже я пойму, что в нашей семье маме приходилось говорить самые неприятные вещи. Позже я пойму, что когда на тебе корона она накладывает на тебя не только официальные обязательства, но и неожиданно накладывает обязательства перед семьей. Следить. Сохранять. Выглядеть плохой и бесчувственной. Говорить «нет», хотя так хочется сказать «да». Будучи принцессой я не понимала этой ответственности, зная…далеко не обо всех сторонах. Позже я подумаю о том, что я эгоистка. —… постоянно жить обычной жизнью и подстраиваться под нее.  Не привыкай к этому. Мы воспитывали тебя именно как принцессу. И ваш сын будет принцем. И воспитываться он будет также.
Я уставилась в свою к сожалению пустую тарелку, не замечая погрустневшего взгляда Тома, который наверное рассчитывал на нормальный семейный ужин на каникулах, а не на это безобразие. Отец кашлянул, привычно перевел тему на нечто нейтральное. Пожалуй, вышло неловко. Пожалуй, мне не дадут забыть из чего мы сделаны. А сделаны мы были из золота и стали. Непробиваемый сплав. 
Может мама не зря просила меня не привыкать к этому, зная, что не так уж и много осталось? Почему я не подумала об этом тогда?

Wolfgang Vivaldi — Mia and Sebastian's Theme From " La La Land"
http://funkyimg.com/i/2LGuV.gif http://funkyimg.com/i/2LGuW.gif http://funkyimg.com/i/2LGuX.gif

– который час?
– лето.
– хороший час.

Я обещала своему сыну [хорошо-хорошо, возможно дочери], что буду играть ему на фортепиано. И после этого ближе к вечеру, когда сплав золота и бронзы касался изумрудных листьев деревьев и целовал георгины и астры, приютившееся на клумбах, по нашим апартаментам проносился мягкий звук фортепианных клавиш. Это были самые разные мелодии, но я редко позволяла себе что-то минорное. Дядя Генри говорил, что теперь они могут в полной мере наслаждаться фортепианными концертами – звук фортепиано переплетался с жужжанием пчел и шелестом листвы, будто бы совпадал с ритмом движения облаков по небу. Мне нравилось это лето. Я была влюблена в это лето кажется даже больше, чем в предыдущее. Ведь предыдущее было… счастливым только наполовину.
Пальцы перебегают с белых на черные клавиши, путаются в диезах и бемолях. Мягко, задумчиво, перебиваясь с известного произведения на нечто свое собственное. Я говорила, что не умею импровизировать, но работало это только тогда, когда я была не одна. А когда я была одна, можно было устраивать вариации на тему. Иногда я начинала вспоминать, погружаясь в теплоту залитой вечерним солнечным светом гостиной с фортепиано [рояль здесь казался чем-то очень громоздким] и в музыке это отражалось. Отражалось в медлительности мелодии, грустным нотам. Я погружалась в наши воспоминания, будто пытаясь донести их до той крохи, которая сейчас находилась в моем животе. Нет, это лето казалось мне чем-то куда более счастливым. После Рима мне было…более чем тяжело. Никто до сих пор не знает насколько.
Переливами звучит мелодия, хрустально-чистый звук. Другого звука не может быть у фортепиано, на котором я играю. Нажимаю на педаль, чтобы звук получался протяжнее. Спокойно и неспокойно. Иногда я специально оставляла окна открытыми – не столько из-за летней духоты, сколько из-за того, чтобы музыку было слышно. Я знаю, что иногда дядя садится на раскладной стул недалеко от наших окон, опирается спиной о дерево и слушает. И так как дядя по большей части был молчаливым, он казался мне самым благодарным слушателем. А больше всего мне хотелось, чтобы эту музыку слышал Джордж. Я его пока еще не чувствовала – он казался мне слишком маленьким и крошечным и таковым и являлся. Но лучше пусть слушает только хорошую музыку [учитывая то, как я люблю торопить события я уже представляла, как буду играть ему колыбельные на ночь, а ведь сейчас Джо напоминал по размеру семечко…или на перчинку? В общем он был крошечным].
Мне есть, что тебе рассказать, Джо. Например о том, что жизнь не всегда бывает счастливой. Я часто теряла надежду, опускала руки. Солнце, казалось, больше никогда не будет светить так ярко, а игры с солнечными лучами на бледно-розовых стенах перерастут в однообразие. Все цвета радуги, ярко красующейся после каждого дождя на горизонте персикового заката сливались в один единый цвет — серый. Такой не присущий мне, такой отдаленный и скучный.
Еще пара аккордов, я улыбаюсь. Приближение Криса для меня было все одно, что сигнал к улыбкам. И я точно чувствовала, когда он должен был приехать. Можете считать, что мне вздумалось придумывать, но у меня точно была особенная сигнализация внутри, будто маячок. Маячок постоянно повторял имя Криса. Нам было всего лишь… около трех месяцев. Трех месячные муж и жена. Не многим старше своего ребенка. Чего можно было от меня ожидать, если я все еще скорее принадлежала к плеяде молодоженов? И в этой плеяде была самой яркой звездой. Для молодоженов всегда сложно находиться вдали друг от друга тяжело. И мне, к тому же еще и беременной было не так уж и просто каждый раз тебя ждать с твоей работы. Сложно, когда все еще помнишь Африку, где вы были практически неразлучны.
Знаешь, малыш, после грозы лучи светят ещё более ярко. Так что стоит любить грозы.  Серые облака сами расплываются в улыбке, отдавая своё место солнцу.  Жизнь состоит из черных и белых клавишей — и если не будет чёрных, то музыка не будет звучать. Помни это. Твоя мама помнит об этом лучше, чем кто-либо другой. И у твоей мамы теперь нет причин для грусти – все закончилось. Закончилось вот этим кольцом на пальце, которое я ни за что не снимаю и тобой, сынок. 
Один. Два. Три. Мелодия заканчивается, а я все еще балансирую где-то на ее волнах. На фортепиано запрыгнул Винни – первое время я никак не могла привыкнуть к тому, что у нас в доме помимо старины-Крекера теперь еще есть рыжий комок меха. Уверена, временами он скучал по Скарлетт, а Скарлетт скучала по нему. Я научилась определять за это время, когда Винни просто так ластиться, а когда: «Я трусь об твои ноги вовсе не за тем, чтобы ты взяла меня на ручки – покорми меня!». Крекер к счастью относился к Винни индифферентно. Наверное, он старел. Или ненависть к семейству кошачьих у него имела исключительно личный характер и во всем был виноват Помпон. Готова поспорить, Винни даже поедал корм из его миски, а Крекер лишь флегматично ворчал на наглого нового челна семьи. А еще Винни определенно понимал, что во мне что-то изменился и когда не гонялся за бабочками в саду, теперь не рискуя особенно вывалиться из окна, обязательно ложился на мой живот и пытался со мной поговорить на тему беременности, очевидно. Или он просто мне что-то рассказывал, не выпускал когтей, вместо этого он мурчал и мяукал. Мурчание меня успокаивало.
Крекер заворчит, глухо и сипло, пряча нос с корзинку, в которой он дремал. Хорошо иметь в доме собаку. Я вскакиваю из-за фортепиано.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2LGwc.gif[/float]— Что, малыш, папочка приехал? – не думаю, что столь пожилой джентльмен, как мой спаниель, что Крис являлся его папочкой, но так как мы все так или иначе жили вместе значило то, что стоит к этому привыкать. Собаки удивительно чье-то приближение чувствуют. В данном случае для меня это было удобством. Стоило снова сесть на подоконник, пусть твое выражение лица и менялось каждый раз, когда ты в моем положении видел меня сидящей на подоконнике и взмахивающей тебе рукой. А мог бы и порадоваться. 
У него было много ночных дежурств, я бы хотела их запретить, потому что находиться без него ночью кажется еще более невыносимо, чем днем. У меня даже появлялись шальные мысли по поводу того, что не мешает снова нанести в больницу визит. Но я боялась, что буду слишком сильно его отвлекать [а отвлекать его у меня слишком хорошо получается, если вспомнить больницу и то, как я отказывалась принять то, что он может предпочесть меня изображениям мозга] и заодно это вызовет лишние разговоры. Поэтому держала себя в руках…звонила ему в определенное время суток, просто чтобы услышать его голос и раз десять повторить, что ужасно скучаю. Уверена, что ты улыбался на другом конце провода, когда уже знал, что я еще раз повторю это свое «скучаю». Можно ли скучать, если виделись буквально вчера? Да, можно, если вы молодожены и при первой же возможности уйти с работы уходите. Забавно, что я со своей работы уйти не могла также, как и он.     
Торопливо семеню вниз по лестнице – говорят на первых месяцах лучше не бегать, потому что положение ребенка достаточно хрупкое. Я безответственная мамочка, которая совершенно бессовестно это игнорирует. По крайней мере пока я могу спускаться по этим лестницам в таком темпе. И к тому же, я просто не могла его не встретить едва услышав шуршание шин по гравийке. Скорее, скорее, скорее.

Несмотря на то, что я продолжала выполнять свои обязанности, потому что срок был еще очень маленьким [легкий утренний токсикоз с утра пораньше никого не смущал], мама все же подняла тему того, что Крису нужен секретарь – об этом мне рассказал главный разведчик всего королевского дворца по имени Том, который теперь работал на две семьи. Подготовку секретаря взял на себя Джонни, почти не раздумывая назвав его имя.
— «Разумеется, Ваше Величество – кандидатура уже есть и я могу вас заверить, что мистер Картсон отлично подойдет под этот… случай. Для герцога Кэмбриджского. Я лично в свое время обучал его и могу поручиться», - Том говорил это с постным лицом с удовольствием пародируя Джонни, очевидно. И это было очень забавно, потому что изображать у него получалось прекрасно – он будто на секунду перевоплотился в нашего секретаря. И, получив на такие пародию однозначно положительную реакцию он продолжил изображать Джонни, пока у меня живот не заболел. Хохотать так – верх неприличия, но никто же не видел.
— У него забавное имя. Бенедикт. Его можно назвать Бенни, — как будто он предлагает дать имя щенку. Стоит простить нас за это.
— Готова поспорить, что это не единственное его имя. Он же из старших секретарей, если я не ошибаюсь… — настоящая честь, учитывая то, что даже Джеймс таковым не являлся.         
Я хорошо помню, как в 18 впервые встретилась собственно с Джеймсом. Он тогда еще не был женат, улыбался скорее не дружелюбно, а смущенно, а я, считающая, что так как у меня первой из всей семьи появился личный секретарь это большая важность – я прямо таки чувствовала, как я «почти Королева». И по началу, нахождение рядом со мной незнакомого человека было порядком необычно, я заглядывала через плечо в его расписание и горделиво представляла перед знакомыми: «Это мой личный секретарь – мистер Морган», в общем-то я готова предположить, что я его только смущала. Но Джеймс это Джеймс. Он в основном располагает к себе, входит в твое положение, рискуя при этом своим и, пожалуй, являлся чуть ли не самым приятным [если не самым опытным, то по крайней мере так] из всех секретарей. И мне чертовски повезло. О том, каким будет секретарь за которого Джонни готов поручиться даже представить сложно. Точнее скорее всего это второй Джонни. Потому что поручиться мистер Смит мог только за себя.
И поэтому, теперь мне было весьма любопытно наблюдать за Крисом и Бенедиктом, имя которого постоянно хотелось сократить до удобоваримого. Не могу сказать, что он был в восторге. По его секретарю вообще мало что было понятно – не думаю, что его воспитание и муштровка вообще позволяла ему… возмущаться.

Кармен — Сюита
[float=right]http://funkyimg.com/i/2LGv9.gif[/float]Джонни нравилось, что в канцелярии, которая занимала отдельный этаж во дворце, существовала своя иерархия и все работало как часы. Он любил часы – одна из немногих, не считая реконструкции исторических сражений [его невыносимый брат называл это «игрой в солдатики» и постоянно советовал найти женщину, но где был его брат и где был Джонни?], было его страстью. В выдвижном ящике его дома главного секретаря аккуратно лежали часы, рассортированные по маркам. Часы никогда не врали – только если у них садилась батарейка. Механизм часов тонок и сложен – он состоит из мельчайших деталей. Точно также была устроена и канцелярия. Наборщицы текста на компьютере, которым постоянно говорили «перепечатать», даже на них не глядя; мальчики на побегушках, которые таскали ящики с канцелярией с этажа на этаж и однажды мечтающие стать хотя бы младшими секретарями. Детские мечты. У одного такого он отобрал рисунок [хорошо рисовать на казённой бумаге?], на котором он с большим удовольствием чиркал простым карандашом и успел нарисовать настоящую карикатуру. Джонни привык, что в основном все здесь придумывают шутки, рисуют карикатуры именно на него. На этот раз его изобразили в виде Эго – кулинарного критика из мультфильма «Рататуй».
— Идите работать мистер Кларенс, — смерив подростка взглядом, который можно было посчитать надменным. «Мистер». Нарочито. — Еще раз увижу, как отвлекаетесь и вы будете помогать не здесь, а на кухне. Я полагаю вам пора загрузить бумагу в принтер.   
Его могут не любить сколько угодно, но кто из них еще был главным секретарем и руководителем всего этого механизма? Правильно – никто.
Серый кардинал, Ворона, Эго, Скорбный Джон – миллион прозвищ.
Джонни нравилось, когда весь механизм работал идеально. Когда какая-то деталь выбивалась – он раздражался. Так быть не должно. Младшие секретари не перечат старшим. Старшие – не перечат ему. Никто не нарушает правил. Н и к т о – иногда это относилось и к семье, к которой он так привык. Такого, впрочем, никогда не случалось. 
У Джонни все подчинялось распорядку – он пил чай с молоком ровно в девять. Закусывал его ровно тремя песочными печеньями. Проверял отчеты через полчаса. До всего этого следовал привычный доклад у Её Величества. Убирался на своем письменно столе после проверки отчетов, раскладывая карандаши перед собой, а фломастеры [чтобы делать важные пометки] по цветам. Позволял себе посмотреть выпуск новостей после обеда. Не пропускал ни одной газеты – их чтение вообще было его обязанностью. 
Джонни был правителем канцелярии. И не дай ему Бог ошибиться – все метили на его место. И как объяснить безумцам, что это место не каждый выдержит? Всем как медом намазано. А он, Джонни, особенный. Выученный весьма суровым джентльменом – бывшим секретарем Её Величества королевы Елизаветы сэром Норманом. Вот уж у кого не побалуешь – три замечания и ты уволен. Он научил разбираться Джонни с настойчивыми кавалерами, забывшими свое м е с т о.
«Ты задаешь неправильные вопросы, Романс. Стоило бы спросить почему выбрали тебя. Отца и мужа. Не крутись вокруг принцессы. И позволь избавить тебя от иллюзий – ты всего лишь временный эпизод. Так что уж лучше согласись и подай в отставку. Мы даже готовы присмотреть тебе место» - так закончился его разговор с личным водителем принцессы. 
Джонни по сравнению с Норманом был… ангелом. Никто бы в такое не поверил. Он видел людей насквозь – всех и каждого, видел темные стороны и темные желания. Доверять кому-то – увольте. Потесниться на своем месте? Он полагал, что слишком хорошо выполняет свою работу. И у Джонни, как на все в этой жизни был четкий план на свою жизнь. Он уйдет на пенсию в 65, уедет в свой небольшой домик в графстве Йорк. Сможет купить смычок гончих – он подсчитал, сколько это стоит и каких лучше брать. Также на пенсии он бы мог заняться реконструкцией битвы при Ватерлоо – сейчас у него нет времени, а в своих самых сладких снах он видел это огромное панно с солдатами, которых он раскрашивал вручную. Имеешь план – живешь спокойно. Он также подсчитал, сколько ему понадобится средств, чтобы обеспечить себе безбедную старость [учитывая также возможные болезни, увеличение налогов и проблемы с домом]. Признаваться себе в том, что без его сумасшедшей работы ему просто будет скучно и он будет как солдат, который не может без войны Джонни не собирался.
Сегодня утром королева поставила его перед фактом необходимости обеспечить герцога Кэмбриджского личным секретарем. Связано это с тем, что самое время ему ознакамливаться со своими обязанностями как члену королевской семьи, а Джонни также считал это необходимым для того, чтобы не было…проблем. 
На каждого у него была отдельная папка, в которой он помечал объект необходимым цветом. Зеленым - в том случае, если объект достоин доверия, от него не стоит ожидать неожиданностей. Желтым – если стоит присматривать, возможны ошибки и прочее. Красным – если нужно быть начеку, если человек постоянно готов что-то «выкинуть», что от человека могут быть проблемы.
Королевская семья была помечена зеленым в количестве собственно Её Величества, принцессы Лилиан и принца Тома. Герцог Кентский был помечен желтым – иногда его высказывания требовали корректировки, потому что реакция всегда всплывала неоднозначная. Принцесса Кристина традиционно – красным. И теперь к р а с н ы м также удостоился чести быть помечен и герцог Кэмбриджский. Поэтому, на выбор секретаря он обратил особое внимание. Как минимум это должен быть секретарь, который похож на Джонни по убеждениям. И не похожий на Моргана – иначе от такого секретаря в случае сэра Кристофера не будет толку. Все останется на своих местах. А так… одно спокойствие переиграет упрямство.
Итак, он  должен был быть не женат. Женатым нельзя доверять – им вечно нужно к жене, жена диктует им свои правила [нет, Джонни не женоненавистник], а они им следуют. Потом у них рождаются дети и они увольняются, потому что видите ли жена сказала им, что их не бывает дома. Нет смысла тратить на таких свое время и пытаться их чему-то научить.       
Он никогда не должен опаздывать, быть неопрятным, а также м я м л и т ь – Джонни ненавидел, когда м я м л я т. Четко излагать суть вопроса – это то, что уметь делать секретарь в первую очередь. Быть сдержанным и неэмоциональным.  И носить костюмы. Секретарь он или игрок в поло?     
Поэтому, совершенно логично, что из всех секретарей, которые проработали в канцелярии достаточно, чтобы называться старшими, он выбрал Картберсона. Тот почти что ему н р а в и л с я – то есть Джонни относился к нему со снисходительностью, а не усталым: «Вокруг меня одни идиоты». Именно ему за чаем он объяснял, усмехаясь: «Послушай меня – ты машина. Ты секретарь. Не надо сантиментов. Чувств, соплей и монологов Гамлета внутри. Делай свою работу и следуй правилам. И не замечай шуток и иронии, но умей отличать одно от другого – шутить над тобой будут много».
В итоге, спустя г о д ы совместной работы, присматривания к нему, Джонни характеризовал Бенедикта, как своего помощника и, пожалуй даже доверял. 
И когда встал вопрос о том, кого назначать на эту должность Джонни даже не думал долго.
— Ты станешь его личным секретарем. Что это значит? А это значит не только то, что ты будешь заниматься его расписанием и прочим, Катберсон, — позволит ли себе когда-нибудь Джонни называть кого-то по имени? Нет. — но и то, что ты будешь ответственен за…эксцессы. Герцог не так хорошо знаком с правилами…до сих пор, — Джонни не удержался. До сих пор – женившись на принцессе и постоянно эти правила нарушая. — Научи его объяснять свои действия и научи его тому, что не все действия допустимы. Но так, чтобы это не выглядело как нотации – их мы не имеем право читать. И еще, Катберсон, — Джонни кивнет на письма. Эти чертовы писульки продолжают приходить. У них нет четкого расписания. Они просто иногда оказываются в дверях, личной корреспонденции Её Величества и продолжают сыпать строками из Фауста и других произведений, где идет речь о смерти, каре или короне. В прошлый раз был Король Лир. — не болтай лишнего. И следи за теми, кто работает в Кенсингтонском дворце. Об этих письмах никто узнать не должен. Если у нас завелась крыса, то она рано или поздно приведет с собой товарищей. И нужно понять что это за крыса. Но без лишнего шума.
Иначе как письма оказываются на пороге. Стоит подозревать кого-то из своих. А Джонни некомпетентным показаться боится.
— А теперь иди… — губы капризно скривились, Джонни стал похож на человека, который съел кислого вида лимон. — служба безопасности тоже тобой интересуется. Она все проверяет лично. 
Она – это служба безопасности или мисс Робинсон? Джонни не уточняет.


Я не знаю, как толком проходит ваше сотрудничество с мистером Катберсоном, уверена, что ты в восторге. И в первое время я, исполненная чисто женской нежностью, жалела тебя и говорила, лежа рядом, что однажды ты привыкнешь, а потом, не долго думая, приносила прямо на постель толстые каталоги мебели и рассказывала, как можно обставить детскую. Разумеется я планировала, чтобы там были голубые обои. Во-первых, я люблю голубой. Во-вторых, потому что у нас точно будет мальчик. И я обижалась [благодаря своим эмоциям я обижалась до слез], если мне говорили, что это не так и ничего не понятно [спасибо, Трина].
— Мечтаю о лунном модуле над кроваткой… и чтобы облачка светились. Я видела такие детские, — удобно укладываясь на его руку, рисуя в воздухе облачка и план самой красивой детской на свете, чтобы отвлечь от мыслях хотя бы о секретаре, который нет-нет, но появлялся перед моими глазами и к этому тоже нужно привыкнуть. Поворачиваюсь к нему, заглядываю в глаза, заправляя за ухо свои непослушные волосы. — И тебе обязательно брать столько ночных дежурств? А если я скучаю…мы скучаем, кстати что это у тебя здесь… — нахмурюсь, а потом не долго думая, поцелую в губы. —…это мой поцелуй.
Целовать тебя на самом деле всего было опасно.

Я встречала тебя с поцелуем и провожала с ним же. Если ты уходил без него, то я неизменно говорила почти что обиженным тоном, что: «Но ты забыл!». Потом упиралась о твои плечи, оставляла легкий поцелуй на губах.
— Ты забыл свой витамин!
Представляю, как наслаждались этим зрелищем наши родственники, если они становились его свидетелями. Благо, апартаменты были достаточно уединенными от тети и тем более дяди, коттедж которого располагался в противоположной части Кенсингтонского дворца. А когда ты тянулся за следующим я легко уворачивался, отходила к двери и лукаво качала головой.
— А за второй порцией ты должен вернуться. Поэтому возвращайся. Домой.
Так приятно говорить тебе возвращаться домой.
Так приятно, что ты хочешь вернуться.
Так приятно, что наш дом это то, куда хочется возвращаться.

И теперь я наконец вижу тебя, останавливаясь в дверном проеме, вместо положенного подоконника, меня переполняет то, что называют любовью.  Любовь — просто буквы в слове, что пытаются работать вместе, воссоединяя единую картину — твои глаза такие яркие этим вечером. Знаешь, в слове « любовь » всего шесть букв, когда твой пульс учащается до восьмидесяти шести ударов в минуту, а сердце, переплетаясь ветками с душой, в натуре — медовый торт с сахарной пудрой сверху. Я просто уверена, что наш медовый месяц продолжается. И кажется, с беременностью все только усиливается многократно.
Я стою перед ним в платье, как и обещала что никаких коротеньких шортиков, до колен, смотрю на то, как неуловимо меняется выражение лица, улыбаюсь чуть более лукаво. Вот готова поспорить, что ты вернулся за второй порцией.
Любовь она вот она – в уголках твоих губ, когда ты улыбаешься так таинственно, что я сразу догадываюсь обо всем.
Любовь она на твоих губах, которые называют меня «мисс Лили». От этого обращения пахнет итальянскими улочками.
— Позвольте сэр… — подражая этому озорному игривому тону, прикрывая глаза и довольно улыбаясь, как только сквозь ткань летнего платья чувствую прикосновение к талии. Крепкое, тело будто обвивает шарфом. Я чувствую твои пальцы, я безумно люблю твои руки и их тоже нужно запатентовать, если так подумать. —…а как же шортики? Я и без них красивая? — прикосновение к шее – слабое место – запрещенный прием. Очень хочется остановить мгновение, у тебя такие теплые губы – и все равно, что на улице лето, все равно т е п л о. И я впитываю это, и малыш я думаю тоже. Малыш, который пока слишком маленький и незаметный.   
Мне нравится твоя улыбка. Мне нравятся сотни бабочек, пульсирующих в животе, когда твой взгляд ярких голубых глаз касается моего лица. Твой голос, напоминающий мне этот июль, нравится запах необъятности моей любви к тебе. Мне нравятся твои желания, твои эмоции, твои движения. Но больше всего мне нравишься ты, знаешь? Мне нравится, как ты шепчешь мне что-то в губы, как ты смотришь в мои глаза так, что я сама в себя влюбляюсь, едва увижу свое отражение в твоих глазах. Расскажи мне, как жить без тебя? Как я жила без тебя? Я не представляю. И не помню.
— Очень тонкое замечание, сэр… Не в Африке… — с этими моими словами ты закрываешь дверь громко, хлопаешь ею, я даже не вздрогну, погруженная в твой шумный выдох, в твои глаза голубые в твои губы. Пожалуй сейчас самое время второй порцией. И кажется даже с добавкой. 
Мы находим друг друга в звездах. В далеких галактиках, где звезды сияют ярче всего. Я нахожу себя на твоих губах, которые зажигают внутри тысячи и миллионы ярких звездочек. Таких, что сверкают над нашими головами, освещая путь сквозь тьму. Я нахожу звезды в твоей улыбке и в мерцании твоих глаз, когда ты смотришь на меня. Я нахожу супернову, что пылает в моих венах, когда ты прикасаешься ко мне. Я нахожу себя в полярной звезде, что всегда указывает на путь домой, и в твоем голосе, зовущем меня по имени. Так сладко и прекрасно целовать тебя, улыбаться этому, поддаваться рукам, мягким губам, запаху можжевельника. Снова звезды, пусть и вечером, снова безумие с оттенками Африки. Я люблю тебя, я влюбляюсь в тебя. Мне не важно кто я – принцесса, просто Лили, откровенная чудачка – это не имеет значения. Прижимаюсь крепче, чувствуя, как сатиновое сиреневое платье с темно-розовыми мелкими цветочками электризуется от прикосновения твоих ладоней.     
Запинаться о ступеньку лестницы, когда повиснув на тебе со смехом, совсем как в первый раз, останавливаясь, чтобы поцеловать сильнее, но не для того чтобы остановиться, вовсе н е т. Ты не даешь потерять равновесие в нашем путешествии по парадной лестнице на второй этаж, я смеюсь тебе в губы и шепчу, что «я люблю тебя и ты даже не представляешь как». Нет ничего прекраснее т е б я. Не могу поверить, что мне в этой жизни могло так повезти.
Летний вечер сквозит из окон, бросает на плечи блики, пока подхватываешь на руки, кружишь, а я обхватываю ладонями твое лицо, пока упираешься спиной в дверь, которая довольно легко подается и распахивается. Целую, целую, целую – наши вечера, наши ночи, все такое же безумное, как и было. Ничего не изменилось, а с беременностью кажется только усилилось и обострилось. У нас романтика. И мне повезло, что ты очень романтично меня не уронил. На землю.
— А что… о боже мой, — непонимание совершенно неромантично закончившегося поцелуя сменяется шоком, и я стоя как в землю вкопанная замираю. Если бы я умела ругаться и позволила бы себе ругаться или… если бы я была Триной, то непременно спросила бы у застывших черных силуэтов: What the hell?! Почему наш дом такой проходной двор?
Я кашляну, прикладывая кулак к губам, как только слышу «раздевать». Незнакомцам такие подробности знать необязательно. Да никому такие подробности знать необязательно, на самом деле. Я слабо киваю на его фразу, отвечаю таким же: «Или я тебя раздевать не начала…».
Люди в черном явно не собирались нас убивать – уже хорошо, а то у меня под рукой не было ничего тяжелого. И стоит сказать, что соображала я плоховато – мои губы все еще казались мне воспаленными, внизу живота все сводило, в голове стоял пряный флер от всех его поцелуев, а теперь – костюмы, какие-то люди в нашей с п а л ь н е [судорожно начинаю думать о том, чтобы на полу не валялось ничего лишнего или компрометирующего… какого-нибудь белья, к примеру…кружевного]. Если честно, мне было интересно точно также, как и Крису – что происходит. Попытавшись взять себя в руки я все же смогла определить, что они…похожи на телохранителей. Черно-белые костюмы и эти черные наушники в ушах. «Батлеров», как мы называли нашу охранную гвардию, мы отличали. В основном все они были хорошо сложены, немногословны, высокого роста [очевидно для того, чтобы за их спинами нельзя было нас разглядеть обезумевшей толпе] и хмурого вида, иногда пугающего. Эти меня не пугали. Эти были даже симпатичными… Кхм. 
Знаете, охрана это не то, что ты ожидаешь увидеть в твоей спальне после того, как вы со своим мужем шли туда в обнимку не переставая целоваться. Охрана из двух мужчин – тем более. В спальне должны быть цветы, конфеты и может быть вино. Но никак не телохранители…о которых я разумеется предупредить забыла теперь недоумевающего Криса.     
—  Ах да…мне же говорили нечто такое. Прости, родной, с беременностью я стала несколько забывчивой. Но, — тут я поворачиваюсь к вежливо представившимся нам личной охране [с каких пор нам нужна личная охрана лучше расскажите?]. — как вы попали в комнату, если я вас не видела?
— Для нас всегда есть черный вход, Ваше Высочество, — второй телохранитель, кажется Дэниэл  пожал плечами. Будто это само собой разумеется, что к вам в спальню кто-то ходит через черный ход. 
— И тем не менее я думаю, что вам господа было бы правильнее…обозначить свое присутствие. В следующий раз.
«Мало ли, вдруг в следующий раз ему таки удастся меня раздеть». По крайней мере личные вещи по дому раскидывать теперь нельзя. Также я узнаю, что кроме поцелуев были и фрукты и шампанское, которые лучше не оставлять в машине, летом и под солнцем если мы не хотим, чтобы в багажнике пахло…не очень приятно. И как только они удаляются, я позволяю себе… рассмеяться. Ну а что – все же смеются в такой ситуации. Крису к такому еще предстоит привыкнуть, пожалуй. К тому, что мы не принадлежим сами себе, наши комнаты осматривают...даже целоваться здесь приходится кажется с какой-то опаской. И все же это забавно. Забавным мне казалось его недоумевающее лицо, это его брошенная в пространство: «А я забыл фрукты…» и в конце концов то, что я представила было бы, раздень он меня. Не знаю, почему меня так уж пробрало на смех.
Качаю головой, слушая его умозаключения по поводу ног, слежу за тем, как дергает галстук.
Неисправим.
— Во-первых, позволь мне, — с галстуками  я обращаюсь намного лучше тебя, пожалуй, ловко разбираясь с петлей. — Во-вторых, никто другой кроме тебя мне нужен, так что меня не интересует нравятся им мои ноги или плечи… и в третьих… — мой взгляд становится лукавым, я таки не снимаю галстук с шеи полностью, хотя и развязываю его, потяну за концы, отступая к двери, чтобы ее закрыть, упираюсь затылком в нее, уже закрытую. Надеюсь теперь, проверив, что под нашей кроватью нет монстров [до сих пор не понимаю какая такая острая необходимость в такой сверх безопасности], в нашу спальню никто не подумает пробраться. Смотрю на тебя, все еще держа галстук за концы, улыбаюсь игриво. —…раз все ушли, то закончите то, что начали сэр. Я не собираюсь вас отпускать, — притягивая за все тот же галстук к себе и целуя наконец снова, возрождая все те желания, которые так некстати попытались погасить новые сотрудники штата нашей свиты.
А я начинаю ценить наличие галстуков.
А вот фрукты и шампанское придется открыть только к ночи, лежа на постели и продолжая хихикать над всей этой нелепостью.
Так, в нашей жизни появились Дэвид и Дэни. И я до определенного момента не особенно представляла – насколько это важно. Как и не представляла того – как много от нас скрывают и о чем так беспокоится Букингемский дворец.

0

45

http://funkyimg.com/i/2LGvc.gif http://funkyimg.com/i/2LGvb.gif http://funkyimg.com/i/2LGvd.gif
Стук колес вводил меня в состояние транса. Я прислушивалась к нему, меня клонило в сон, словно поезд был колыбелью, которая старалась меня укачать. Сам поезд напоминал мне отчего-то «Полярный экспресс», только вез он нас не к Санта Клаусу, а в Лондон. За окнами вагона серебрились снежные сугробы, пролетали маленькие и такие типичные английские деревеньки с домиками, напоминающими мне пряничные. Снег вихрился, за стенами вагона кажется был настоящий снегопад. Но при всем при этом луну не скрывали облака – ее белоснежный диск освещал поля, мосты через узкие речи, подернутые льдом и мне казалось, что нет ничего волшебнее, чем эта зима. Главное волшебство на данный момент сидело в моем животике. Пока что сидело довольно смирно, хотя я [и пока только я] иногда могла чувствовать то, как он шевелится. В первый раз, когда он это сделал, я была настолько поражена и находилась в таком состоянии восторга, что написала об этом всем своим друзьям, друзьям Криса [и я надеюсь, что они привыкли периодически получать уведомления от…немного принцессы…ладно много, особенно Марк], надоев Трине со всем этим так… потому что любое мое сообщение начиналось и заканчивалось: «Нет, он меня ударил! Мне так понравилось!», что подруга специально позвонив мне на телефон спросила, не мазохистка ли я, раз мне такое понравилось.
В этот месяц вес мы с Джорджем начали набирать стремительнее некуда. И готова поспорить, что в этом были не виноваты пирожные и эклеры, которые приносил Крис. Я долгое время гордилась тем, что когда крутилась перед зеркалом в поисках фантомного животика не находила такового, а значит все еще была стройной и красивой – по мне в принципе нельзя было догадаться, что я беременна. Но по мере того, как он начинал все больше выпирать из-под платьев, округляться и тяжелеть я испытала совершенно иное чувство — я была просто в восторге. Мне нравилось прикасаться к нему, поглаживать, от этого я чувствовала с растущем малышом какое-то единение. Кожа растягивалась, иногда зудела, я узнала о существовании крема от растяжек не так уж быстро и то от Зои – боюсь представить, что в противном случае было бы с моей кожей. Моя одежда перестала мне подходить и я могла заказывать себе одежду на заказ или шерстить сайты с одеждой для беременных. Джордж рос. Джордж б ы л.
Сейчас я пребывала в  состоянии полной умиротворенности и оптимизма. Мне нравился этот поезд, люди в нем – даже смурной старик, закрывшейся от немногочисленных ночных пассажиров газетой. Нравилось то, что мы путешествуем инкогнито и нас никто не узнает.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2LGwf.gif[/float]Мы были на рождественской ярмарке где-то в двух часах езды от Лондона. Я хотела купить кое-каких сувениров и украшений для дома, игрушек на елку [мне хотелось сделать так, чтобы у нашей елки были свои игрушки и нужно же с чего начинать историю], а еще отличных свечей из пчелиного воска, которые можно будет зажечь на рождественском столе. От свечей так прекрасно и уютно пахло медом, что я не смогла удержаться…как и от того, чтобы не скупить на ярмарке все сладости из возможных. Ела я действительно за двоих, при этом и без того напоминая неуклюжего медвежонка, на которого надели меховую шапку под старину, красный шарф [тот самый, который мне подарил на День Рождения] и голубое аккуратное пальто. Благодаря животику, эта вздувалось оно так вздувалась, что со стороны казалось, что я очень непропорциональная девушка, которая весит центнер. Действительно этакий колобок на ножках. А так как ела я за двоих, то было бы странно – пройди я мимо палаток со сладостями. На рождественских ярмарках Англии их великое множество.
Глинтвейн и горячий сидр, фрукты в шоколаде, яблоки в карамели и лосось, приготовленный на открытом огне – далеко не все явства, которые можно там попробовать. Я тащила Криса то к одной, то к другой палатке, говорила, что «хочу вот это» и «вот это тоже хочу!», в итоге мы набрали какой-то невероятно огромный пакет, состоящий из моих хотелок. Может быть я проверяла – будешь ли ты их выполнять, но если так, то проверку ты прошел.
Кроме того, в таких городках-ярмарках обязательно устраивали небольшой парк развлечений: олени Санты покачивали головами, а Рудольф светил своим красным носом-фонариком; маленькое колесо обозрение и конечно же карусель, украшенная разноцветными огоньками. Дети были в восторге и почему-то в восторге оказалась и я.
— Я хочу на карусель, — показывая на крутящуюся детскую забаву с деревянными лошадками. — В детстве мне так они нравились! И это так…красиво!
В итоге я смиренно стояла в очереди рядом с пятилетними детишками и определенно из нее немного… выбивалась. Этак на десять голов. Но меня этот факт вообще не смущал, я подпрыгивала от нетерпения и ждала, когда же моя очередь подойдет. Под пушистыми унтами скрипел снег, на мою шапку падали снежинки – вечер зимой опускается особенно быстро. Не успеешь оглянуться – и уже чернота повсюду. Но рождественский городок освещался многочисленными фонарями, карусель крутилась, играла музыка, я наконец уселась на свою лошадку с самым довольным видом ковбоя-завоевателя, отметив, что залезать на нее не очень удобно – животик начинал мешать.
Помашу Крису рукой [вот же ты хитрый, Крис – как можно было не захотеть отнять лошадь у какого-нибудь пятилетнего?], взмахну ею по-королевски и кажется, раздухорившись окончательно крикну: «Поехали!». На каждом круге я находила в толпе родителей лицо Криса махала ему рукой, смеялась и наслаждалась погружением в детство. Собственно на карусели это не закончилось. Дальше Лили нашла Санту.
Санта сидел в палатке, стилизованной под пещеру, на которой крупными буквами значилось: «Добро пожаловать к Санте». Буквы мигали, будто подмигивая и зазывая взбудораженных мальчиков и девочек рассказать Санте свои заветные желания [после чего бородатого самозванца допытывали их родители – что их ребенок ему наговорил]. Мне было на что Санте сказать. За все 20 с лишним лет моей жизни он никогда не дарил мне того, что я хотела и только сейчас кажется смилостивился – коварный старик. Сейчас у меня был Джордж и Крис. Однажды в детстве я сказала, что «не хочу быть принцессой». Тогда Санту кажется изображал дедушка. Мне кажется тогда я его…растрогала? Расстроила? Он называл меня «милой малышкой», а потом долго о чем-то говорил с родителями. В общем, претензий к старику накопилось достаточно.
Мне кажется, все родители в очереди очень упорно пытались высмотреть за нашей спиной потерявшегося ребенка. Может быть я спрятала его себе под куртку? Что же они были недалеки от истины. Не думаю впрочем, что Крис был в восторге от моей перспективы сесть на колени к незнакомому мужчине…возможно молодому, мало ли кто под маской скрывается? В итоге я предпочла стоять на месте.
— Сэр Клаус, — боже, такое чувство, что я обращаюсь к нашему дворецкому. — Почему на мое 14-ое Рождество вы не привезли мне принца, как я просила? У меня накопилось очень много претензий.
«Почему вы подсунули мне Эда? Зачем я о нем вспомнила?».
Проблема в том, что старик с белой бородой…или актер с белой бородой кажется заподозрил неладное в моей внешности и чуть не упал с собственного кресла. А потом состояла очень долгий диалог с ним, с тем, как он нами восхищается, что мы это для него пример истиной любви и вообще – ангелы небесные. В общем, Санта так и не пообещал дарить правильные подарки, но был очень милым.
А еще здесь был каток, на котором я долго разумеется с такой массой тела не продержалась, смеялась, хватаясь за Криса, едва ли не теряя равновесие, а после него мы долго отогревались в местной кофейне с помощью очень [я серьезно] очень сладкого какао и имбирного чая. И мне доставляло удовольствие под столом ловить его колени своими, плотно сжимая их и не собираясь из этого плена выпускать. А еще он делал очень много фотографий. Будто с беременностью во мне проснулась какая-то невиданная до этого фотогеничность.
И вот теперь, когда время действительно прочно провалилось в вечер, мы снова ехали на поезде, который я прозвала Хогвартс-экспрессом и любовались пейзажами своей страны, а я периодически откусывала от синнабона с корицей и сырным кремом по кусочку. Кажется это был второй синнабон…или третий. Ничего, теперь я всегда ношу свои таблетки для пищеварения, которые на растительной основе и вроде бы не вредят Джорджу. На самом деле мне бы стоило просто меньше есть.
Знаете, а ведь все было очень хорошо. Мы отлично провели день, я кажется потратила всю премию Криса [и куда делась моя экономность или это беременный шопоголизм?] на безделушки, украшения, игрушки и какие-то сувениры – даже купила два мягких клетчатых пледа с кисточками. Мои щеки не так давно потеряли морозный румянец, а ладонь Криса так уютно покоилась на моем животе…все несчастья слишком неожиданны. Все катастрофы происходят в д р у г.
— Да, Дэвид, угощайтесь… — я очень поздно спохватилась, видимо забыв правила приличия. Дэвид сидел напротив нас, читая книгу, я первое время хотела спросить что за книга – может быть мне тоже стоит прочитать, но потом решила что не хорошо отвлекать человека, которому итак пришлось ездить со мной на карусели, надеть коньки и в конце концов объяснять Санте, что все это инкогнито поездка. —…иначе я съем все и в итоге лопну. Крис говорит, что я хорошо выгляжу, но кто знает, что он скажет, когда я сама превращусь в булочку с корицей, — вытирая руки салфетками и кладя голову ему на плечо. Насколько зимой тепло в бейсболке? Ну, если это зимний вариант, то должно быть очень тепло. На его плече бесконечно у д о б н о.                         
В общем-то да, это нашему ребенку больше достанется. Может Дэвид просто не любит булочки с корицей. Может в этом было что-то еще. Никто не торопится делиться со своим работодателем своими душевными травмами. Так или иначе – мы находимся в рождественской эйфории, едем в поезде, влюблены и кажется, что ничего в принципе не может пойти не так.
Безусловно, зима – самое волшебное и прекрасное время года. Именно зимой, в предверии рождества, случаются чудеса, из-за которых ты, словно вернувшись в детство, снова ожидаешь праздников.
Ты начинаешь верить в сказку, ведь она окружает тебя повсюду. Сказка заключается в мелочах: может, вокруг тебя не летают какие-нибудь феи, но куда бы ты не пошёл – на улицу, заглянул под ёлку или побежал посмотреть на белоснежный девственный снег эта приятная атмосфера окружает тебя.
— Узнаем, когда придет время. Твой папочка очень нетерпеливый, уж очень хочет тебя рассмотреть во всех подробностях, — я говорю это собственному животику, поглаживаю, ощущаю движение.
Не думаю, что он в восторге от этой идеи.
Зима у многих ассоциируется с холодом, со слякотью и грязью, но оглянитесь: это самое волшебное время в году! Разве летом вы увидите эти прекрасные снегопады, разве летом сумеете слепить снежную бабу и, смеясь, подыскивать ей морковку вместо носа? Разве летом вы можете кушать бесконечное количество мандаринов, разве летом вы видите столько украшений в городе, которые заставляют ещё сильнее окунуться в эту атмосферу?
Бенгальские огни, огонёк в камине и компания, состоящая из близких людей заставляют меня ощутить всю уютную атмосферу этого времени года. Зима для кого-то холодная, а лично для меня тёплая. И это не касается погоды.
Эта поездка была такой теплой, такой спокойной, наполненной счастливыми улыбками, что я и подумать не могла… о чем-то плохом.
Rupert Gregson-Williams — The Letter
Знаете, бывает так, что люди становятся предвестниками чего-то плохого. Это не дар и не проклятье – это обстоятельства. Вот вы сидите рядом, мило болтаете и смеетесь над в общем-то несмешными шутками, вот поезд останавливается на какой-то станции, название которой вы даже не расслышите в стук колес и собственном хихиканье, вот люди, мерзнущие на вечерней платформе. Его звали капитан Сон и это, возможно благодаря моей хорошей памяти, возможно благодаря еще чему-то напомнило мне об Африке и встречей с семьей миссис Сон. Ее муж тоже был капитаном, и насколько мы выяснили из беседы с ней, то также он являлся летчиком. Кажется, его звали Джун [полное корейское имя никогда не произносили, а в Англии они наверняка и вовсе пользовались американским вариантом, если таковой имелся]. Черная бейсболка [ну да, военные же не обязаны все время ходить в форме], рюкзак за спиной…отдаленно я решила, что в нем и Тео есть что-то общее, но может я просто плохо различаю азиатов и всех их друг с другом сравниваю. Например Дэни [Дэниэл, который остался во дворце – удивительно, как не поехал с нами] тоже был из Кореи, о которой впрочем знал не столько больше моего – на родине он никогда не был. Ну… Дэни был выше и на него уж точно не походил. Приветствие выло очень тихим, хотя он и с Дэвидом определенно были знакомы. Не было расспросов, объятий – ничего. А еще говорят, что это англичане на такое сдержаны.
— Вы знакомы? — с любопытством провожая взглядом капитана Сона спрашиваю то ли у Криса, то ли у Дэвида. — А это не… муж миссис Сон? Помнишь археолога, которого мы встретили в Африке? Или такого не бывает… Сколько в Корее людей с именем Сон? Ой, это же фамилия. Так вы встретились в больнице? Он твой пациент? Дэвид, а вы?
Знаете, любопытство беременной женщины никогда не знает границ. И ее очень раздражает, когда она не может его удовлетворить. Почему так выходит, что только я не знакома с ним? Что за человек, которого знают все, кроме меня?
Поезд трогается с места, слышится это протяжной и будто бы зовущее «тууу-тууу», отдающее в ночь. Стук колес по рельсам, станция остается позади. Нашим предвестником чего-то плохого стал кажется капитан Сон. Как минимум на королевскую семью некоторые реагируют очень спокойно. Или это в характере любого военного? Мы ехали, я снова устроилась на плече Криса, чувствуя его руку на животе и планируя то, как можно провести остаток вечера. Можно было бы принять ванну с пеной, а еще посмотреть какой-нибудь мультфильм – атмосфера сказки за окнами и детства на ярмарке располагали к чему-то подобному.
И знаете, я говорила что внимательна от природы. В первый раз из-за моей чрезмерной внимательности я чуть было не стала жертвой ограбления в Риме. Во второй увидела странный плакат на свадьбе среди многих других плакатов. А теперь мне показалось, что я начинаю замечать волнение. Не то радостное волнение от предвкушение скорого прибытия в Лондон, получения подарков или еще чего-то. Другое волнение, будто случиться что-то плохое. Еле заметное – похожее на мрачнеющее небо, которое нависает над тобой. Даже стук колес начал быть каким-то более резким. Я постаралась отмахнуться от этой мысли, уткнувшись носом в его расстегнутую куртку. Мы скоро будем дома, дома, дома. Мне просто чудится, вот и все. Наверное слишком устала.
— Все хорошо… — просто странное чувство. Может это и называют материнским инстинктом. Почти что паучье чутье, когда дело касается защиты собственного ребенка или чувства, что ему угрожает опасность. При слове «сказка» я улыбаюсь. Мне ведь действительно всего лишь кажется – такого же не может быть. Просто напридумывала себе непонятно что. — Сказка это отличная идея. А то ты отлыниваешь. А в прошлый раз ты был невыносим, — заявляю я, вспоминая этот вечер хохота. — Слышишь, Джордж, папа прочитает тебе сказку вечером, — обращаюсь к малышу, который надежно спрятан под слоями одежды и водами внутри живота.
Да, разумеется, мы вернемся домой – ты прочитаешь ему сказку, мы посмотрим мультфильм, мы заснем вместе на одной кровати. Сказка продолжится. Феи не превратятся в злобных пикси, Санта не станет колдуном и вампиром. Монстры не вылезут из-под кровати. Мы вернемся домой. Сказка останется сказкой, а не мрачной книгой Эдгара Алана По.
Крепче сжимаю его руку, не знаю почему, просто захотелось ухватиться. Поезд кажется мчится в зимнюю снежную мглу все более неумолимо.
«Иногда мне кажется, будто я еду в поезде, с которого никогда не смогу сойти, а он мчится все быстрее и быстрее…». Мои грустные метафоры всегда были связаны с поездами. Однажды старая гадалка сказала, что мне и вовсе стоит их избегать. Что для меня это дурной транспорт и однажды поезд станет для меня чем-то р о к о в ы м. Но я никогда в это не верила.
Дэвид удалился в уборную и мы остались одни наедине со своими булочками и выпечкой, а еще чувством, которое скрывали друг от друга – чувством, что что-то происходит. И не верили их улыбкам. Улыбка была слишком натянута – я знаю такой сорт улыбок. Когда обстоятельства вынуждают. На мне работает – я тысячу раз улыбалась такими улыбками. Пожалуйста, давайте снова просто поговорим о сказках. О Санте. О том, что этот поезд когда-нибудь остановиться. Да и что может случиться вечером? Может Дэвиду просто не хорошо, а капитану…тоже не хорошо.
— Может они просто хотят вспомнить старые деньки без королевских свидетелей… — с надеждой в голосе бормочу я. Дело в том, что никто из нас уже не верил в то, что говорил. Мы просто успокаивали себя, а заодно и Джорджа.
Тук. Тук. Тук. Поезд ехал все дальше, проехал мимо одной станции не останавливаясь. На платформе вроде бы были люди – не понимаю, почему мы не остановились. Почему дорога вперед кажется такой неизбежной, роковой. Будто там, впереди, ничего нет. За окнами такая мгла, что я уже ничего не могу разглядеть – луна скрылась за тучами. Метель.
Пассажиры дремлют, читают газеты. Бабушка и дедушка просят своих непоседливых конопатых внуков-близнецов вести себя потише и не мешать спать соседу напротив. Видимо, взяли внуков к себе на каникулы. Девочка-подросток с наушниками в ушах, уставившаяся в телефон и тихонько подпевающая в такт любимой мелодии. Кажется Imagine Dragons – Том их часто слушает. Почему мне захотелось написать что-то родным. Вот прямо сейчас. Крис рядом. Рядом. Рядом. Мы едем дальше. Все та же метель. Вихрится снег. Дэвида нет. Проводница ходила по салону так, как ходят стюардессы, когда с самолетом что-то не так. Отказали тормоза? Такое ведь возможно…почему мне кажется, что мы набираем скорость? Я чувствую, как ладони Криса, которые сжимают мою ладонь потеют.
Крис б ы л рядом.
Я не удерживаюсь и вздрагиваю, как только он тоже подрывается с места. Карие глаза темнеют. Это глупо конечно. Я пытаюсь слабо улыбнуться, пытаясь внушить уверенность в то, что я поверила в то, что все хорошо. Не выходит. Его голос дрогнул. Дрогнул. Что-то не так. Так нельзя.
— Тебе нехорошо? – каким-то блеющим тоном. Не могу взять себя в руки. Хочу сойти на ближайшей станции. Мы можем взять такси. Я не хочу ехать на этом поезде. Или в этом вагоне. «Я тоже отойду». — А ты можешь не уходить? — резко, с надеждой, почти умоляюще. Материнское чутье никогда не обманывает. Не ходи, Крис. Мы можем закрыть глаза. Мы должны закрыть глаза. Ослепнуть. Не рисковать. Потому что я беременна. Именно потому что я беременна. Мы не можем себе этого позволить, Крис. Не уходи. Останься со мной. Давай говорить о сказках, о чем угодно.
Внуки пожилой пары пробежали по вагону несколько раз. Девочка-подросток выдула пузырь из жвачки. Годовалый малыш на коленях своей мамы тянулся к стеклу и пытался что-то на нем нарисовать удивляясь тому, что его пальчики оставляют следы.
«Никуда не ходи. Не двигайся».
Не ходи за мной.
Я очень любила читать в детстве «Бэмби». Планировала, что следующая книжка, которую прочту Джорджу будет именно она. В книге есть ужасно грустный момент, когда мама Бэмби убегая от охотников кричит ему вслед: «— Беги в лес, Бэмби. Беги так быстро, как только можешь, и не оборачивайся. Не оборачивайся даже если я упаду. Ты не должен оборачиваться».
«Не ходи за мной. Не оборачивайся. Не ходи за мной. Не оборачивайся».
Я не понимаю, зачем я вспомнила именно это и какая между всем этим связь. Но маму Бэмби в итоге убили. У б и л и. Бред. С поездом все хорошо. С нами все хорошо. Все пассажиры спокойны и веселы. Мне все кажется.
Мне остается только смотреть ему в спину, поспешно удаляющуюся от меня в мягко покачивающемся вагоне и сидеть на месте, жалко оглядывая других пассажиров, которые опасности и не чувствовали. От меня ушел Крис.
— Все будет хорошо, Джорджи. Папа вернется… конечно же вернется. Это всего лишь поезд. Всего лишь метель… — поглаживаю кругленький животик, нервно прижимая ладонь ко рту. За окном все такое черное, хотя до этого было такое б е л о е. Словно мы проваливаемся в какую-то д ы р у. Мы несемся в черную дыру. Черные дыры, они заглатывают.
Достаю из кармана куртки телефон. Пальцы почему-то дрожат, когда набираю сообщение. Я вспомнила о Томе, поэтому ему и написала.
lily: «Эй, Том. Хочу, чтобы ты знал – твоя сестра любит тебя ☺
Ответ пришел удивительно быстро, буквально через секунду, будто Том все это время сидел с телефоном. Неисправимый подросток – хоть бы изредка отрывался от своего любимого телефона.
tom: «Все хорошо??? Вы опоздали на поезд??? Остались торчать в Йорке и не успеете сходить на премьеру со мной??? Ты поэтому такая странная?»
В этих вопросительных взглядах было столько надежды, будто было бы прекрасно, если бы на этот поезд не сели. Будто для него куда более счастливым вариантом было бы наше опоздание на этот поезд, опоздание на премьеру да что угодно.
lily: Все нормально. Мы вернемся. Просто мне нужно было чтобы ты знал.
И простил меня за то, что я собираюсь сделать. Мне сказали оставаться на месте. Но я не могу. Не могу сидеть здесь в одиночестве, в вагоне, напоминающем призрак отчего-то, будто мы здесь все умерли. Меня даже мутить начинает. Мне нужно просто увидеть его и убедиться, что все хорошо. И я вернусь на свое место. Я только схожу посмотреть… Прячу телефон, который отчаянно начнет вибрировать и мигать всеми возможными способами, но я не обращаю внимания, прежде чем, придерживая живот не подняться со своего места, не пройти пошатываясь по проходу прямо к двери, за которой скрылся Крис. Я всего лишь посмотрю…

…Он откладывает телефон – она не читает входящие и поднимает взгляд нерешительно на родителей. Никто не торопится ложиться спать. Испытующий взгляд – карий и серо-голубой. Бледные лица. Джонни торчит за спиной как могильный памятник. Не время думать о могилах.
— Они… я думаю они сели в поезд, — голосом до обидности мальчишеским. Лили сказала, что его любит. Что за бред, лучше бы уходили оттуда. Прыгали бы с поезда. В фильмах так и делают. Черт, черт, черт. — Она больше не отвечает.
Мама выглядела мертвенно спокойной. И бледной. Она стояла около каминной полке, в которую после его слов вцепилась намертво. Пальцы пробороздили по барельефу. Смотрели ее глаза куда-то сквозь него. Возможно на папу. В такие моменты он брал все  свои руки.
— Джонни, спецслужбы уверены?
Когда они вообще не были уверены, интересно? Только почему они вообще это допустили?
Они здесь на ушах весь вечер, как только узнали. Джонни никогда не приносит хороших новостей.
— Да, сэр, уверены, — четко и ясно. — По имеющейся у нас информации от секретаря Его Светлости они выехали в Йорк инкогнито еще днем. Вероятнее всего провели там большую часть дня. Также, по имеющимся данным сели на поезд Йорк-Лондон, отправляющийся со станции York Fields в 19:07. Расчетное время прибытия в 20 часов и 54 минуты. А поезд, отправляющийся с этой станции…именно тот поезд. С ними едет их телохранитель, мистер Дэвид Бадд.
Тот поезд. Королева поджимает губы. Тот поезд.
— Сколько человек в поезде?
— Около 76, мэм.
76 семей, историй, жизни. Их дочь. Его сестра. Их внук или внучка. И их зять. Одна ночь. Не может быть. 
— Они знают, что собираются делать? Или ты так и будешь продолжать работать навигатором, Джонни? Мне нужен ответ, что спецслужбы намерены предпринять, — отец начинает расхаживать по комнате, раздраженно меряя шагами комнату. Происходит какое-то безумие.
— Поезд остановят на станции Линкольншир Вулдс. Бомба будет обезврежена, а террорист ликвидирован. Хотя точной информации о характере бомбы и том, что сейчас происходит в вагоне нам неизвестно. Так же мы не знаем где именно находится бомба и в какой вагон сели Её Высочество с мужем.
— Джонни, ты едешь на Линкольшир Вулдс, — это голос мамы. Спокойный, но такой измученный. Впервые они видели ее напуганной. — Я хочу знать, чтобы нам докладывали обо всем, что происходит. И мне нужно будет встретиться с министром внутренних дел. Миссис Блэр уведомлена о происходящем, я полагаю? Она знает кто находится в поезде?
— Да, миссис Блэр уведомлена. Все возможные меры приняты. Экстренное совещание по делам безопасности уже назначено. Я свяжусь с кабинетом, — кивая коротко, выходя из комнаты.
Свои задачи он уяснил. В таких делах как ни странно они всегда полагались на Джонни. Будто если знаешь, что есть Джонни тебе станет спокойнее.
Том поднимает глаза на нее.
— А что делать сейчас нам? Только не говорите идти в кровать.
— Мы… — ее голос дрогнул. Ее голос никогда не дрожал. —…поедем в Вестминстерское аббатство. Сейчас все, что мы можем молиться, Том. Помолиться о том, чтобы они вернулись домой. 
И никто не стал спорить.

t.A.T.u. — All About Us
|If they hurt you
they hurt me too|

« пожалуйста, нет... пожалуйста...»
«вам лучше вернуться на место, доктор робинсон». 
«…сейчас я не доктор и вы не можете мне приказывать». 

За их спинами, взволнованными голосами, я не сразу смогла разглядеть ее. Здесь покачивало гораздо сильнее, чем в вагоне и мне пришлось уцепиться за дверь, чтобы попросту не упасть. Что-то происходило и явно не дружеская беседа или спор по поводу того, кто первым воспользуется уборной. Ее я увидела случайно, как только между Крисом и капитаном завязалась потасовка. Натуральная. Крису говорили у х о д и т ь, а он не ушел. Говорили уходить, потому что очевидно находиться здесь было слишком опасно. Уходить, потому что они были профессионалами, а он нет. Так почему упирался? Считал, что помочь можешь лучше? Рисковать вот так. Б о л ь н о.
Я чувствую, как металл прижимаемого тела к перегородке тамбура отдается болью в подреберье. Кольнет что-то в животе. Почему вы деретесь? Крис, просто послушай их и уходи, я не знаю в чем причина… я увидела п р и ч и н у, как только вы потеснились к стене. Я не хотела смотреть. Не собиралась. Но я у в и д е л а. Я увидела дрожащую девушку, кажется молоденькую [не особенно то разглядела]. Девушку в черном – она еще долго после будет сниться в моих кошмарах. Новый персонаж. Я видела мигающую лампочку, видела пояс, который видела разве что в фильмах и не думала, что могу встретиться с этим по-настоящему.
С м е р т ь – вот что я учуяла в тесном тамбуре вагона поезда Йорк-Лондон. И здесь ею пахло так явно, что я не понимала как они еще не задыхаются. Вижу кровь на губах капитана – разве время сейчас было устраивать драку? Крис о чем ты думаешь? Определенно не о нас, не о Джордже, не об Англии, которая не успела стать твоей, но которая была м о е й. Зачем ты это сделал? Что теперь делать мне? Нам? Тем людям в вагоне? Здесь бомба, которую приведут в действия пальцы девушки. Просто пальцы. Сколько вопросов и ни одного ответа.
Сердцебиение не чувствую – конечности от кончиков пальцев рук до пальцев ног сковывает у ж а с. Я не так много успела в этой жизни, а Джордж, который тревожно бултыхнулся в моем животике, не успел даже эту жизнь увидеть. Правда, пожалуй, такой жизни лучше никому не видеть. Мне стало жутко холодно, я обхватила живот руками, голова становилась тяжелой от вертевшейся в ней вопросов.
Крис – это безрассудно. Это неоправданно. Ты не должен так со мной поступать.
У нас в вагоне смертник. Это… нельзя объяснить и оправдать. Пахнет безысходностью. Колеса продолжают стучать, поезд несется, теперь определенно каждый пассажир будет напоминать мне призрака. Мы взлетим на воздух? Нужно было сказать не только Тому, что я люблю его.
Вижу, как голова капитана поднимается, дергаюсь, понимая, что он кажется заметил т е н ь – все, что от меня осталось. Сама не знаю, почему не захотела, чтобы они меня увидели. Я тряслась, или это поезд трясся – не понимаю, не помню как дошла до своего места, но точно помню, как судорожно обнимала живот. И мой Джордж еще раз толкнулся – мое сердцебиение ему не нравилось. Может он испугался. Твой папа, Джорджи нас… не бросит. Но он не может так со мной поступать. Рисковать тобой ради…чего? Кого? Мужчины все такие?
Оглядываю вагон еще раз – все та же пожилая пара, прикорнувшие около них внуки-рыжики, девочка-подросток, которая сменила трек и теперь не подпевает, а качает ногой. Раскапризничившийся малыш на руках мамы.
— Тшшш, — поглаживаю напуганную кроху внутри. — По крайней мере я здесь. Мы вернемся, Джорджи. Мы обязательно вернемся… И ты посмотришь на весну, на лето и на осень. И мы не будем больше ездить на поездах. Пока ты не родишься. Все хорошо, мой малыш.
«Ты теперь захочешь ей п о м о ч ь? Рискуя всем?».
Мама говорила, что тебе нужно свыкнуться. Что мы не простые люди. Мама была права, когда говорила о том, что я не должна постоянно говорить тебе: «Да». Крис, так нельзя. Не думаю, что обычного прости было бы достаточно. Крис этого м а л о. Мало, даже если ты будешь это делать. Прикрываю глаза представляя, как там, в прохладном тамбуре находится она, дрожащая и возможно решительная в своем желании нажать на эту чертову кнопку. Почувствуем ли мы что-то, когда умрем? Вряд ли при таком взрыве можно будет что-то почувствовать.
Она ворвалась в вагон словно птица. Я вспомнила, как к нам на урок литературы залетела ласточка. Ласточки вили гнезда в нашей школе и одна из них залетела к нам в распахнутое окно. Она отчаянно билась о стекла, наблюдая за ними полоску голубого неба, испуганно дрожала от поднявшегося в классе девичьего лепета. О, как сильно она билась о них, метаясь из угла в угол кабинета – мне показалось, что она от испуга и обманчивой прозрачности стекол и вовсе расшибется. В итоге мы поймали ее в чьей-то шелковый платок и выпустили после, выйдя на улицу. Урок был сорван, но птица оказалась спасена. Эта женщина напомнила мне ту испуганную ласточку. Вот только ласточки несли удачу. Эта девушка несла…смерть. Она несла ее на себе, в этом поясе, она несла ее в руке – кажется это называется детонатор.
До всего того, что случилось, я продолжала обнимать Джорджа, копошащегося внутри. Мне казалось, будто он пытается спрятаться, так что я на всякий случай получше запахнула куртку. Все эти люди ничего не знали – знала только я. Секунды тянулись мучительно, Криса не было, мне становилось все страшнее и страшнее, я раз за разом брала себя в руки, в итоге, удерживаясь за живот обеими руками шепча: «Спаси нас Господи. Помоги нам Господи. Прости нас. Спаси. Сохрани. И помилуй». И так беспрестанно. Не останавливаясь. Не останавливаясь до тех самых пор, пока вслед за шумом не появилась она – черной птицей, растревожив заснувших пассажиров. Некоторые, кто ещё не совсем проснулся, сонно озирается по сторонам и не понимает толком что за шум. Снова закапризничает ребенок. Девочка вытащит наушник, недовольно глядя на то, что оторвало ее от звуковой дорожки. Понимали люди медленно. По вагону пробежал испуганный шепот, а я поднялась со своего места понимая, что это возможно к о н е ц. Никогда не думала, что этот день может так закончиться. На заснеженной железной дороге. Губы перестали шептать слова молитвы. Я стояла сразу позади нее – боишься двинуться. Я лично боялась. А ещё я была принцессой – вокруг меня были люди, н а ш и люди, пусть и не подозревающие все ещё кто мы, а теперь и подавно на это внимание не обращающие, всех интересовал только п о я с, но все равно. Я не имею права повести себя не достойно. Хотя мне страшно. Господи, как мне сейчас страшно стоять так близко от нее, пытаясь своими руками защитить то, что нам подарила эта жизнь. Но мои руки с дрожащими предательски пальцами могли так мало. Что она сейчас захочет сделать? Привести устройство в действие? Может у нее есть нож? Пистолет? Здесь будет кровавое месиво? Джордж, мама с тобой.
Мама с тобой.
Мама рядом.
Маме немного страшно. Мама впервые за это долгое время чувствует себя беспомощно и самое главное … одиноко. Я стала девушкой, которую ты покинул, родной. Всего за пару секунд.
Все, на что хватает моих сил это чуть сдвинуть корпус, чтобы разглядеть твое лицо. Сейчас, ты бы мог быть рядом со мной, Крис. Как мне бы хотелось этого. Именно сейчас. А между нами смерть. И я хочу лишь спросить – это того стоило? Стоило не слушать и упрямствовать? Насколько я важна для тебя, Крис? Это и правда т ы. Но я не знала, что однажды, будучи беременной женщиной и твоей женой я вдруг захочу, чтобы ты хотя бы раз… изменил себе? А сейчас все, что я могу это смотреть на тебя и не двигаться с места.
Крис говорит с ней, не со мной. А мне хотелось крикнуть на весь этот вагон: «И я тоже беременна. Беременна твоим ребенком! Ребенком, который в будущем возьмёт в свои руки державу и скипетр и сядет на трон. Ребенком, который означает страну. Мы означаем страну. Мы не просто Крис и Лили, какими бы являемся друг для друга. Это я беременна, Крис!».
Мама с тобой. Я с тобой. Я всегда буду с тобой, малыш. Мой сынок. Моя дочка. Кем бы ты ни был. Мы справимся. Мы с тобой. Я останусь с тобой до последнего.
Беременна здесь кажется не только я. Пенсионеры со страхом сгребают своих мальчиков близнецов в кучу, в объятия. Бабушка шепчет молитвы и постоянно крестится. Кто-то пытается забиться к самому окну. Ни в чем невиновные люди, жертвы обстоятельств. Вот что видела я. Я будто смотрела сквозь нее, на этих людей, людей нашей страны. Представляла людей в других вагонах, которые даже не поймут почему оказались на небесах. Сколько здесь взрывчатки? Определенно хватит не на один вагон.
Одно дело пытаться помочь невинному ребенку, который никому не угрожает. Другое тому, кто так или иначе угрожает ребенку моему и всем этим людям, которые возвращаются к семьям. Которые уже точно здесь ни в чем не виноваты. Я не могла смириться, чувствуя жжение в горле. Губы пересохли, но я даже ими шевельнуть боялась. А что бы я в том случае сказала? Крис? Я бы позвала тебя? Или я бы произнесла: «Господи»? Я не знаю. Когда она обернулась ко мне, на моем лице застыла маска, которая не выражала ничего. В какой-то момент мне показалось, что она вот сейчас нажмёт на эту кнопку. Мне бы не смотреть в глаза, потупиться, а я смотрела. Смотрела как завороженная в две черные звезды глаз и с ужасом осознавала, что не могу понять – хочет ли она сохранить нам жизни или нет. Вряд ли. Их учат умирать. Натаскивают на то, что жизнь коротка и они в один прекрасный день предстанут перед всевышним – смелые и красивые. Умирать молодыми. И утащить за собой столько жизней, детей, стариков? Н е т.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2LGwC.gif[/float]Мой подбородок задрожал, но я лишь вздернула его повыше. Джорджи толкнулся одной ногой, упираясь в стенки животика – несильно, будто вопросительно: «Как вы там?». Когда он так делал, меня топила совершенно бездонная любовь к нему, а сейчас хотелось расплакаться. Складываю руки перед собой в типичной королевской позе – заодно мне казалось, что так я могу его защищать.
Крис, я даже прощай тебе сказать не успею? Вот так все закончится? Для чего всего это было? Да признаю, я тоже не должна была ходить к уборной и видеть все это воочию. Если бы не видела, все это казалось бы неожиданностью, а ты – лишь жертвой.
Она была беременна. Я теперь могла это рассмотреть под черными слоями ее одежды. Точно такой же кругленький животик, в котором точно также как в моем находился ребенок. Живой, возможно точно также толкающийся, как и Джордж, желающий жить, вырасти и…бедный малыш, но каким ты можешь вырасти с отцом, проповедающем идеи радикальности исламизма, отцом террористом, которых называют «учителя». Учителя-то не умирают, вдоволь пользуясь своими подопечными и в итоге заставляя исполнить их свое предназначение. Зачем смертницы подрывают себя? Незачем. Это не громкий призыв о помощи, как о самоубийств и не попытка обратить на себя внимание. Это… программа. Единственная цель в жизни, которую в них вкладывают такие учителя, как тот, что сейчас находился где-то в вагонах поезда. Во имя Всевышнего [но как я думаю Дьявола].  Лидеры экстремистских организаций причисляют самоубийц-террористов к 'борцам за веру' и возносят их в ранг святых. Женщин, ставших на путь смертниц называют «джеро». Вдова. Черные вдовы. Те, кто уже не ценят ни свою жизнь, ни чужую.
Эта казалась иной. Может быть все дело было в круглом животе. Может, быть в ее голосе. Может быть в том, что она в отличие от обычных смертниц с пустыми взглядами загипнотизированных киборгов, говорила мне: «Я не хочу умирать». Может быть в ней еще осталось что-то человеческое. Что-то, что было в ее животе. Она говорила со мной, говорила это мне – не знаю, нашла ли она во мне родственную душу, все еще сжимая пальцами этот детонатор. Ее голос отдавал легким акцентом, типичным для лиц подобных народностей. Была ли она вообще черной вдовой? Или же жертвой обстоятельств, которая изначально не знала во что ввязывается? Какой-нибудь студенткой из обычной мусульманской семьи, проживающей в Англии уже давно и связавшейся не с той компанией? 
«Он сказал мне, чтобы я убила себя и своего ребенка». 
«Я всего лишь хотела пожить со своим ребенком».
Не знаю, откуда я нашла в себе силы вообще отвечать ей. Я не узнавала свой голос – он был чужим, неожиданно осипшим, будто я много разговаривала на морозе.
— Вам…необязательно это делать, — я не свожу глаз с ее лица – бледного в местном освещении и кажется покрывшегося испариной. Мне пришлось приложить много усилий, чтобы не перевести взгляд на детонатор. Вагон качает из стороны в стороны, а мне тяжело удерживать равновесие в этом качающемся мире. Тук. Тук. Тук. Стук колес поезда будто отбивают ритм моего собственного сердца. Мы несемся не пойми куда, вокруг меня люди, испуганные, невинные, затаившие дыхание. Рождество совсем скоро – Бог не допустит, чтобы столько жизней отправилось на небо сегодня. — Не слушайте его. У вас ведь есть ребенок. Вам могут помочь. Но не делайте этого. Вы можете остановиться, я знаю.
Нет, я не знала. Я не знала сможет ли она остановиться. Я не знала также – смогу ли ей помочь, а не отправить на пожизненное заключение, где ребенок родиться в тюрьме, даже как юрист. Можно было бы воспользоваться судом присяжных, которые зачастую выносят оправдательные или смягчающие вину приговоры…но я не уверена, что кто-то будет защищать террориста. Вся Европа в последнее время была напугана одним словом «террорист». И также я не была уверена в том, что сама имею права ее защищать.
Проблема в том, что она бы нажала на эту кнопку. Ее губы дрожали – она не хотела, тело сопротивлялась, может и малыш сопротивлялся, но она бы нажала на нее. Невозможно не слушать у ч и т е л е й. Желание жить борется с установкой, которую ей дали. И кажется, она считала, что если она сейчас не подорвет все это, то наказание за трусость пострашнее смерти в огненном мареве от взрыва. Я испугалась, что она и слушать меня не будет.
Крис, почему я сейчас стою здесь одна, посреди вагона и разговариваю со смертницей, с лихорадочно блестящими глазами и слабеющей у меня на глазах? П о ч е м у?
Я слышу, как она говорит, что мне повезло. Как же вам повезло. Мне повезло. А потом начинает терять равновесие и моя жизнь пронеслась перед моими глазами чередой цветных картинок за одну секунду, словно очень быстро меняющиеся слайды в диафильме.
Я учусь кататься на велосипеде, а отец обманывает, что все еще держит меня, хотя на самом деле стоит где-то далеко позади, а я радостно пищу от восторга своего самостоятельного катания.
Том путает комнаты в детстве, в смешной пижаме, еще маленький, кудрявый и сонный, молча забирающийся на мою кровать, поджимающий под себя ноги и сворачивающийся около меня теплым клубком – мне кажется 16, а ему 8. И я не прогоняю его.
Мой первый бал, первая победа по конкуру, поездка в Австралию. Рим. Крис. Крис. Крис. Свадьба. Африка. Джордж.
Сэм, Трина, Лекси.
Дедушка.
Картинки и лица меняются, я не вспоминаю ничего плохого за несколько секунд до… н и ч е г о. Я представляла, что эта смерть будет очень быстрой, может быть я даже не успею ничего почувствовать. Я планировала, что перед смертью услышу взрыв. Или хотя бы что-то вроде, но не слышала ничего. Глухой стук упавшего тела, испуганные вскрики пассажиров. Не было звука разрывающегося металла, скрежета. На меня в последний раз не пахнуло кровью и железом – в вагоне все также стоял запах имбиря и выпечки, будто насмешка за ту сказку, которая превратилась в кошмар. И тогда я приоткрываю глаза.
Люди все еще боятся сдвинуть с места, старушка продолжает читать молитвы, девочка поджала под себя ноги, залезая на сидение, прижимаясь к стеклу. Все также. И тогда я опускаю взгляд вниз, ресницы дрогнут. Она потеряла сознание, так и не успев нажать на кнопку, выполнив свое предназначение по мнению т о г о человека имени которого мы не узнаем.
В Бэмби охотников, которые в итоге устроили в лесу пожар тоже не называли никаким именем. Человек был просто «Он» и в этом слове было что-то зловещее и пугающее, намного больше чем в имени какого-то маньяка. Вот и меня безымянный псих сейчас пугал куда больше кого-либо. Я почувствовала очень резкую слабость в ногах, ухватываясь за сидение. Джордж больше не толкался – я просто надеялась, что он заснул, а дело не в гормонах стресса, которые выбрасывались в кровь. Прости, мой хороший, что так напугала.
Я не могу понять конец это или начало – тупо смотрю на упавшее бездыханное тело, слышу как кто-то произнесет: «Слава богу!». Интересно за что – может они решили, что она умерла и благодарили за это Бога. Может благодарили его за свое спасение. Спасение ли это? Она все еще держит в руках детонатор. Пальцы почти не двигаются. Боже, как страшно. Боже, мне все еще страшно. Дорога кажется бесконечной, из этого поезда кажется нам уже никогда не выбраться. И я снова поднимаю взгляд на него – если бы могли, то протянула руку, потому что мне сейчас попросту необходимо уцепиться было за т е б я. Понять, что мы живы. Понять, что я не одна. Я вообще не понимаю, как я еще на ногах держусь. Вот только…я упустила из вида маленькую деталь. Ты оставался Крисом. Крисом, которого я полюбила. Криса, которого я сейчас хотела изменить. Криса, который спасает…людей. И она была человеком.
Смертница, которая хотела жить…убив стольких.
Девушка, которая была беременна и которой сказали умереть.
Все эти невинные люди… Это очень сложно, но знаешь ли ты, как мне сейчас нужен был ты. Мне, твоей жене, мисс Лили, матери твоего ребенка нужен был ты на расстоянии вытянутой руки. А если упаду я – что тогда мы будем делать? Насколько важна моя жизнь? Я не хочу стоять здесь одна, смотреть на то, как ты встаешь на колени, превращаясь в того самого врача, который выступал на конференции хирургов. В итоге мы все двойственны. Я твоя жена и принцесса. Ты – мой муж и…врач. Герцог? Нет. Врач. Мы все делимся надвое. И это безнадежно. Я никогда не хотела, чтобы мы менялись. Я с пеной у рта доказывала это маме. Что же сейчас?
«Фонарик».
Я беременна, Крис.
Падает второе тело, не могу уже на это смотреть – замутит сильнее, хотя токсикоз в принципе давно прошел.
«Мне нужен фонарик».
А мне нужен ты.
Находиться в беззащитном состоянии я больше не могу, ощущая чьей-то присутствие рядом и благодарно кивая. Капитан Сон. С маленькой кровавой ссадиной в уголке губ, как с  напоминанием о том, что произошло в прохладном тамбуре лифта. Мне нужна чья-то уверенность, что все будет хорошо. Спокойная и холодная, будто ничего и не происходит. Даже от почти незнакомого для меня человека. Незнакомец оказался ближе, чем ты сейчас. До него можно было дотянуться рукой. И все, чем я могу его отблагодарить это кивнуть слабо. Оставаясь на месте и не приближаясь – мы итак усложнили ситуацию, которую наверняка можно было бы решить т и ш е. Повезло, что Дэвид среагировал так быстро и она не упала на пол. Повезло, что она не нажала на эту кнопку, потому что потеряла сознание. Разве никто не задумывается о том, что было бы – не потеряй она его?
Люди понемногу зашевелились, будто просыпаясь от спячки. Особенно смелые и любопытные выглядывали в проход, где происходило основное действо, вытягивая шеи. Кто-то сплевывает.
— Зачем вы спасаете ее? Из-за этой сумасшедшей мы бы взлетели на воздух! А у меня парализованная мать и двое детей в Лондоне!
Шепот одобрения. Люди жестоки? Скорее напуганы. И люди рассуждают…справедливо, относительно ситуации.
— Правильно…
— Нужно просто отдать ее полиции.
— Храни нас боже…
Ты спасаешь. Все врачи давали клятву спасать. Но можешь ли ты ее спасти сейчас, Крис? И та ли эта ситуация, в которой мы оказались, что нужно так рисковать собой, находясь в непосредственной близости от этой бомбы? Можешь ли ты теперь так рисковать собой, если я жду ребенка? Обзор мне частично закрывает капитан Сон, я не могу толком разглядеть то, что происходит. Видимо она на грани жизни и смерти сейчас. Ирония судьбы в том, что смертницу убивает ее собственный организм и что смерть для нее будто… и есть судьба.
Колеса проедут по рельсам, поезд почти что подпрыгнет, я чуть было не упаду – не понимаю, почему не додумалась сесть, но ноги будто окоченели. К нам не могут прикасаться без позволения, но думаю о протоколе не все осведомлены и потом, уж лучше поддержать меня под локоть, чем дать упасть верно. Чувствую крепкую мужскую хватку в районе предплечья. Еще раз благодарно кивну, выравниваясь. Да, если я упаду меня подхватит…кто-то другой. Не знаю, с каких пор тебя это устраивает.  Впрочем, ты очень занят.
Все хорошо, Джордж, мама с тобой.
Запахнет рвотой – кислый гнилостный запах. Меня замутит снова. Я не вижу, только чувствую, мне закрыли обзор. Пожалуй, мне нужна была стена. Ты делаешь ей искусственное дыхание. Она имела права жить, она хотела жить. Задыхалась и хотела. Мы можем только ее пожалеть… как люди. А как суверены не можем. Как правители мы осуждаем. Мы четко показываем людям, что есть хорошо, а что очевидно плохо, чтобы не было лишних вопросов.
Она имела право жить, но что насчет этих людей в поезде? Этих рыженьких близнецов, годовалого карапуза, отца двоих детей и сына парализованной матери? Они тоже имели право жить.
Я находилась под защитой чужого человека, которому на данный момент была благодарна. Мне нужен был человек рядом, за которого я могла бы ухватиться в случае чего. Сейчас ты был доктором, Крис. А мне наверное так хотелось, чтобы ты был моим мужем. Вагон трясется, трясусь я. Ты не сдаешься, даже когда надежды н е т. Один человек, который становится центром сознания. Человек, которому нужна помощь. И как далеко ты готов пойти?
— Крис… — кажется люди начали понемногу, отходя от шока и нас узнавать. Все равно.
Ты не услышишь. Мой голос слишком тихий, чужой и хриплый.
— Крис, хватит…
Хватит, здесь нет возможности ей помочь. Ей возможно и нельзя помочь. Я все еще здесь. Мы все еще здесь. Джорджу нужен его отец, а мне мой муж. От сказки не осталось ни следа, будто ее сдуло холодными ветрами и унесло куда-то туда – куда-то по ходу движения поезда
— Крис, пожалуйста!
Напоминает то, как ты оттаскивал меня от китенка, верно? Отчаянно звенит голос, в образовавшейся тишине.
«Вы сделали все, что могли».
По крайней мере для н е ё. И только тогда, ты возвращаешься ко мне, а я почему-то не решаюсь взять тебя за руку. Мы оба смотрим на распростертые тела в проходе вагона поезда Йорк-Лондон. Оба молчали. Сердце гулко стучало в груди, но я ничего не чувствовала больше, кроме смертельной усталости. И ничего чувствовать не хотела. Неожиданно мне захотелось домой. И под домом я неожиданно представила Букингем.

Снегопад шел несколько часов подряд, дорожные службы отчищали железнодорожные пути, когда экспресс остановился на той самой станции. Железные ступеньки, которые подставляли к дверям казались неустойчивыми, когда я с них спускалась. Я сказала отрешенно: «Я сама», удерживаясь за поручни и не подавая руки, сама не знаю почему я тебе ее не подала. В вихрях снегопада виднеются красно-синие вспышки огней полицейских машин, спецназа, скорой и пожарной. Крупные хлопья снега падают на светлые волосы [я кажется оставила шапку в вагоне], мгновенно растворяясь на них. Волосы становятся влажными, будто липкими. Снег продолжает идти, когда я рассеянно разглядываю небольшую и ничем не примечательную станцию, которая давно не видела такого скопления людей. Слышу бодрые голоса репортеров [значит экстренный выпуск новостей уже в самом разгаре], поэтому накину на голову капюшон – не хватало только прессы. Удивительно снежный вечер – если бы не весь этот ужас, он бы напоминал сказку. Кому-то из пассажиров предлагают успокоительное, зачем-то укутывают в пледы. И во всей этой сутолоке я замечаю высокую худощавую фигуру в фетровой черной шляпе, черном длинном пальто. Фигура снимает кожаные перчатки, склоняет голову. Джонни. Дом. Почему в трудные мгновения моей жизни Джонни всегда ассоциировался со: «Все хорошо» и: «Пора домой». Странно. Кажется я даже улыбнулась, глядя в этой спокойное и вежливое лицо секретаря, от которого будто бы и пахло Букингемским дворцом.
Мама знает. Конечно же – как мама может не знать.
— Ваше Высочество… стоит как можно быстрее уезжать отсюда. Пока пресса о вас не узнала. Позвольте мне, — он забирает у меня из рук пакет с выпечкой. Ее я почему-то из вагона забрала, находясь в шоковом состоянии определенно. И я было двигаюсь вперед, но потом вспоминаю о важной детали. О важном человеке. Прошу подождать, находя в толпе людей [не сразу впрочем] человека в черной бейсболке, который в суровой молчаливости мог бы посоревноваться с Сэмом разве что. Поравняюсь с ним, нерешительно тронув за плечо. Мои руки кажутся мне холодными, благо через куртку особенно и не почувствуешь.
— Спасибо вам, — пожалуй людей нужно благодарить словесно. Благодарность всегда нужно высказывать. Я нахожу в себе силы улыбнуться. Спасибо за то, что помогли предотвратить все это и что…были рядом? За это стоит благодарить. — И простите…за губу, — качаю головой, опуская взгляд – будто это я его ударила, ей богу. — Берегите себя, капитан.
Крис говорит что-то об интубации.
Крис, даже если ее отправят в больницу она возможно умрет по дороге. Бедный малыш. Невинный ребенок. А если она не умрет…то ее будут судить в сотрудничестве и пособничестве терроризму. Это очевидно. Из этого нет выхода. Н е т.
Джонни возникает перед его лицом как в свое время капитан Сон возник передо мной – стеной. Холодной, расчетливой, спокойной и непробиваемой.
— Садитесь в машину, сэр.
Нам нечего здесь делать.
Это называют милосердием, человеколюбием. Это называют тем, что делает человека христианином. Я будущая глава церкви и хорошо это знала. А я верила, что другой выход б ы л. И в этом проблема. Был выход не ходить за Дэвидом или уйти, когда профессионалы уже своего дела просят тебя об этом. Был выход не рисковать.
Уже сидя на заднем сидении прогретого автомобиля я думала о том, что было бы, если бы я упала? Ты бы ведь даже не успел меня подхватить.
— Я настаиваю, сэр. Вам необходимо сесть в машину, — голос Джонни кажется бесстрастным и настойчивым. Очевидно, с дороги он не уйдет. В итоге, в машину тебя, словно арестованного совместными с Дэвидом усилиями все же посадили. Снегопад все шел и шел, падал крупными хлопьями, машина тронулась, оставляя позади толпы людей, камер, взволнованных голосов и мигание огней спасательных служб, удаляясь наконец домой, где ты обещал прочитать ему сказку. Все быстрее и быстрее. Джордж все еще не двигался, заставляя меня впасть в беспокойство. Ты был будто не здесь. Все еще спасал ее?
Я задумчиво наблюдаю за тем, как небольшие домишки сменяются трассой, как желтые лампочки фонарей почти что заволакивает крупными снежинками, а дворники работают без перебоя. Я верчу в руках варежки. Мы молчим и никто не старается первым начать разговор. Джонни вообще к этому не привык.
У меня был репетитор из Итона… — бесцветным тоном, все с той же задумчивостью. До Лондона не так уж и много осталось. —  Он говорил мне, что корона никогда не встает ни на какую сторону. Общее право гласит, что мы обязаны быть нейтральны. А еще… то что если корона не может разрешать конфликты в чью-то пользу, то главное, что я могу делать это оставаться в порядке и беречь себя. Вот что он говорил.
Беречь себя. Быть в порядке. Не рисковать – нет ничего важнее сохранности монархов.
Больше, за всю дорогу до Букингемского дворца, куда я попросила поехать я не произнесла ни слова, прикрывая глаза и кажется изображая дремоту. Спать мне и правда хотелось, вот только уснуть я не могла.

Ту ночь я действительно хотела провести дома, понимая насколько родители оказались перепуганы всем этим, по одному лицу Тома можно было догадаться. Я поднималась по парадной лестнице, отделанной золотом – той самой знаменитой, одной из самых красивых дворцовых лестниц. Поднималась, устало отдавая в руки Клауса одежду. Спина болела, голова казалась тяжелой. Я чувствовала, что Крис рядом и теперь-то я могла до него дотянуться, но не дотягивалась. Нам обоим было тяжело, но я, пребывая в беременном состоянии считала, что мне намного тяжелее.
Я поднималась по этой лестнице, идя впереди, чувствуя, что ты пребываешь в этой мрачной задумчивости после случившегося. Мы уже не узнаем, что случилось с этой девушкой. Мы даже имени ее не знаем. А я кажется уже ничего не хочу знать. Останавливаюсь где-то на середине, медленно разворачиваясь к тебе. Было бы странно молчать все время.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2LGwd.gif[/float]— Я понимаю, Крис. — это было первое, что ты услышал от меня. Дрогнувшим голосом, казавшимся испуганным. — Ты – это ты. Человек которого я полюбила потому что он такой. Доктор Робинсон, — улыбка кажется неестественной. — И я бы и теперь поняла. Но я беременна. Это то, что для меня является главным. Даже главнее моей короны. Может быть сегодня мне нужен был мой муж… Все хорошо, только вот… — предательская пауза, опускаю голову, разглядывая ступени обитые красным бархатом. Букингем вечно казался аляпистым и от него уставали глаза. Но мне нужно было сюда вернуться именно сегодня. —… скажи мне почему меня защищал и был рядом со мной  в самый страшный момент моей жизни чужой мужчина, который оказался ближе. Я ужасно устала за сегодня, — я разворачиваюсь и поднимаюсь наверх, оказываясь в тепле знакомого крыла из 19 комнат и пытаясь больше не возвращаться к этой теме.

— Наверное, он обиделся, мама… Я должна была его поддерживать, а не обвинять. Так поступают жены.
— Лили, именно поэтому…мужья принцесс выбирают лишь одну работу. Тебя. Потому что невозможно в итоге их совмещать. Невозможно быть доктором и тем, кто в первую очередь должен свыкнуться с мыслью, что он должен находиться рядом с тобой. И однажды ему придется к этому привыкнуть. Как и к тому, что каждое действие имеет последствия. И когда ты член королевской семьи последствие куда… серьезнее.

0

46

[float=left]http://funkyimg.com/i/2LGvF.gif[/float]Джонни пребывал в настроении, которое можно было назвать упадническим. Проше говоря он был в крайней степени раздражения. Даже сломал карандаш в точилке, что разозлило еще больше. Когда они получили запись с камер видеонаблюдения вагона, а также те записи, которые снимали люди исподтишка пришлось поработать над тем, чтобы по сети они не распространялись. Потому что там была королевская семья, да и такие вещи не для всемирного просмотра. Проблема в том, что каким-то чертовым образом королева эти записи посмотрела еще во время встречи с министром внутренних дел, после вызвала его и спросила: «Что это такое?». А именно – как так вышло, что члены королевской семьи подверглись такой угрозе, где была охрана, каким образом террористку выпустили вагон с ее дочерью и кто позволил ее зятю так рисковать. Попало Джонни, а Джонни вообще выговоров никогда не получал. И вот теперь – пятно в карьере, его отчитывают словно младшего секретаря, даже неловко стало. Ладно когда герцог называет Википедией, но королева никогда. Никогда не говорила, что разочарована. И причем здесь о н? В поисках виновных, он в итоге встретился с начальником службы безопасности, сидя перед ним и иногда кисло улыбаясь. Улыбка впрочем мгновенно исчезала с его лица.
— Если говорить о виновных, то разве с ними не было охраны, сэр? Телохранители это ваша служба. Но разбирательство необходимо и я собираюсь присутствовать. Так я думаю будет…справедливо. Ведь задействована королевская семья.
И вот теперь Джонни сидел за длинным столом. По правую руку от него – собственно начальник службы безопасности. По левую — собственно мисс Робинсон, которая почему-то проверяла его людей следом за ним, то есть все перепроверяла, а своих на компетентность проверить не…захотела? Что же прекрасно – Джонни сидел по центру и ему это нравилось. Вместе они выглядели как комиссия в школе, которая собиралась отчитывать нерадивого ученика. Ученик сидел перед ними [Джонни не нравилось, когда стоят – будто над твоей душой, так что пусть уж лучше сидит]. К тому же все телохранители высокие – не хватало только, чтобы он, Джон Смит сидел и постоянно голову задирал. Ноутбук разворачивают экраном к сержанту, Джонни умудрялся постоянно крутить в пальцах ручку – делал он это мастерски, будто тренировался…это все нервы. Возможно, от его общества здесь никому комфортно не было, но Смит полагал, что только так разбирательство окажется справедливым. Еще когда он шел сюда, поправляя пиджак он точно знал, что будет делать, чтобы больше не слышать слово «разочарована», да и вообще находясь все в том же раздражении – проще всего удалить неработающий механизм, чем пытаться его чинить. Одним меньше – другим больше. Благо проработал только полгода. Смешно – назначили для безопасности, а в итоге что? Джонни уже все решил.
— Скажите, сержант…– после того, как начальник службы безопасности высказался насчет того, что это конечно ошибка, за которую стоит нести ответственность, а Джонни к своему неудовольствию смог уследить в его голосе мягкие нотки. Нет, нельзя вот так просто все решить. Голос Джонни звучит растянуто, он продолжает крутить в пальцах ручку, при этом безотрывно глядя в глаза. — Вы кто? — вопрос провисает в воздухе. — Джеймс Бонд? Агент 007? Насколько я помню вы личный телохранитель. И нанимались для этого в охрану герцога и герцогини. И разве, следуя вашей должностной инструкции, вашей задачей не является в первую очередь их непосредственная защита, а не беготня за террористами по вагону? А если уж такое произошло, то как можно было допустить, чтобы герцог полез с кем-то в драку, да еще и в непосредственной близости от шахидки с взрывным устройством? – в том, кем была смертница Джонни предпочитал не разбираться. Главное на ней был пояс. — В итоге вы не только не обезвредили террористку, как… предполагалось, но и пустили ее в вагон с людьми и Её Высочеством, которая ожидает ребенка. Из-за подобного сложилась потенциально опасная и усложненная ситуация. Ситуация, в которой было допущено непосредственное участие членов КС во всем этом. И если уж так необходимо было делать искусственное дыхание, то это тоже должны были делать вы, насколько я знаю этому вас учили. Ну уж никак не член королевской семьи. Их безопасность первостепенна. Любой ценой. Такова ваша должностная инструкция.
«Хотя полагаю с герцогом сложновато…».
Джонни своей речью был доволен – в принципе все правильно. Если работники не могут выполнить свою работу, то работники отстраняются в связи со своей некомпетентностью.
— Разумеется мы не можем оставить это без внимания, мистер Смит. И разумеется… — подбирает слова видимо. Боже, Бойд, ты не меняешься. Сколько ты уже на этой должности? Не пора ли на покой? Испугался, что из-за этого случая, что все усложнится с твоими проводами на пенсию? —…будет выговор с занесением в личное дело по этому вопросу. Возможно урезание заработной платы в виде штрафа…
— Возможно? Я так думаю они чуть не погибли. «Возможно» здесь неуместно.
— Тогда?..
— Отстранение самое логичное. Каждый должен отвечать за… — его телефон зазвонил. И Джонни стоит простить. Он никогда не отключат телефон – звонки бывают слишком важными. Теперь вот звонила: «миссис Кёртис». Члены королевской семьи никогда не были забиты у секретарей под настоящими именами. Имена периодически менялись. — Прошу прощения. Да, Ваше Высочество? Да, разбирательство уже идет… — очень долгое молчание. Очень. Иногда он пытался в паузах вставить «но», но не выходило. В итоге, поджимая губы он сказал лишь: «Хорошо, Ваше Высочество…», снова убрал телефон во внутренний карман. —…что же остановимся на строгом выговоре и будем надеяться, что вы, сержант не позволите таковому случиться.
Остальные проголосовали также за выговор, сохранив место и даже заработную плату. Джонни уверен, что когда-нибудь сестра герцога захочет его задушить в темном переулке. Стоит написать завещание – он давно собирается в любом случае.

Я не могла полностью винить во всем Джонни. У него как у сторожевой собаки – инстинкт охраны был каким-то невероятным, и поэтому, когда незнакомец приближался к дому слишком близко, то он следуя своим инстинктам кусал незваного гостя. Если перестать проводить аналогии, то это была его работа и наше благополучие он ставил на первое место, отчитывая неугодных и разбираясь с ними иногда со слишком уж большим рвением. Но когда Дэни, во время моей прогулке за городом [у тебя была работа, мы оба все еще отходили от этого случая, может быть мирились друг с другом таким образом…меня можно простить я беременна!] рассказал о том, что сегодня будет «разбирательство на ковре», да еще и при участии Джонни я заволновалась…слава богу не до родов. Если в чем-то замешан наш секретарь, то это редко кончается оптимистично. Я вспомнила фразу мамы о «последствиях», решила, что это несправедливо жестоко учить одного, отстраняя другого, также я знала, что Крис и Дэвид таки нашли общий язык, я не любила бесконечной перестановки кадров и плюс ко всему… я знала, что поезд – наша вина. И не помешай…Крис, ты должен признать что все это было безрассудно, то тогда возможно вообще ничего этого не было. Так что мне, пытаясь одновременно заставить Крекера бежать за палочкой пришлось объяснять Джонни, что виноваты вообще-то мы и уж лучше, пока мистер Бадд сам этого не скажет [хотя я уверена, что он бы не сказал], не предпринимать резких движений и что выговор это вообще манна небесная, потому что по-хорошему, никого и ни в чем обвинять были не должны.
Потом Дэни усмехался на нахмуренный вид Дэвида, мол: «Буду считать, что твое лицо это «спасибо, друг, спас меня от увольнения».
А я, встречая Криса в столовой, оказавшись в состоянии приготовить ужин пожимая плечами на взгляд: «А что война закончилась?» улыбнулась:
— Крис, я не собираюсь злиться на тебя всю жизнь. Наши споры ничего не изменяет. Не изменят то, что в мире есть терроризм и сложности. Вместо этого я бы лучше благодарила Бога, что мы выбрались живыми. Мы втроем, — тут Джордж слабо шевельнулся в животе. — Мы вместе? У нас мир? — протягиваю мизинец, превращаясь в ребенка, а потом наконец долго-долго не отпускаю твою руку из своей. — Мы со всем справимся, если будем вместе – вот во что я верю, Крис.

Я лежала на кровати с книгой о беременности. Раньше я предпочитала художественную литературу чему-то научному, но сейчас я думаю, что самое время начать просвещаться. По телевизору шел очередной выпуск новостей, в котором в очередной раз говорили о поезде-смертнике, о том, что лидер террористической группировки все еще на свободе, о том, что необходимые меры безопасности в метрополитене, аэропорте и вокзале усилены. Я же также знала мнение премьера на этот счет и разумеется миссис Блэр, голос которой я явственно слышала сейчас с телеэкрана. Мама выпустила заявление на следующий день после предотвращения трагедии.
«Могло случиться непоправимое и прямо под Рождество. Несколько десятков жизни находились под угрозой оборваться, но господь не дал этому случиться. И я выражаю признательность действиям спецслужб по обнаружению и обезвреживанию бомбы и террористов. Терроризм является страшной угрозой для современного общества. Сегодня удалось спасти десятки невинных граждан нашей страны. Я молюсь о том, чтобы угроза уменьшилась…».
Я знала, что после этого случая началась настоящая охота на ведьм. Люди опасались поездов – метро впервые в час пик не было забито, в отличие от лондонских дорог. А еще… В одном только Лондоне проживает около 200 тысяч арабов, сирийцев ливийцев и прочих. В каждой женщине восточной национальности теперь видят потенциальную террористку. В каждой беременной – пояс смерти.
Я не хотела даже близко возвращаться к этой теме, поэтому усиленно пыталась вчитаться в текст о развитии плода на 24 неделе и о режиме дня, тогда как краем глаза наблюдала за этими скрещенными на груди руками и меня так и подмывало сказать: «Выключи, пожалуйста».
Куда там.
Миссис Блэр была железной леди. Другие министрами внутренних дел и не становятся. В парламенте уже который день шли споры по поводу ужесточения закона. Либералы были против, потому что это нарушает права граждан и человека. Партия министра была «за», потому что это увеличивает безопасность. Мы же не имели права поддерживать ни тех, ни других, смиряясь с тем, кто получим большинство голосов. Мы должны были доверять парламенту, а мой муж…высказывал мнение. Типичный Крис. Хочу читать о том, какие органы образовываются  у ребенка, а не слушать о политике. Крис, ты издеваешься.
Я захотела кинуть в него этой книгой, где черным по белому было сказано о черт возьми положительных эмоциях. А тут все очень не положительно. И все же, я посмотрела на него, потому что он разговаривал со мной. Посмотрела поверх книжки, которую я удерживала на животе.
— Крис, мы доверяем парламенту и работаем с ним сообща… — терпеливым тоном. — А еще мы можем хотя бы один день обойтись без политики? За последнюю неделю у меня закончилась к ней любовь, представь себе.
Я чувствую, что ты еще не отошел от этого случая в поезде, а я вообще не хочу к нему возвращаться. Дергаешь пуговицы на рубашке, в какой-то момент у меня возникает желание тебе помочь и расстегнуть их с п о к о й н о – одна пуговица уже укатывалась куда-то по комнате. Но я остаюсь лежать на кровати, наблюдая за твоими движениями. Когда я читала я тоже напяливала очки – странная привычка, хотя у меня всего-то минус один. Может быть хотя бы в очках я становлюсь милее?
Твоя рубашка напоминает мне плащ смерти, ей богу, ты будто не умеешь их снимать. Хотя наблюдать за тем, как ты их расстегиваешь все еще приятно.
«Пока они не встретятся с глазами террористов-смертников».                                           
— Крис, ну а что делать правительству? Ничего? — устало, потому что я очень не хотела вообще во все это влезать. Уж лучше открывать благотворительные ярмарки. — Люди все в панике, если правительство будет молчать они усомнятся в том, что в нем есть смысл, а люди не могут терять веру в правительство…мне говорили, что тогда наступит хаос. А мы можем не говорить о них?
Он наконец снимает рубашку, ищет футболку [в верхнем ящике, родной, в верхнем…], выключая наконец телевизор. Я вздыхаю.
— Спасибо.
Надеюсь, возмущений я больше не услышу, моя нервная система не железная. Джорджи, твой папа невыносим. Матрас прогибается, когда Крис бухается рядом со мной, а я наконец откладываю книгу на тумбочку, снимаю очки и поворачиваюсь к нему, пославшему Парламент Англии, критиков и политиков к чертям. Мой смелый Крис. Очень хочется щелкнуть по лбу, серьезно, разговоры о Джордже мне нравятся куда больше, если честно.
Поцелуи на животике лучшее, что может ощущать беременная женщина, как я думаю. В такие моменты забываешь о его невыносимости, о своих переживаниях и чувствуешь, что тебе не страшно вообще ничего. Может поэтому ты был так нужен мне там, в этом поезде.
— Мне кажется, некоторые папы даже не сразу понимают, что они будут папами…так что я думаю мне то повезло… — взъерошу его светлые волосы и улыбнусь. А мы не можем быть такими всегда? Нет? Или просто не стоит ездить в поездах? — Самый счастливый папочка…ой, Крис, — как только кожа чувствует прикосновение теплый губ и ладоней. Очевидно, предыдущее положение сорочки кому-то не нравилось. И как можно злиться на тебя? Как можно долго на тебя злиться? Я даже не знаю, потому что за одно такое твое действие я кажется могу простить все, что угодно. Я превращаюсь в разнежившуюся на солнце кошечку, которая только мурлыкать может. Джордж явно подозрительно затих, как только почувствовал такие проявления чувств. Несправедливо, сынок, что ты прячешься от папы.
— Джордж просто скромный пока что. Но он толкается. Когда тебя нет, — хитро улыбаюсь, чмокаю тебя в лоб.
Кажется, мы очень легко миримся.
И кажется, кто-то очень неспокоен относительно не только шевелений, но и того…Джордж ты или Джорджина. Ты имеешь право обижаться. Глупый папочка.

Если честно, когда я поняла, что на дворе не утро и не день, а н о ч ь, что поспала я несколько часов, то мне очень захотелось…найти что-то тяжелое, ударить по голове и сбежать в кровать. Меня из нее выдернули в одиннадцать ночи, я имела права отдохнуть. Когда Крис с какой-то мальчишеской нетерпеливостью сказал мне про страну, то я, находясь еще во сне, попыталась отмахнуться, пробормотав, что: «Не хочу страну, спасибо…» и попыталась уснуть снова, но не вышло. Он снова был решителен и категоричен, а я пока он помогал натягивать одежду, шарф, свитер и т.д. считала сонным сознанием, что сейчас вечер того же дня, в котором я заснула. День я провела за поисками одежды, желанием отремонтировать весь дворец [по мне неплохо проехался синдром гнездования, верно? Правда ты отобрал у меня ведро с краской, которое я с гордым видом и самостоятельно тащила из магазина ремонта…а на лестницу, чтобы почистить влажной тряпочкой плинтус и вовсе не разрешил забраться] и упала смертью храбрых спать в 9 вечера. Итого, я проспала всего два часа, а потом моему мужу понадобилось…что-то понадобилось. Крис как обычно не потрудился объяснить. А я сидела рядом с ним на переднем сидении и сердито прижимала к груди подушку, надувая щеки и с тоской представляя себе кровать, оставленную на милость Винни. Вот же.
Когда он заматывал мое лицо шарфом, припарковавшись около знакомой мне больницы, от которого веяло самыми прекрасными воспоминаниями и…не самыми хорошими, но хороших было больше, я, раздраженная непонятным подъемом попыталась от шарфа избавиться.
— Ты меня задушишь! Мне нечем дыфать! — я действительно от столь яркой маскировки кажется наглоталась красной шерсти. — Ты что хочешь провести обследование? Проверить мою голову? Я же говорю это все беременность, я знаю что ярко-розовые стены не подходят под стиль барокко, поняла уже, я больше не буду… но куда мы идем?
Разве у Криса можно это выяснить вообще.

Кабинет УЗИ сложно было с чем-то спутать [на нем же было написано] и я догадалась обо всем еще тогда, когда мы к нему подошли. Догадалась о том, почему последние дни Крис вертелся в кровати словно все одеяло было жутко колючим. Но усмехнуться, сказать, что «Крис, осталось подождать всего девять месяцев и как можно не верить материнскому чутью?» я не успела, потому что принялась разглядывать фотографии малышей. 9 месяцев – совсем как настоящий ребеночек, ухватившийся за пуповину. Боже, какая прелесть. Отвлекло меня от этой потерянности в детях, к которым я по ходу беременности в принципе стала испытывать слабость, его глухое «о боже» и то, что он ударился головой. Медвежонок Крис.
— А разве это не взлом с проникновением? — уточняю я, обводя глазами кабинет еще раз и выгибая бровь. Я научилась отлично выгибать брови за это время. Хихикну на слове: «ловить недовольные взгляды одногруппниц, которые скорее кричали «я прибью тебя». Так и представляю как ты, с серьезным видом голубоглазого мальчика сидел и слушал о родовых путях, влагалище и прочем. И представляю, как было неловко девочкам. Но когда ты научился делать УЗИ беременным? — Благодарю вас. В этой больнице такой сервис, — киваю благосклонно, понимая, что спорить с ним бесполезно, поэтому просто ложусь на застеленную белой специальной простынью кушетку, улыбаюсь, когда целует в лоб. Тепло. Сервис в этой больнице лучше некуда.
Сердце забилось чуть радостнее, в предвкушении того, что я сейчас действительно увижу Джо. Подросшего, забавного наверняка, большеголового Джорджа. Или Крис решил сделать мне УЗИ яичников. Мало ли что.
«А потом я влюбился…».
Вот уж неожиданная фраза после того, как ты говорил о лекциях по гинекологии и девочках.
— В кого? – кашлянув спрашиваю я, приготавливаясь выслушать историю о любви к девочку с гинекологии. Я как-то на самом деле не готова слушать о твоих бывших в такой прекрасный момент своей жизни. Кашляну еще раз и расплывусь в довольной улыбке. Слушать о мозге я готова – к такой любви я почти что готова даже не ревновать. Мозг – это не девочка с длинными ногами и милой улыбкой. — А мозг! – даже голос звучит радостно. — Мне кажется благодаря твоей любви мир получил одного очень хорошего нейрохирурга. Так что все отлично, мне нравится, — я зеваю.
Мне нравится, когда ты рассказываешь о себе. Всегда нравилось. Я узнаю что-то новое и это новое кажется бесконечно доверительным. А потом он наконец признается. Признается в том, что я итак поняла. Но я на всякий случай решаю обидеться, обхватываю животик руками, поглаживая притихшего в подозрениях Джо.
— Джо, папа нам не доверяет, он плохой. Конечно там мальчик, не обижай меня, — я демонстративно обхватываю живот сильнее, надувая губы. Как можно вообще не верить моему великолепному чутью? Да я даже звать его привыкла Джорджем да и звезды не могли сойтись как-то иначе. — И что значит мне можешь не говорить? Нет уж, если вы сэр разбудили меня посреди ночи, то я тоже обязана знать кто там находится…хотя я уверена, что это мальчик, а все врачи скептики.
А если там девочка ты что же откажешься три месяца спать? Девочки между прочим тоже очень милые…там мальчик.
Я вслушиваюсь в его голос, улыбаюсь и киваю – если я сейчас и волновалась, то волнение было скорее приятным. Приятно было бы увидеть нашего Джо на этом экране во всей красе. Он меня чувствует. Знаю что чувствует. Знаю насчет стресса. Поезд стал этому хорошим примером, который постепенно начал забываться, слава богу.
Сейчас же мне было удобно, что мой муж врач. Гель холодит кожу живота, я улыбаюсь Крису, мол, смотри на сканер, а не на меня, там интереснее, прежде чем отвернуться и тоже посмотреть на дрожащую поверхность. Через несколько секунд изображение изменилось и я действительно могла наблюдать самого настоящего ребенка – только не на чужих снимках УЗИ, а в своем собственном животике. Я могла различить головку, прикрытые глазки, носик [я решила, что носик твой – разумеется в 6 месяцев беременности можно понять где чей носик…на экране УЗИ]. Он был таким маленьким, в то же время таким большим, качающимся в тех водах, в которых и спал, как в колыбельке. Впрочем, мы его кажется разбудили своим любопытством.
— Такой смелый, интересно, он знает, что это мы на него смотрим… Привет Д ж о р д ж, — конечно же Джордж. Я верю, что это мальчик…такой носик может быть только у мальчика.
Джордж и правда не прятался, видимо вторжение показалось ему любопытным. Кажется, он даже надувал щеки, из чего я сделала вывод, что Джорджи будет милым щекастым ребенком. Он сжимал ручки в кулачки и решив, что его достаточно рассмотрели со всех сторон, перевернулся. Джордж был смелым и смущался. Даже хмурить лобик научился.
— Он пальчик сосет! Смотри какая прелесть! Просто дивно… — я не отучилась от этих выражений и вряд ли получится. — Мой дивный малыш… — я упорно называла его не малышкой, а малышом, Джордж продолжал вертеться и я кажется это чувствовала. А еще я чувствовала насколько ужасно было бы его п о т е р я т ь в ту ночь. Нет-нет, волноваться мне нельзя, вдруг он решит таки запрятаться.
Джордж видимо считал оскорбительным то, что папа не верит в то, что он Джордж, так что все свои секреты показывать не хотел, устраивая в моем животе кардабалет. Папа вспоминает об Африке, заставляя маму кашлянуть – Крис сидел на кресле, на котором до этого ребячливо крутился слишком далеко, а иначе бы толкнула. Джорджу такое знать необязательно. Я вот до сих пор отойти от родительских откровений не могу.
— Мы же хотели Джорджа, вот и были активными и… — но договорить я не успеваю, потому что в этот момент слышу его «о боже», вздрагиваю и замираю в предвкушении. Увидел таки. Увидел и разобрался. Я же, сгорая от нетерпения, заглядывая на экранчик…где ничего не могла понять ждала вердикта, который Крис даже выносить не собирался, решив неожиданно тянуть интригу. Вот ведь. — Что там, родной? Что-то не так? – ну почему я такая наивная? А тебе еще и нравится наверное. Я начинаю волноваться. Слишком долгая пауза. А что, чем плох Джордж? Там девочка? Хорошее же у меня материнское чутье…и мне теперь называть его Джорджиной…думать не о корабликах и солдатиках, а о платьях и куклах? Как же так? — Крис, там девочка? Джордж это Джорджина?
Он таинственно улыбается, я прикусываю нижнюю губу от нетерпения. Один. Два…Три… Вот же Крис.
Шарю рукой под головой, нахожу подушечку и кидаю в него, он уворачивается, я возмущаюсь, чувствуя радость, возмущение и все вместе. И как можно было так долго это от меня скрывать?
— Не смешно, — бурчу я не оценившая столь долгих интриг. — Я же говорила, что это Джордж! Наш сынок… Купим ему железную дорогу? Я не сомневалась в том, что он мальчик и только! — и я с довольным видом поддерживаю идею о машинках, конструкторе, роботах, комнате и обо всем на свете. Думаю Джордж думал, что мы очень глупые, потому что он еще как бы не собирался появляться на свет. А еще я заявила, что мне нужен бандаж, потому что животик все больше становится.                 
Мне тоже было интересно, что он будет любить. Будет ли он любить животных, или выучит все органы человека к трем годам? Понравиться ли ему читать или играть в футбол…а еще он будет принцем. И это предопределено. Джо, а ты знаешь об этом? Я так задумалась, что и забыла о том, что с кушетки полагается в с т а т ь. А потом этого не дал сделать Крис. Потому что Крис не оставляет мне шансов и вообще… немного [много] сводит с ума.
Я бы хотела запатентовать твои губы, да я бы всего тебя запатентовала. Издаю непонятное мгм, приоткрывая губы и улыбаясь, вбирая в себя это теплое, мягкое прикосновение, которое становится только сильнее – не знаю кто из нас начинает напирать, но мы все еще глупые молодожены, прости Джордж. Голубые глаза так близко от моих, когда я приоткрываю веки и улыбаюсь.  Провожу большим пальцем по бровям, хочется поцеловать снова…много чего хочется сейчас.
— Не честно, а если я хочу? — захнычу, словно малый ребенок. И только потом губы растянутся в улыбке. — А что ты прямо здесь этого хочешь? Если бы Джордж позволил.
Я конечно читала, что на шестом месяце это все еще допустимо, но рисковать настолько никто из нас не собирался.
У нас же есть Джордж.

Том появился очередным утром, когда я думала над списком продуктов, которые следует купить в магазине для той самой вечеринки с печеньями. Понятия не имею, как он пролез во дворец и когда – его визиты все еще были неожиданны. Он о них не предупреждал. И вот теперь он лежал поперек кровати, кидая мячик вверх и пытаясь его поймать свободной рукой. Меня радовало, что сначала этот ребенок пошел к тебе, Крис. Между вами наверное выстроились те самые отношения, которые  я хотела видеть. Хотя не исключаю, что Том и мог выкинуть пару раз нечто э т а к о е.
— Я не против пойти, Крис. Я всегда хотела – он никогда не приглашал. Проведешь экскурсию по школе… — выглядит мечтательно с моей стороны Том мгыкнул. — О чем спектакль?
— Мюзикл.
— Хорошо, мюзикл.
— Я предложил, чтобы было интереснее сделать не обычную выпускную сценку про рождество, а как-то это обыграть. Нашел бродвейский мюзикл «Спайдер-мена», вспомнил что Гринч такой же зеленый, как Гоблин и… меня послушали. Они и не могли не послушать, — он пожал плечами. — Но я не буду читать стихи и…петь с хором, даже не надейся! — глядя на мой разочарованный взгляд.
— И там будет…романтика?
Во всех мюзиклах же есть романтика… Еще мне интересно было, что там будет делать Том? Выступать как режиссер? В мюзиклах же петь надо…
— Ну да, все же ее любят…Не смотри на меня так – никаких скандалов. До окончания школы, дальше не обещаю, — лицо ребенка становится хитрым и я толкаю его в плечо от чего он снова валится на кровать.
Конечно я не была против.

0

47

Беременность предполагает определенную эмоциональную неустойчивость. Женщину в этот период очень легко как рассмешить, так и растрогать. Поэтому, сильные проявления чувств в такой период не редкость.
стр. 432, пятая строчка сверху. «Беременность от А до Я».

— 12 минут и 43 секунды.
А вас с какими словами встречает ваш младший брат, когда вы на седьмом месяце беременности приходите к нему в школу? Он говорит вам спасибо? Знаю, все подростки не любят нежностей [или любят их только в крайнем случае], но Том номинально подростком не считался. В общем, сомневаюсь, что они встречают вас непонятным набором цифр. Лично я рассчитывала на нечто вроде: «Пойдем, я успею показать тебе школу!» или: «Я познакомлю тебя со своими одноклассниками!» [мне всегда было интересно как выглядят друзья Тома], но уж точно не слова о двенадцати минутах. В конце концов у беременной сестры можно поинтересоваться ее самочувствием. Если так подумать, то я никогда не была в его школе. Самой обычной школе, с баскетбольной площадкой и полем для игры в бейсбол. Британские школы немногим отличаются от американских, разве что здания, в которых они расположены в основном намного старше и все как одно напоминают замки Хогвартс. Или это этой школе так повезло.
Я выбралась из машины, не без помощи Криса [мы снова не поехали с личным водителем, потому что после концерта в старшей школе St Andrew’s я хотела купить кое-каких продуктов, если на это хватит сил], удерживая равновесие на асфальте, к счастью без наледи, в своих туфлях. В таком положении и с уже заметно кругленьким животиком, я чувствовала себя как акробат на канате. А какой взгляд я получила от Криса, когда достала из коробки эти сатиновые туфли от Prada, в тон клатчу… Доставала я их кстати даже с удовольствием. Это были одни из моих любимых туфель, которые были стоптаны на подошве из-за того, что я часто их надевала и неплохо разношены. И все же это были туфли.
— Смотри, каблук совсем небольшой, — я потрясла парой перламутровых [да-да моя любовь ко всем оттенкам розового границ не знала, а ведь некоторые люди ориентируются на цвет одежды, когда делают ставки на пол королевского ребенка…] туфель  перед его лицом. Упрямый. — Крис, мне даже после родов придется надеть туфли, чтобы выйти из больницы. Все хорошо, я впервые за всю старшую школу иду к нему на концерт, а в туфлях я чувствую себя…увереннее, — забрать у себя туфли и тайком подсунуть что-то без каблука я не дала с самым решительным видом. Никакие балетки и близко не подходили к платью или нежно-розовому пальто из крепа от Alexander McQueen. А значит никаких споров и близко быть не могло. Выйдя замуж я получила некоторую свободу в самовыражении, сбежав из-под четкого надзора стилистов. Разумеется, на все официальные мероприятия одевали меня они, но утренник [ладно, Том, хорошо, утренники это у детей у тебя серьезное взрослое мероприятие…разве это не Санта стоит у дверей? А это не медвежонок Паддингтон?] таковым не являлся. Так что ограничивать я себя не позволяла. — К тому же после этого я переобуюсь и если мы все же пойдем за продуктами, то обещаю – никаких туфель, — после этого я поцеловала его в щеку, чтобы категоричный запрет на каблуки все же отменили. — Ты выбрал галстук? Хорошо, можешь не надевать галстук. А я надену туфли – все честно.
Наверное, собираться стоило побыстрее. Но я долго не могла определиться хочу ли я серьги из белого золота, морганитов и бриллиантов или же мне нужно что-то с аметистами [было бы проще, будь у меня одна пара, верно?], в итоге остановилась на первом варианте, решив, что стоит сменить шляпку. В итоге, я снова превратилась почти что в принцессу Карамельку, в этом розовом пальто, нежно-персиковом платье и отдающими перламутром туфлях. Но мне нравилось.
И вот теперь, еще подъезжая, кроме привычной толпы журналистов, которым очень вежливо [а значит сквозь зубы] улыбался Том, нетерпеливо стоящий около ворот, я уже могла предвосхищать в светских обозревателях заголовки: «Розовый флер принцессы». Наверное, стоило доехать до парковки, а не приезжать прямо сюда, словно это выпускной бал. Толпа зевак, которая собралась снаружи встретила нас так, будто мы снова собираемся пожениться. Пару раз взмахиваю рукой, прежде чем все с той же улыбкой обратиться к Тому – тот к слову успел причесаться и кажется даже чем-то надушиться. Кажется приятно пахло.
— 12 минут и 43 секунды. Вы опоздали. Я думал, что ты не приедешь.
Это почему-то звучит грустно и будто укоряет. Будто мы настолько безнадежная семья, что ему слабо верилось, что его родные могут прийти на последний в его жизни школьный рождественский концерт ради которого он раньше покинул Сандрингем. Осторожно беру его под руку – отчасти из-за того, что в таких туфлях требуется осторожность, кивая Крису, что нужно припарковаться и мы подождем его в холе – совсем не хочется заставлять Тома мерзнуть здесь в таком виде – ребенок даже не догадался надеть на рубашку свитер.
— Это камера? – он замечает опасного вида предмет в моих руках. Насупливается. Я только гордо улыбаюсь.
— Разумеется это камера. Не каждый год ты приглашал нас в свою школу. Так что я засниму все. Я уверена мама и папа очень хотят это увидеть.
Том издал весьма неопределенный звук. Вот же.
Не так уж и намного мы опоздали. А Том нервничал – я могла это заметить по нервно поджатым губам и резким коротким ответам. Не думаю, что все дело было в выступлениях перед публикой – для всех нас такое не в новинку, как и повышенное внимание. Может быть дело было именно в том, что на этот раз в зрительном зале будет кто-то, кому он так давно пытался что-то показать из того, что ему нравится. Еще со времен смерти дедушки. Было бы здорово, будь здесь родители, но тогда боюсь, что весь школьный концерт превратится в ходячую постановку о: «Король прибыл!». Даже вокруг меня суетилось очень много людей. Не знаю, одобрил бы отец…  У каждого родителя есть определенные мечты, связанные со своим ребенком. Мечтой отца оставалось то, что не удалось в молодости ему. Неудивительно, что Том особенно не хвастался своими успехами.
Я ободряюще сжала его локоть чуть сильнее, осторожно поднимаясь по каменным ступенькам к дверям школы, оставляя шумящую толпу позади. А в дверях меня уже встречал, как я понимаю директор школы, что напомнило мне о Вестминстерском Аббатстве и декане сэре Уолше, когда он вышел, чтобы нас встретить. Наверное, все это лишнее. Директор представлял собой невысокого человека средних лет, со следами щетины на лице [как выяснилось позже от Тома специально к нашему приезду, о котором его предупредили в самый последний момент, он сбрил свою бороду, что раньше сделал лишь однажды, когда родители привели показывать Тому новую школу] сиял, словно начищенный медный самовар. А может быть это было от волнения, я не знаю. Позади него кажется по стойке смирно выстроился чуть ли не весь преподавательский состав – наверное весь, за исключением поваров, охранников и уборщиков. И я поняла, что теперь последует череда рукопожатий, а мою спину немного потягивало вниз – Джорджи к седьмому месяцу неплохо подрос, даже по сравнению с тем УЗИ, чего было от меня ожидать? Даже свободного кроя платье и пальто уже этого скрыть не могли. А мне нужно было пожать руку каждому. Снова. Может стоило догадаться и приехать инкогнито, пробраться через черный ход, сгибаясь в три погибели по узким подвальным помещениям и коридорчикам, но не привлекать к себе внимания, пробраться в зал и устроить сюрприз… и пока мы бы выполняли миссию невыполнима под музыку из «Розовой Пантеры» я бы точно родила. Ладно. Вспомним о том, что мы особы королевских кровей. А мне даже привезли чай на подносе и пару пирожных-корзинок с кремом. И миндальные печенья лично от директора.
— Ваше Высочество, это такая честь для нас! — выдает мистер Флойд на одном дыхании. Том старается держать улыбку, пока на него смотрят все преподаватели разом. — Обучать вашего брата, а теперь и принимать в нашей школе и Вас – это очень много значит для всех нас и для нашей школы.
Я не могла откусить от печенья не кусочка, хотя неожиданно это желание у меня возникло. Знаете – совет на будущее. Не показывайте беременной женщине еду. Ее либо может стошнить, либо она не сможет думать ни о чем кроме миндального печенья. Спасло меня от того, чтобы на эти печенья не наброситься, разве что появление Криса, который появился между тем очень вовремя – теперь мы можем пожимать людям руки вместе. И ты можешь ощутить насколько это увлекательное занятие. Каждому нужно улыбнуться, сказать, что: «Очень приятно» и то самое, что я твердила тебе, лежа на лавочке, и что является правдой только за редким исключением: «Я счастлива». И самое главное – чтобы это звучало не заучено. Нужно поддержать беседу, пока мы поднимаемся по лестнице [я чувствую, как ты поддерживаешь меня под спину, пока мы поднимаемся], а мистер Флойд от волнения оказывается очень словоохотлив, мы же обычно сдержанны на проявление лишних слов. Поддерживаем шутки, улыбаемся и пытаемся не рассмеяться от тех лиц, которые строил Том. Вот тебе и экскурсия по школе, верно?
— У принца Томаса, Ваше Высочество выдающиеся таланты в математике. Он лучший в своем классе, да и в рейтинге школы и мог бы, я уверен победить любого на олимпиаде, — мистер Оушен был учителем как это понятно алгебры и геометрии, заваливал моего брата комплиментами одним за другим, заставляя меня разумеется, как и любую старшую сестру гордиться всем этим. Собственно говоря при нас его хвалили все учителя, даже учитель истории и очень не скоро оставили нас одних. Мистер Флойд проявил просто чудеса тактичности, вспомнив о других родителях и родственниках, которых необходимо сопроводить в актовый зал. За двадцать минут до начала. И толпа, расшаркиваясь перед нами как только можно покинула просторный кабинет выпускного класса Тома. И только теперь я могла нормально осмотреться.
Это действительно обычная школа. Здесь не было Итонской изящности – диванчиков, портретов в позолоченных рамах. Здесь были исписанные кое-где парты [«я знаю, что кого-то заставили их отдраивать, но не все смогли стереть»], карта Англии, выцветшая на солнце и фикус, спрятавшийся в углу и видимо уже лет сто не видавший того, чтобы его поливали.
— Почему ты не стал участвовать в олимпиаде? – я села за одну из парт, немедленно вспоминая себя в школьные годы. Наши парты были разумеется чище – чего ожидать для школы для девочек, да еще и самой элитной частной школе в Англии. Незаметно вытащила ноги из туфель – не знала, что они так быстро начнут отекать-не смотри так-на меня Крис.
Том, пользуясь тем, что никого кроме нас  здесь не было ловко уселся на учительский стол, получив от меня самый укоризненный взгляд на свете. Вот тебе и третий…то есть уже четвертый претендент на престол. Сидит на столе учителя, упираясь ногами в кедах [ты уже переоделся для своего мини-мюзикла?] в пол и жует жвачку, выдувая пузыри. Том ответил не сразу, будто я спросила что-то очень сложное.
— Это же очевидно. Потому что она бы не была честной. Вряд ли мне бы позволили проиграть, — он пожимает плечами, обводит глазами кабинет. — Мистер Оушен предлагал, но я не хочу выигрывать, только потому что я Томас Стэнли Говард Винздор. Да и я не люблю математику.
Он говорил это так спокойно, будто это действительно было нечто само собой разумеющееся. Не знаю сколько он над этим размышлял. Том продолжает болтать ногой в воздухе, напоминая мне не взрослого совершеннолетнего человека, а того же ребенка, которого я водила за ручку по музею естествознания и защищала от скелетов динозавров.
— А что ты любишь? — переглянусь с Крисом, прежде чем задать этот вопрос. Может быть, мне не стоило знать. Может быть мне не стоило спрашивать. Потому что я получила в ответ очень долгий внимательный взгляд карих, таких папиных и таких взрослых глаз. Я вспомнила наш разговор на крыше в Балморале. «Я бы тоже сбежал». Наверное не время и не место для серьезных разговоров.
— Не знаю. Я все равно не могу заниматься тем чем…Ой, ну черт! — он посмотрел на часы, я вздрогнула, положила ладони на живот, проговорив: «Не слушай такие слова Джорджи!», прежде чем кинуть на брата еще один осуждающий взгляд. А ему уже не до этого. — Я опаздываю, мы так и не прорепетировали финал… В общем, — выбегает из класса, его заносит на поворотах, а я даже не успеваю надеть туфли. — в этой школе все равно нет ничего интересного, — предвосхищая мое: «А как же наша экскурсия втроем?». — актовый зал этажом выше – там кроме него ничего нет! Мы репетируем!
Так от Тома и остался только запах жвачки. И кажется, он все же ответил на мой вопрос своим побегам куда-то за кулисы театральных подмосток. Только вот я не знаю, что мне делать с этим ответом. Все же обуваюсь в туфли, прежде чем протянуть ладонь Крису и с пыхтением вылезти из-за парты. Без нас все равно не начнут.
— Почему в этой школе так много лестниц, не расскажешь? – я ворчу, поднимаясь по очередной лестнице и с тоской понимая, что ко всему прочему мне придется с нее спускаться. И мысли о лестницах частично развеяли у меня мысли о Томе. Стоит сказать, что моя нога ни разу не подвернулась, хотя когда мы достигли последней ступени и попали в запруженный людьми холл третьего этажа, чтобы вновь оказаться в центре внимания, то мне показалось, что я сейчас задохнусь. Мне даже не хватило сил сказать: «Я счастлива». На нас поглядывали с уважением, с волнением, кто-то даже с опаской. Бабушки  учеников разве что только не перекрещивались благоговейно. От родителей смущенно неслись пожелания здоровья мне и будущему принцу или принцессе, а кто-то даже делал комплименты [Крис, ты слышал, я уверена]. В итоге, расслабиться я смогла только когда мы оказались на своих местах, разумеется в первом ряду и разумеется в зале. И тут мое беременное сознание охватило просто невероятно радостное предвкушение. Сразу, как только понеслись аплодисменты.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2LGyx.gif[/float]— Боже, я так волнуюсь, — возбужденным шепотом, как будто это его посвящение в рыцари или выпуск из армии или еще что-то. Или это бродвейский спектакль, а вовсе не мюзикл. Наверное, мои гормоны работают против меня. Или же особенным образом. Я даже руку Криса сжимаю слишком крепко, очень надеясь, что фотографы не будут слишком докучать нам во время рождественского концерта. — Это первый раз, когда он захотел кого-то позвать и это мы, это просто чудесно!
В подтверждении моих слов, Джордж легонько бултыхнулся в животе. Кажется, племяннику дяди Тома тоже все это казалось увлекательным.               
В начале, как и говорил Том было выступление хора, с традиционными для Рождества песнями, пара-тройка стихотворений, которые ученики младших классов читали дрожащими от волнения голосами [здесь я почувствовала укол вины из-за того, что дети переживают по поводу нашего присутствия – не обращай внимания милая, я просто очередная тетенька в розовом…может стоило просто снять шляпку, чтобы действительно слиться с толпой]. Еще была долгая вступительная речь директора, а в самом начале м о я речь, о которой меня тоже никто не предупредил, но вся публика ожидала услышать нечто фантастическое, а я лишь коротко, чтобы не затягивать время [мистер Флойд и сам отлично с этим справился] поздравила всех с Рождеством и  упомянула то, что именно дети умеют радоваться сильнее всего и также то, что мы с м у ж ем, герцогом Кентским [да не смотри на меня так, я обязана называть тебя так]  с нетерпением ждем выступлений и что Рождество наш любимый праздник. Я думаю хлопали мне громче, чем хотя бы кому-то из выступающих.
А ты все еще являешься моей точкой фокусировки, Крис. В Риме передо мной выступал ты, а теперь я, ровно стоя на каблуках и с выпирающим животиком, в котором спрятан наш сын. Жизнь – удивительная штука, как ни крути.
Итак, Том держал обещание не приближаться и близко к хору или чтению стихотворений или коротеньким сценкам, поэтому примерно к середине выступления я, словно маленький и нетерпеливый ребенок, а совсем не принцесса [беременность, что ты делаешь со мной, прекрати немедленно] снова заерзала на кресле очень надеясь, что сценка о волхвах скоро закончится. Короткий мюзикл выпускников должен скоро начаться.
— Интересно, что Том будет делать… танцевать? Он умеет, я знаю. Никогда не видела его на сцене так близко. Ах да, камера, — выступление других учеников я бессовестно не записала, но пропустить собственного младшего брата не могла. Прости Том, но не попасть в объектив моей камеры не возможно. — Отлично, запишем родителям фильм… — в зале как раз повисла тишина, занавес, который после сценки о волхвах и небольшого антракта [а концерт оказывался очень серьезным, не знаю, как мы успеем с нашей новой традиционной пижамной вечеринкой теперь, но я забыла обо всем] пополз вверх, зашуршав синим бархатом. Один. Два. Три.
Как он и обещал, он самостоятельно соединил бродвейского «Человека-паука» и рождественскую тематику, в нескольких небольших эпизодах повествуя о том, как Рождество похитили и как все нужно вернуть. Костюм Зеленого Гоблина так или иначе действительно походил на Гринча [но маска для грима явно использовалась от костюма ведьмы с Хеллоуина]. И да, было бы прекрасно, если бы я следила за сюжетом, но в основном я следила только за своим братом. За неожиданно изменившейся интонацией голоса, походки и непонятно откуда взявшейся эмоциональности. За тем, как он незаметно поправлял микрофон одной рукой, и за тем, что ему очень идут просто джинсы и просто белая рубашка в сочетании с кедами. Из Тома вышел отличный Питер Паркер. В конце концов это была его мечта, любимый герой, любимая история. Да и повествования само по себе казалось очень плавным.
«А что ты любишь?»
«Не знаю».
Мне кажется, ты все знаешь, Том.
Сцена сменилась сценой, момент сменился моментом. И в следующей сцене я увидела то, что пожалуй было слишком для моего сознания. Мне кажется, я повела бы себя именно так, как я себя поведу в дальнейшем даже если бы Джордж не прятался в моем животе. Так вот. На заднем фоне из длинных гирлянд с белыми лампочками высветилась паутина. Паутина казалось дрожала и казалась неожиданно настоящей. В общей темноте зала казалось, что это не лампочки, а самые настоящие звездочки. Пара стареньких прожекторов были настроены на мягкий синий цвет, а один верхний имитировал кажется луну. Картонные, нарисованные от руки декорации нью-йоркских небоскребов [Крис, ты там вырос, они действительно такие высокие?], имитация звуков отдаленного ночного города. И, во всем этом неожиданным для школьного спектакля великолепии цветов и оттенков, звуков и света был м о й Том. Мой младший брат, совершенно безбоязненно сидящий на платформе, которую подняли неизвестно на какую высоту-что же ты с моим сердцем делаешь? И он сидел на ней крайне беззаботно, свесив одну ногу вниз, точно также, как час назад сидел на учительском столе. И рядом с ним сидела собственно исполнительница главной роли, как позже я узнаю вполне талантливая девочка, мечтающая поступить в консерваторию и играющая на скрипке – Ребекка Уиллер. У Бекки были огненно-рыжие волосы, так что для роли Эм-Джей ей даже не пришлось перекрашиваться.
В тот момент за камерой я была занята лишь тем, чтобы перестать ее опускать от лица, снимая чьи-то ноги – вот так я забывалась в происходящем [готова поспорить съемка получилась отличной…]. Вспоминая об этом я думаю о том, что Том пошел в Криса. Мэри Джейн, которая была рыжеволосой, даже Бекка, к которой Том относился совсем не так [я сделала гениальный вывод всего за несколько минут] как к той же Энн. Найти свой вымышленный идеал. Оказаться счастливым. И ошибиться, полетев с высоты вот такого небоскреба. Тогда никто из нас не думал о чем-то роковом и п е р в о м. Том был просто прекрасным, а я начинала заранее шмыгать в камеру носом, комментируя нечто вроде: «Кажется, сейчас будет романтичная сцена» [так и вижу как мама кашлянет, как только услышит такие мои комментарии и отставит чашку с чаем подальше].
— Эй, Питер, можно я задам тебе вопрос? – все девушки супергероев задают такой вопрос, верно?
— Да, конечно, — такой же беззаботный голос, который будто и не подозревает о чем его будут спрашивать. Чуть неловкий голос Питера Паркера. Или моего брата? Я начинаю теряться.
— Так… ты живешь на Морнинг-Сайд Хайтс… Я живу на Лори-Сайд…
— В Нью-Йорке действительно есть такие улицы? И насколько они далеко друг от друга? — я интересуюсь таким у Криса, пока диалог продолжается. Будто он знает все улица города Нью-Йорк. Камера продолжает записывать.
—…когда я попросила тебя приехать это не заняло у тебя даже пяти минут! И как это возможно? Особенно под Рождество.
Том при этом всем состроил такое лицо в стиле: «Вот блин…», какое он делает, когда его отговорки по поводу опозданий или истории не срабатывают. Зал дружно хохотнул. Человеку-Пауку вечно приходится выкручиваться.         
— Ну я добрался на A Eighth Avenue Express… Потом не забывай о 14 улице…
— Ладно-ладно, — она улыбается снисходительно, явно во все это не поверив, взяв его под руку [о боже мой] и положив голову ему на плечо [о боже мой х2]. — Не хочешь – не рассказывай мне свои секреты. — Ты говорил мне, что тебе нужно уйти работать.   
И тут Том затараторил. Быстро, поспешно, будто пытаясь доказать, что другого выхода нет. И у него отлично получалось.

Jennifer Damiano — If The World Should End
— Ну, ты же знаешь, Человек-Паук не сидит на месте, я должен следовать за ним со своей камерой, если не хочу, чтобы меня выперли и…
— Питер!
— Все что угодно может случиться. Землетрясение, конец света?
— Ну же, — настойчиво, разворачивая его лицо к себе. О боже, его лицо! Не думаю, что мой брат вообще позволял такое посторонним. Но был ли тут мой брат или же это был только Питер Паркер – фотограф в «Дэйли-Бьюгл»? — Останься со мной.
И вот тогда случилась магия. Магия, которой я совершенно не ожидала. Магия, которой я никогда не слышала. За все 18 лет не знать, что наш Том, кудрявый и кареглазый Том, мой братишка, который навсегда останется младшеньким принцем умеет п е т ь. И я сказала это вслух, кажется.
— О боже, он умеет петь, — будто до этого мюзикл мне на это не намекал. Но я думала он просто останется главным героем, который говорит реплики и танцует, если нужно. В конце концов взбирается на возвышенности, а тут… как я вообще могла не знать? Чего еще я не знаю? Сколько всего я упустила? — Я понятия не имела…
—  Не думай о завтрашнем дне, у нас есть только сегодня. Я ничего не прошу у тебя, ты не обязан ничего говорить…
— Ты — это, всё, что мне нужно, всё, что я буду защищать, всё, за что мне нужно держаться, если мир должен погибнуть, — Том действительно умел петь. Умел петь не смущаясь чьей-то ладони на своей щеке [я вот не понимаю, это сестринская ревность или что такое?] и петь х о р о ш о. Он никогда не подпевал нам около рояля, когда Кристина подыгрывала папе, я не так уж отчетливо слышала его голос в шуме других, когда в церкви мы пели рождественские гимны. И эта песня… Эта песня, с легкими гитарными мотивами неожиданно начинала пробирать до мурашек. Нельзя так с моими эмоциями. Нельзя так с камерой, в которой теперь вместо выступления будут слышны только мои всхлипывания. Боже, я не собиралась плакать. Но я плачу. Может это чрезмерная эмоциональность из-за беременности. А может быть это действительно так красиво, что душа замирает.

Я не представляла,
Что может так случиться,
В этом мире, более странном, чем любая выдумка,
Наша любовь настоящая.

Больше мне ничего не нужно знать,
Больше тебе не нужно притворяться,
Если мир дожен погибнуть

Вечернее небо сегодня залито светом
По неверной причине,
И за каждой дверью что-то скрыто

И если весь этот мир
Должен разрушиться,
Мне всё равно

И если у нас нет будущего,
У меня всё ещё есть сегодня,
Некогда скорбить,
Когда время перестает существовать

И если опустится тьма,
Мне не нужен будет спасатель или друг,
Я смогу сказать, что по-настоящему любила,
Если мир должен погибнуть

В окно виден густой черный дым и кажется, будто он проникает сквозь оконные раны и она чувствует его запах – едкий и ядовитый. Так не пахнет даже тогда, когда что-то горит. А здесь пахнет бензином, железом и чем-то горьким. Мир сошел с ума и она может наблюдать это всего лишь подойдя к окну. Мир рушился прямо на ее глазах, а она всего лишь могла смотреть на это из окна в соображениях безопасности. А дышать все равно было нечем. Пальцы сильнее впиваются в плечи. На небе повисли тучи не менее тяжелые и мрачные, нежели тот же столп дыма вздымающийся со стороны площади. Лондон в одно мгновение погрузился во мрак. И она вынуждена за этим наблюдать, прятаться и смотреть это. Молиться и смотреть, как страна, которая перешла к ней рушится.
— Ваше Величество? – вошедший останавливается в дверях и не проходит, пока не пригласишь. Ожидает. Знает, что нужно ждать, пока она не насмотрится на весь этот ужас за окнами. Ей чудятся крики толпы. Она не поворачивается. Джонни сложно не узнать даже спиной.
— Тебе не кажется, что все это похоже на конец света?... — задумчиво и обреченно одновременно, разглядывая черный дым, огни пожарных и полицейских машин. Мир стал таким…монохромным. — Будто мир погибает.
— Службы города делают все, что в их силах, Ваше Величество.   
Что можно сделать, если мира больше нет? If the world should end.
— «Я смогу сказать, что по-настоящему любила, если мир должен погибнуть…» - задумчиво, оставляя свои плечи в покое, прикладывая ладонь к животу. Ничего. Ничего, что требуется почувствовать. Что остается? Мир, погруженный в хаос всего в нескольких километрах от дворца. Кто следующий?   
— Простите Ваше Величество?
— Ничего такого, Джонни. Просто вспомнила…строчки одной песни. Слышала когда-то.
— Вам что-нибудь нужно?
— Да, пожалуй. Сейчас мне нужен ч е л о в е к. Мой человек. Если мир погибает.

Я продолжала глупо плакать, потому что это прекрасно. Даже забыла заревновать\побеспокоиться о нашей репутации после поцелуя в конце – уверена, что его не было, учитывая то, что свет полностью погас, как только лица приблизились друг к другу.
— Это так прекрасно, если честно. Просто прелестно… зачем я плачу… У тебя нет платочка? Как можно жить со мной и не иметь платочков… — пытаясь вытереть лицо рукой, в итоге кажется испачкав в туши рукав пиджака [вот это я понимаю трагедия и конец репутации]. Как только свет начал погасать зал, взорвался и на этот раз эти аплодисменты были предназначены вовсе не мне, а ему. Моему младшему брату.
И я честно почти успокоилась, как только свет зажегся, как только прозвучал финальный аккорд всего этого действа и я встретилась с ним глазами. С ним, чья грудная клетка тяжело опадала и поднималась, а волосы оказались взъерошенными. Наверное впервые он искал нас глазами в толпе. Впервые к нему вообще кто-то пришел из родных. Впервые в зрительном зале самой обычной школе сидели не только чужие бабушки и дедушки, мамы и папы, а также его родственники. И как только я увидела выражение его глаз, в которых читалось неожиданно неуверенное и смущенное выражение: «Я…справился? Не слишком плохо?». Боже, этот ребенок еще и уверен был не до конца в этом. Боже, как же можно быть таким? И тут, я сделала что-то, что возможно не было продиктовано протоколом, может не прописано – не знаю. Королевы не перед кем не склоняют головы. Но аплодировать стоя, то можно? И я, не без помощи поднялась со своего кресла, что поспешили сделать все остальные [О боже, Её Высочество встала значит и нам нужно, верно?]. И, сквозь снова появившиеся на глазах слезы, улыбаясь ему в ответ, я просто аплодировала, улыбалась и одними губами произнесла то, что предназначалось исключительно ему: «Я горжусь тобой».
[float=right]http://funkyimg.com/i/2LGxz.gif[/float]Я действительно гордилась. И столько всего не знала. И только тогда тень волнения и сомнения убежала с его лица и я увидела ту самую улыбку своего младшего брата – она всегда оставалась удивительно открытой, когда он улыбался с удовольствием, почти что по-детски – за редким исключением он улыбался так на камеры. Пожалуй, этот ребенок очень хочет моей смерти, потекшей туши [почему я не воспользовалась водостойкой?]. Он даже кажется выдохнул. Кто-то подарил своим детям, задействованным в концерте цветы, я трижды прокляла себя за то, что до этого не додумалась.   
И как прикажите говорить последнее завершающее слово в таком виде? Так что на это я справедливо отправила Криса, а сама осталась на своем месте, наблюдая за легко соскочившим прямо со сцены ко мне, засовывая руки в карманы джинс и поджимая губы с таким видом, будто это не он тут только что устроил мне «в самое сердце на пораженье». Мой беременный мозг подумал о том, что у Джорджа просто обязан быть младший брат или сестра, потому что это кажется лучшее, что может с вами случиться, если вы хорошо ладите [будто мне мало одной беременности]. Вокруг вспышки фотографов, которые очень стараются запечатлеть счастливую королевскую семью, так что я могу только одобрительно приобнять его за плечи.
— Прости, что без цветов. Артистам полагаются цветы.
— Все нормально куда бы я их дел… а вам действительно понравилось…ну, все это?
—  Ты шутишь? – внимательно смотрю на него, стараясь не обращать внимания на камеры. — Это было невероятно! — пожалуй слишком эмоционально, но мне позволительно.
Он очень внимательно посмотрел на меня, будто раздумывая над чем-то, показавшийся мне вновь выросшим, пусть и не таким уж высоким, но все равно уже не таким уж маленьким. Вытаскивает руки из карманов. И подумав еще секунду, обнимает меня. Нам ли проявлять публичные чувства? И я даже опешила вначале, не понимая, кто собственно подменил моего младшего брата. Камеры защелкали быстрее. Партизан.
— Это за что? — чувствуя запах все тех же овсяных печений, который у меня с детства ассоциировался с Томом [а нечего было в детстве замусоливать во рту каждое печеньице, которое попадало и не попадало тебе в руки, Том].
— Мне хотелось, чтобы вам понравилось… — просто, откровенно, утыкаясь носом в плечо. — Меня толкнуло что-то только что. И ты снова портишь мне рубашку своими слезами.
— Это Джордж толкается.  И если мы простоим так еще немного, сердца всей Англии треснут. Но я, пожалуй, постою так еще немного, — не собираясь его отпускать. Том в принципе всегда был очень обнимательным и я гордилась тем, что знают об этом не все. Было в этом что-то исключительно семейное. Ты никуда от этого не денешься, Том. Ты милый принц королевской семьи.   
— Мы прослушаем речь Криса.
— Ладно, действительно, это несправедливо, — дождемся пока все это закончится я честно скажу, что: «Ты стал отлично с этим справляться, Кристофер», учитывая то, что я кажется слышала только окончание. Но спешу исправиться – окончание было чудесным, правда. Ты должен меня простить, Крис. — Крис, мне нужно будет сфотографироваться… с учениками, но я хочу отдельное фото с Томом… и ты тоже поднимаешься со мной. 
Еще примерно минут десять мы потратили на то, чтобы разумеется сфотографироваться со всей школой на одной большой сцене и только потом фотографы [и ты Крис, ты же наш главный фотограф] с удовольствием делали отдельные фото, а я каким-то образом оказалась завалена цветами, хотя ничего такого не делала. Еще одно фото в семейном альбоме. Еще одно воспоминание.
С лестницы мы спускались чинно, я не смотрела себе под ноги – во-первых потому что этого нельзя делать по этикету, а во-вторых… на данном этапе беременности я их уже не особенно видела. В такой обстановке самой обычной школы чувствуешь себя супер-звездой, впрочем мы наверное и являлись этими звездами. А еще кажется, мы никогда школу не покинем, судя по времени. Трудно совмещать в себе два мероприятия, а на часы постоянно смотреть неприлично. Трина соберет все слова, если останется на улице [надеюсь к апартаментам во дворце их хотя бы пустят]. Меня снова поддерживаю – уже вижу как кто-то со злорадством подлавливает нас на этом и радуется, что: «Это же нарушение, мы знали, что к Англии слишком трудно привыкнуть иностранцам», а кто-то умилился: «Вот бы мой муж так заботился обо мне…». Ну, по крайней мере протянуть руку сразу с десяткам незнакомцев ты мне определенно не дал.
И прежде, чем мы могли трогаться [а я с удовольствием скинула с ног туфли, кажется это совершенно безнадежно жить с такими отеками, но пока мое настроение было выше среднего] я совершенно неожиданно заявила, что никто никуда не поедет пока я не выясню кое-что очень важное. Оборачиваюсь к усевшемуся на заднее сидение Тому, которому удалось вырваться из поля внимания его одноклассников, с каждым из которых тоже нужно было сфотографироваться перед окончательными зимними каникулами. Последними зимними каникулами в их жизнях, которые они проводят вместе. 
— Это очень важно, поэтому… вы действительно поцеловались? — на полном серьезе, вызывая у него приступ очевидно бронхита – кашлял он именно вот так, а это только сильнее усугубляло мои сестринские и королевские подозрения. Газеты все равно напишут, что д а. — Лучше бы вам признаться, Ваше Высочество, чтобы я знала, что я буду говорить родителям.
— Знакомиться Бекке с семьей не надо, если ты об этом, — закатил глаза. Засранец.
— Так было или не было? Твоя беременная сестра волнуется, так что рассказывайте, молодой человек.
— Ой, конечно н е т. Зачем мне еще было делать в конце затемнение? Я не готов к поцелуям на съемочной площадке. Довольна? Я не целуюсь со всеми подряд! Это… — мой брат наконец подумал смутиться. —…особенная вещь.
Не знаю, нормально ли называть поцелуи особенной вещью? 
— Отлично… — я с довольной улыбкой отворачиваюсь, смотрю на Криса, пожимаю плечами. Ответ удовлетворительный. — Теперь можем ехать… в магазин. И быстрее, будет некрасиво, если хозяева праздника придут последними. И у нас еще ничего не готово дома. Можно было бы озадачить Джеймса и Бена… но боюсь тогда подушки будут разложены по цветовой гамме, а закуски по алфавиту [намекаю я именно на твоего секретаря, Крис]. Так что разберемся сами. У меня такое бодрое настроение! 
Если не считать опухших ног.

http://funkyimg.com/i/2LGz2.gifhttp://funkyimg.com/i/2LGz1.gif
Что я знаю о своих друзьях? Я знаю, что Трина не любит шумные сборища и переносит только наши пятничные киномарафоны, которые мы когда-то устраивали. Я знаю, что никто из моих друзей не умеет готовить. Сэма просто в принципе бесполезно отправлять на кухню, потому что он будет несколько часов медитировать над плитой и не понимать, как так вышло, что плита не греется [разумеется повернув не тот выключатель камфорки, поэтому храни боже его от газовых плит]. Трина с большей вероятностью отравит кого-нибудь, чем приготовит нечто съедобное – еда в принципе ее не любит. В классах домоводства даже тогда, когда все шло идеально, у нее обязательно все в итоге подгорало, убегало, переливалось и взрывалось. В итоге наш преподаватель вынес неутешительный вердикт, что на кухне Трина опасна для общества [и не думаю, что моя подруга сильно расстроилась из-за этого]. Лекси, со своими вечными диетами в лучшем случае готовила салаты и какие-то коктейли [а потом срывалась, заказывая себе на «Чизкейк. Ру» коробку с малиновыми корзинками и заявляла, что на следующей неделе точно сядет на диету. Трина говорила, что отсутствие большого интеллекта компенсируется повышенным метаболизмом, так что Лекси не потолстеет – очень мило Трина]. В общем, по сути оставалась только я – примерная ученица школы домоводства, которой однажды все равно будет готовить шеф-повар. И когда мы возвращались домой, с шуршащими пакетами из  Tesco, то я особенно не надеялась, что увижу хотя бы кого-то из них. Ведь когда я звонила Трине в мое ухо так долго м о л ч а л и, сопели и пыхтели, будто кто-то очень сдерживается от того, чтобы не выругаться на меня.
«Ты должна сделать печенье сама. И надеть пижаму».
Если честно, даже когда в далекие времена, когда я оставалась у них дома, я никогда не видела Трину в пижаме. Она напяливала на себя какие-то безразмерные плюшевые кофты, которые закрывали шорты с вытянувшимися рукавами или домашние трико. Когда появилась Лекси в своих розовых шелковых сорочках, то мне кажется Трина с еще большим рвением запаковывала себя в одежду, в которой со спины невозможно было понять девушка она или парень.
Но, в вечерней зимней темноте, я разглядела силуэт низкого роста, торчащий на крыльце и прячущий руки в карманы. Силуэт принадлежал моей подруге и больше никому другому. Она никогда не опаздывала, будто это было ее особенным принципом. Немного опоздали мы, Трина  посмотрела на покупки, кивнула Тому и на мой удивленный взгляд пожала плечами, мол: «А что такого?».
— Сэм тоже пришел? — не без помощи Криса я сняла свое пальто, оказываясь в просторных апартаментах Кенсингтона. Мы привыкли к тому, что это наш дом, привыкли по утрам, выходя со своего входа встречать дядю, который шел на прогулку с Шейном [по утрам я тоже выгуливала Крекера, который в основном медленно шел рядом больше не убегая как раньше и с какой-то радостью топоча в сторону дома, как только мы разворачивались].
— Я привела, — снова пожимая плечами, разглядывая рукава своей темной водолазки. Очень надеюсь, что Трина не решила, будто я шутила по поводу пижамы. — Нас даже пустили не сразу у вас теперь очень суровая охрана, если тебе интересно. Но торчать на холоде я не могла.
Сэм сидел в гостиной, беспрестанно поправляя очки, взъерошенный и знакомый. Показалось мне или нет, но что-то изменилось. Может он похудел, может стал бледнее. Может в глазах застыло уже забытое мною выражение отрешенности и печали. Впрочем, как только я осторожно тронула его за плечо, то на меня снова смотрели карие добрые глаза моего привычного лучшего друга. Крекер уютно умостился рядом с Сэмом, прямо в ногах, положив свою слегка поседевшую морду на его колено и наслаждаясь тем, что его почесывают за ухом и продолжая дышать ему в лицо завтраком-обедом-и ужином. Один ребенок с глазами грустного спаниэля смотрит на спаниэля с грустными глазами. Идеально.
В гостиной апартаментов стояла елка, которую мы украшали с таким удовольствием еще до рождественской кутерьмы, путаясь в гирляндах и снова умудрившись разбить шарик [потому что в тот момент Джорджу понадобилось потолкаться]. Если прислушаться, гирлянды издавали звуки, похожую на рождественскую мелодию, правда со временем это жутко раздражало, но сейчас в мягком желтоватом свете гостиной, всеобщей умиротворяющей атмосфере они кажется только добавляли уюта. Трина все испортила высказав идею о том, что как только в них начнут садиться батарейки эти гирлянды будут издавать звуки скорее похожие на умирающего кота [Винни кажется это определение не слишком понравился].                 
— Ладно, пока не пришли все остальные, нужно разложить все по тарелочкам и сделать салат. Нет, Том, не хватать и не съедать печенье, а сложить, — заметив коварное поползновение очевидно проголодавшегося ребенка [вам не кажется, что детей сегодня слишком много на один квадратный метр?] к аккуратной горке печеньица с ароматным запахом – наше печенье к слову отлично получилось. На лице образовалась гримаса трагедии, прежде чем он со вздохом принялся выполнять то, что было сказано. Хорошо, что не спросил: «А почему я?». — С'est juste! (*Это же просто!»)
— Alors décompose-toi ... (*Так разложи сама…) — мой брат никогда не терялся, когда слышал французский.
— Ne sois pas intelligent Tomas, (*Не умничай, Томас) — я разбираюсь с заварником и несколькими видами чая, а еще распаковываю маршмеллоу и чихаю от запаха корицы. Можно будет сделать какао.
В итоге нашей беседы смысл которой понимали только мы Трина попросила «Винздоров не выпендриваться и говорить на земном английском языке», при этом тоже совершая поползновения к тарелкам. Каким образом все здесь такие голодные? В итоге, понимая, что кроме салатов мы все равно ничего не успеем, решили остановиться на пицце и доставке из ресторанов, чтобы «Лили не питалась вредной едой». Хотя пожалуй я бы хотела что-то с большим количеством сыра и шампиньонами. Стоило сделать жульен.
Хорошо, что остальные гости задержались. На входе Зои пожаловалась на пробки, я первее всех кажется успела переодеться в пижаму, потому что это было ужасно удобно. Таким образом мы и встречали их на пороге – я в пижаме для беременных, кажется с мордой единорога [которая очень сильно вытягивалась из-за натяжения на животике]. И только сейчас, стоя на пороге я поняла, что мы с Зои попросту поменялись местами. Больше года назад, на пороге квартирки в Риме я топталась на дверном коврике кажется с пакетом винограда и не знала даже как себя представить. Я помнила, как обо мне на какое-то время все благополучно забыли из-за радости встречи друг с другом и частично из-за животика Зои. Теперь же, ко мне тянулся весьма и весьма подросший Пит, которого разумеется было не с кем оставить, а я во время беременности испытывала ко всем детям совершенно особенные чувства.   
— Ничего страшного он не тяжелый. Привет Пит, ты такой большой. Какой взрослый мальчик! Моя любовь!   
— И очень разговорчивый, — Зои наконец скидывает полусапожки, поглядывает на меня все в той же пижаме [в любом случае это экзекуция еще всем предстоит]. — Как вы? — очевидно спрашивая и обо мне и о Джордже.
— Мы тоже футболисты, — я пожимаю плечами, продолжая держать на руках Пита, которому очевидно очень удобно на животике и он мгновенно заинтересовывается моими волосами. Что это за любовь к моим волосам с детства? — Проходите, мы немного сами задержались здесь с приготовлениями…
— Да, мы уже видели фотографии с концерта. Это так мило! — кивает Зои, а я понимаю, что Всемирная Сеть работает куда быстрее, чем мы. Что же, значит и родители могут посмотреть – готова поспорить, что Джонни не упустил возможности дать им полюбоваться. 
Винни же мгновенно почувствовал приход Скарлетт и практически вообще от нее не отлипал – я так думаю в рыжей кошачьей шерсти оказались все ее брюки. Кроме того, мы наконец смогли разобраться со всем печеньем, что нам принесли. Когда я увидела печенье от Трины то очень скептично выгнула бровь, потому что: «Но его нельзя было покупать». Она же заявила, что его не покупала, а сделала сама и я ей богу не понимаю откуда такое неожиданное рвение.
«Мы делали его с Сэмом. Точнее он сидел на кухне и диктовал мне рецепт».
Сэм же сидел с таким видом, будто его это делать заставили. И я уверена, что так и было.
— Тогда я съем только коробочку… — пробормотал Том, который с кулинарными талантами Трины был увы знаком. И лучше было не видеть этот весьма доброжелательный взгляд который на него кинули. Кстати о печеньях и Томе.
— Том, а где твое печенье? У нас здесь правило по поводу рождественских печений…
Питер тем временем пытался повторить слово печенье, удерживался за стул и требовательно тянул ладошку к тарелке, потому что ему надо. Он тянулся и повторял свое: «На, на, на!», что как оказалось означало: «Дай». Иногда Крис подшучивал над собственным сыном и уточнял: «Ну так давай, Пит, давай мне. Что ты хочешь мне дать?» вызывая у ребенка недовольные вскрики, при этом Зои предупредила, что: «Дорогой, если у него будет истерика, то никому смешно не будет». Так что Питер получил печенье первым, принявшись его мусолить, как и любой ребенок, а Том пробормотал что-то вроде того, что если бы он милым детским голосом повторял: «На», то ему бы ничего не досталось все равно.
Наша суперзвезда покопалась в своем рюкзаке, покрытом значками каких-то фэндомов, выудил оттуда аккуратную коробочку от которой нестерпимо приятно пахло имбирем и корицей. Я, даже не открывая красиво упакованную коробочку с изображением, которые любят делать на рождественских открытках, смогла понять что внутри – имбирные пряники. И кажется Том решил, что его актерского таланта хватит, чтобы убедить меня в том, что это произведение искусства покрытое белой глазурью каким-то образом принадлежит ему.
— Я их не покупал, — пожал он плечами, нарочито не глядя на меня, выкладывая печеньки на тарелку.
— Да, мистер Драмонд справляется с этим лучше чем какая угодно кондитерская, Том, — на моем лице появляется лукавое выражение. Кое-что я придумала, пока мой брат находится у нас и вряд ли куда-то сбежит. — Том, корона не нарушает правила. И не обманывает. Я полагаю, что мы должны отвечать за свои поступки.
— Монарх неподсуден, — выкручивается как может, с подозрением поглядывая на меня.
— А пока монарх здесь наша мама, так что мой вердикт очень прост… Кому-то нужно помочь надеть пижаму, как считаешь?
Он же считал, что идея так себе, попятившись прочь из кухни, едва не споткнувшись о Винни, который продолжал крутиться под ногами. Я думаю благодаря тому, что Том в принципе очень быстро соображал, то и сейчас легко догадался что к чему и явно был не в восторге от возможности, что кто-то попробует заставить его переодеться. Или раздеться.
— Но коробку то я сам обклеивал! – прежде чем шарахнуться прочь, забыв о своем голодном растущем организме, но дальше апартаментов не убежишь, особенно когда здесь достаточно много людей, которые любое веселье поддерживают с энтузиазмом. Ну, точнее Зои и Крис, которые все же, как я думаю, воспринимали нашу семью хотя бы с небольшим уважением, в отличие от той же Трины, которая наблюдала за взрослением Тома почти что с самого начала. — Крис, да не честно! – будто он только что играл в приставку и его несправедливо подрезали на автомобиле или сделали подсечку в драке, пока попадает прямиком в объятия Криса, а Трина с очень беззаботным видом разглядывает пижамные штаны все с той же Хеллоу Китти и изрекает: «Милый костюмчик!», в итоге все продолжается беготней по гостиной, прикрыванием своего несчастного тела Сэмом как живым щитом, потому что Сэма никто никогда не тронет, смехом пока рубашку стянуть удается. Я же могу только записывать все это на свою камеру [если уж в фотографиях мы не удались, то хотя бы домашние видео записывать можем], потому что бегать за ними у меня не хватает ловкости и сил, да и Джорджу это вряд ли понравится. В итоге, нам удалось таки переодеть Тома в футболку, а вот штаны он еле-еле отобрал у Трины. — Трина тоже не переодета, между прочим!
[float=right]http://funkyimg.com/i/2LGJw.gif[/float]— Хочешь меня переодеть? – Трина разглядывает свои коротко подстриженные ногти, которые никогда в принципе не знали такого слова, как лак, разве что бесцветное покрытие, чтобы ногти не расслаивались. Да и врачам иметь маникюр как-то неудобно. Том фыркнул, кажется покраснел немного, прежде чем закрыться в ванной на тот случай, если сумасшедшие родственники не решат пробиться с боем и совершить еще что-нибудь безумное. Я помню, как в далеком детстве, когда Тому было восемь [и он постоянно любил говорить, что ему «почти девять!»] он постоянно спрашивал меня о Трине, которая, из-за того, что в принципе обращалась с детьми со свойственной только ей иронией, относилась к нему как к взрослому и казалась ему очень крутой. Так вот помню, как он при любом удобном случае интересовался: «А Трина спрашивала обо мне?», на что получал однозначный ответ: «Да, хочет выйти за тебя замуж, ты чего!» или: «Да вот изменяет тебе с кем-то…», на что Том пыхтел и хлопал дверью своей комнаты. Было время.
Если бы мы устраивали конкурс на лучшую пижаму, что было в принципе не плохой идеей, то я бы отдала свой голос именно Трине. Потому что я в жизни не видела никого в таких забавных штанах-панталончиках, будто слегка надутых и с кружавчиками. Я даже в ладоши захлопала встречая такую трансформацию подруги с большим энтузиазмом. Интересно, что заставило ее пойти на такие жертвы. Трина заявила, чтобы все перестали пялиться демонстративно вытягивая ноги в этих панталончиках и забавных носках с пчелками вперед, заявляя, что мол пижамные вечеринки это очень весело. Не знаю, какой Санта ее укусил и с каких пор для нее это очень весело, но мне и самой атмосфера очень нравилась. И наконец Скарлетт оказалась выше хотя бы кого-то из нас, потому что ниже Трины мог быть только ребенок разве что.
Так, мы сидели ели пиццу и печенье, успели за это время посмотреть один рождественский фильм, кому-то очевидно досталось печенье Трины, после чего мой чуткий слух услышал нечто похожее не ругательство и я заявила:
— Давайте так. Тот, кто выругивается дает мне пять фунтов. Не хочу, чтобы наш ребенок, — обнимаю обеими руками свой живот. — учился плохим вещам. Он должен слышать только хорошее, так что…пять фунтов. Как думаете, кто быстрее разорится?
Тут каждый начал показывать на другого, будто никто из нас не произносит плохих слов. Я думаю в этой игре я бы осталась победителем как минимум. Сэм показал на Трину, очень осторожно посмотрел на нее, я тоже показала на Трину, тут она уже закатила глаза. По нескольку голосов получили и Скарлетт и Крис. Видимо, я планировала разбогатеть таким способом. А вот печенье Трины мы убрали подальше. На всякий случай. Мали ли его съем я – вот уж что точно не понравится Джо. На самом деле есть во всем этом что-то волшебное – мне нравится эта традиция, Крис. Это здорово сидеть скрестив ноги [так с животиком сидеть удобнее] в смешных ворсистых носках, смотреть фильм за фильмом, положить голову на твое плечо и чувствовать то, что так мечтала всегда почувствовать – семью. Не знаю, говорил ли тебе кто-нибудь, как я хотела почувствовать себя просто чьей-то женой, просто чьей-то мамой без надоедливой приставки: «Ваше Высочество». А сейчас сидишь вот так, наблюдая за тем, как гирлянды на елке меняют цвет с желтого на синий и наслаждаешься неожиданным спокойствием. Пожалуй, еще никогда не было так х о р о ш о.
— Кстати, на твоем сроке уже должно быть слышно сердцебиение даже с помощью обычного фонендоскопа, мы часто таким баловались с Питом, — замечает Зои между делом и лучше бы она этого не делала, потому что мое сознание мгновенно переключается со спокойствия на радостное возбуждение. Я ведь читала нечто подобное.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2LGGN.gif[/float]Таким образом обычные посиделки на рождественских каникул в пижамах превратились в: «Кто первый послушает животик». И в этой битве разумеется победила я, как мамочка, которой больше остальных хотелось послушать сердцебиение нашего Джо. Да и расположение я его знала лучше всех. Джо оказался скромником и очень хорошо прятался. Или неожиданно затих, явно недовольный вмешательством в свою личную жизнь. Так что я очень долго командовала «левее», «правее», пока наконец совершенно неожиданно в неясном бульканье и шуме не услышалось очень быстрое, намного более быстрое нежели у взрослого, такое трепетное: «тук-тук-тук-тук». Может Джордж очень волновался, что его так прослушивают, может это и было совершенно нормально. Но как только я услышала первый тук, мгновенно попросив всю честную компанию помолчать [не очень как-то вежливо], то на моем лице застыла самая довольная улыбка из всех возможных.
— Крис, послушай! Я очень хорошо слышу, как оно колотится! – вынимая из своих ушей и протягивая ему, пытливо наблюдая за реакцией. Это ведь сердцебиение нашего малыша. Нашего, Крис. Торопливое, нежное маленькое сердечко, которое к седьмому месяцу успело отлично сформироваться. И я пытаюсь поймать твой взгляд, твою реакцию, забывая обо всем на свете и обо всех на свете. Могли ли мы подумать, что так будет? Когда сидели за столом у Зои и Криса и придумывали себе легенду о том, что я интерн из твоей больницы, дотрагивались до животика Зои или восхищались качеством моей нарезки мяса? Нет, определенно не могли. Мы не могли представить, что через год с небольшим будем сидеть в своей собственной гостиной и прислушиваться к сердцебиению нашего собственного малыша. Зои, кстати спросила о том же самом с какой-то трогательностью в глазах наблюдая за нами двумя.           
— Не знаю, я думаю он считал меня настолько чудной, что не думал, что захочет иметь от меня детей, — я пожимаю плечами, Джордж толкнулся еще раз требовательнее, в этот момент. Наверное возмутился. Улыбаюсь, смотрю на Криса. — И наверное раздумывал, что со мной делать в Риме. Я была его проблемой. Он даже однажды извинился за то, что не может на мне жениться. Мол, это не для него.
— В итоге вы сделали себе ребенка, — замечает Трина между делом, подталкивая не самого решительного Сэма ко мне и фонендоскопу. — Хорошее решение.
Повезло больше всех Тому. Который вместо ожидаемого «тук-тук» услышал бульк-бульк и с большим непониманием в глазах уставился в мое лицо. Будто я обманула его и вместо племянника подсовываю ему окуня, которого выращиваю в животе. 
— Том, он просто икает. Тебе повезло никто не слышал, как он икает.
Так , мы услышали сердцебиение того чуда, которое так удачно получилось у нас в Африке, а Том услышал икающего племянника. Мне кажется, все просто прекрасно. Правда какое-то время снова пришлось потратить на то, что мы убеждали Тома в том, что это все же не рыба, что ребенок не задыхается и вообще все с ним хорошо. Не уверена, что он после этого не полез в справочники и Гугл.

— «Он появился на свет в дремучей чащобе, в одном из тех укромных лесных тайников, о которых ведают лишь исконные обитатели леса…», — наша традиция по чтению сказок на ночь продолжалась даже после того, как все довольные и уставшие разошлись по гостевым комнатам Кенсингтонского дворца. Даже Винни нас предал, отказавшись спать в своем любимом кресле в нашей спальне и задремав вместе со Скарлетт. За это время мне удалось вытащить Трину попеть в караоке [правда стоило выбрать песню получше чем: «Ты меня обманул что же теперь делать?»], а потом еще очень долго разглядывать каталог детской мебели на заказ, пока мужская половина человечества удалилась к приставке. Сэм потерялся в книге и Трина нет-нет, но поглядывала на него, отрываясь от все той же мебели о которой мы спорили в плане функциональности и красоты. Я, со своим синдромом гнездования, была плохим советчиком, Зои говорила не покупать все и сразу – дети быстро растут и потом нужно оставить что-то на подарки родственникам у которых тоже не слишком много идей. Я хотела было сказать, что у моих родственников идеи для подарков всегда славились оригинальностью, правда подумала также о том, что если Джордж получится в подарок кислотно-розовую распашонку под стать отцовского прошлогоднего халата, то это будет не лучший вариант. Вообще единственной социальной активностью, которой радовал нас Сэм была та, когда он тихо, но привычно-упрямо заспорил с Крисом по поводу имени какого-то писателя-публициста. Я так и не поняла, кто из них выиграл – журналист со стажем или редактор по имени Сэм.       
Теперь же мы лежали на большой двуспальной кровати, я очень удобно расположила «Бэмби» на своем собственном животе, чтобы не держать ее навесу. Также, очень удобно на нем расположилась голова Криса, благодаря чему я могла совмещать все и сразу – пропускать все еще мягкие волосы сквозь пальцы и продолжать читать. Чтение Джорджу нравилось, если так подумать. Нравилось так, что при очередной строчке книжка сама по себе очень весело подпрыгивала вверх, вызывая у меня приступ смеха. Прыг. Прыг. Прыг. Подпрыгивала книжка, подсмеивалась я, не обращая внимания на всю эту боль, отдающуюся в поясницу. Иногда Джордж упирался в переднюю стенку живота обеими ножками, отчего теперь уже можно было различить очертания детских пяточек. В такие минуты я говорила:
[float=right]http://funkyimg.com/i/2LGze.gif[/float]— Лови-лови, пока не убрал!  - и мы, как самые ответственные и серьезные молодые родители устраивали состязание: «Кто успеет поймать ножку Джо». Сейчас дом был полон гостей и было бы неплохо вести себя потише. Потише мы не умели по многим причинам. Джордж оказывался неожиданно смелым [видимо прослушка с помощью фонендоскопа уже изрядно закалила его нервную систему] и свои ножки никуда не убирал. Читать Джорджу сказки становилось все труднее с каждым месяцем, потому что читать прыгающие буквы как-то не очень удобно.
— Вам удобно так лежать, сэр? — уточняю у Криса, продолжая поглаживать по голове. Это на самом деле невероятно приятное чувство, когда кто-то вот так обнимает твой слишком заметно округлившийся живот, пропуская импульсы тепла под кожу. Ты чувствуешь теплое дыхание, тебя, беременную женщину обволакивает это теплое чувство д о м а. Меня любят. Нашего ребенка любят. Говорят это золотые месяцы. Зои сказала, что стоит наслаждаться этим временем, потому что потом накапливается усталость,  раздражительность и ты ждешь поскорее развязки всего этого. Я хотела было сказать, что сама Зои каким-то образом хорошо справлялась на последних месяцах и вообще я сейчас пребывала в такой эйфории, что подумать о каких-то там сложностях просто не могла. — Тогда лежите дальше, мне нравится… — дотрагиваясь ладонью до щеки и наблюдая за его выражением лица. Каждый раз, когда я задумываюсь о том, насколько же удивительно все получилось я не могу в это поверить. Когда-то я считала, что это невозможно. Когда-то я говорила: «Ты все равно не сможешь на мне жениться». Кажется иногда приятно признавать свои ошибки, правда? Книжка еще немного попрыгала, Джордж завоевывал звание «Футболист-года» своими пинками [может он считал, что животик только его животик, а не подушка]. Я наконец отложила «Бэмби» подумала немного, сделала глубокий вдох и спросила:
— Крис, ты уверен насчет родов? Ты точно будешь присутствовать? – я уверена, что сейчас встречусь с самым непонимающим взглядом во вселенной. — И дело не только в традициях, это не так уж и важно… Но мы с Зои обсуждали разные мнения, она конечно не согласна, но они и не пробовали в тот раз… — потрясающе, когда принцессы начинают мямлить. Ладно. — Кто-то считает, да и случаи такие есть, что после родов, если мужчина за этим наблюдает, то все это очень серьезно на него может повлиять, а мы не можем быть уверены… В том что после того, что ты увидишь я не потеряю свою привлекательность, а такое бывает! Правда бывает, не смотри так, — бурчу, потому что если ты вот так смотришь, то я чувствую себя… мягко скажем глупенькой, а это важный вопрос между прочим и важная проблема. И не говори мне, что ты врач. Я же не пациент под наркозом, не хладный труп и даже не Зои, которая не была твоей женой, а я все же ею являюсь. Видимо «золотое время беременности» действительно сильно меня расхрабрило. Стрелки часов перевалили за полночь, пожалуй мне бы стоило соблюдать режим, но сегодня можно немного поступиться правилами. Итак, он смотрел на меня, а я на него. И видимо один из нас пытался уточнить насколько я серьезно и как я собираюсь ему помешать в случае чего, а другой пытался доказать хотя бы очень серьезным и почти что несчастным взглядом то, что это так серьезно, что я не перенесу, если ты к этому серьезно относиться не будешь.           
Мне кажется я знала ответ, на всех языках этот ответ был: «нет». Что за упрямый Крис. Что за тонкости женской беременной души. Дурацкие сайты с анонимными вопросами – пора завязывать на них сидеть.
— Так ты точно уверен насчет этого? — я вздыхаю, потому что переспорить Криса также тяжело, как заставить его объяснять то, куда мы едем или обозначать свои планы заранее. — Упрямый муж, — я подтягиваюсь к нему, напоминая себе при этом медвежонка по всем параметрам неуклюжести, но не обращая на это внимания и целую в лоб. Теперь от всех нас пахнет печеньем, теплым молоком и имбирем. Пахнет от тебя действительно вкусно. Да я и сама не поняла каким образом нашла твои губы в мягком теплом свете спальни. Поцелуи перед сном самые долгие, самые, пожалуй, томительные. Это очень мягко, очень нежно, безотрывно. За время нашего знакомства мы кажется действительно научились задерживать дыхание. Поцелуи со вкусом имбирных пряников. Будем надеяться, что Том не решит как в прошлый раз заглянуть в нашу комнату. Хотя кажется и ему стоит привыкнуть. И отрываться каждый раз с тяжелыми вздохами, с каким-то сожалением смотреть в глаза. — Я конечно читала, что врачи не против… — облизывая нижнюю губу, чувствуя как внутри теплом разливается это чувство. Может быть, я и останусь привлекательной после родов. Не знаю. Главное нам дождаться появления Джорджа – мне кажется это самое сложное, потому что не терпится. —…но раз мы не рисковали на шестом месяце, то… и сейчас не будем, — чем-то напоминает ту самую ночь сафари, ей богу. Вздох разочарования тянется по животику. Вот же. — Просто стоит отметить дату спустя 40 дней… А то мало ли… не удержимся. 
Я сейчас так счастлива, что не понимаю, что в ближайшие месяцы может пойти не так.

0

48

Что должно быть у каждой беременной женщины? Терпение, спокойствие, хороший аппетит и, конечно же, много книг о беременности. Тех самых книг, о которые будет запинаться ваш супруг, потому что вы забываете где оставляете их [например в ванной] и их у вас миллион и одна штука. Тех самых, цитатами из которых вы будете доставать всех окружающих, превращаясь в одну их тех сумасшедше счастливых мамочек, у которых животик все больше напоминает спелый арбуз. Тех самых, которые призваны превратить вас в гуру беременности не иначе, а также успокоить. Вы делаете в них бесконечные пометки, в абсолютно всех них на части с описанием родов будут закладки из разноцветных стикеров и в какой-то момент они наверняка будут вам сниться. Зачастую в них написано примерно одно и то же, но ты всегда покупаешь новую, потому что хочешь быть «правильной мамочкой», и в конце концов вдруг там будет написано что-то новое. Например то, что тебе можно есть столько, сколько хочешь. Легко говорить писателям о том, что нужно есть часто, но небольшими порциями, есть полезное и не есть… да почти ничего из того, что языку казалось приемлемым [если честно еще месяц и я возненавижу паровые котлеты, а Макдональдс будет сниться мне на мотив Алекса из «Мадагаскара». Уверена, что еще немного и на меня будут падать бургеры и в большом количестве]. Легко говорить о положительных эмоциях, когда слезы хотят литься сами собой, а твоя обычно спокойная нервная система дала сбой. Легко – иногда у меня возникало спонтанное желание [спонтанные желания теперь становятся чем-то вроде привычки] сжечь их все, потому что они ничего не понимают. Кстати об этом. 
«Вы ничего не понимаете!» - моя любимая фраза последних недель в периоды, которые тайно в сообщениях, разговорах и прочим прозвали «периодом эмоциональной нестабильности». И такая конспирация тоже была необходима, потому что если бы я это услышала, то, пожалуй, не разговаривала бы с участниками всего этого тайного сборища несколько дней подряд, еще несколько часов говорила бы, что никто не считается с моим положением и все просто ужасно. Мне стоит радоваться, что мой декретный отпуск освобождал меня от необходимости появляться на публике настолько часто, иначе боюсь, что в репутации семьи прибавилось бы скандалов.
После «периодов нестабильности» наступал период, когда мне было стыдно за свое поведение, я пыталась извиняться доступными мне способами, все это выматывало и шло по кругу. В книгах для беременных это называли нормой. Я называла это сумасшествием, обещала, что все эти книги так или иначе отправятся на помойку, а с авторами этих книг я захочу встретиться лично. Но на следующий день, под усмехающиеся взгляды всех и вся я уже снова их читала. И на последних месяцах закладок на тематику родов становилось все больше. Как и больше становилось проблем и сложностей, с которыми мне приходилось сталкиваться. Книги лишь предупреждали о них.

«34 неделя беременности – время, когда женщина с каждым днем становится все грузнее, появляется неуклюжесть и ограниченность во многих действиях. Всему этому также сопутствуют трудности с засыпанием, одышка, изжога, отеки конечностей, перепады давления, из-за которых появляются сонливость и слабость…» 
стр. 578, вторая строчка сверху. «Беременность от А до Я».
Разглядывая потолок собственной спальни вот уже несколько часов подряд я поняла, что он не изменится. Не появится облаков, звезд и чего-то подобного. Звезды иногда появлялись перед глазами, но обычно это свидетельствовало о том, что Джорджу понадобилось весьма неловко и весьма не по-джентльменски вытянуть ногу или руку и проснуться. Наши режимы сна с ним так или иначе не совпадали. Джордж крепко спал днем и бодрствовал под вечер, точно подгадывая возвращение домой папы или мои режимы сонливости. Джордж шевелился меньше, чем раньше, места ему тоже оставалось все меньше, но и сам Джордж становился больше и уж если толкался, то дарил мне самые незабываемые ощущения на свете. Хотя бы один мужчина дарил мне звезды ночью, пусть я и не могла его поблагодарить за это. Вот я и лежала, пытаясь не дышать [будто это поможет Джо перестать потягиваться и заснуть], глядела в потолок с тоской думая о том, что я не могу спать. Я не могу спать каждую ночь, не могу спать днем, не могу спать вообще, медленно и уверенно превращаясь в панду, у которой в скором времени пролягут черные круги под глазами. Вертеться с боку на бок, учитывая то, что к восьмому месяцу я не видела своих ног было несколько затруднительно, поэтому, укладываясь на кровать, мне приходилось мириться с тем, что мне придется лежать на одном и том же боку до самого утра, пока не получиться растолкать [именно растолкать, потому что к утру мое настроение спускалось к отметке «нестабильно» и я забывала о церемониях и хотя бы какой-то доброжелательности] Криса и нежно попросить его помочь мне перевернуться [сказать: «Ты должен был сам догадаться, я сейчас умру лежать вот так!»]. А если я спала на спине, то умудрялась совершенно реально задыхаться. Или же храпеть и я не знала, что из этого хуже. Я просыпалась от собственного х р а п а, представляя себя старушкой, переевшей своего овсяного печенья, несколько часов проводила в ванной, истерично заявляя, что не выйду, потому что «мне стыдно и я видела – тебе смешно». Не понимаю, кто из нас медленно, но верно начал превращаться в ребенка.
После того, как я таки разбила тарелку из коллекции королевы Александры, дорогой сервиз спрятали в коробки и отправили на склад до того времени, пока мой живот не перестанет задевать все окружающие его предметы – Джордж обходился мне довольно дорого. И чем больше я напоминала себе неуклюжий и уставший надутый шарик, который казалось, только раздувался со временем сильнее, тем больше весь мир периодически представал перед глазами в каких-то серых оттенках.
Мне кажется, что если я еще буду вот так вглядываться в этот потолок, то он как минимум упадет на меня, но в нем не было ничего хорошего. В этой ночи в принципе ничего хорошего не было. Как и в предыдущей ночи. И в предыдущей ей ночи. И все чертовски п л о х о.
«Ну же, я трачу на подготовку своего места для сна несколько часов, а в итоге не сплю! Джорджи имей уважение, прошу».
Джордж считал, что и без того уважает меня достаточно, ритмично уперся обеими ногами в спину или какой-то орган [понятия уже не имею в какой, мне кажется живых органов у меня не осталось], заставив меня поджать губы и издать тихий стон. Крису действительно необходимо было выспаться. Так сказала бы Лили, на которой он женился. Беременная же женщина считала, что если не спит и не может спать она, то несправедливо, что могут спать все остальные. Поэтому, я думаю, еще некоторое время я очень внимательно прожигала глазами его затылок, который оказался интереснее потолка.
Если бы я писала книгу о беременности, то моей первой фразой в первой главе на первой странице была бы фраза: «Не делайте этого, дорогие женщины! Ни в машинах, ни где либо еще!». Уверена, что такая книга разошлась бы миллионным тиражом [хотя Сэм и говорит, что в последнее время на издательском рынке слишком большая конкуренция, но come on одно мое имя сделало бы ее бестселлером], а я бы стала причиной демографического кризиса в стране.
Проблема в том, что меня с течением беременности стало две. Одна Лили говорила о том, что беременность превратилась в каторгу из череды «я хочу поспать» и «я устала» и «моя поясница разваливается», что никто не предупреждал ее, что будет настолько тяжело и почти что невыносимо, что мужчинам было бы неплохо самим проходить с этим девять месяцев и о том, что если бы дети сидели в животиках тихо и смирно это бы существенно облегчило ей жизнь. А другая Лили переживала о том, если Джордж становился подозрительно тихим, боялась лишний раз вертеться, съесть что-то вкусное, но вредное, улыбаясь каждый раз из десяти-двенадцати, когда Джо давал о себе знать. Другая Лили думала о том, что это лучшее, что с ней случалось, нежность нападала на нее порывисто и определенно – хотелось обнимать, целовать, говорить «спасибо» и в эти мгновения ты превращался во что-то очень мягкое и ужасно спокойное. В общем, во мне уживался дьявол и ангел и баланса между ними, увы, не было. Да, пожалуй я стала олицетворением слова нестабильность.     
Вечером происходил целый ритуал из того, что мне нужно было устраивать на своей половине кровати целую крепость из подушек. Нет, не для того, чтобы отгородиться от Криса [хотя иногда, когда я обижалась на что-нибудь, я выставляла одну подушку между нами, жалея о том, что я не могу демонстративно и пафосно отвернуться от него, если лежала лицо к нему – Джордж просто не позволял, поэтому свою гордость приходилось защищать таким образом]. Мне нужно было обустроить все так, чтобы мне было удобно лежать. Пару подушек под спину, несколько вокруг. Под головой тоже нужно несколько и если что во время сна [смешно] я бы могла их хотя бы как-нибудь комбинировать. На случайно приходящие предложения о том, что мы могли бы спать отдельно вплоть до родов, чтобы мне на кровати было больше места, реагировали две Лили.
Лили-дьявол реагировала очень неоднозначно и кое-кто рисковал получить одной из подушек в лицо.
— Нет, мы не будем спать отдельно. Это и…твоя беременность тоже! – я держала в руках подушку с шелковой наволочкой, которую я надела на нее недавно. Наволочка была цвета фуксии и теперь меня ужасно раздражала. Что я подразумевала под «твоя беременность» я толком не понимала. — А если мне нужна будет помощь? Я понимаю, что все это очень утомительно хотя никто этого не говорили и не подразумевал но для разнообразия, ты бы мог войти в мое положение, пусть его никто не может понять! — подушка отправилась под другую подушку, я попыталась дотянуться до одеяла, получилось не сразу. Сердито выхватила очередную подушку из его рук, придирчиво оглядывая свое ложе. Я все равно знала, что мне ничего не поможет  и как бы долго я не укладывалась, все снова повторится. — Если тебе надоело спать со мной, то потерпи еще немного это так сложно? Сложно? Мне в любом случае сложнее, — голос звенел то ли категоричностью, то ли истеричностью. Я даже ладонь подняла вверх, не давая сказать «дело не в этом», будто я это уже слышала. Я с видом оскорбленной невинности обычно укладывалась на кровать [ну или со вполне различимым стоном очень долго пытаясь найти правильную позу, в итоге прося помощи и бурча под нос о том, что там будто не один ребенок, а сразу тройня]. И самым страшным по моему мнению признаком непонятного происхождения обиды было то, что я не говорила «спокойной ночи». 
Лили-ангел реагировала иначе. Она даже позволяла себе улыбнуться. Опасность этой моей половины заключалось в том, что она легко впадала в прострацию, забывая о том, что собиралась делать, оставляя гору подушек лежать на кровати, а сама поглаживала ладонью округлившийся почти что кажется до максимальных размеров живот [от зуда уже не спасал даже крем от растяжек].
— Крис, все хорошо, нам достаточно места, — Джорджи будто в противовес словам о достаточном пространстве, толкался, возмущаясь такой несправедливостью. Пожалуй ему места как раз достаточно не было. А я в эти моменты вместо того, чтобы продолжать укладываться ко сну, забывала обо всем и, сияя самой счастливой улыбкой на свете торопливо протягивала руку. — Он снова толкается, ты посмотри! – будто он это впервые. И я также нетерпеливо, как только ловила его руку своей, прикладывала ее к упругому большому животику и мы еще около получаса прислушивались к этим его телодвижениям и толчкам, которые к вечеру приобретали какую-то активность, а я зачем-то смеялась, ойкая периодически, когда толчки становились невыносимо ощутимыми, но все равно улыбалась. А потом еще полчаса, вместо того, чтобы лечь спать, я говорила о планах на будущее, рассказывала о том, что умудрилась прочитать в очередной книге, спрашивала о том, какими будут второе и третье имя Джо [а то мы до сих пор не определились] и даже проблемы с дыханием не могли сбить мой энтузиазм. И обычно, он засыпал первым, а я еще долго разглядывала в темноте его лицо, чувствуя ладонь на своем животе еще долгое время, пока рука под воздействием сна не падала на матрас рядом, а я боялась его потревожить. И тогда, затопляемая тем самым чувством совершенной нежности, проникающей под кожу, я говорила ему тихо, уверенная в том, что он спит: «Мы любим тебя, наш папочка» и очень жалела о том, что не могу толком, без лишних телодвижений и шума дотянуться до него, чтобы поцеловать.
В общем, раз на раз появлений то одного, то другого моего образа не приходился. И все в любом случае заканчивалось одинаково в последнее время – я засыпала на жалкий час, а потом Джорджу вздумывалось заняться упражнениями [такое чувство всю свою активность к восьмому месяцу он оставлял на ночь] или моя одышка усиливалась, я приподнималась и тогда начинала болеть голова – я уже не знаю почему из-за давления или из-за того, что я не высыпаюсь. И врачи, очень вежливо, пусть и являясь лучшими врачами-гинекологами в стране, пытались мне объяснить, что состояние на этом сроке можно облегчить, но не излечить. Обычно после таких визитов к врачу я с мрачным видом в машине говорила о том, что: «Выходит я неизлечимо больна. Это ужасно радует меня» и замолкала на долгое время, рассеянно глядя на проносящиеся мимо нас зимние пейзажи Лондона. Может не стоило так торопиться уезжать из Сандрингема и там было бы лучше? Нет, мне кажется отосплюсь я только после смерти, а ведь он еще даже не родился.
Мама деликатно напомнила о том, что у нас могла бы быть няня, как и у всех не только королевских, но и аристократических семьях и это упростило бы мне жизнь. А я демократично напомнила, что Крис не будет рад чужому человеку в доме, который будет воспитывать первенца и пока мы [мое лицо тут сияло гордостью и уверенностью, а это был всего-навсего пятый месяц] можем справиться сами и у нас «отлично получится». А у мамы было правило – предлагать только один раз и она больше не поднимала эту тему.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2LGGT.gif[/float]Так я и лежала на кровати, прислушиваясь к тиканью часов и думая о том, что рассвет вроде бы еще не скоро, но уже вроде бы и ночь, а мерное дыхание Криса в щеку кажется очень соблазнительным. Соблазнительным на то, чтобы поспать самой, а не на…что-то другое. Я попыталась изменить положение, на что потребовалось не мало усилий, в итоге уже практически полусидя на кровати и понимая, что в таком положении спать в принципе невозможно. Я скучала по тому «золотому времени» беременности, когда животик может и был округлившимся, но не настолько, когда я чувствовала себя невероятно уверенной, почти что привлекательной и полной сил. Когда мир играл радужными красками,  все казалось новым и волшебным я и сама себе казалось как никогда красивой. Сейчас же я невесело замечала, что похожа на арбуз с ножками-картошками [отеки никто не отменял] и готова поспорить, что Трина и Том на этих моих словах прыскали в кулаки, потому что утверждение было до нельзя правильным и подходящим.
Я досчитала до 654-ой овцы, вспомнила все песни, которые походили на колыбельные, сыграла сама с собой в города, но в итоге не могла заснуть – тот короткий, больше похожий на дремоту сон, бесследно растворился оставляя вместо себя головную боль и тяжело опадающую грудную клетку. В итоге я поняла, что на данный момент пытаться прибегнуть к волшебству уже не получится, никакие овцы, бараны, песни, самовнушение не помогут – мне помогут только роды, а о мысли о родах я снова разделялась на двух Лили, которые и боялись этого до ужаса и ужасно хотели и как можно быстрее. А так как пока я рожать вроде бы не собиралась, оставалось мириться с последствиями несовременного поведения.
Рука машинально кладется на живот, поглаживает его – на время Джо успокоился и за это время я смогла слезть с кровати. И это тоже требовало техники – мне понадобилось несколько тренировок, прежде чем я могла это делать, при этом продолжая напоминать себе неуклюжего медвежонка переевшего сладкого [а ведь быть медвежонком твоя прерогатива, Крис]. Ступни почувствовали ворс ковра, прохладу, поддуваемую из-за щели под дверью. Розовый халат [я неимоверно сильно полюбила розовый за это время, будто у нас получился не Джордж, но вряд ли Крис мог так ошибиться, но розовый я не снимала] натягивается на животе, я одергиваю рукава и сажусь на кровати, с неудовольствием замечая, как теперь прогибается подо мной матрас. Когда я смогла встать, голова продолжала подкруживаться – допускаю, что во всем виновата попросту смена положения.
Я придумала еще одну фразу в книгу, а может быть и целый эпиграф к ней. «Тихо во дворце только не спит мамочка» на мотив другой: «Тихо в лесу только не спит барсук». Я прошла несколько шагов до кресла – самого обычного кресла, хотя у нас не так давно появилась и кресло-качалка, но с нее я бы без помощи все равно не встала, придерживаю рукой живот и только после этого сажусь. Может быть я наивно полагала, что в совершенно сидячем положении мне станет легче, чем в полусидячем. На кресле спал Винни – рыжий кот испуганно мявкнул, издав звук такой милый и непонятный в то же время, похожий на: «Мя!». Представляю его ужас, когда он увидел, как на него пытается сесть грузного вида пятая точка.
— Прости, Винни, можешь поспать на моей половине, — мой голос глухой и усталый. Я поняла, усевшись и откинувшись на мягкую спинку, что легче мне не станет ни в каком положении по крайней мере ночью. — Я все равно спать не могу.                        
Кроме того, на последних неделях беременности, в голове роится куча мыслей и переживаний по поводу предстоящих родов и встречи с малышом. Тут уж точно не до сна. Моих мыслей тоже было достаточно. И пусть я точно знала кто будет участвовать в родах, какие профессора будут за это ответственны, точно знала отдельную палату, где первые часы можно будет побыть и наконец точно знала в какой отдельно родильной палате я буду…собственно рожать. Мы знали госпиталь, мы знали людей и уже могли примерно рассчитывать время – они говорили, что появление ребенка стоит ожидать в конце марта. Ну, если точнее они говорили п р а в и л ь н о: «Появления Его Королевского Высочества стоит ожидать в конце марта», будто Джо возвращался из какой-то заграничной поездки. Иногда я говорила с ним, и думала о том понимает ли то маленькое создание, защищенное от всех бед и проблем этого мира плотным пузырем, что он вроде как принц и самый очевидный кандидат в будущем на титул короля Г е о р г а. Я надеялась, что малыш ничего знать не знает и еще долгое время не узнает.
И чем более неотвратимой становилась эта дата, тем больше страхов и вопросов у меня возникало. Чем ближе, чем чаще мне казалось, что я р о ж а ю. Иногда мне это снилось, в те короткие мгновения, когда я могла забыться и я тут же просыпалась, прощупывала свою живот и понимала, что он еще не опустился и никто не торопится появляться на свет. Иногда я просто зря поднимала панику. К тому же, со временем, чем ближе по подсчетам многих была предполагаемая дата родов, тем больше люди волновались и радостно это обсуждали за чашкой чая или кружкой пива. И, разумеется, случилось то, что и со мной случалось – букмекерские конторы с радостью открыли волну ставок на то, кто родится в королевской семье. Иногда я ради интереса поглядывала на статистику по ставкам. Около 54 процентов англичан надеялись на мальчика, остальные махнули рукой и посчитали, что родиться девочка, потому что за последние сто лет наблюдается невероятная стабильность в этом вопросе. К родам все и вовсе может поменяться и перевес  в сторону прекрасного пола станет очевидным – но пока все сохраняли здоровый оптимизм. Только вот мне все эти ставки представлялись как давление. Нет, родится мальчик, но что если половина страны потеряет свои деньги и будет после этого осыпать нас проклятиями и это плохо скажется на Джо? И почему все так торопятся?
Джеймс, у которого в связи с моим отпуском тоже наблюдался отпуск, в отличие от того же Бена, у которого кажется отпуска не будет никогда, мне кажется очень жалел, что ставку сделать не мог, иначе Джонни с радостью попросил бы его на выход. По нашим покупкам легко было догадаться о том, кто же родиться и он это замечал. Я думаю Луиза нет-нет, да и осуждала мужа за то, что они таким образом не могут улучшить свое положение, не могут отдать Колина в хорошую начальную школу или купить Корин дорогую детскую одежду. Луиза в принципе показывала удивительный пример терпеливости, потому что любая работа секретаря это отсутствие дома и невероятная занятость за скромный домик, уютный на вид [дом главного секретаря не в пример больше] и определенные социальные льготы. В общем, я думаю иногда добрые серо-голубые глаза Джеймса становились очень печальными, когда я спрашивала его о ставках. В общем, было бы неплохо, обращай люди на них меньше внимания.
Тик-так. Тик-так.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2LGzn.gif[/float]В комнате пахнет свежевыстиранным бельем [в последнее время я прошу стирать его чаще мне постоянно кажется, что все грязное] и совершенно определенным кондиционером – только его я могу выносить. Выбрали мы его методом проб и ошибок, перенюхав множество ароматов. Я в тот день превратилась в парфюмера, отвергая запахи роз и цитрусовых – мне нужна была свежесть и ненавязчивость. Я думала, если от белья будет приятно пахнуть, то и сон улучшится. В итоге от белья пахло приятно, где-то там на кровати спал Крис и это была самая чудесная вещь на свете, которую я могла себе вообразить когда-то, но я не спала. Крис спал. Я не спала. Спал. Он спит. Не говорите мне, что еще и сопит.
— Твой папа эгоист, — вердикт вынесен судом безжалостно и мрачно. Либо я очень аккуратно слезала с кровати и производила наименьшее количество шума [слишком уж постаралась] либо он очень крепко спал. В мозгу пролетела коварная мысль о том, что еще возможно он просто притворяется. Бессовестный. Беременные неисправимы. Беременные на восьмом месяце неисправимы вдвойне.
Джордж утих – он действительно в последнее время шевелился не так часто, все объясняли это тем, что сейчас ему уже тесно и особенно не поупражняешься. Зато меня то ли мутило, то ли укачивало – состояние напоминало качку на море. Между бровей пролегает складка – я хмурюсь, прикладывая пальцы к вискам. Все это тяжело. Я устала, устала, устала.
— Мы справимся, Джордж, — мой глухой шепот звучал не слишком уверенно, но я подумала, что должна была это ему сказать. Мне кажется мой сын вообще был куда более спокоен и весел, нежели я сама. Да, Крис, тебе теперь и чай с мятой не нужен – ты итак отлично засыпаешь. Я завидую. Я не злюсь. Не злюсь. Почему я злюсь? Может потому что во мне в одну ночь соединились все симптомы из возможных? Потому что у меня болит голова, начинают отекать ноги, которые необходимо поднимать, чтобы приток крови был лучше, потому что моя шея и поясница медленно и верно разваливаются, а дышать из-за этого самого прелестного животика все сложнее.
Со стороны беременность всегда выглядит чем-то волшебным и романтичным. И у нас она такой была. Была до этого момента, до восьмого месяца, до того, как кто-то из нас в этой спальне наблюдает наверняка хороший сон, а кто-то сидит на кресле и разговаривает со своим не родившимся ребенком, чувствуя смертельную усталость от всего и накопившееся раздражение. — Боже…
Боже, если не храни королеву, то дай мне сил – этой ночью они просто утекают.  Горестный вздох вырывается из груди, я прикрываю глаза. Мозг хотел спать и я это чувствовала, но тело не давало, превращая меня в какое-то слабое создание. Я попыталась подняться, вернуться на постель, но уже не вышло, подняться никак не получалось и я с запозданием вспомнила, что подниматься с кресел я без посторонней помощи иногда не могу – здесь задействованы другие мышцы, которые кажется сейчас были не в курсе, что они должны быть задействованы. Может дело не в перепадах настроения, а в том, что если тебе перманентно не очень хорошо, то ты вряд ли готов улыбаться целыми днями. К концу беременности меня измотало.
Я устала.
Я устала.
Я у с т а л а.
Лили-ангел испытывала проблемы с тем, что удерживаться в нужном состоянии доброжелательности. Хотя я и пыталась взять ее в руки. Вообще-то он вроде бы всегда спит достаточно чутко и от этого плохо и ему и мне – потому что мои постоянные ворочания, стоны, вздохи и в конце концов храп [нет Крис это совсем не мило, я полагаю, что это ужасно!] вряд ли позволят спать любому человеку уж не то что тому, который вскакивает из-за того, что Винни слишком громко мурчит. А сейчас ничего не помогало. И Лили-ангел его отчаянно жалела. Может быть, и стоило соглашаться на не то что разные кровати, но и разные комнаты – по крайней мере один из нас отдыхал бы душой и мозгом…от созерцания других мозгов, в которые он впрочем был влюблен. Лили-ангел считала, что уж если у одного из нас декретного отпуска не было, то он имел право отдохнуть. Поэтому сначала мой голос был нерешительно слабым, заставляющим одеяло заворочаться. Неплохо, но недостаточно. Винни уже развалился около моей подушки, согнанный с кресла – надеюсь ты, проснувшись не перепутаешь его со мной, а то мало ли.
— Крис… — голос глохнет, я подтягиваюсь, но меня снова утягивает в кресло назад сила, под названием я-беременна-скоро-рожать.
А что собственно Крис? «Крис, сейчас два часа ночи, помоги мне с кресла подняться, дорогой, а потом поднимайся в семь утра, спасибо»? Звучит как-то не очень. Лили-ангел теряет последние силы и в бой вступает третья персона. Это даже не дьявол. Это то, что я терпеть не могу. Лили-плакса. Это тот самый персонаж, который появляется вместе с чувством обиды и безысходности от накопившейся усталости. И этот персонаж любит ломать трагедию. Drama Queen.
Часы продолжали тикать, в сидячем положении кажется было еще более неудобно, чем в лежачем, разве что я так не задыхалась. Главная проблема ночей в отличие от дневного времени суток состоит в том, что отвлекаться там не на что. Ты не идешь в магазины, не гуляешь [что в последнее время тоже давалось с трудом], не смотришь фильмы – ты должен спать, но не спишь и все что тебе остается это считать чертовых овец до двух часов ночи, а потом выпускать внутреннюю если не богиню, то королеву драмы. Я даже не понимаю сейчас почему собралась плакать и почему я так остро чувствую к себе жалость. Просто… грустно. Трина говорит, что всех беременных кусают эмо, а их эмоции сохраняются на уровне девочки-подростка, которая впервые влюбилась и ее впервые кинули. Трина славилась хлесткими описаниями [в первый раз, когда я это услышала я расплакалась, потому что посчитала, что это слишком обидно и только потом долго ходила и смеялась мол, «тонко подмечено»].
«кроха чувствует тебя, ты переживаешь — он переживает, и так по кругу».
Прости, Джорджи правда, я не переживаю…очень переживаю, но осталось немного и мое королевское терпение меня подвело. И еще, твоя мама тот еще хрупкий цветочек, который кроме конного спорта не удался ни в чем, даже в дурацком гольфе.
Из груди вырывается такой тяжелый вздох, будто на нее мне положили камень и никак не могут убрать. Одеяло снова заворочалось – со своей позиции я могу наблюдать как твоя рука сонно шарит по периметру – проверяешь. В другой бы раз я улыбнулась таким проверкам меня на месте. Сейчас же, я прикрываю глаза рукой, делая еще один тяжелый и уже судорожный выдох.
Рука натыкается на рыжую и теплую шерсть кота. Надеюсь, ты не решил, что за ночь я обросла до неузнаваемости и не предложишь сделать депиляцию. Нет-нет, родной, знаешь я не покрасилась в рыжий, у меня нет ошейника со звякающим медальоном и если уж я мурлыкаю, то не так очевидно. Может я и котенок и…как еще ласково мужья называют своих жен, но не настолько.
Винни кажется считал точно также, попытавшись отодвинуться от настойчиво тыкающейся в него ладони, прекратив мурчать и грозясь сесть на подушку. Лили-плакса подумала о том, что ей еще спать и это наверняка вредно и надо бы сказать Винни не наглеть и спустить рыжего пушистого негодника на ковер или хотя бы на покрывало, но она же не может это сделать…она даже кота спустить не может вот настолько она становится бесполезной! И это конечно трагедия, которая стоит слез. Мое отсутствие на кровати становится совсем очевидным и я понимаю, что таки его разбудила. По крайней мере неспящих, если не в Сиэтле, но в нашей спальне теперь двое.
На зовущее меня «Лили» я, разумеется не отзываюсь, оставаясь сидеть в своем кресле и то ли всхлипывать, то ли пытаться дышать. Никогда больше не сяду на этот трон Сатаны…то есть на кресло, потому что кажется, что я толком не могу из него выбраться сама или это просто такая ночь. Не знаю, что ты подумал в итоге. Что мне плохо, что я быть может рожаю раньше времени [где-то написано, что восьмимесячные малыши выживают реже семимесячных и это тоже повод порыдать], а может быть, что я лунатик – не знаю, но в итоге ты встал. Как тебе вообще удается спать? Я тоже хочу спать по ночам и больше кажется уже ничего не хочу.
Чувствую кожей прикосновение ладоней к коленям – я и не заметила, когда ты собственно встал с кровати и подошел ко мне. Чувствую и качаю головой, вздрагивая. Если бы могла, то лицо я бы как раз на коленях и спрятала, сгибаясь пополам и обхватывая плечи руками. Но сейчас провернуть такой акробатический трюк мне казалось чем-то немыслимым. Хотелось бы мне уметь сохранять вот такое же олимпийское спокойствие и жизнерадостность, как у Зои на всем протяжении беременности. А я всего лишь Лили. И этого кажется так…мало.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2LGGQ.gif[/float]— Я больше не могу… — это то ли стон, то ли плач, но звучит жалостливо и протяжно, будто если я в этом признаюсь мне могут помочь.  В полумраке спальне мое лицо остается бледным, но сейчас оно наверняка опухшее и красноватое – мало симпатичного в таком виде. Будто мне мало отеков, так теперь давайте еще и нос превратится в покрасневшее недоразумение. Я шмыгаю носом, который мгновенно успел забиться – насморк у беременных кажется дело привычное, а я этим тоже периодически страдаю. «Не бывает легких беременностей» - писал какой-то умник. Написал он правду, но забыл предупредить насколько же все плохо. И самое главное, что уже завтра возможно я снова буду разговаривать с Джорджем, планировать будущее, улыбаться на слово «мамочка» и улыбаться Крису, звонко чмокая его в щеку, будто в том самом начале наших отношений. Я снова буду говорить, что «все прекрасно». До первой тяжелой ночи. А сейчас на сцене Лили-плакса, а значит все настолько трагично и плохо, будто на нас только что рухнуло небо. Вот тебе и беременность. — Крис, это выше моих сил… И не говори, что я справлюсь, я не справлюсь! — по-детски обидчиво и звонко, голос дрожит, я пытаюсь вытереть слезы. Слезы бегут только быстрее и я не успеваю. — Я не думала, что этот месяц будет таким тяжелым! Я не могу спать, потому что если я ложусь на спину, то начинаю задыхаться, у меня отеки, у меня изжога после еды, поэтому наслаждаться вкусом блюд не получается, я постоянно хочу спать, а я ведь даже его не родила… — протяжно, обхватывая голову руками. Боже, Лили, как стыдно, устраивать ему истерики посреди ночи. Как неправильно для будущей королевы. Мама наверняка вела себя во время беременности сдержанно и терпеливо. От мысли, что мне все дается хуже и я какая-то невыносимая я, кажется, расстраиваюсь еще больше и начинаю по новой.  — Мне постоянно хочется лечь, но если я ложусь, то не могу встать. И еще я похожа на ходячий воздушный шар на ножках, постоянно что-то сбиваю и сил не на что не хватает, даже в порядок себя нормально привести, а я ведь не работаю, как ты. Какая уж тут может быть привлекательность! – еще одно истеричное заявление, будто кто-то в чем-то виноват. Как будто на восьмом месяце что-то может быть разрешено, кроме целомудренных поцелуев в лоб [иногда даже до губ опасно доходить, а то потом придется долго уговаривать себя в том, что нужно успокоиться и принять холодный душ].
Ведущий врач, один из лучших акушер-гинекологов, как по мне был чудаковатым [готова поспорить, что все это от общения с беременными]. И на одном из приемов, которые всегда проходили в конфиденциальной обстановке, он, поцокав языком и с какой-то невыразимой хитрецой во взгляде заметил, что: «Как бы не хотелось, но теперь нужно воздержаться иначе ребенок подумает, что ему пора появляться на свет» и посмотрел так многозначительно, что когда до меня дошел смысл слов, я прочистила горло. Как было ему объяснить, что мы воздерживаемся не месяц и кажется даже не два, а такими темпами скоро я превращусь в самого настоящего медвежонка и воздерживаться будет не от чего – я уверена, что никому и ничего хотеться уже не будет. — Я вечно что-то забываю и путаю. Я стираю цветное с белыми вещами, кладу в хлебницу сосиски… Я стала глупой! — прекрасный вывод из сложившейся ситуации. — Крис, я глупею, тяжелею и я правда устала… Я устала, я не похожа на похожа Зои, я знаю! — вскидываю глаза, встречаясь с его, родными и красивыми глазами. Я ожидала увидеть какое угодно выражение – и осуждение и усталость и даже нахмуренные брови. Повожу плечами, опускаю руки, привычно сцепляя пальцы и чувствуя тепло его ладоней. Общение с беременными невероятно сложная задачка, если так подумать.  А я была не похожа на Зои. А Зои тебе…нравилась ведь? Отличное время, чтобы это припомнить, выстроить очень странную логическую цепочку, почувствовать еще большую усталость и заодно следующий толчок за эти несколько часов куда-то в печень и застонать – тонко и забавно. Джордж был недоволен. Я бы на его месте тоже была недовольна. Спасибо, сынок. — Моя печень… В общем, я не умею как она, я знаю, что порчу тебе жизнь, я всегда это знала, а сейчас все ужасно, ой боже... Джорджи печень ни в чем не виновата… — то ли у Джо была перманентная реакция на близость своего отца, то ли ударять по печени так или иначе казалось ему веселым занятием. Может быть она просто ему не нравится – ему оттуда конечно виднее. Я бы предложила ему бить по почкам, в конце концов их у меня хотя бы две. Не знаю согласился бы он на такой обмен, если честно. А может он тоже разволновался. — Ты не можешь меня понять.
Вот и добрались до этой фразы, моей любимой фразы, превращающей меня в романтическую героиню, которая стоит на вершине какого-нибудь утеса и закидывает на плечи плащ, борется со всем миром и все равно ее никто не понимает. А если мы добрались до этой фразы, значит дальше мы выскажем нечто уже совершенно несуразное. Или продолжим плакать, словно ребенок у которого забрали леденец.
«Возьми себя в руки!» - я приказываю самой себе молча и стараюсь, чтобы мой внутренний голос по крайней мере звучал твердо.
«Не хочу!» - капризно заявляет второй голос, надувает щеки и пыжится.
Вот и договорилась сама с собой. Молодец.
Я все ещё терялась, когда его ладонь касалась моей щеки, словно он каждый раз делает это впервые. Понятия не имею, как я выглядела со стороны со своим хлюпающим носом и глупыми заявлениями, но иногда казалось, что прикасаясь к моему лицу он способен избавить меня от всех переживаний. Я чувствую мягкую ладонь на своей щеке, переношусь из полумрака спальни на лестничные пролеты больницы, на которых мы прятались. Слова: «Нет, ты все равно ничего не понимаешь!» застревают в горле, а вот глаза продолжают безнадежно слезиться. Я хотела, чтобы меня пожалели, а почувствовав это так или иначе решила, что самое время ещё немного поплакать. Он все ещё был тем самым бесконечно любимым сонным мужчиной, от него все также пахло пеной для бритья [позволь спросить, ты вернёшь колючки обратно или всегда будешь служить укором мне, из-за которой в свое время их сбрил?] кофе, которым уверена иногда грешил втихаря от меня [или это все те же духи в виде подарка на Рождество виноваты] и тем самым чистым постельным бельем. От него уютно веяло сном, который мне подвластен не был. Я шмыгнула носом, прежде чем потянуться насколько это было возможно в данной ситуации, повиснуть на плечах, перебирая складки футболки. По крайней мере Лили-плаксу хочется пожалеть, а не сбежать на Аляску, как от Лили-дьявола. По крайней мере теперь мне могли помочь добраться обратно до кровати, что я и сделала, продолжая шмыгать и сквозь эти неловкие шмыгания бурчать, что: «Ты наверняка считаешь меня сумасшедшей, я чувствую», но все же с тяжёлым вздохом улеглась на свою половину, предварительно доведя несчастного Винни до сердечного приступа. Уверена перед его глазами снова вся жизнь промелькнула, когда он увидел, что беременная женщина снова пытается на него лечь. Винни, с громким «мяв» спрыгнул с кровати, видимо не готовый вот так закончить свои дни. А я, оказавшись на кровати почувствовала не то что облегчение, а скорее обречённость. Будто я не знаю, что все это надолго. А теперь я ко всему прочему не дала тебе выспаться. Интересно, когда ты [я читала на одном форуме мамочек о таком] перестанешь возвращаться домой, потому что я стала невыносимой, станешь заглядываться на девушек, которых все это стороной отошло, рассеянно говоря мне о том, что «да-да ты очень хорошо выглядишь» даже это не подразумевая? Мой мозг уже услужливо рисовал картины такой безрадостной жизни пока я укладывалась на подушки. Может стоит быть просто милее [Лили-дьявол сварливо заявила, что можно и потерпеть]? Или хотя бы давать ему спать по ночам, потому что я могу спать днем [спорное заявление]? Крис был действительно волшебным – я разглядывала его втихую и в открытую, теперь не испытывая раздражения от того, что ему сон даётся легче и в очень быстро сменяющимся настроении это казалось неплохим успокоительным. После моих первых душеизлеяний на меня напало желание откровенностей. Согласна, уж лучше бы на меня напало желание поспать, особенно когда Джордж в очередной раз притих, но нет. Я как раз перестала шмыгать носом и теперь глядя на его лицо, на длинные ресницы, которые из-за своей необыкновенной длины имели собственные тени, отбрасываемые на кожу, на губы о которых я знала больше чем достаточно. Моя рука привычно покоилась на животе, кажется это одно единственное положение которое кажется мне правильным. Такое чувство, что даже после родов я по привычке буду складывать руки на живот. В нашем компьютере миллион и одна фотография меня и ещё не родившегося Джорджа, где я обнимаю округлившийся за это время животик, улыбаюсь, потому что ты смешишь меня, а иногда даже не замечаю того, что меня вообще фотографируют. У нас на компьютере непозволительно много меня и так мало тебя. На каждой фотографии я, несмотря на твое прямое отсутствие в кадре, помню тебя и вижу тебя – твое выражение лица, твою одежду и слова. На каждой фотографии я так или иначе чувствую тебя, хотя номинально тебя и не видно [некоторые интересуются действительно ли я выталкиваю тебя из кадра, так вот, н е т]. Голова на самом деле все ещё ноет в затылке из-за тех самых перепадов давления. Ты такой красивый все ещё, а я… ты конечно же скажешь, что мне идёт, может быть пошутишь со смешливыми искорками в голубых глазах за что незамедлительно получишь подушкой по голове, да-да ты скажешь что я все ещё хорошо выгляжу, а мне остаётся только вздохнуть и поверить в это, но продолжая переживать так или иначе.
- Знаешь, я подумала… - мой голос звучит устало, тихо и несчастно, но уже приобретая знакомые нотки нежности и привычной Лили. – Я подумала что было бы, если бы ты тогда проехал на такси мимо меня. В Риме…- я уточняю где именно, хотя итак можно понять. Надеюсь в твоей голове не промелькнуло мысли о том, что: «Эй, Лили это все конечно прекрасно понимаю, но не в два часа ночи, пожалуйста!», потому что даже если промелькнуло то ты не сказал. Оно и к лучшему иначе я бы мгновенно вместо внутренней богини выпустила внутреннего Халка. – И так страшно становится. Или если бы ты меня не догнал тогда в лесу. Крис, - голос становится совсем задумчивым, добавляя действию ещё больше драмы. Мне кажется, что из каждой беременной женщины получилась бы драматическая актриса. – если во время родов что-нибудь случится, ты должен будешь рассказывать ему это историю снова и снова. Историю о том, что его мама очень любила его папу. Хотя иногда он бывал невыносим, - добавляю я и ещё раз вздыхают обречённо громко. Внутри меня разрывался огромный трагизм ситуации, который вряд ли кто-то разделял сейчас и от этого он скорее был комичным. А как объяснить, что роды это то, что так или иначе пугает? Я видела их вживую, решила, что это чудо, но я не рожала. На форумах для все тех же мамочек [интересно знают ли они о том, что пользователь с ником lily немного принцесса] доброжелательные дамы «успокаивали» новичков в этом деле, рассказывая милые истории о разрывах, многочасовых мучениях и прочем, непременно говорили об обезболивании [и тут начинались споры по поводу того нужно его вкалывать или «женщины рожали до нас без всяких таблеток»; «бог терпел и нам велел» и т.д.]. Меня подобное успокаивало мало, если подобное вообще могло успокоить, как впрочем и оптимистичное: «Лили, до тебя рожало очень много женщин и родит после и все живы – все будет хорошо». Так что воспалённый недосыпами мозг отказывался воспринимать это «все будет хорошо».
- Я не знаю, нам… я думаю нам немного страшно, - я специально говорю нам, делая глубокий вдох, чувствуя, как дыхание спирает в очередной раз и оседаю в ворохе этих подушек. Я была уверена, что каким бы беззаботным со своими кратковременными ночными толчками не был Джордж, ему тоже страшно. Меня ждёт встреча с ним, а его с огромным новым миром, к тому же все усугублялось тем, что в этом новом мире он – принц, наследник, один из первых кандидатов на престол… Подумав об этом я задумчиво поворачиваюсь к Крису. Уверена, что ты балансировал между сном и явью, может быть хмурился или улыбался подобной драме, сквозившей из меня, возможно переживая как обычно меньше, а я же не могла найти в себе силы и успокоиться. К тому же, вслед за цепной реакцией одной мысли ко мне сразу приходит другая. Нужно было снова заняться подсчетом поголовья овец. — Ты никогда не думал о том, что… Джордж не будет полностью нашим… — фраза провисает в воздухе, я сканирую взглядом накрахмаленное, хрустящее белое покрывало, натягиваю на себя одеяло повыше. — Я вот сейчас подумала об этом. Одна овца. Две овцы… Джордж ведь родится принцем, а это значит, что кроме нас он будет принадлежать короне, как и все с т а р ш и е дети… не хочу думать об этом. Ты спишь?
Не знаю, что я планировала услышать на этот вопрос в два часа ночи. Наверное, уставшие беременные женщины в этих случаях ожидают услышать нечто вроде: «Нет-нет, милая я внимательно тебя слушаю» и полный понимания взгляд. И нет, я всеми фибрами души пыталась убедить себя, что он должен спать, а не выслушивать поток бесконечных и однообразных волнений, которые на следующий день растворятся за очередной сменой настроения. Я думаю что для меня необходим свой собственный прогноз погоды. Нечто вроде: «Сегодня ожидается переменная облачность, а местами возможны грозы. Лучше ее сегодня не злить» или: «Солнечная погода – приставать разрешается». Или экстренное сообщение о том, что у нас здесь стихийное бедствие и нас раздражает все что движется и разговаривает и не важно при этом – кто это.
— Ладно, разумеется, тебе нужно поспать, я понимаю… — мне кажется, будто я говорю сама с собой, разочарованно и вновь весьма драматично вздыхаю, прежде чем прикрыть глаза и широко зевнуть. Кажется, подсчет овец подействовал. — Спокойной ночи…
Лили-дьявол добавила, что: «Но можно было бы быть более внимательным», но добавила она это про себя. Мне кажется все мы вымотались и теперь, наконец могли и поспать, убаюканные проскальзывающим в спальню сквозь тяжелые шторы лунным светом и утробным мурчанием Винни, который снова вернулся в свое кресло. Я ужасно хотела спать.

Да, разумеется я хотела с п а т ь. Ровно через два часа я проснулась из-за того, что мой живот так или иначе будто окаменел, внутри что-то ритмично сокращалось и мне потребовалось не мало усилий, чтобы попросту не застонать. Не от боли, а скорее от досады – едва взглянув на часы и увидев роковое четыре утра. Я не помнила успела ли я увидеть хотя бы один сон и поверьте – уж лучше не засыпать вовсе, чем заснуть на час. Дискомфортные ощущения изначально казавшиеся порядком сильными спадали лишь слегка и я с тоской подумала, что обычно это затягивается в лучшем случае на час. Так как на этот раз я легла на кровать  в такую позу, благодаря которой мне будет удобнее из кровати выбираться, с тем, чтобы откинуть одеяло, вновь отпустить обе ноги вниз и сползти с кровати, придерживаясь за свой живот и продолжая чувствовать совсем не то, что хотелось бы. Готова поспорить, Джорджи, что тебе подобное тоже неприятно. А может быть ты тоже боишься.
На этот раз за моими поползновениями [вновь устроить истерику] к свободе от одеял и подушек Крис кажется следил внимательнее или же на этот раз я слишком громко из постели выбиралась, а предатель-матрас давал об этом знать лучше чего либо.
Придерживаюсь одной рукой за спину, все какое-то мутное, как и в голове, зимние февральские сумерки за окнами попадали  в глаза, я разминаю неожиданно затекшую шею [когда она успела, если я спала всего лишь час?]   
— Ничего такого, можешь спать, это просто с н о в а, — я пожимаю плечами, сохраняя уже обреченно-слоновье спокойствие, медленно расхаживая по комнате и надеясь, что так это пройдет. Я говорю так легко и равнодушно, успев за этот месяц привыкнуть к периодически усиливающимся тренировочным схваткам. В первый раз все не было так радужно. — Я просто схожу в ванную и надеюсь это пройдет.
В первый раз я в панике расхаживала по комнате, преувеличенно остро реагируя на каждое сокращение мышц, на каждое ощущение, отдающееся в живот или правый бок, периодически хватаясь за голову и спрашивая: «Что же делать? Я не могу родить сейчас!» начисто забыв обо всем прочитанным в книгах и не желая слушать голос  разума, мужа-врача или кого-нибудь еще, в итоге даже обидевшись и расстроившись: «Так я не буду рожать?...» нажав на отбой на кнопке вызова родительского телефона, зато успев нажать зачем-то на кнопку вызова охраны. На симпатичных лицах телохранителей в тот момент кажется светилось определенного рода непонимание происходящего – не думаю, что они ожидали увидеть Мое Высочество в одном халате и в растрепанных чувствах, решив для приличия разглядывать обстановку, картины и Криса, потому что в этой ситуации куда смотреть было не понятно [хотя я уверена, что усмотрела в тот момент тонкую усмешку на лице Дэни из чего сделала вывод, что все здесь прекрасно знали, куда нужно смотреть]. После этой паники и разочарования, что родить мне суждено как минимум через месяц, я понемногу привыкла к тому, что пусть и не регулярно, но терпимого характера схватки будут меня преследовать.
И обычно, чтобы от них избавиться необходимо было просто сменить позу, походить по комнате или в крайнем случае, исходя из продолжительности полежать в теплой ванной. А так как хождения по комнате и мысленные стенания по поводу несовременности нашего медового месяца [готова поспорить, что уже днем я буду снова радоваться своей жизни с ребенком Криса под сердцем] мне не помогали, то я решила, что терять мне все равно нечего и в ванной я как минимум никому не мешаю спать.
Вода набиралась несильной струйкой, стекая вниз по эмалевому покрытию. Вместо шторки мы использовали экран – он не намокал и не начинал пахнуть тиной и подвальными помещениями, к тому же через экран практически ничего не видно. И нет, я не думала, что кто-нибудь чужой может заглянуть в ванну помыть руки, но мне нравилось закрываться от остального мира, наслаждаться запахом пены для ванн с запахом кофе и шоколада [по крайней мере в пене для ванн кофе казалось мне чем-то божественным] и облокачиваясь спиной о холодную поверхность ванны. Это навевало приятные и забавные воспоминания, в ванну заглядывал Винни, традиционно усаживаясь на места для шампуней и завороженно глядя за текущей водой – воды рыжик не боялся, но и купаться не торопился, кажется ему попросту удовольствие доставляло за водой наблюдать, воображая себя диким леопардом очевидно. Я вспоминала о неловких банных процедурах, которые я принимала еще в Риме, постоянно опасаясь за целомудренную сохранность своего тела которую хлипкая шторка никак не спасала. Я вспоминала о той самой ванной в квартире Криса, где теперь жила только Скарлетт [у которой мы так бессовестно украли кота, хотя у нас и был старичок-Крекер] и как только вспоминала то мгновенно чувствовала внутри себя тонкий аромат лотосов и полевых трав. Благодаря моей любви к ароматам и запахам, которая только обострилась по ходу беременности, я кажется завалила всю ванными самыми разнообразными пенками, гелями для душа, пенными бомбочками [одна была с розовыми блестками и потом мы долго не могли оттереть от них ванную и собственную кожу – уверена какое-то время мы постоянно находили эти плевки единорога на себе]. Запахи яблока и корицы, малины и орхидеи, шоколада и кофе – просто рай для любого токсикомана.
В общем, ванна была своего рода моим спасением, где я могла расслабиться. А сейчас мне просто жизненно необходимо было расслабиться.
Но, пожалуй в этот раз я немного перестаралась с расслаблением. Или не рассчитала силы. Ванна набиралась, пахло пеной [правда на этот раз я выбрала что-то успокаивающее, а не бодрящее], схватки сходили на нет, оставляя за собой ощущение покоя, теплая вода обволакивала со всех сторон вместе с воздушными пенными шапками с ароматом лаванды и ежевики, кажется это убаюкало даже Джорджа и, разумеется его маму, которая погрузившись в воду до подбородка и почувствовав облегчение вместе с сонливостью, забыла обо всех своих проблемах и переживаниях. Я зевнула несколько раз, дотягиваясь до крана, чтобы ванна не перелилась через край. Пообещала себе, что буду выбираться из нее вот…прямо…сей… я зевнула снова, прикрывая глаза. Мне показалось, что прикрыла я их только на одну секунду, а на самом деле я почти мгновенно провалилась в сон, постепенно съезжая по скользкой спинке ванной вниз. Видимо я очень хотела спать, потеряв счет времени. Видимо я очень хотела спать, если погрузившись в воду с головой не почуяла неладное. И разумеется не услышала стука в дверь, который только нарастал пока я видела какие-то радужные сны и не открывала дверь.
Мне снились рыбки. Разноцветные рыбки, взмахивающие своими яркими хвостиками перед моим лицом и скрывающиеся за кораллами и актиниями. Мне снился океан – еще более изумрудный и лазурный, нежели мы видели в Африке. Океан казался бирюзовым даже под водой в которой я находилась. И когда в этом сне я поняла, что под водой могу дышать, то подумала, что я русалка. Вода вокруг меня была до того чистой, почти пронзительной, что казалась какой-то сюрреалистичной. Вокруг меня проплыл очередной косяк серебристых рыбешек, казалось они щекочут мой живот. Я разулыбалась. Океан был таким голубым, прямо как твои глаза Крис. Вокруг меня нестерпимо пахло лавандой и ежевикой, но готова поспорить, что в океане не может так пахнуть, но я практически задыхалась от этого аромата. Рыбы продолжали щекотаться и толкаться, я продолжала разглядывать невероятную воду вокруг себя и глупо лыбиться. Одна из рыб, проплывая мимо хлестнула по щеке плавником.
— Как невоспитанно, мистер! — возмутилась я в образе русалки, хотела было схватить нарушителя моего райского спокойствия за плавник, но как только я это сделала, то поняла, что плавник на ощупь совсем не плавник, а рука, в горле отчего-то запершило, мир закружился и завертелся, начиная принимать куда более реальные очертания, чем прежде.
Океан и рыбы исчезли, не исчезло только то, что кто-то кажется легонько держал меня за щеки и, приоткрыв тяжелые веки я замечаю все такой взгляд океана, вижу потолок ванной и чувствую спиной, наспех в полотенце замотанной холодное прикосновение кафельной плитки. Память восстанавливать события отказывается. Я же лежала в ванной\плавала в сюрреалистическом океане, а теперь почему-то на полу, першение стало невыносимым, как только я поняла, что толком не сделала вздохов, а когда попыталась судорожно закашлялась. На языке сохранялся запах ежевики из пены для ванн – такое чувство, будто я проглотила пол бутылки… Откашливаюсь снова, смотрю на Криса, чувствуя руку на спине, помогающую мне принять более или менее сидячее положение самостоятельно.
— Крис? Да, ты Крис… — отличное заявление, будто я, пока находилась в ванной потеряла рассудок или память. Нервно усмехнусь, покачивая головой. С волос стекают холодные капли, я вытираю губы тыльной стороной ладони. Сколько времени прошло? — Я…задремала? — пытливо вглядываюсь в его лицо, на котором я замечаю эту тень беспокойства. Или нет… или хуже? Что здесь было? Я что-то разнесла во сне? Сказала нечто неподобающее, пока на секунду прикрыла глаза?
Разумеется, предположить, что я чуть было не утонула в ванной то ли уснув, то ли и вовсе грохнувшись в очередной обморок [скорее первое] и наглотавшись воды, чего я во сне даже не заметила – было невозможно. Что я там планировала написать на своей могиле как только на меня со всего размаху грохнулся мой младший брат? Теперь можно будет сделать приписку о том, что: «Утонула в ванной. А все из-за того, что однажды ей понадобилось в машине. А вообще во всем виноват Крис – он перманентно слишком красивый». Разумеется, предположить, что меня нужно было вытаскивать из ванной, приводить в чувства и пытаться до меня достучаться – я тоже не могла.
Осознав то, что случилось [пробыв в ванной около часа, вместо положенных пятнадцати минут], опираясь на руку Криса и возвращаясь на кровать во второй раз за ночь\утро…или уже третий, я качая отчаянно головой [не представляю о чем ты подумал, пока стучался в дверь, а я не открывала], пыталась доказать очевидное.
— Я не специально, просто устала, заснула и… ты теперь не будешь позволять мне ходить в ванную одной? – поймав взгляд и попытавшись выгнуть бровь. — Тебе и правда необходимо выспаться… это все из-за меня…
И только упавшее с тела полотенце спасло нас обоих от моих самоистязаний и еще одной многочасовой беседы на тему того, что я порчу тебе жизнь, но меня никто не понимает. Потому что упавшее полотенце вынуждало то ли пытаться укутаться в одеяло, то ли наоборот сидеть вот так, потому что «ну да-нуда, что ты там не видел особенно за время медового месяца?», в конце концов тихонько рассмеяться, терпеливо требуя подать мне пижаму или хотя бы халат и не обращать внимания на выгнутую бровь. По крайней мере, полотенце спасает нас от ненужной драмы.
— Родной, пожалуйста, дай мне что-нибудь. И нет не смотри на меня так. Я превратилась в большой пончик, нечего на меня так смотреть, — протягивая руку, потому что в пять утра не побегаешь по комнате за своим то ли нижним бельем то ли еще каким предметом гардероба.
Мы оба были уставшими, то ли счастливыми то ли испуганными, много как обычно влюбленными в друг друга и Джорджа у которого сегодня тоже была веселая ночка. Может быть стоит пить больше витаминов или спросить можно ли что-то сделать со своими нервами. Но иногда ты смотрел на меня так, будто в пончиках было что-то очень привлекательное.

А с утра к нам в спальню как по заказу в костюмах приходили Джеймс и Бен. Костюмы их отличались и я так полагаю и видом и сочетаемостью цветов и качеством. Джеймс всегда позволял себе надевать какие-то «веселенькие» галстуки [я имею ввиду, что у наших секретарей будто дресс-код на что-то однотонное, а Джеймс был вроде как бунтарем], вот и сейчас красовался передо мной в чем-то бордовом. Доброжелательный и необидчивый он кажется чувствовал в присутствии Бена определенное стеснение – точно такое же он, как младший секретарь испытывал при виде Джонни. Меня до сих пор удивляло, что Джонни решил отдать можно сказать своего преемника Крису, а не совершить рокировку и не заставить меня общаться со своей… более элегантной копией. Видимо, за Криса он переживал куда больше.
Джеймс приходил в основном спросить не нужно ли мне что-то или не собираюсь ли я куда-то, чтобы он мог договориться о местах и прочем [обычно это были какие-то курсы, походы в библиотеку или просто прогулки], а у Бена с расписанием все было куда интереснее. Точнее у мистера Катбертсона.
Мы всегда давали секретарям прозвище. Можете назвать это ханжеством или снобизмом, посчитав нас избалованными богачами, которые дают клички своим подчиненным, но это не так, скорее это просто ужившаяся традиция. Почти что привычка. Секретари проводили с нами большую часть времени, планировали нашу жизнь [а некоторые ко всему прочему еще и пытались ее контролировать] и почти не имели своей. Они были этакими членами семьи, вроде дальних родственников – они знали о нас больше других, помогали нам больше остальных, мы срывались на них чаще. Поэтому, из-за столь близких отношений называть их по фамилиям как-то карябало язык. Так, даже Джонни всегда был Джонни, а не как не мистер Смит. Джеймса я тоже всегда звала по имени, даже не сразу понимая, когда кто-то говорил о каком-то «мистере Моргане». В этом не было ничего такого, скорее наоборот – располагало. Но вот Бена я почему-то упорно не могла назвать Б е н. Джонни я с детства знала как Джонни и не испытывала стеснения. Здесь же, стоило только взглянуть на его фигуру в пиджаке и внимательно-спокойный взгляд светлых глаз, так сразу хотелось подобраться, выпрямить плечи и вести себя как подобает. Я вечно ощущала острое желание стать принцессой – только так я могла выглядеть представительнее.
— Доброе утро, Ваше Высочество, — Джеймс держит между ними дистанцию. Может чтобы не казаться настолько ниже – по крайней мере по росту. Стоит сказать, что они будто соревнуются друг с другом кто придет точнее. Может у них в карманах спрятаны секундомеры. Я же обложенная подушками, поглядывая на сонное и помятое лицо Криса, которому просто жизненно необходимо встать вздыхаю и пытаюсь не зевнуть. Джордж, тебе лучше поторопиться, как бы страшно мне не было – иначе мы сведем твоего отца в могилу. — Вам что-нибудь нужно?
— Сегодня я останусь дома, Джеймс. Отмени запись на тот мастер-класс.
Я сама не знаю зачем мне понадобилось лепить из глины. Просто однажды я проснулась с желанием слепить настоящую глиняную вазу. Меня прямо таки трясло от этого желания. С течением беременности Джеймсу было сложнее [а жаль его, ведь он сам еще не особенно отошел от рождения дочери, которой осенью исполнился год] успевать за моими желаниями, он постоянно что-то корректировал и вносил правки, но в общем-то как я думаю его жизнь стала проще. Он мог намного чаще брать отгулы, проводить время с семьей, занимаясь в основном планированием походов к докторам и приемов докторов в больнице и непосредственно во дворце, организовывать то, что мне хочется устроить для себя.
— Да, Ваше Высочество я позвоню им.
Я сказала отмени, не сказав перенеси. Что, как любой секретарь, который уже с нами работал расценивает как точный отказ. А раньше Джеймс постоянно переспрашивал – не нужно ли перенести то или иное мероприятие, на что мне необходимо было терпеливо объяснять, что если я сказала «отмени» это подразумевает, что в ближайшие несколько месяцев я вряд ли там покажусь.
Я, наблюдая за какими-то заторможенными движениями Криса, застегивающего рубашку качаю головой и обращаюсь к Бену [мысленно буду называть его так если уж вслух язык не поворачивается].
— Мистер Катберсон, что с расписанием герцога?
Мама говорила, что нужно привыкать к той мысли, что он именно герцог и ему тоже стоит привыкнуть к ней. Что ему стоит перестать считать это чем-то забавным, а принять как данность. Только так он позже сможет принять куда более высокий титул.
— Помимо его работы, Ваше Высочество у Его Светлости запланирован совместный визит с Её Величеством в Кэмбриджшир на базу королевских ВВС. Также напоминаю о церемонии Well Child Awards – это первое самостоятельное обязательство, которое поставлено перед Его Светлостью.
Только спустя пару секунд я поняла, что мне зачитывают не расписание на день [а то я успела разволноваться], а как минимум на ближайший месяц. И нет, вы правильно поняли все посчитали вполне дипломатичным, если после свадьбы во избежание кривотолков со стороны общественности и жалоб, что: «Королевская семья перестала выполнять свои обязательства, а раньше набиралось около 300 за год», обязательства будут выполняться совместно с работой Криса и моей беременностью. И если я этого делать не могла по очевидным причинам, которые были продемонстрированы сегодня ночью, то так или иначе во всех этих мероприятиях я слышала материнский голос: «Так принято и так нужно». Ну, в конце концов все не так плохо. Хотя я и просила просто рассказать мне о том, что будет сегодня.
— Я не знала, что вы поедете с мамой вдвоем. Моего отца не будет? — я интересуюсь на всякий случай, но в душе уже абсолютно уверена в том, что Бен склонен к ошибкам.  И он лишь мягко качнет головой. Джонни хорошо постарался. — Что же… — слегка растерянно поглядываю на Криса. Понятия не имею почему мне никто не сказал, или беременные выглядят так, будто им сообщать что угодно слишком опасно? —…первое совместное мероприятие. Не смотри так, от этого не отказываются. Посмотришь на наших пилотов. А вот Well Child Awards очень хорошая церемония. Это лучше чем вручать медали каким-нибудь министрам за  то, что они…просто есть, поверь мне. Раньше этим всегда занималась я, но теперь, — сложу руки на животике и пожму плечами, мол, теперь все очевидно и вряд ли я заберусь на сцену без последствий или не ляпну что-нибудь глупое во время речи, или не растрогаюсь до слез, при виде этих детей. — Это стало немного тяжелым. Так что теперь ты отрабатываешь это за меня. Это неизбежно, — но я не выглядела расстроенной [может спустя несколько часов я и решу, что твое отсутствие в определенный день недели это конец света и ужасно несправедливо, но не сейчас]. — Но именно так таких мероприятиях можно почувствовать, что мы все же делаем что-то полезное. По крайней мере заставляем детей гордиться собой. Так что для первого раза это хороший вариант, прости родной, — я покошусь на Бена, которому кажется все равно насколько мило я буду к тебе обращаться, а мне все равно не особенно комфортно. — я не могу тебя от этого избавить. Но мы с Джорджем совершенно точно будем тебя ждать. 
Эта церемония, которая предназначалась для детей со всей Великобритании и которые всю свою жизнь и детство потратили на то, чтобы бороться с тяжелыми и неизлечимыми болезнями [так же как я думаю эта награда предназначалась для их родителей]. В прошлом году я вручала ее пятилетней Эсме у которой был полиомиелит. И мне кажется куда большей непонятной для нее награды она радовалась подаренной ей короне, которую надели на ее голову. Девочка была парализована до самой шеи. К слову о супергероях.
— Ах да, мистер Катберсон, организуйте для герцога машину, — я кидаю предупреждающий взгляд на Криса. — пусть его довезут до работы. И обратно тоже, — только теперь поворачиваюсь к нему, покачаю головой, прежде чем устало слезть с кровати [это что за тренировка такая?] расправить воротник рубашки. Я то наверняка смогу выспаться, а вот ты… — Не смотри так, я не могу позволить тебе сесть в машину в сонном состоянии. Не спорь. Вспомни слова Зои. Беременных нельзя бесить.     
                     
trina-drina: итак, ты решила утопиться в ванной.
lily: я не собиралась топиться, я просто уснула  :D
trina-drina: неужели беременность это так тяжело, что ты хочешь все так закончить? омг оО
lily: трина, я же сказала, что я просто устала и уснула -_-
trina-drina: утопилась.
lily: я пойду, хочу что-нибудь приготовить у него будет тяжелая неделя. Ты невыносима катрина.
trina-drina: >( не зови меня так. И ах да позвони сэму. Мне не нравится его состояние в последнее время, но я не умею утешать.

0

49

_____________________ ♦♦♦_____________________
Стесненность и отсутствие свободного пространства естественным образом сказывается на частоте и интенсивности движений малыша. Теперь он шевелится не так часто, как раньше, но уж если что-то ему придется не по вкусу, то мама ощутит это сразу. Иногда это доставляет боль беременной женщине, особенно, если сильный толчок придется в подреберье.
стр. 593, четвертая строчка снизу.«Беременность от А до Я».

Я говорила, что была достаточно спонтанна и забывчива в последние месяцы. Февраль стоял привычно холодный, как ему и полагалось, бесснежный, но ветреный. Из супермаркетов и торговых центров убирали рождественскую атрибутику и прочий декор, будто боялись, что в том случае, если красно-белые леденцы и рождественские венки провисят чуть дольше, то духи Рождества, как в произведении Диккенса придут и отомстят нерасторопным рестораторам, хотельерам и прочим владельцам заведений, наслав на них зубных фей или лишат подарков на следующий год. Лично я бы еще немного понаслаждалась атмосферой сказки, когда все вокруг покрыто гирляндами, механически покачивающими головой оленями и даже Jingle Bells не раздражал. Я бы и рождественскую елку на площади не убирала, но таковы были правила. Единственным постоянством нашей жизни в послерождественский период были пробки, пробки даже вечером, хотя я очень внимательно просматривала навигатор [а потом как оказалось я смотрю пробки в Манчестере, я же говорила, что стала ужасно рассеянной] и там никаких пробок не было [разумеется какие пробки могут быть в Манчестере]. Пробками я снова впрочем наслаждалась с заднего сидения автомобиля, потому что на нем можно было не пристегиваться – поверьте мне с таким животиком как у меня делать это было ну очень неудобно. Вся разница этого нашего путешествия заключалась в двух вещах: во-первых, это со своим талантом к спонтанности устроила я, а во-вторых теперь нас всегда было четверо [после поездки в поезде стоит быть этому благодарной]. «Папа-мама-я и дядюшки телохранители». Мне не обращать внимания на это несколько проще – нас с детстве окружал кто-то посторонний. Повара, секретари, врачи, горничные и камердинеры, но иногда так и хотелось осмелеть и сказать, что ребята в черных костюмах остаются дома. Сговорились мы только на том, что они свои черные костюмы оставят дома и постараются выглядеть так, будто они обычные люди, а вовсе не телохранители. Впрочем, Дени все рвано не отказался от черного сменив костюм на джинсы и черную футболку. Дени [а он согласился на такое сокращение своего имени, потому что мистер Фостер казалось слишком пафосным, а полным именем его называть, как он выразился, «нелепо»] как я понимала хорошо обращается с огнестрельным и не менее хорошо умеет смущать, предупредив, что у нас не получится сесть на самый последний ряд, потому что им в любом случае будет необходимо сесть сзади. В голове снова промелькнуло чудаковатое лицо нашего доктора и это его «воздерживаться». Все в этом мире считают, что мы повернутые, или как? И, как теперь становится понятно, мне понадобилось в кинотеатр. Я сказала нечто вроде: «Нам не хватает романтики и за все время после свадьбы мы ни разу не были в кино!». Я выглядела очень категорично, беременных все еще нельзя было бесить, так что и спорить со мной было бесполезно. Моя спонтанность, впрочем, закончилась тем, что мы просто должны туда поехать и купить билет на месте. И нет, меня не устроил VIP-зал, мне нужен был зал с людьми, мне нужна была особенная атмосфера кинотеатра. Нет, разумеется не та, когда сосед слева слишком громко сморкается, а парочка справа ведет себя неприлично, а какой-то мальчик постоянно бегает через твои ноги, потому что ему постоянно нужно в туалет и не извиняется. Нет, атмосфера, когда свет выключается, кто-то хрустит поп-корном и сырными начос, когда зал одновременно смеется над какой-нибудь шуткой и когда замирает при напряженном моменте. Это совсем отличается от того, когда ты сидишь в пустом зале словно псих-одиночка и смеешься тоже один…тоже как псих. Разумеется, мы посещали какие-то премьеры, прохаживаясь по красной дорожке. Посещали только определенно-хорошие фильмы, позировали перед камерами, чтобы несколько часов сидеть в обществе кинокритиков и актеров. Это тоже было не то, потому что сидеть около двух часов в платье с корсетом не очень…комфортно.   
«Это небезопасно, Ваше Высочество».
«Ваше Высочество, скорее всего публика будет очень переживать по этому поводу…».
Мое Высочество апеллировало тем, что оно вместе с Джорджи очень хочет сходить в кинотеатр. Аргумент почему-то показался очень сильным [а может быть все дело в моем тоне, настолько категорично сильном, или ноже для резки овощей, который я держала в руках, но мои секретари отступили].     
Таким образом, я сидела на заднем сидении автомобиля, просматривала фотографии, которых в сети со временем становилось только больше, проводя пальцем по планшету, листая ленту твиттера и фейсбука. Первый раз я позволила себе улыбнуться, считая, что Крису нужно следить за дорогой и не отвлекаться на посторонние вещи. Может быть, это в конце концов нетактично – все мы когда-то начинали. Во второй раз я прыснула в ладонь стараясь делать это тихо, незаметно, кашлянув, как только загорелся зеленый и мы смогли сдвинуться с места. Может стоило поехать на служебных машинах – при таком раскладе мы бы добрались до кинотеатра минут за десять. Мы не искали легких путей, снова загорелся красный сигнал светофора [если честно, то мы с тобой должны любить светофоры], случился третий раз моего знакомства с творениями фотографов и любительских камер. Феерично. Я рассмеялась в голос, откладывая планшет в сторону, видимо решив, что теперь нам можно попасть в аварию. Джордж вел себя тихо. Просто ты этого не видишь, сынок.
— Прости-прости, родной, просто это очень забавно! – настолько забавно, что мое эмоциональное состояние просто не позволяло сдержаться. — Ты видел фотографии с Well Child Awards? Я сохраню несколько удачных на память, — под удачными я разумеется имела ввиду далеко не самые удачные фото. — Твоя мимика бесподобна, надеюсь наш Джордж пойдет… в меня в плане фотогеничности, — заявление конечно же наглое, я обернулась назад чтобы то ли убедиться, что наши Дэвид и Дени продолжают следовать за нами в пробке, то ли для того, чтобы понадеяться на то, что они отстали. Нет, они ехали за нами. Не знаю, скольким машинам они не дали проехать вперед и чем это кончилось, но звуков разбитого стекла, перестрелки и… и что еще сопутствует обычно таким моментам я как-то не слышала, поэтому будем надеяться, что никто не пострадал. На самом деле кроме особо забавных фото с церемонии мне было о чем спросить. Мне было интересно каково это сидеть в одном вагоне с моей мамой [я так думаю напротив, обычно они сидели друг напротив друга с папой] и вроде как делать что-то вместе. Потому что я до сих пор не слышала никаких комментариев по этому поводу, а любопытство беременных не знает границ. Но я не настаивала, да и судя по статьям и заметкам прессы все как обычно прошло хорошо. Мама сказала, что они поедут на поезде. Прошло уже два месяца, и: «Если не королевская семья должна говорить о стабильности в государстве, то кто же еще?», у меня при слове п о е з д до сих пор нервная дрожь по спине пробегала. Поезда нас немного предали.
«Я так... завидую вам».
При слове п о е з д я так или иначе вспоминала ее глаза. По хорошему, я не должна была думать о ее глазах – это тоже было неправильно. Я не должна была задумываться, что с ней произошло, как и говорила Крису в тот вечер. Но выкинуть такое из головы тяжело. И мне кажется я писала примерные каждые 20 минут, чтобы убедиться, что в королевском вагоне никаких бомб нет. Понятия не имею сколько холодных потов сошло со службы безопасности из-за королевской принципиальности.
«Я всего лишь хотела пожить со своим ребенком».
Мама могла бы поехать и на автомобилях. До Кэмбридшира всего час езды. Они попросту могли не напоминать мне о поезде.
— Как встреча с нашими военными прошла? – я ловлю его взгляд в зеркало. — Мама не устроила тебе между делом серьезный разговор? Мне просто интересно, я полагаю я могу поинтересоваться этим, — губы надуваются, а мы в этом салоне автомобиля балансируем на грани – на грани появления Лили-дьявола, которого слишком легко раздраконить.
Мама могла бы. Я чувствовала это ее состояние еще после неудавшегося терракта. Уверена, она видела записи с камер видеонаблюдения в вагоне. Уверена, она решила что так рисковать собой непозволительно опасно. Разумеется, куда более безопасно снова садиться в поезд, показывая, что нашим службам безопасности страны и их действиям против террористических угроз можно доверять. И иногда я боялась этих серьезных разговоров мамы. А если бы они отпугнули Криса или еще что-то?
«Такие разговоры не должны его пугать, Лилиан. Я никогда ему не скажу ничего, что ему не следует знать или что неправильно. Это не мое дело».       
Пробка заканчивается, мы проезжаем мимо нового детского торгового центра, открывшегося на прошлой неделе – самый большой детский гипермаркет в Лондоне [кажется Кристина и Том были на открытии], приуроченный ко Дню Ребенка, а я прижимаюсь к стеклу и с восхищением его рассматриваю. Рассматривать я его могу несколько секунд, потому что мы очень стремительно проезжаем м и м о.
— Мы должны туда сходить! — и все равно, что нас будут фотографировать, все равно, что обычно беременные особы королевской крови на таком сроке не показываются на публике, а я недавно жаловалась, что не могу пройти несколько метров, чтобы не захотеть сесть. Ну, в конце концов во всех подобных торговых центрах очень много диванчиков. И  уверена мне уж точно не откажут в них посидеть [однажды даже разрешили посидеть в массажном кресле и это называется «я пользуюсь служебным положением»]. — Там наверняка очень много детских вещей. А мы все еще не купили самого важного!
К тому же, это будет отличная реклама.
Не понятно только что еще я собралась там покупать...все еще беременный шопоголизм.
Вот на витрине была огромная плюшевая панда. Я хочу огромную плюшевую панду. 

Меня никто не предупреждал, что нужно будет выбирать. Ах, ну да, разумеется, прошу прощения, это ведь о ч е в и д н о. Но меня никто не предупредил, что за время беременности я откровенно говоря разучилась выбирать. А тут обомлевшие от неожиданности\ужаса\счастья работники на кассе спрашивают о том на какой фильм вы хотите сходить и выдает список из пяти наименований как минимум. В голове что-то щелкнуло и погасло. Возможно, это был здравый смысл. Счастливчики, которые в это время находились в кинотеатре столпились где-то позади нас с мобильными телефонами, кто-то восхищенно попискивал, будто умирая [мне захотелось вызвать скорую], но я пыталась не обращать на это внимания. Мы обычные люди которые хотят на фильм. Было бы неплохо, если бы кто-нибудь из них лучше выбрал за меня фильм. Я еще забыла, что потом будут муки с выбором места. Почему-то, когда я заявила, что этим вечером мы поедем в кинотеатр — я не подумала о том, что захочу уйти сразу же, как только меня спросят чего вы хотите?
— Не думаю, что это будет мелодрама… — я разглядывала постер какой-то красивой любовной истории. — Возможно, она будет слишком драматичной и я расплачусь, а я не планировала сегодня плакать… Боевик тоже отметается, — его название «Кулак в морду» мне не нравилось. Да и не хватало только, чтобы Джордж, как истинный мужчина уж очень заинтересовался такого рода фильмом и захочет вырваться наружу раньше срока. Мне только взглядов на дерущихся мужчин с автоматами не хватало. И кто придумывает этим фильмам названия? На что еще хватает фантазии у киноделов в плане названий фильмов в этом жанре? «Ногой в печень?», «Хук слева?», «Крепкий Терминатор 48?». Женщины ничего наверное не понимают. Мне кажется публика позади нас уж слишком заинтересовалась что можно так долго выбирать у кассы с билетами. Ко всему прочему мои ноги начинали уставать на одном месте – было бы лучше, если бы мы хотя бы ходили. Вряд ли последние месяцы беременности не давали о себе забыть, как бы я на это не надеялась. — Фильмы ужасов… о боже мой конечно нет. Джорджу нужно видеть добрые фильмы или мультфильмы, а не то, как кто-то кому-то отрывает голову…  — я скривилась, на секунду только вспомнив о том, что так любят показывать в ужастиках.  Меня передернуло еще раз. — Тогда мы пойдем на комедию. Положительные эмоции – это именно то, что нам нужно.
Не прошло и года. А вот выбирать поп-корн я отказалась, отказываясь также замечать эти смешинки в голубых глазах Криса и оставив это на него, практически с ужасом отшатнувшись от стойки. Да, возможно это не очень полезно, но один раз можно было бы и позволить мне это, иначе я грозила упасть в самую настоящую депрессию. После покупки поп-корна, мы расположились за столиками в порядком опустевшем фуд-корте. До фильма было около получаса, соответственно я грозила съесть поп-корн еще до начала сеанса. И заодно выпить милк-шейк. Как оказалось, за то время, пока я не была в кинотеатрах, я действительно отвыкла от его вкуса и несколько минут молчаливо потягивала густое содержимое из трубочки, стараясь не причмокивать губами от наслаждения и не горбиться – это уже работал своеобразный тригер с остатками королевского воспитания.
— Разве я не молодец, что решила поехать в кино? Я не думаю, что Джордж против. Беременность не препятствие к маленьким жизненным радостям… Не думала, что Джорджу так нравятся молочные коктейли. Почти также, как мандарины, — я вспоминаю о вечеринке и о тарелке обчищенных мандарин. Доктора говорили, что иногда лучше себя сдерживать, чтобы совсем уж не переборщить и не заработать аллергию. Говорили бы лучше они это Джорджу. Снова смотрю Крису в глаза, улыбаюсь вполне счастливо – сейчас мое настроение было лучше некуда. Ничего не напоминало ни о моих слезливых состояниях ночами, ни о том, что: «Я больше не могу». На сегодняшний день прогноз погоды мог гласить, что: «Ясно и без осадков». Мое настроение было безоблачным. — Разве ты не должен сказать: «Молодец, Лили»? Сказать: «Да-да, Лили, умница Лили…». В конце концов, я заслужила этого, разве нет? — тянусь к его руке, после чего кладу на свою макушку. Я улыбаюсь шире и довольнее, чувствуя тепло ладони на своей макушке. А потом заявляю не подумав. Мне кажется, я могла бы написать в своей книге также о том, что на последних месяцах беременности язык лезет вперед головы. И пока меня поглаживают по голове, потому что я в конце концов «молодец», я выдаю. — В последнее время мне кажется, что у меня где-то там эрогенная зона… Забудь об этом, — резко прекращая улыбаться, и качая головой. Я считаю себя безнадежным элементом этого общества иногда. В последний раз я таковым себя считала, когда не могла поймать в Риме такси. Но вряд ли такую информацию кое-кто мог забыть.
Вокруг пахнет тем самым поп-корном: карамельным и сырным и ты сразу понимаешь, что находишься в кинотеатре. На плазменных экранах мелькают трейлеры фильмов, которые сейчас идут, на стенах развешаны постеры. Перед нами живая изгородь, которая отделяет зону фуд-корта от зон раздачи – от Макдональдсов, суши-баров, пиццерий и еще каких-то маленьких национальных ресторанчиков. Мне кажется кто-то совершенно забыл о своих хот-догах, которые остывали у них на подносах и следили за бесплатным кино, очень старательно пытаясь не пялиться в нашу сторону. Мне кажется потом весь твиттер будет кричать о том какой вид поп-корна мы ели, какой фильм смотрели и как себя вели. И я выдохнула с облегчением, когда парочка позади нас наконец отправилась или смотреть ту самую мелодраму с грустным сюжетом или по домам. Откашляюсь еще раз, расправляясь с молочным коктейлем и поднимаю взгляд на тебя. Мир медленно меняет скорость течения времени, все становится плавно-тягучим. Многое изменилось за те месяцы, как только мы узнали о существовании в нашей жизни Джорджа. Но наша взаимопотерянность не изменилась.
У моей любви были глаза цвета томной морской галактики. Море и звезды – то, что мы так л ю б и м. Воды очень предательские – тут на нас все смотрят, а я действительно могу совершить какую-нибудь г л у п о с т ь. Какую-нибудь глупость вроде той, что я делала еще до своей беременности.  Итак, что я знаю о любви? Она вкусно пахнет, всегда смешно шутит и умеет согревать холодной ночью. Итак, что я знаю о счастье? Оно спрятано в его невероятно красивых глазах. Неудивительно, что я все еще хочу, чтобы у Джо были твои глаза – это уже похоже на навязчивую идею [Том со своими умничаньями в области биологии заявлял, что карий все равно доминирующий и я могу особенно не надеяться, но я не сдавалась на законы какой-то генетики]. В мире есть неограниченное количество людей, но таких глаз не встретить дважды, можно даже не пытаться. Говорят, что я люблю только словами, но я люблю тебя и это не просто слова. Вдыхая твой запах, я ощущаю как мои легкие разрастаются миллионами маленьких, совсем крошечных цветочков такого же нежного цвета, как твои глаза. Я благодаря тебе выучила множество оттенков голубого и научилась отличать их один от другого [интересная выходит рифма].     
В моей голове очень простая мысль вертится и уже кажущаяся банальной [тот самый момент, когда у Лили случился приступ неконтролируемой нежности, Джо, тебе действительно так сильно коктейль понравился?]. Мысль о том, что с тобой хочу быть до конца жизни. люблю тебя. не хочу быть без тебя. Все так до обидности просто, что кажется я даже вслух не произнесу.
— Ничего такого, — понимая, что вот так вот загипнотизировано смотреть тебе в глаза странно, наверное. Может быть, я очень многое хотела тебе сказать. — Мне просто нравится на тебя смотреть, мне кажется, что я влюбляюсь тебя сильнее, когда вот так смотрю, — протягиваю руку, щекочу пальцами твой подбородок, словно ты на секунду превратился в Винни. Приятно. И это все, что мы можем себе позволить. Особенно учитывая то, что фильм должен был вот-вот начаться.

Я была благодарна нашим телохранителям за то, что они смогли каким-то образом потеряться из моего поля зрения, но не потерять при этом нас – в темном зале я их разглядеть не могла тем более, выбрав места повыше не потому, что в моей голове проскальзывали различного рода мысли совершенно определенного характера, которые можно было отнести все к тому же: «Крис был очень красивым, Боже, это совсем не я». Дело в том, что зрителей на верхних рядах оказалось меньше – парочки ходили на мелодрамы, семейные пары расположились где-то по центру зала, а мне, как бы я не хотела прочувствовать атмосферу кинотеатра было бы комфортнее, если бы люди перестали смотреть мне в затылок. В темноте к счастью, особенно было не разглядеть где мы, хотя я уверена в том, что кто-то пытался, до боли выворачивая шею – мы были зрелищем куда интереснее, нежели фильм в кинотеатре. А мне оставалось радоваться, что я никого случайно не ударила животом, и что между моим креслом и креслом передо мной остается хотя бы какое-то расстояние.
Мы смеялись над очередной нелепой ситуацией, в которую попал до крайности невезучий главный герой, когда кто-то [разумеется я знаю кто именно] со всей силы, вкладываемой в детские ножки решил ударить меня так, что я снова вспомнила о звездном небе. Видимо у Джорджа был особенный вкус на хорошие шутки а то, что он слышал сейчас, не входило по его мнению в понятие хорошего юмора. Если честно, я даже не поняла где именно заболела, просто теперь это было раза в два ощутимее, чем обычно. И все бы ничего. Если бы я умела терпеть. И молчать. Как хорошо, что это была не мелодрама с рейтинговыми сценами. Хотя звук, который совершенно невольно сорвался с губ, если особенно не вслушиваться и не знать предыстории, был похож на нечто… а если учитывать то, что сидели мы на задних рядах. Не хочу об этом думать.
— Ладно, хорошо, Джорджи плохая шутка, ужасная шутка, но не бей меня больше… — взволнованным шепотом, прикрывая глаза, забывая о том, что происходит на экране. Джо хоть и не барахтался в животе свободно, но возмущение выказывал вполне очевидно. И не собирался успокаиваться, справедливо решив, что если не сейчас – то никогда. Очередной стон, публика начинает заинтересовываться. Почему люди такие нелепые? Ладно, хорошо, они не видели где именно сидели мы, но почему у всех людей таки мысли? [да-да, я знаю, что у вас на уме]. Простите, я не умею стонать по-другому. Я точно чувствую его взгляд, на который мгновенно и натыкаюсь в окружающей нас темноте. От экрана мое лицо становится бледным. — Это не я, это нашему сыну шутки не нравятся… Или очень нравятся. Я не могу стонать иначе, — говорю я это сквозь зубы, потому что терпеть такое просто нет сил.
Мысли же в людских головах пролетали тем временем самые разнообразные. Нужно было брать места на первом ряду, пялиться в экран снизу вверх, задирая голову. И самое главное – меня никак не успокаивало, что люди с нижних рядов не подозревали кто именно на задних рядах решил заняться какими-то непотребными вещами – где-то через три кресла от нас как раз тоже расположилась какая-то парочка. Но уж они то точно все видели. Уже вижу местные твиты – на мой телефон приходили уведомления: «Сегодня увидел королевскую чету в кинотеатре. Завидуйте молча, но сфотографировать не решился! Принцессе очень идет беременность!». И вот такие положительные твиты могут превратиться в нечто вроде: «А не поздновато ли им заниматься подобными вещами в общественном месте?».
Герой на экране решил снова пошутить и шутка кажется была действительно донельзя смешная. Нет-нет, глупый человек, не шути, мой сын понимает только английский юмор…боже. Джордж сделал последний кульбит в животе, закончив со своей вечерней гимнастикой. Ему определенно было тесно, слишком тесно. Ты действительно такой крупненький, верно сынок? Верно, но не толкайся больше, я итак в невероятно затруднительном положении.
И если честно я понятия не имею на чем в итоге закончился фильм. Что вообще было во второй части. Остановил ли герой девушку от ее очередного брака? Не помню, но в конце точно была свадьба. Я же просидела с закрытыми глазами большую часть сеанса, мои губы постоянно шептали: «Не толкайся, не толкайся, не толкайся!», как будто на экране шел фильм ужасов и кому-то отрывали голову. Хорошо, ошибки молодости. Теперь я понимаю, почему беременным лучше сидеть дома в эти месяцы. В противном случае они издают звуки, которые кажутся не слишком приличными. Выходя из кинотеатра и отвечая на застенчивые одинокие приветствия публики, я надеялась, что мое лицо не покрылось красной краской и я научилась держать эмоции под контролем. Хотя куда там.
— Твой сын просто невыносим, Крис, — я сажусь на задние сидение автомобиля рядом с ним на этот раз вполне категорично заявив, что «нет-нет мы обязаны поехать вместе, а повести машину может и Дэвид». — Да-да, Ваше Высочество, — на этот раз я обращаюсь к Джорджу, поглаживая рукой по животу. — я жалуюсь вашему папе на ваше поведение, — складки между бровей разглаживаются и я улыбаюсь мягко и снисходительно.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2LGGP.gif[/float]— Не знаю, Крис, но кажется кое-кого надо отчитать. Боже, представляю о чем подумали эти люди. Ты подумай только об этом, — и вместо того, чтобы как я предполагала сначала всю дорогу переживать по этому поводу, говорить, что меня следует держать дома и прочее, я рассмеялась, пока чувствовала его ладонь на этом пузике. Говорят, смех продлевает жизнь. — Так чем закончилась эта комедия? Мы все просмотрели… И кстати все это ужасно больно. Намного больнее, чем раньше. Он вырос. Все дети футболисты, кажется.    
   
На последних месяцах, как и на первых у женщины возникают различного рода желания. Это могут быть спонтанное желание отремонтировать жилище, сделать покупки, также желание близости или какой-то определенной еды. Иногда такие желания становятся совершенно невыносимы и будущей маме стоит научиться себя сдерживать…
стр. 602, первая строчка снизу. «Беременность от А до Я».

[float=left]http://funkyimg.com/i/2LGGR.gif[/float]Полутьма. Лестницы. Куда-то пропала моя куртка. Передвигаться бесшумно ужасно тяжело. Только бы не сбить животом какую-нибудь чашку или тарелку, пока роюсь в холодильнике в поиске бутылки воды. В холодильнике я уже рылась сегодня, разумеется ничего не нашла из того что хотела, а теперь нужно каким-то образом было выбраться из дома. Я даже надела все черное, потому что особенно выбора у меня не было. У меня определенно получится. Про себя я уже назвала себя «Спецагентом Лили», а если точнее, то стоило называть себя беременной мамочкой. Беременной мамочкой, которой ближе к вечеру или уже ночи понадобилось нечто совершенно определенное. Чего разумеется в холодильнике не было – я бы удивилась, если бы оно там присутствовало.
Я тень. Невидимка. Я передвигаюсь бесшумно. Это называется самоубеждение. Мы договорились встретиться около выхода. И на этот раз я собрала всю свою волю в кулак, чтобы не захотеть никого разбудить. Крису нужно было высыпаться. Поэтому сегодня до места Х меня повезет Дени. Дени – потому что я пользуюсь своим положением. К тому же в конце концов зачем еще, как не для того чтобы следить за своими патронами нужны телохранители? Тем более если беременный патрон куда-то собрался посреди ночи. Так что я, ничего такого не подозревая решила, что это наилучший вариант, который устроит обе стороны – я буду в безопасности и смогу удовлетворить… что бы это ни было. Да, разумеется это должно было бы устроить обе стороны… третью сторону никто не спрашивал. Но я уверена, что Крис ты, досматривая седьмой сон в постели, не подумаешь ничего т а к о г о. У меня с собой телефон на экстренный случай, со мной Дэни [почему интересно тебе не нравится все же, когда я зову его сокращенным именем? Джеймса я тоже зову по имени и ничего…или дело в том, что Джеймс женат?]. Да, мы всего лишь будем сидеть в одной машине, ночью, но в конце концов я же действительно похожа скорее на ходячий пончик, чем на нечто соблазнительное. Для мужчин. К тому же Дэни не совсем мужчина, он телохранитель…не знаю в курсе ли он сам, что он именно телохранитель, но я уверена, что в курсе. Юмор Дэни иногда напоминал отцовский и иногда Кристины, но мы же неплохо ладили.
Я все еще тень. Я все еще невидимка, которая пробирается к двери. Даже Джордж затих. А все потому, что мы вдвоем что-то очень хотим, остается только выяснить чего именно. Никто меня не увидит и не услышит. А потом я также тихо вернусь – все будут счастливы, все выспятся и будут сыты. Я даже облизнулась от предвкушения. Еще один шаг. Еще шаг. Почти что у выхода. Мое ночное гастрономическое свидание [нет не с Дэни] с едой совсем близко, буквально за этой дверью. Остается только надеть утепленные кроссовки… раньше мне их Крис завязывал, теперь кажется придется самой. Кто вообще придумал обувь на шнурках? Нужно запретить ее на законодательном уровне. Можно было бы попросить Дэни, но это наверное очень неуместно. Это не его работа – он не моя сиделка. Моя сиделка сейчас должна была сейчас спать. Я еще раз пожелала ей сладких снов, решила, что можно будет завязать их в машине и вообще нужно торопиться. Я тень. Невидимка. Меня в принципе никто увидеть не может. Почему никто не сказал, что беременные женщины иногда хуже пьяных личностей, которых тоже ни в чем не убедишь, за которыми нужен глаз да глаз, пока они не свалились в какую-нибудь лужу? Итак, я считала себя невидимкой, потому что очевидно напялила черную толстовку с капюшоном. И я вроде бы так тихо на носках кралась к двери, что меня было невозможно услышать. А потом кто-то щелкнул выключателем. И мне захотелось повести себя очень логично, а именно – как таракан, который в темноте ползал по комнате, а при включенном свете и вовсе начинает прятаться причем очень судорожно. Я вот также захотела начать носиться по прихожей, умудрилась удариться о вешалку, потереть ушибленный лоб, умудрилась сшибить животом ложку для обуви. В общем, метущийся таракан, который в меня вселился успокаиваться не хотел.
— Это не я, — вот что вырвалось у меня в этот момент. Непонятно что я пыталась этим сказать. В следующую секунду я поняла, насколько это г л у п о, захотела стукнуться головой о вешалки еще раз. — Вы…ошиблись.
Самое время включить королевское достоинство, но сейчас я себя еще хуже ощущаю, чем тогда с ванной и полотенцем. Учитывая то, что это не может быть Джеймс…ну пожалуйста, я даже на Джонни согласна, ну вот только не… Да, разумеется, Крис, интересно почему тебе не спиться именно сегодня? Вот ведь. И я очень медленно поворачиваюсь, словно провинившийся подросток, рассматриваю развязанные шнурки на своих кроссовках, тереблю завязки на толстовке, видимо пытаясь себя задушить. Невидимка, черт возьми! Невидимка! Нужно было еще похрумкать орешками, чтобы уж точно достигнуть уровня невидимости -91.
— О, Крис! – с такой преувеличенной радостью, что выглядит очень неестественно. Снимаю с головы капюшон и слабо улыбаюсь, складывая руки на животе. Теперь эта поза не выглядит королевской, скорее неловкой до ужаса. Я это понимаю, предвосхищаю, как твоя бровь сейчас поползет вверх. 11 часов вечера. Я в черной толстовке пытаюсь уйти из дома. Хорошо еще без вещей, а то всякое можно подумать. — Послушай, — мой голос сейчас напоминает мне тот, с которым я извинялась перед ним в его маленькой квартирке, которую я обозвала гардеробной.  — я знаю это выглядит странно и то, что я скажу несколько безумно… но мне нужно уйти. Мне очень нужно уйти именно сейчас, иначе я умру прямо здесь, а ты ведь меня любишь и не хочешь моей смерти? Но я не хотела тебя будить и… и я решила, что лучше будет поехать с Дэни.
Мне кажется твоя бровь сейчас дернется.         
— Но раз уж ты не спишь… Крис, тебе лучше остаться это очень сложно… я… чего-то хочу, но не могу понять чего я хочу. Этого точно у нас нет… И не смотри на меня так я понятия не имею где собираюсь его искать вечером – это слишком сложно, я не хочу думать, мне просто очень надо!   
Вечер, который правильнее было бы назвать ночью. Вечер, который я собиралась провести колеся по Лондону в поисках «того не знаю что». Было бы проще, если бы я заявила, что мне нужно поесть острых крылышек или стейк с кровью или эклер с манго. А я сама не могла понять чего хотела – точнее мой мозг, уставшей от продолжительной беременности просто не мог точно вспомнить, как это называется. Мысль крутилась на языке, но все, что язык мог делать это причмокивать и представлять это что-то. Благодаря нашему сыну, Крис, я схожу с ума. Готова поспорить что же, что девушек он легко будить…сводить с ума? Прямо как свою маму. Уже вижу, как захожу в какой-нибудь ресторан в этой черной нелепой толстовке с капюшоном, словно воришка с района и нахмурившись спрашиваю: «Еда есть? А если найду? Какая еда? Да не знаю я – дайте мне перепробовать все, возможно я пойму чего хочу. А таблетки от пищеварения у вас имеются?».
Мне кажется, что если бы я попыталась изобразить милое улыбку и шмыгнуть за дверь меня бы схватили за капюшон и вернули на место. И не знаю в чем именно было дело – в том, что я еду куда-то ночью, в том, что я еду куда-то ночью с Дэни или в том, что я больше похожу на  сумасшедшую. Собственно Дэни никак не облегчал нам задачу.
Дэниэл Фостер был высоким, как и все телохранители, но куда менее… выправленным? Даже не знаю, как это описать. Я уже говорила об отцовском юморе? В Дэни было интересное качество – даже когда он оставался серьезным, казалось, будто он иронизирует или насмешничает. Он улыбался, а его улыбка говорила: «Ну да, ну да к о н е ч н о». И отлично понимал намеки – уж лучше бы он был как многие ребята в охране до нельзя прямолинейным. И самое интересное в Фостере было то, что его бровь выгибалась совершенно также, как бровь Криса, будто он был его темноволосой копией. Как я поняла – длительными отношениями он не славился, по крайней мере так говорили работницы Кенсингтонского дворца [ах, как много можно услышать в разговорах персонала], да даже мне, когда мы оставались наедине мог задать вполне прямолинейных вопросах, а потом это еще и прокомментировать. И если уж он что-то делал, то делал это будто бы слегка, будто бы играючи: играючи отталкивал от наших персон толпу народа, переговаривался по наушнику с Дэвидом и умудрялся шутить. Зачастую юмор пестрил чернотой, но я никогда не интересовалась почему ему так хочется шутить по-черному. Мама говорила, что в личные жизни тех, кто работает на вас лучше не лезть. Лучше не перешагивать черту дозволенных добрых рабочих отношений. Потому что в противном случае они станут выполнять свою работу «не так» и надеяться на снисхождение. Но не думаю, что Фостер и захотел бы откровенничать.
«У меня не было личного телохранителя раньше. Только толпа безымянных».
«Посчитаю это комплиментом, Ваше Высочество».       
Вот и пойми иногда – флиртует Дэни или это просто в его характере. И я вроде бы успешно проводила границы, да вот только именно сегодня принцу Джорджу захотелось непонятно чего и я, обезумев от этого желания и натянув на тело этот балахон последовала на зов желудка. Отлично проведенные границы. 
Не облегчал нам задачу мистер Фостер именно тем, что поняв, что я слишком уж долго не выхожу на улицу, плюс ко всему еще и свет включился решил проверить все ли в порядке [теперь уже нет], в дверном проеме появилась его фигура – высокая и подтянутая в закатанных до локтя рукавах рубашки [холодно ведь вроде бы…].
— Ваше Высочество, машина готова. Ваша Светлость, — и вот еще в чем он был похож на нас. Казалось, что все это звучит очень издевательски. Но голову он склоняет, правда кажется что в каком-то шутливом полупоклоне. Однажды я сказала, что он напоминает мне французского революционера или какого-нибудь молодого декабриста. Вот такие обычно влезали на баррикады и им казалось, что море им по колено. Вот для таких обычно не существовало авторитетов. Дэни усмехнулся – по-лисьи почти что и отметил, проверяя шины колес автомобиля [мне нужно было к доктору], что: «По крайней мере надеюсь меня не вздернут и я не погибну как «Отверженные» Гюго».
И вот теперь, когда я жалко кивнула желая спрятать лицо, прикусывая нижнюю губу от досады, мистер Фостер увидел состояние моей обуви и нашел его небезопасно неудовлетворительным видимо. И высказав: «Ваши шнурки развязаны, Ваше Высочество» не придумал ничего лучше, как начать с ними разбираться. Начать черт возьми завязывать мои шнурки.
— О, все в порядке, я собиралась с этим справиться, – наблюдая за дергающейся бровью Криса. Попыталась таки выдернуть свою ногу из весьма крепких рук Дэни, в итоге не рассчитала силу и непреднамеренно ударила того коленом по носу.
Следующие минут двадцать мы занимались тем, что останавливали носовое кровотечение у горе-телохранителя. Но даже не надейся, что гениальная идея поехать искать амброзию у меня отпала. Скорее наоборот, подавая перекись во мне горела еще большая мрачная решимость.

Итак, во-первых я думаю, что можно было бы и не так сильно прожигать затылок Дэни, о чем он в итоге и попросил, заявив, что не хочет полысеть даже после 70. Во-вторых, я не собиралась признавать насколько безумной была эта идея относительно возможностей. Большинство кофеен и ресторанчиков были закрыты. Мне в глаза бросались роковые таблички «Closed», пока автомобиль очень медленно ехал по трассе [разумеется он ехал медленно мне же нужно было понять, где можно остановиться и где сердце «ёкнет»]. И в третьих мы ехали за фантомом. Фактически мы просто устроили себе ночной променад по Лондону от чего я чувствовала себя неловко. И ко всему прочему теперь я ввязала в это т е б я. А ведь я хотела быть милой и хорошей женой, которая разбирается со своими нелепостями самостоятельно и дает тебе отдохнуть. А так, пожалуйста.
Первой возможной остановкой стал все еще открытый магазинчик мороженого. Баскин Роббинс здесь работали круглосуточно, а все, что мы могли сделать для того, чтобы понять чего я хочу – это экспериментировать. Экспериментировать, расхаживая вдоль холодильников с мороженом с различными вкусами, приводя сонного и несчастного парнишку на кассе, которому не повезло подрабатывать в ночную смену в полнейший восторг, хотя я надеялась, что в таком виде меня мало кто узнает. Вот так работать в ночную – повезет и встретишь обезумевшую королевскую семью в поисках еды. Правда фото ему сделать не дали – некоторые плюсы в том, когда рядом с тобой охрана, но я очень мило ему улыбнулась. Думаю, этого должно быть достаточною.
— Нет…не думаю, что это мороженое. Хотя с шоколадной крошкой выглядит аппетитно. Стоит съездить в «Саутсберри». Он наверняка открыт.     
Спорить с беременной женщиной все одно, что спорить с прокаченным танком – бесполезно, а при худшем раскладе этот танк тебя еще и переедет.
Саутсберри разумеется, в 11:40 ночи был закрыт и не думал открываться даже под очень настойчивым королевским взглядом. Мы обследовали немногочисленные открытые суши-бары, где меня скорее затошнило от запаха соевого соуса, чем что-то привлекло; пафосные рестораны, в которые я отказалась заходить, но мне [не знаю каким боем вы его оттуда забрали] смогли принести меню в машину – подумать только, как странно, что на этот раз мидии меня не заинтересовали. Какие-то гриль-бары,  в которые кажется и для желудка и для головы было заходить небезопасно. За первую половину ночи мы умудрились обследовать такие места в Лондоне, следуя навигатору и отмеченным на нем точкам, о которых даже я не догадывалась. А заветной «еды богов» [иначе что это?] нигде не было. На меня же накатывало уже знакомое мне раздражение, нижняя губа выпячивалась вперед совершенно забавным образом, я нахохливалась, словно замерзший голубь и упрямо повторяла, словно ребенок: «А я хочу! Я не вернусь домой, пока не поем! Да не знаю я чего я хочу – просто хочу!».
Хочу, хочу, хочу.
Джордж все еще был подозрительно притихшим, хотя вечером он был куда более активным. Может быть устал. И я устала на самом деле, сидя на заднем сидении перенюхав порции шашлыка, медовых тортов и сушеных кальмаров – еще немного и у меня заболит голова. Конечности собирались заболеть тоже. Надежда умирает последней. И, пока мы прогуливались вдоль набережной я, наконец почувствовала е г о. Этот запах. То, чего мне хотелось. И я, с самым сияющим видом на свете обернулась к Крису:
— Вот! Я хочу это! – и снова как ребенок малый показала рукой в сторону…
А теперь подумайте, что я могла увидеть на набережной Темзы в начале марта? Пафосный ресторан с морепродуктами? Может бар, где делали чипсы и подавали пиво? Мясо на углях? Какие-нибудь дорогие молочные коктейли? Н е т. Я тыкала рукой в сторону небольшой тележки, где для туристов, которые хотят посмотреть на подсвечивающийся мост, денно и нощно продавали самые обычные хот-доги.
Мы проездили по Лондону в поисках чуть ли не амброзии, а мне все это время хотелось обычного хот-дога с подкопченной сосиской и боже мой горчицей. Ничего полезного, конечно, но у меня прямо таки глаза загорелись. Продавец хот-догов в фартуке с забавного вида таксой [на что вы намекаете таким передником] периодически согревался стаканчиком кофе из пластикового стаканчика и, о боже какая удача, в нас никого не узнал. Наверное я в черной толстовке с измученным лицом и даже ты не производили уже впечатления ничего королевского. Интересно, насколько же плохо мы выглядели в этот момент? А я практически пританцовывала от радостного возбуждения, пока ты расплачивался, подсказывала что: «Только горчицы побольше!», заглядывала тебе через плечо и почти что насильно выдернула из рук теплую булочку. Хорошо, что я в этот момент не откусила Крису руку, ей богу.
— Это божестффенно, — сколько еще принцесс болтают с набитым ртом, сидя прямиком на ограждениях, которые отделяли прогулочную зону от собственно туманных и холодных вод Темзы и пачкают губы в кетчупе и горчице? А сколько таким промышляют беременные? Понятия не имею, в книге написано, что нужно иметь самоконтроль. Уверена, у мамы был самоконтроль, а я… а я пожалуй откушу еще именно вот этого хот-дога. — Нет, правда это очень фкусно, — даже на время забывая о своей больной пояснице, шее или что еще меня обычно беспокоило? Джордж даже толкнулся слабо кажется. Отлично, кажется нам нравится. — Мы благодарим вас, за то, что спасли нас от смерти, — от наслаждения я даже глаза прикрыла. Еще немного и меня можно будет снимать в рекламе какой-нибудь закусочной с хот-догами. В уголках губ остался кетчуп, верхнюю губу я тоже испачкала практически безнадежно. — Хотя ревновать кто-то из нас мог бы и меньше. И не говори мне, что это не так, — я ткну в него остатками хот-дога, который запивала таким себе на вкус чаем из пакетика, купленном в этой же палатке [на кофе я так и не решилась, но милостиво позволила выпить кофе тебе].
Волосы выбиваются из-под капюшона, подхватываемые ветром с реки – за время беременности мне посчастливилось не болеть, потому что если бы такое случилось, то вряд ли мне бы удалось сбить температуру обычным чаем. Мимо нас прогуливались одиночные парочки, которые были слишком заняты друг другом, чтобы обращать внимание на очередных полуночниках в толстовках и просторных штанах. И мы могли этим наслаждаться, пока я позволяла вытереть со своих губ остатки горчицы и кетчупа, а Дэни был где-то неподалеку в черной кожаной куртке [тот еще модник на самом деле]. Где-то играет какая-то песня, кажется знакомая. О да эта песня очень знакомая.
— Боже, песни с нашей свадьбы все еще крутят. Напоминает мне о том, что через каких-то три месяца у нас годовщина. Я бы даже предложила потанцевать, но… что, серьезно? — это напоминает мне о том, как я танцевала в одной рубашке по пустому и просторному залу особняка миссис Джонсон. Тоже все думала серьезно ли ты, правда… очевидно я тогда также догадалась, что ты совсем не танцевать тогда хотел. — Будет тебе, Крис, я же даже… я в странной черной толстовке, с пузиком и от меня пахнет горчицей… я глупо выгляжу, — я отнекиваюсь, но понимая, что сопротивление как обычно бесполезно все же со вздохами охами поднимаюсь с заграждения, будто нехотя, а на самом деле кажется это именно того, что я хотела. Наши любимые покачивания. Пожалуй это все, что я могу сейчас выдать. Улыбаюсь, глядя тебе в лицо, на Темзу падает лунный свет, скоро весна, скоро родится Джордж и какими бы тяжелыми не были последние месяцы, они были безусловно очень счастливыми. Ты лучший муж беременной женщины на свете. И я думаю будешь лучшим папочкой. — Знаешь… — удобно устраивая голову на его плече, вспоминая на секунду Тоскану, лодку и озеро. —…когда ты бегал за вторым Крисом с тележкой я сказала Зои, что ты будешь очень хорошим папой. А однажды сидя на крыше с Томом…не спрашивай, что я там делала «Думала о том, как бы не спрыгнуть». В общем, я тогда рассказала ему о тебе и знаешь, что сказал мой несносный брат? Он сказал: «78 раз ты сказала, что у него красивые глаза, 34, что красивый голос и 45, что он удивительно улыбается». Том решил, что я описываю ангела. Сейчас же… — заглядываю в его глаза отрываясь от плеча. Пожалуй, надолго меня теперь не хватает в плане телодвижений. Хмурюсь будто соображая, изменилось ли в тебе что-то и похож ли ты на ангела. — Сейчас же я бы 178 раз сказала, что засыпать с тобой самая потрясающая вещь на свете, я бы сказала 134 раза, что ты очень терпеливый и…я бы сказала 145 раз, что я обожаю, когда твоя бровь выгибается, — улыбаюсь, отпихиваюсь, если ты собрался затянуть шнурки на этой толстовке, пропахшей Темзой и хот-догами с горчицей. Шнурки тянутся, оставляю руку на животе, который опустился и теперь по крайней мере проблем с дыханием не наблюдалось. Все было по графику. Шнурки тянутся, чувствую ладони на щеках, улыбаюсь.
Оказывается, в толстовках целоваться очень удобно.
Март оказался удивительно приятным. Март открывал двери.                     
Марта мы ждали особенно сильно.
Здравствуй, март.

0

50

При наступлении дня Х вам не стоит беспокоиться. Помните о том, что для малыша это также трудное испытание. Невозможно с точностью до минуты предсказать, когда ваш малыш появится, поэтому нужно быть готовым к этому в любой момент. Не забудьте взять все самое необходимое и самое главное сохраняйте спокойствие…
Какая-то там книга по беременности. Какая-то строчка.
Пометка на полях: Им легко говорить.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2LGCM.gif[/float]Разумеется, не все дни марта, в котором нам и пророчили по срокам появления Джорджа [нам, а заодно и всей Англии] были радужными. Чем больше мы уходили в март тем больше я начинала беспокоиться. Каждый странный толчок и боль я, забывая о каких-то книгах, которые я прочитала снова считала, что вот это вот роды и как тот самый мальчик беспрестанно кричала: «Волки, волки!». В первый такой раз где-то шестого числа [хотя все говорили о конце марта, но ведь «все может измениться»] напуганный моим состоянием Джеймс даже позвонил, как полагается на SW1A 1AA, а именно в Букингемский дворец, произнес кодовую фразу…да-да они есть не только для похорон для Джонни, папа, как я выяснила потом плавал в бассейне, мама разбиралась со своими камелиями в оранжереях. А теперь представьте, что Джонни со своим нейтрально-спокойным лицом сообщает отцу, который не успел вытереться полотенцем, о том, что: «Ее Высочество соизволит рожать». Папа, как я выяснила от Тома, который тогда тоже плавал с отцом [снова эта идея соревнований, чтобы вырастить в Томе этот «шотландский дух»?], чуть было не свалился в бассейн обратно, а потом еще долго расхаживал взад и вперед [интересно, как он реагировал на мамины роды? Стрелял по стенам?] и размышлял над тем, на какой машине нужно поехать в больницу…да, пап, это очень важная проблема. Мама отреагировала привычно спокойнее, откладывая садовые инструменты и заметила, что роды это в любом случае не быстрый процесс, поэтому они успеют собраться. И каково же было мое удивление, когда ложные схватки прошли, а мои родные интересовались где их внук.
Мораль сей басни такова: Джонни провел с Джеймсом серьезную беседу, по поводу того, когда нужно звонить и говорить кодовые слова, а когда нужно проверять информацию несколько раз [уверена, что такие беседы доставляли ему истинное удовольствие]. Бедный Джеймс. Бедная я.
Из дома в последние дни я выходить практически отказывалась – в основном предпочитала прогуливаться непосредственно по территории Кенсингтонского дворца и не дальше, находясь в перманентно-напряженном состоянии ожидания. «Вот сейчас!» - думала я, как только живот начинало потягивать, но нет – сейчас и близко не было. Таким образом на последнем месяце вылазка за хот-догами оказалась моей последней вылазкой и я стала затворницей в огорчению публики и спокойствию службы безопасности. И моим надежным партнером в домосидении стал Крекер, которого это устраивало. Устраивало моя неподвижность по большей части, когда он запрыгивал ко мне на диван или кровать [точнее ставил лапы, а дальше мне приходилось его затаскивать, потому что сам он уже залезть не мог], пробирался теплой мордой под руку или укладывался рядом с животом и мог вот так пролежать рядом часами. Тепло Крекера, которого я знала уже десять лет немного успокаивало. Так, до приходов Криса я развлекалась тем, что читала [иногда вслух, из-за чего Крекер и заодно и Джордж прослушали всего Диккенса] смотрела дневные шоу, изредка прогуливалась, зная каждый куст наизусть или заходила в гости к дяде Генри и реже – к тете Норе. Не больше. Уходить и тем более уезжать далеко – я боялась. И, разумеется к нам заходил Том. Не так часто, как раньше, но достаточно, особенно когда у него случалось «что-то» [плохо сданный тест по истории в выпускном классе, недопонимание с отцом или вовсе меланхолия – однажды я спросила не путает ли он наш дом с центром психологической взаимопомощи]. И как я говорила Тому о ч е н ь везло.         
Мы смотрели весьма и весьма скучное шоу по телевизору, Том копался в своих конспектах по химии и упорно не понимал почему задача не решается и мог ли он допустить в формуле ошибку, периодически поглядывая на пухловатого ведущего, который пытался взбодрить зевающую публику информацией о том, что там не так с человеческим кишечником. Очень познавательно, хотя танцующую люди в костюме… humo operies явно лишнее.
Дождись Криса, я думаю он тебе поможет. В химии я не так хорошо разбираюсь, как в праве, — не понимаю, почему я до сих пор вообще смотрю это шоу и не переключу на какое-нибудь Discovery. Наверное потому, что благодаря нему моя жизнь не кажется такой унылой. Интересно насколько еще меня хватит... Я уже знаю каждый угол в нашем доме, ей богу. С утра живот потягивало, но совсем немного, поэтому я, наученная прошлым горьким опытом решила не поднимать панику – не хочу, чтобы Джеймс лишился работы я слишком сильно была привязана к своему секретарю, чтобы это позволить. — Обязательно сидеть на диване с ногами?
— Тут коэффициент 4 или 2… Как получить из этого изопропиловый спирт… Если ты не переключишь здесь не только люди в костюмах какашек затанцуют. Джорджу явно не понравится, — не отрываясь от тетради, которую он уместил на коленях. Не уверена, насколько аккуратные конспекты у него получаются. В школе объявили карантин, Том только радовался свободному времени, пока не вспомнил о заданиях, которые присылали на электронную почту и теперь пытался со всем этим справиться.
И правда, наверное нужно было переключить. Джордж в этот месяц почти не двигался, слава тебе боже перевернулся правильно, как это положено и очевидно вовсю готовился к появлению на свет. Я задремала в какой-то момент – в последнее время я хотела спать чаще, чем раньше и вообще кажется всегда была немного заторможенной. Покалывает, сжимается – ну уж нет, на этот раз не поверю. И зачем я читала все эти книги? З а ч е м? Том разбирался с химией. По телевизору шло дурацкое шоу. Когда я открыла глаза там показывали какой-то индийский фильм – очевидно Том таки переключил канал. И проснулась я не столько от заводных танцевальных песен сколько от того, что живот не прекращал болеть. Песни были очень зажигательными. Живот вполне обиженно болел. Никогда еще с такой ловкостью за последние месяцы не подскакивала с дивана. Даже в глазах потемнело. Песня въелась в голову.
Знаете, сначала я не думала о чем. Я думала только том, что около больницы уже несколько дней так или иначе торчит толпа людей, а еще то, что я так и не поставила печенье в духовку из-за своей рассеянности. После этого вместо хотя бы какой-то сосредоточенности на меня напало то, что называют у ж а с о м. Да, я была в ужасе. Ужас отражался на моем лице и усиливался с каждой схваткой, а я теперь не сомневалась, что это схватки. А я была одна, вовсе не в больнице [надо было лечь туда заранее, вот и все] на пару с младшим братом, котом и собакой и веселой индийской песней, которую он включил непозволительно громко. У меня даже рука задрожала. Пальцы продолжали трястись.
Сегодня 15 марта. А как же прогнозы по поводу того, что роды можно ожидать в 26? [люди уже месяц вокруг больницы ходили, впрочем] Почему нельзя быть чуть более конкретными в своих расчетах? Может это все же не роды? Просто весьма и весьма ощутимые к этому времени ложные…схватки… Кого я обманываю. Вторая партия ужаса пришлась на тот момент, когда я поняла сколько по времени они примерно идут. Если сейчас было около двенадцати, а то, что у меня живот потягивает я поняла около восьми утра. Четыре часа? Сколько обычно длится первая фаза? Какая вообще это фаза? Я все забыла. Если это первая фаза я боюсь узнать насколько будет больно дальше. Какой кошмар.
Мои губы затряслись так, будто я собираюсь разрыдаться прямо здесь и сейчас.
«Если роды происходят во вторую половину суток, их продолжительность увеличивается на 2-4 часа от средних показателей. Также в это время дня возрастает риск аномалий родовой деятельности и послеродовых кровотечений».
Спасибо мозг, очень вовремя ты вспомнил то, о чем я тебя не просила.
Том очень внимательно посмотрел на меня – бледную, прижимающую руку к опустившемуся животику и готовую расплакаться, нахмурился.
— Ты чего? Выглядишь не очень…
Я хотела сделать так, чтобы он не испугался, хотя Том уже взрослый. И смотрел он на меня все с большим подозрением, будто я сейчас брошу в него взрывное устройство. Кажется неладное он почувствовал и был от этого неладного не в восторге. На всякий случай даже отодвинулся от меня подальше. Не волнуйся, я всего на всего Р О Ж А Ю. И как это сказать спокойно? Я попыталась собраться с мыслями – мысли собираться не хотели и от меня убежали. И я встала с дивана. Встала, пожалела о том, что встала, потому что в следующую секунду из меня попросту х л ы н у л о. Я бы назвала это потоплением Титаника. Сейчас вся Англия должна быть в напряжении за свои ставки…
Мне кажется, Тому стало так или иначе что-то понятно и его лицо начинало принимать детские черты, вытягиваться и серьезнеть.
— Я рожаю, Том… — сухими губами прошепчу я, разве что не с побелевшим лицом. Я не думала ни о чем, все еще держалась за живот и не могла придумать, что делать сначала – нужно ехать в больницу, где все уже давно готово и всегда было готово, будто я могла родить еще месяц назад. Нет, нужно позвонить…позвать Джеймса, нужно привести себя в порядок, потому что там будет пресса, больно как, боже дай мне сил. Отпустит и схватит. Все сильнее и сильнее. И я не знаю почему мне особенно больно – из-за страха или еще чего-то.
Том как полагается в таких ситуациях шарахнулся в сторону, запнулся об стол и отошел от меня на безопасное расстояние. Будто я могла каким-то образом родить ребенка прямо ему в руки.
— Не-не-не-не, — затараторил, испугался, снова затараторил. — Почему? — глупо переспрашивает он с каким-то страхом поглядывая на живот. Вряд ли Том думал, что в свои 18 окажется рядом с беременной женщиной. — А ты можешь не рожать? — самый гениальный вопрос, который можно задать в такой ситуации. Ответом ему получилось невразумительное и протяжное «оох». Не рожать я не могла. Я могла удерживаться о предметы, пытаться сообразить, что делать дальше, браться то за одно, то за другое, проводить расческой по волосам и снова стонать. Не хорошо, не хорошо, не хорошо.
— Но они же не должны…ммм…не сейчас, я настроилась, что это будет не сейчас! — я говорила это таким тоном, проводя расческой по волосам еще раз, хватаясь за первое попавшееся платье из возможных [насколько там холодно в марте?] будто сейчас разрыдаюсь или очень злюсь. Мой брат же растерялся окончательно.
Джорджу было все равно на что я настроилась.
— Но это же не я виноват! Тебе надо в больницу, —  Том был логичнее меня. Я была не логичной.
— Нет, я не поеду! – истерично почти что. — Я не поеду без Криса, нет.
Хватаясь за телефон первым, пока я пыталась разобраться с тем с какой стороны платья принято надевать. Мне было страшно, больно, страшно и снова больно. Все спокойствие окончательно испарилось.
Итак, что вам обычно говорят по мобильному телефону, когда вы берете трубку? Здороваются? Хотя бы говорят Алло? Том этого не говорил, судорожно тыкая по экрану телефона – удивительно, как он вообще собственно попал. Расческа застревает в волосах, мне хватает сил расправить платье, попробовать вымыться – что получилось не очень хорошо, а Том торчал у ванной – может быть боялся, что я рожу будущего короля Англии в душевой кабине. Первое, что он сказал трубке, а я услышала в ней твой, о Господи голос, было:           
— Крис, она немного… рожает. Тебе лучше приехать… Она заявляет, что не поедет в больницу без тебя.
Я, держась одной рукой за спинку дивана – другой за живот, подошла поближе и как можно более четким голосом произнесла в трубку:
— Нет, Крис я не немного рожаю. У меня отходят…воды, — сквозь зубы и кажется раздраженно. Телефон я у Тома отобрала очень категорично. — И знаешь, или ты приедешь или… я рожу его прямо на нашей постели, — не знаю должно ли это было хоть как-то ускорить процесс. И, так как угроза оказалась слабовата, то я добавила все так же сквозь зубы, когда началась новая волна. —…и позову Дэни.   
Дальнейшее вплоть до посадки в машину я помню не очень хорошо, потому что провалилась в то утихающие, но уже не слишком, то усиливающиеся боли, словно в большую черную дыру. Нужно считать отрезки времени… Джеймс снова названивает во дворец, Том мечется из одного угла в другое, складывая первые попавшиеся вещи в сумку – в больнице святой Анны лучшие гинекологи, даже лучше, чем в Больнице Королевского Колледжа и есть все необходимое, но кое-что мне нужно было взять. Процесс родов очень долгий. Но я не виновата, если в итоге в сумке окажется какая-нибудь книга комиксов, мужская толстовка или бритва. Том кажется действительно хватал все подряд.
Отец, снова услышав радостную новость в первую очередь сказал следующее: «О, она снова рожает!» и только убедившись, что она не снова рожает, а точно рожает с довольной улыбкой засобирался. Они-то как раз не паниковали. Минута за минутой, секунда за секундой, мимо меня проходили люди, смешивающиеся в одно пятно и что-то у меня спрашивающие. Я даже что-то им отвечала. Один. Два. Три. Сватки участились.
Я очнулась только, когда увидела тебя – бледная, слава богу причесанная, с дрожащим подбородком. Увидела, буквальным образом повисла на твоей руке.
— Крис, это же раньше, чем нужно… это н е н о р м а л ь н о. Это больно, не хочу… — самое время для появления Лили-плаксы. И самое время говорить «не хочу», когда твой ребенок очень даже хочет. Поджимаю губы, когда происходит новая схватка. 3-4 схватки за 13 минут. Ничего хорошего, они только усиливаются…
Не помню толком, как меня затолкали в машину, как я оказалась на заднем сидении и как за нами до больницы поехала целая вереница машин, следующих от Кенсингтонского дворца. А еще я не поняла, как Том оказался на переднем сидении рядом с водительским креслом. Вместе с книгой «Роды» и секундомером.
— Скажи, когда они начнутся, хорошо? – Том поворачивается ко мне вертит в руках секундомер.
— Том… — такое чувство, будто я переела слив и теперь все попросту сводит. Очень сильно переела слив. — я уже рожаю.
— Схватки начнутся, — очевидно рядом с Крисом он чувствовал себя несколько увереннее. Поймав мой возмущенный взгляд, мол: «А по мне не видно?!» он смилостивился и придумал другой гениальный план. — ну в общем издавай звуки погромче, когда они начинаются. Типа: «аааа» и тогда я засеку время.
Меня в принципе дважды не надо было просить, чтобы издавать такие звуки. Я не думала, что все будет так быстро. Хотя нет. Просто стоило обращать на свои интересные ощущения еще с утра. Организм явно собирался вытолкнуть Джорджа наружу поскорее или это Джо так уж торопился, я не знаю. Мы ехали мимо знакомых лондонских пейзажей, я приоткрыла окно, чтобы до меня долетал свежий воздух и запах Лондона. В перерывах между схватками я успевала разглядеть знакомые улицы и, упав в непонятную романтику заявить:
— Крис, помедленнее, когда я еще смогу полюбоваться набережной, как только появится Джордж мне нужно будет быть с ним… Я не скоро теперь это увижу, — машина замедлила движение. И тут я скорбно добавила. —…или никогда уже это не увижу.
Кажется, после этой фразы мы превысили все скоростные допустимые лимиты в принципе.
Знаете, когда женщина рожает волнуется не только она. Волнуются ее родные. Когда рожает принцесса волнуется большая половина страны. Отдаленно я могла слышать гул толпы, с содроганием думая о том – сколько же там людей. Итак, Джордж как только мы выйдем мы должны улыбаться, а люди должны думать, что мы только начали рожать, а не находимся в какой-то адской стадии. Понял, малыш? Мы должны улыбаться…улыбаться…о боже как же больно! Я сказала по дороге включить музыку, чтобы было хотя бы немного веселее и меня хоть что-то отвлекало от нарастающей боли и разных мыслей о том что может при родах случиться. И как еще будет больно.
И ладно бы из динамиков понеслась классика или какая-нибудь оптимистичная песня. Но нет. Из динамиков, как по заказу донеслась песня, строчки которой обволокли всю машину: «Пьяный врач мне сказал – тебя больше нет…». Я захотела закрыть эту радиостанцию в тот момент.
— Выключи, выключи, выключи! – пыхчу, болезненно хмурюсь. Я не умею терпеть боль. Действительно не умею.
— Я понял какая у нее фаза, — с каким-то довольным видом заявил Том. — У нее активная фаза первого периода. То есть Джордж еще не родился, — тут я прыснула, охнула, прыснула снова. Какое логичное замечание, учитывая что Джорджа на моих коленях не было. — Воды у нее отошли, этот период идет около 3-4 часов. Значит у нас сейчас еще есть где-то 2,5 часа. Если мы будем ехать с постоянной скоростью в 78 километров в час, то доберемся до больницы через десять минут.
— То есть как это только первая фаза? Я этого не выдержу, Крис
Да, наша поездка была еще веселее поездки в поисках Лекси, пожалуй.
Толпа около больницы собралась не такая большая, какой она будет, когда мы оттуда выйдем. Слухи разносятся очень быстро, очень быстро набегает пресса и я бы с радостью предпочла, если бы меня в таком состоянии никто не снимал. Кажется, самым сложным было в тот момент выйти из машины, через силу одними губами едва-едва улыбнуться ожидающей хороших новостей [и победы в своих ставках] толпе, взмахнув рукой и зайти наконец в казавшееся мне еще более прохладным, чем середина марта пространство больницы. В ней уже были все предупреждены. И как только двери закрылись мне очень захотелось сбежать обратно, держась за живот.
— Нет-нет-нет, Крис, я не знаю… я не знаю, что делать…не помню, не пойду, — чувствую твои руки на плечах, которые очень плавно разворачивают меня в сторону лифта и родильного отделения, где нас уже ждали. Ждала предродовая, родовая палата и целая плеяда врачей. Упиралась, я впрочем как могла, будто предпочитала терпеть все это и дальше, но не войду в двери больницы. А можно родить как-то побыстрее, даже несмотря на то, что я слышала как кто-то из врачей сказал о «скорополительных родах»?

http://funkyimg.com/i/2LGDv.gif http://funkyimg.com/i/2LGDw.gif
В предродовой было даже уютно. Высокий плюшевый жираф, бутылки с водой, гимнастический мяч. Не думаю, что все предродовые палаты здесь такие, а нам повезло, кажется.     
Все прочитанное о родах сидя, стоя, на корточках, о ходьбе во время схваток, о правильном дыхании почему-то моментально забылось. Ходить, да и вообще вставать мне абсолютно не хотелось. Хотелось лежать и стонать, что я и делала, отмахиваясь от настойчивых рук, которые заставляли подниматься – от лежания мне в любом случае не становилось легче.
— Тогда сделай мне массаж… я умру, Крис, определенно, это слишком, так всегда происходит?... — предавая телу вертикальное положение лишь через некоторое время, заглядываю тебе в глаза. — Тебе-то бояться нечего, ты же не рожаешь… — кажется вышло даже с обидой, будто он виноват в том, что мужчины не могут рожать. Сейчас я могла думать только об этих схватках, об этой боли и о Джордже, который казалось очень торопиться на свет…или наоборот не торопиться. Как долго все это будет продолжаться? 
Я бы сказала, что оставлять меня с Крисом наедине означало так или иначе подставить его под сумасшедшее времяпрепровождение. Хотя бы потому, что во время очередной порции схватки [перед тем как отправиться в родовую] мне непременно нужно было на ком-то повиснуть. На ком-то, или на чем-то. И из всех вещей, которые в предродовой были я, словно раненый слоненок [по крайней мере трубила я именно так, да и по массе тела напоминала именно слона] расхаживающая по ней и пытающаяся определить наиболее удобную и наименее болезненную позу иногда резко хваталась за его руку и тянула вниз. Минуты растягивались казалось в черную бесконечность, а врачи, которые при этом оставались все такими же спокойными и безмятежными сообщали, что «еще немного, раскрытие на 8 сантиметров». Не понимаю и не помню какого раскрытия они ждут дальше? Нам, склоняя головы, пообещали еще около 40 минут [тут мне действительно захотелось прокричать, что это очень и очень долго]. Каждый раз, когда в отдельную палату заходил кто либо я, своим совершенно затуманенным разумом понимала, что нужно выказывать хотя бы какое-то достоинство, даже в сорочке с цветочками и совершенно измученным лицом. Я благосклонно кивала, выпрямляя спину, говорила: «Благодарю вас», а как только человек скрывался за дверью, я снова то ухватывалась руками за подоконник, то за руку Криса. А учитывая мой вес и ту силу, с которой я с каждой схваткой тянула его к себе стоило только посочувствовать. В тот момент впрочем я сочувствовала только себе.
— Знаешь… — пыхтя и отдуваясь, чувствуя, как колотится мое сердце и как я схожу с ума медленно, но верно, как боль становится привычной и сознание мутит [стало страшно от того, что я устаю, а это только начало]. —…насчет машин нам нужно… господи боже, — понятия не имею сколько раз за несколько часов схваток я упомянула имя господа всуе. Новая волна захлестывающей боли, заставляет сжать руку предплечье крепче, утягивая за собой на кровать, на которую я и уселась. Сидеть, впрочем, тоже было невыносимо. Я удивлюсь, если после этих родов не останется синяков на твоих руках. Снова отдышусь. —…подумать.
Анестезию, от которой я даже не подумала отказываться, и на которой мягко настоял наш врач [«У Её Высочества достаточно хрупкая конституция, так будет лучше и безопаснее и сэкономит силы на потуги» – видимо он чувствовал себя обязанным объясняться, особенно под твои взглядом], я перестала чувствовать к концу. Облегчение на жалкий час – просто прекрасно. Я пыталась дышать правильно…мы пытались дышать правильно, раз уж решили пойти на это вместе. Но мои правильные вдохи и выдохи очень быстро превращались в сорванные снова и снова.
Обещанные сорок минут прошли, Джордж решил подзадержаться, что было конечно очень мило с его стороны, но я понятия не имела, сколько еще это будет продолжаться, и как я это выдержу. Свою цепочку я снимать отказалась, иногда дотрагиваясь до нее пальцами и чувствуя странное облегчение. Главное было не порвать и не сжимать слишком сильно…а то мало ли.
На фразе, которую и умудрились сказать через несколько мучительных часов: «Ваше Высочество мы можем пройти в родовую палату» на меня снова волком накинулся страх, хотя я казалось смирилась с неизбежной участью непременно родить. Во всех книгах было написано, что поддаваться панике ни в коем случае нельзя. Что лучше испытывать спокойное ожидание и умиротворение, радоваться скорой встречи с малышом и «полюбить свою боль». В глубине души мне не терпелось с Джо встретиться вживую, а не только на экране сканера. Но вот полюбить т а к у ю боль – увольте. На седьмом месяце я храбрилась, что смогу родить одна, а сейчас при мысли о кресле, еще нескольких часах еще более страшных болей [здравствуйте форумы для мамочек] мне кажется я даже думать об этом забыла. И, уже совершенно не обращая внимания на толпу лучших специалистов своего дела я, одной рукой держась за угрожающе опустившийся животик, который я так любила на протяжении всех месяцев к ряду, другой рукой взяла его ладонь в свою. Когда-то мы это уже переживали – ты тоже одевался в специальную одежду, тоже следил за родами, принимал на руки Питера. Но теперь все иначе, все совсем иначе. И я, несмотря на то, что воочию видела, как появляется на свет новая жизнь, сейчас ужасно боялась. Боялась, что не справлюсь – я всегда этого боялась. Только последствия могут быть намного страшнее, чем укоризненный взгляд преподавателя на неправильный ответ.
— Ты же будешь рядом, да? Будешь? – на какой-то момент в моих глазах сохранялась ясность, голос предательски дрожал, тело почувствовало прохладу родового кресла. Эта больница ничем не напоминала ту, итальянскую и маленькую.
Около стола расположился неонатолог, которому и предстоит принимать на руки будущего короля Англии. Анестезиолог, наш врач и самый главный на данный момент человек в комнате – акушерка. Все, как один – лучшие специалисты своего дела [я молчу о реанимационной бригаде и целого консилиума врачей, который в случае неожиданных эксцессов рядом… там кажется даже офтальмолог был, что натолкнуло меня на мысль, что я и вовсе могу ослепнуть и эта мысль не добавляла мне энтузиазма]. А дальше…
Дальше я слишком сильно дернула рукой, железная стойка капельницы покачнулась, стукнув Криса по макушке, в другой бы раз я, наверное, пожалела бы, извинилась и побеспокоилась бы об этом. А тут, в общих спокойных голосах, который командовали процессом, говорили, когда: «Еще рано, Ваше Высочество, лучше не тужиться» и когда: «Вот сейчас!», мне почудилось совершенно предательское б о л ь н о. Все мое существо совершенно справедливо возмутилось, потому что это меня здесь изнутри медленно кто-то разрывал, раздвигая кости, а это всего на всего железной треногой по голове [хотя допускаю, что это правда больно]! Так что я, в передышке между потугами, к которым мы и подобрались, ухватилась рукой за плечо, подозревая, что отпустить это плечо будет уже слишком сложно, сжимаю и ш и п л ю, рычу, в общем издаю не особенно человеческие звуки:
— Это мне больно! Мне больно здесь! А тебе н е т, — возмущенно, сквозь стиснутые зубы. 
В фильмах часто показывают, что женщины кричат самым громким образом от боли. Так вот – это не правда. У меня не было сил кричать, только стонать тихо, выгибать шею и устало мотать головой. Через пелену боли, в воспаленное сознание приходит следующая мысль, которая справедливо повергает ужас, заставляет снова вцепиться в Криса и, задыхающимся тоном, сквозь стоны и обрывистое дыхание, не обращая уже внимание на весь честной народ из собравшихся здесь врачей и акушерки, заявляю:
— Мы так и не выбрали…за все девять месяцев…еще несколько имен… он не может родиться, пока мы не выберем…это очень плохо! — я звучала так, будто он действительно родиться не может и вообще очень вовремя об этом вспомнила. Как мы вообще могли о т а к о м забыть позаботившись даже о том, где я хочу крестить нашего ребенка, и где я хочу, чтобы была расположена кроватка. Господи боже, это как собирать чемодан в путешествие и не положить паспорт. Новое открытие из жизни Джо заставило меня застонать громче и отчаяннее, тогда как врачи в один голос утверждали, что «Его Высочество» [видишь, он еще не родился, а его называют т а к] «достаточно крупный», «скоро будет видно волосики» и т.д. Мне кажется, я начинала терять связи с реальностью, хватка становилась слабее, а мир поплыл перед глазами. На самом деле мой мир стал сосредоточением команд из: «Тужьтесь!» и «Дышите!». Я не слышала, как мне говорили дышать, уже переставала слышать, что мне говоришь делать т ы – на самом деле я все еще не представляю, каково это нескольким врачам уживаться в одной родовой. Туман.   
http://funkyimg.com/i/2LGDu.gifhttp://funkyimg.com/i/2LGDx.gifhttp://funkyimg.com/i/2LGDC.gif
«Больше анестезии вкалывать невозможно. Излишняя анестезия может повредить…».             
«Давление падает».
«Сердцебиение плода в норме».

Боль сложно полюбить, тем более такую. Лепестки лилии казалось стали неожиданно вжиматься прямо в грудь, выжигая на ней трафареты. Это была уже не боль, это было непонятное состояние, которое казалось не пройдет никогда. Не понимаю, каким образом я вообще выполняла то, что мне говорили делать. В этих голосах я иногда, лишь иногда слышала твой и тогда открывала глаза [казалось, что с закрытыми глазами мне несколько легче]. Из-за падающего давления мир становился размытее, мягче, я чувствовала себя слабее, чем хотелось бы, но во всем этом хмельном покачивающемся мирке, я ясно понимала, что вижу твои глаза. Я собственно и видела только их, голубые, пронзительные, с пушистыми ресницами, которые казались дрожали. Казалось, что у меня и на стоны сил больше не хватает. В какой-то момент, за новой волной дрожи, которая по сути являлась всего лишь еще одной порцией потуг мне подумалось, что я умираю. Никогда не думала, что это за ощущение такое – когда силы на исходе человеческих возможностей, а ты оказываешься слишком хрупким и неспособным помочь собственному ребенку появиться на свет, будто бы ты отделяешься от телесной оболочки, тихо постанываешь, болезненно хмуря брови, отказываясь открывать глаза уже совершенно. Умирала ли я на самом деле или нет – не могу понять, но врачей кажется становилось только больше, а мне постоянно твердили что-то. Кажется о том, что «сдаваться нельзя». Возможно, что-то вкалывали. Они знали, что делать, а мне хотелось разрыдаться из-за собственной слабости — я не могу помочь собственному сыну появиться на свет.  Во всей этой кутерьме, потугах, в которых нужно было вкладывать все силы, которых казалось было маловато для Джо, я точно помню, как слабо дергая пальцами рук повторяла, как заведенная, тихо, но отчетливо. Нет, я не произносила имя Бога, не ругалась, не охала, не говорила о боли. Но я, во всем этом родовом жаре или агонии звала т е б я. Тебя, кто в любом случае постоянно находился рядом со мной. Шмыгая носом [слезы от такой боли выступали сами собой] я чувствовала твой запах – пахло можжевельником. Я дергала пальцами, потому что очень хотела нашарить в помутневшем и казалось потемневшем пространстве его руку. Лиц я не различала. Думаю, реанимация там занервничала.
Если бы я была более или менее в ясном уме из-за этих порядком сложных родов, то услышала бы шум толпы за окнами и догадалась бы, что родители приехали. Приехали позже – впрочем я не разобралась во сколько именно, так что сейчас они должны были быть где-то с Томом. Я все хотела сказать, что твоим родителям тоже было бы прекрасно показать Джо…когда он родится…только бы вынести все это. Я не слышала.
«Сердцебиение учащается».
«Однократное обвитие… видимо во время прохождения…»
«Видим его».
— Ваше Высочество, — миссис Криденс, акушерка со стажем, проседью в волосах, глазами добрыми темно-зелеными, похожими на лес…я помню что иногда ловила на себе взгляд лесной чащи. В моем безумии мне показалось, что вокруг нас действительно лес. — Вам следует нам помочь, прошу вас. Его Высочество не родится без вашей помощи. Говорите с нами, осталось немного. Сейчас ему наверняка больно,  и без вас он не сможет справиться с этим. Так что сейчас, пожалуйста, вам нужно очень хорошо потужиться. Еще всего несколько раз.
Я услышала слово «не родится» именно тогда, когда в череде своих повторений: «Крис, Крис, Крис», проговорила, что: «Не могу больше». Приоткрыла глаза, перед которыми пронеслись все эти девять месяцев. И то, как сбегала с лестницы вниз с криками, что Джордж, как стояла посреди вагона поезда, пытаясь сохранить то, что уже было подарено, как мы впервые его увидели в небольшом кабинете, а потом услышали сердцебиение. Как он постоянно толкался, подкидывая книжку про «Бэмби» вверх, мои странные желания, просвечивающие сквозь живот пяточки и его икоту. Джордж, которого мы так ждали, которого мы назвали также, как дедушку. Крис, которого я еще с родов Зои мечтала увидеть с нашим ребенком на руках…я не могла, как бы не было при этом тяжело и сколько бы у меня не оставалось сил, взять и предать все эти воспоминания. Предать нашего сына, которому сейчас так нужна была моя помощь. От меня все это время зависела жизнь и я не могла быть обычной Лили, которая, если очень тяжело отходит назад. И сейчас помочь ему могла только я.
Я не смогу рассказать и объяснить, откуда у матерей находятся силы, когда их казалось бы н е т. Но это как второе дыхание. Я не могал позволить Джорджу не родиться, а одна мысль, что ему может быть трудно или больно из-за меня приводила в ужас. И, когда в тебе просыпаются эти силы ты, делая глубокий вдох, снова хватаешься за руку Криса, подтягиваясь, напрягая все мышцы, которые нужно было напрячь. Тогда я кажется в первый раз за все время закричала. И тогда, обрадованные и кажется немного поседевшие от свалившихся на них ответственности, вся эта плеяда врачей [вообще я думаю мне чертовски повезло – со мной были лучшие и со мной был ты иначе кто знает, чем бы все это закончилось] в один голос подбадривала меня, Джорджа, да всех нас.
— Вы отлично справляетесь, Ваше Высочество! Еще раз! Головка выходит… осторожно, доктор Гранд, пуповина…
— Сейчас снимем петлю, это не опасно натяжение не сильное. Все хорошо.
Все хорошо, хорошо, хорошо. Я его не видела, мой прилив сил подходил к концу, но я смогла выдавить из себя вполне однозначный вопрос: «Крис, ты его видишь?», потому что я могла его только ч у в с т в о в а т ь. 
Высунув голову сынок заворчал недовольным голосом и врач сказал: «Ну ничего себе детки пошли - еще не родился, а уже выступает». Все остальные участники этого процесса, кажется посмотрели на него как на умалишенного, мол, это не совсем то, что стоит говорить королевской семье и о будущем наследнике престола, но в тот момент все были слишком взбудоражены. Да и не каждый день принимаешь роды у королевской особы. К тому же я говорила, что наш врач…всегда был немного чудаком, даже несмотря на свою квалификацию.
Определенно, задержками Джордж доволен не был. И теперь, когда самое тяжелое было позади, оставалось сделать это в последний раз, помогая ему в последний раз, а после этого финального толчка почувствовав уже настоящую легкость и, откидывая голову назад на время действительно кажется теряя связь с реальностью. Буквально на несколько секунд. А так хотелось, поймать твой взгляд, а не просто лежать здесь с закрытыми глазами. Придя в себя, я увидела на руках мужчины моей мечты мечту моего мужчины. Мечта моего мужчины заплакала. И тогда, не понимая толком пришла я в себя или еще нет, я совершенно натурально разрыдалась. Мне даже хватило сил, чтобы попытаться поднять руку и слезы вытереть. Слезы облегчения, радости, да всего вместе. Если Джордж, самый настоящий Джордж, которого обтерли, лежащий в твоих руках, судорожно дергающего ручками и ножками, плакал, значит он действительно у нас получился. Так что я продолжала плакать. И я действительно увидела выражение твоего лица, то самое необыкновенно выражение лица, которое видела когда-то, казалось во сне. Я готова поспорить, что никто не умеет смотреть на новорожденных детей так, как ты. И никто не умеет смотреть на вспотевшую, измученную только-только родившую женщину так как ты.
— Покажите… мне. Это же Джордж? Джордж… — просто Джордж, просто милый маленький Джордж, продолжающий лежать на твоих руках. И тогда я и ощутила тепло на свой груди. Тепло и совсем легкую тяжесть – мне даже последние схватки кажется были не особенно страшны. Я отключилась от реальности снова. Я не могла поверить, что этот маленький теплый комочек родила я. А еще я не могла понять как вообще без него все это время жила. Мой маленький Джордж.   
Мне положили его на грудь – такого теплого, красного, смешного, и кряхтящего все также безумно недовольно, будто он не собирался в принципе на свет появляться и это мы его заставили. Меня ударило такой любовью и нежностью, что я могла только плакать и гладить копошащееся на мне тельце. Наш сынок. Ты можешь себе представить… это же наш малыш. Наш малыш, со сжатыми пальчиками в кулачки, издающему неясные звуки и с такой нежной кожей, что боишься прикоснуться. Девять месяцев и теперь… Здравствуй Джордж.
— Прости, мой маленький… прости, что так долго…
Если бы я знала, что роды всего то час с небольшим длились, то пришла бы в ужас. Мне казалось, что я лежала на этом кресле целую вечность.
— Наши поздравления, Вашему Высочеству и Вашей Светлости. Рост Его Королевского Высочества составляет 52 сантиметра. Вес 3 килограмма 800 граммов. По шкале Апгар состояние оценивается неонатологов в 8 баллов.
Принцессы тоже плачут. Плачут, подзывают к себе своего мужа, держатся теперь за его руку. На них спокойствие и умиротворение нападет, как только их малыш, их сын, их «просто Джордж» лежит прямо на груди. И им кажется, что их ребенок самый красивый ребенок на земле. И, разумеется, похож на… на Криса, хотя сейчас вообще сложно сказать. Джордж морщился. Не знаю, насколько окружающее пространство ему нравилось. Не знаю, как насчет остальных имен, но кажется он как минимум будет Джорджем Кристофером.
— Спасибо… — то ли Джорджу, то ли Крису, то ли обоим.           

Джонни дежурил у дверей, хотя мог бы выпить кофе, к примеру. Королевская семья расположилась за дверьми как обычно специально подготовленного для них помещения, а он, словно стойкий оловянный солдатик стоял и дежурил около дверей родовой. С виду могло показаться, что это там его жена рожает. Но детей у Джонни не было. Сейчас у него было очень много дел: разобраться с прессой, со стилистами, которых стоит пригласить для выхода из больницы, необходимым вещам, мерам безопасности… [Моргану такое доверять никак нельзя]. Кажется, когда доктор Гордон – ведущий акушер-гинеколог больницы вышел, ему едва удалось отпрыгнуть в сторону, чтобы не врезаться в каменную грудь секретаря королевской семьи. Ни один мускул на лице Джонни, впрочем не дрогнул. Он выжидающе воззрился на поправляющего галстук доктора.
— Роды прошли успешно. С небольшими затруднениями… — лицо Джонни неуловимо помрачнело. Выглядит пугающе. —…но все работали оперативно. И я могу с радостью сообщить, что у Её Высочества и герцога родился здоровый мальчик.
— Мальчик? – на всякий случай переспросил Джонни. Доверяй, но проверяй. Даже несмотря на то, что доктор Гордон скорее всего уже итак….все рассмотрел.
— Да, именно так. 52 сантиметра и 3800 грамм.
— Благодарю, — он развернулся, оправляя пиджак и пошел по коридору налево, стукнув несколько раз в дверь и ее открывая.
— Это принц, Ваше Величество. Сейчас с ними все в порядке. Нам можно выпускать официальное заявление на этот счет?
Рассмеялся герцог, хлопнув по колену ладонью. Первый мальчик в королевской семье за столько поколений. Потрясающе.
— Что же, розовые пинетки придется отдать в приют. Я знал, что роботы лучше.
Даже Том просиял от удовольствия, считая себя самым непосредственным участником всего этого процесса. Королева поднялась со своего места, складывая руки перед собой.

Если бы  я тогда была с ними, то наверное бы тоже расплакалась. Потому что я так давно не видела, как мама улыбалась вот т а к. Не по-королевски, а как Энн Винздор.
— Что же, я полагаю, нам нужно благодарить Бога, что все позади. Будет хорошо, если королевский врач посмотрит его. Можно сделать заявление, Джонни. И… когда мы можем увидеть своего внука?

15 марта 2016 года опоры Тауэрского моста осветились ярким голубым светом. Фонтаны в Лондоне всю неделю будут по традиции окрашены в синий цвет в честь рождения «его королевского высочества принца Кембриджского», а родившиеся в этот день дети получат памятные серебряные монеты. В твиттере наш премьер-министр поздравил нас с рождением ребенка. Поздравления уже начали приходить с разных уголков мира. В британском сегменте Twitter на первые места вышли хештеги #Congratulations! и #RoyalBaby. За первую минуту было 25 300 твитов о рождении младенца.
И со ступеней, к мгновенно возликовавшей толпе, зашумевшей точно также, как на нашей свадьбе [после нашего приезда она увеличилась многократно, снова замелькали британские флаги повсюду] вышел глашатай, самый настоящий глашатай Лондона и провозгласил:
http://funkyimg.com/i/2LGDF.gif
«Да будет он жить долго, счастливо и славно и однажды будет царствовать над нами»

Точно также, как в свое время при моем рождении.

А мы уже в послеродовой палатке смотрели на первые поползновения Джорджа к груди, совершенно для этого мира потерянные. Это так удивительно, когда весь твой мир сосредотачивается в розовеньком теплом комочке.
— Слышишь, это они тебе кричат, Джорджи, — слыша этот гул толпы под окнами. — Джордж Кристофер Томас.

0


Вы здесь » Star Song Souls » the universe of lily and chris » who are you?


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC