Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » the universe of lily and chris » who are you?


who are you?

Сообщений 1 страница 40 из 40

1

http://funkyimg.com/i/2KuFV.png

0

2

Аппараты, поддерживающие жизнедеятельность, попискивают размеренно, на этот раз убаюкивающе. Капля за каплей, неспешно, прозрачный раствор бежит по тонкой трубке, вытекает ещё в молодую, не травмированную вену детской ручонки. За широкими окнами темнота и миллионы горящих городских огней; за широкими окнами целый мир, существующий сам по себе, движущийся сам по себе, а он сидит здесь и не принимает в этом никакого участия. Подпирает рукой голову, локтем упираясь в подлокотник стула. Наблюдает за девочкой из-под чуть прикрытых век. Стрелка настенных часов сдвигается с места, слышен «тик-так», а значит ещё один час п р о ш ё л. Они играют будто в гляделки, и он готов сдаться, лишь бы забыться крепким, глубоким сном. У неё в ногах большой, нежно-розовый пушистый заяц, на полочке набор принцессы из расчёски, заколок и резинок, непременно розового цвета. Тиара из искусственного, фальшивого, но блестящего серебра. Днём ей подарили куклу-принцессу, теперь она лежит рядом с ней и будет крику на всё отделение если кто-то посмеет отобрать или просто переложить в сторону.   
— Хочу мультики, — звучит упёрто и настойчиво, ультимативно весьма. Надувает губки, хмурит бровки и невозможно не задаться вопросом, что делает этот прелестный ребёнок в больничной койке. Почему? Ей бы жить в большой розовой комнате или куда больше подойдёт большой розовый замок. 
— Не станете ли вы телепузиком, ваше высочество?
Она даже призадумалась, ещё сильнее хмуря брови. 
— Крис, а какими бывают настоящие принцессы?
Крис, просто Крис. Дети не зовут его доктором Робинсоном, потому что слишком официально и слишком длинно, они скорее сломают языки. Просто Крис, или Робин. 
— Принцессы... — он задумывается.  — откуда мне знать?
— Ты всё знаешь. 
— Я расскажу если пообещаешь засыпать. 
Он рассказывает и засыпает с а м.

Принцессы. Они очень красивые даже в самых нелепых положениях. Они всегда держатся достойно и никогда не сутулятся. Они выходят из ванной с гордо поднятой головой, благодарят тебя и извиняются куда чаще нежели обычные люди. Принцессы. Они, конечно же, ослепительно улыбаются и покоряют твоё сердце чудесным, звонким смехом. Они, будто герои приключенческих фильмов всегда найдут выход из любого тупика. Преград и тупиков в их понимании не существует. Они носят платья и соломенные шляпки даже когда на них смотрят, как если бы смотрели на Алису из страны чудес. Они необыкновенные, порой чудные и забавные, определённо из другого мира, но ты привыкаешь и ничего странного не находишь в словах вроде «джентльмен» или «сэр», или «дивно». Никто не может так искренне сожалеть о смерти невиновного таракана, как принцесса. Они всегда уверены в себе и никогда не потерпят поражения, из любого боя выйдут победительницами.
А ещё они любят исчезать... и далеко не все оставляют «прекрасному принцу» хрустальную туфельку.

* * *
20 июня 2015 года в 14:10 остановилось сердце миссис Эмили Роуз. Врачи сделали всё возможное, но, к сожалению, пациент не выжил.  Правда ли то, что каждую секунду в мире умирает два человека, а рождается четыре? Правда ли то, что кому-то совершенно безразлично, когда из жизни уходят те, кому обещали ещё три года, десять, пятнадцать, двадцать? Крис никогда не опаздывал на встречи, для него очень многое значащие. Однако на этот раз он задержался и возможно, не зря, а быть может, ему стоило прийти р а н ь ш е. Смерть пациента, жизнь которого так отчаянно спасали не раз, застала его врасплох. Десять минут зануда в очках пытался донести эту новость, пять минут Робинсон молчал, ещё двадцать молча сидел за обеденным столом, думая о несправедливости их бытия. Эмили могла прожить ещё лет двадцать, могла нянчиться с замечательными внуками и пытаться учить выросших детей жизни. Она изобрела собственный рецепт печенья и заставив невестку испечь, угощала всё отделение. Она была, несомненно, хорошим человеком, а он будто впервые узнаёт о смерти, будто в п е р в ы е. Сидит, опустив голову, мрачнея пуще грозовой тучи. Потом нашёл силы в себе подняться и прийти к лодке, однако Лили там не было; Лили бежала к нему, наткнулась на грабли, поранилась и много плакала. Тогда, именно тогда Робинсон почувствовал неладное, услышал нечто необъяснимое в её плаче, будто не в граблях далеко дело; он мог понять её, мог обнять и сказать пару слов об э т о м, о смерти. Лили приготовила вкусный ужин, Лили была совсем не той мисс Лили и его шестое чувство предвещало большую беду, но ему вероятно, не доставало смелости посмотрев в глаза, спросить «что произошло?» Это был прекрасный, уютный вечер на двоих; прекрасный, уютный, прощальный, последний. И как только он мог спокойно спать?

Утром Лили исчезла, её не было рядом, не было ни в спальне, ни на кухне; утром вся ферма поднялась и отчаянно искала Лили по всем углам и закуткам, по всем погребам, садам, и даже вдоль виноградных лоз искали; сосед любезно предоставил свою помощь в виде пса, отслужившего в полиции и получившего ранение. Пёс на пенсии мастерски выполнял свою работу, вынюхав запах человека в одном из оставшихся платьев миссис Робинсон. Пёс искал и ничего не найдя, смотрел на Криса со всем своим искренним сожалением; пёс получил вкусную косточку, а Крис решил, что путь лишь один — обратиться в полицию. Исчезла девушка, потерявшая память, исчезла девушка, совершившая большую кражу. Девушка украла его сердце. Воришек нужно ловить, не так ли? Все продолжали искать, он зашёл на кухню, запыхавшийся, измученный от жаркой погоды и жажды. Её могли похитить? Она могла сбежать? В суете никто ничего не заметил, ни пропажи вещей, ни кактуса на подоконнике. Дурное предчувствие ещё вечером нашёптывало, нельзя было с п а т ь.
Робинсон садится за стол, снова сидит с опущенной головой и усиленно думает; все дороги ведут лишь к тому, что в одиночку не справиться и нужна помощь, об остальном не думает, только об этом, только о ней, растворившейся Лили, словно иллюзия. Скажи ему что это был прекрасный сон в летнюю ночь и поверит, поверит безумно рассмеявшись. Ещё полчаса, ещё немного, остывая, восстанавливая сбитое дыхание, делает глубокий вдох. Пообещали сделать всё возможное. Снова наступает тишина, задавливающая и удушающая тишина.

— Крис?
Он слышит своё имя, раздавшееся в безжизненной тишине; он лишь притворяется что не слышит, крепко сжимает телефон в свой большой ладони, и ожидать может одной только неизвестности, только ч у д а. 
— Крис... ты должен увидеть кое-что.
Ничего, ничего он не хотел ни знать, ни видеть, пока не произойдёт ч у д о. Шуршит бумажный пакет, положенный возле него на стол. Была ли в этом пакете его жизнь, или его смерть? Дурное предчувствие, будто лучше вышвырнуть в окно этот чёртов пакет; вселенная подсказывает, существом ощущает словно всё катится к чертям. Всё неизменно катится к чертям, тебе лишь недостаёт смелости признать это. Смотрит на пакет, смотрит, минуты тянутся, он всё смотрит, друг всё ждёт, невероятно терпеливо. 
— Что внутри?
Не выдерживает. Молчание. Безответно. Ясно. Ничего хорошего внутри, если тот молчит, да ещё голову склоняет будто виноват, провинился, жизнь кому-то о т р а в и л. Робинсон усмехается с долей безумия, хватает пакет со стола и вынимает его содержимое. Застывает с глупой, безумной улыбкой на лице, с глупым, ужасным предчувствием. 
— Что это? — голос сиплый, у него в глазах вопрос и полное непонимание, или желание не понимать; он не хотел ничего видеть и знать, почему же всё покатилось к чертям?
Фото. Одно, второе, третья, да в этом пакете штук двадцать если не больше. Испытующий взгляд. Пытается выдать искреннее недоумение, пытается улыбнуться, лицо разгладить, стать обычным на минуту, чтобы не гадать, а просто у с л ы ш а т ь.

Лили на балкончике, наблюдающая за угасающим днём и вечно живым Римом.
Лили в голубом пиджаке и белых брюках, только что приобретённых в магазине; симпатичная брошь блестит и переливается камнями на солнце.
Лили посреди множества белых халатов в большом холле отеля.
Лили с невероятно радостной улыбкой под дождём.
Лили выходящая из неизвестного чёрного автомобиля.
Лили покупающая фисташковое мороженое.
Лили целующаяся с ним возле светофора, а над их головами разлетаются воздушные шары.
Лили посреди супермаркета, не понять, чем, но чем-то отличающаяся от в с е х.
Лили в костюме супергероини. Лили спасает мир.
Лили танцующая возле костра с сеньором Моретти.
Лили гоняющаяся за петухами и курицами.
Лили читающая редкое издание Триумфальной арки.
Лили в платье и соломенной шляпке, выделяющаяся среди однотипной толпы.
Лили топчущая виноград в огромном деревянном чане.
Лили целующаяся с ним под аплодисменты окружающих.
Лили в отплывающей от берега лодке, вместе с ним разумеется.
Лили держащая его за руку.
Лили в платье в лимонах, возле старика Форда.
Лили в спасательном жилете с длинным веслом в руке.
Лили улыбка которой ослепляет даже с поверхности глянцевого фото.
Лили было очень много. 

— Твоя работа? — не выражая совершенно н и ч е г о, смотря пустым взглядом на последнюю фотографию; рука подрагивает незаметно, но ощутимо. 
— Её королевское высочество Лилиан Амелия Шарлотта, первая в очереди на престол Великобритании. 
— Ты шутишь... — улыбка куда безумнее, нежели несколько минут назад. Друг не шутит и Робинсон прекрасно это понимает. На столе возникнет сложенная газета, поднимет взгляд, умоляющий о пощаде будто. Только умолять о пощаде п о з д н о.
— Он не шутит.
Ещё один голос, ещё ближе к падению в пропасть сумасшествия. Отец в клетчатой рубашке и штанах с подтяжками, покуривает свою старую трубку; отец не изменяет ни себе, ни своему удивительному спокойствию, напоминая всё больше живого мертвеца. Чуда не будет. Крис ощущает себя как никогда живым, ж и в ы м, и от этого, наверное, делается больнее. 
— Почитай-ка газетку, сынок. Мы удостоились чести, — выливает остатки холодного кофе в кружку, заливает кипятком и поворачивается лицом, до нельзя невозмутимым.  — принимать у себя принцессу Лилиан. 
— Должно быть.... — низкий тон, хриплый голос, неверие.  — вы оба сошли с ума. Вы хотите сказать... принцессе Великобритании позволили спать на лавочке всю ночь?
Они оба смотрят на него очень сочувствующе и понимающе, словно на больного, которому осталось совсем н е м н о г о. Он больной. Он пациент. А спасать некому. 
— Вы думаете, что я... — спотыкается, запинается, пальцем указывает на газету.  — привёл в дом... королевскую особу? Я?! Это абсурд... быть не может, нет, — он упорно отказывается верить и принимать, отказывается раскрывать газету, отказывается смотреть на фотографию девушки в красивом платье и с тиарой, украшающей светлые волосы. Робинсон, который никогда не был сторонником высшего общества, никогда не видел себя в толпе аристократов и представителей голубых кровей, ненавидел их всеми фибрами души, вдруг узнаёт, что провёл целых две недели с наследницей английского престола. Разве не абсурдно? И все твердят что это чистая правда, правда, будто он свалился в яму и приземлился в стране чудес, в стране абсурда, и все твердят что он болен, именно он, а не они; он в их стране, он ненормальный по их меркам. Они стоят по обе стороны длинного стола в обеденном зале; ветер завывает, теребит бежевые в мелкий цветочек занавески; серые тона ложатся на все поверхности, серая дымка окутывает пространство и всё, что в нём; свинцовые тучи сплываются, сгущаются над их домом. Настенные часы издают мелодичный удар, раздавшийся очень громко, отдавшийся эхом во внутренней пустоте. Кристофер сидит за столом и молча ждёт чуда, которого не случится. 
— Ты знал? Когда ты узнал об этом? А ты? Вы оба... — смотрит то на отца, то на друга с какой-то глупой надеждой на обычную шутку; просто скажите, что пошутили и жизнь станет прежней. 
— Я узнал, когда вы пришли к нам на ужин. Ты же знаешь, это моя работа. 
— А мне довелось узнать, — отец прячет руки в карманах брюк.  — во время завтрака, я читал газету, ты ещё что-то болтал про предохранение и современное общество. 
— И твой отец, и я, мы надёжно прятали все газеты, чтобы не узнала ни Зои, ни твоя мама. 
— Чего вы ждали? Озарения с небес? 
— Ты пойми, сынок, вопрос очень деликатный. Когда имеешь дело с такими особами, лучше молчать до последнего, пока они сами не предпримут что-либо. Наше вмешательство могло усугубить ситуацию. 
— И что же теперь?
— Я хочу продать эти фото.
Удар за ударом, похоже, друг решил, что одного шокирующего известия м а л о. Крис резко поворачивает голову, поднимает взгляд, а потом подрывается с грохотом стул отодвигая. 
— Что? Продать? Ты спятил?
Он определённо точно сумасшедший сейчас, а все остальные нормальные, или все сошли с ума, а он пытается собрать крупицы здравого смысла. Он зажигается подобно спичке, и эта искорка горячая способна разжечь бушующее пламя, выходящее из-под всякого контроля. 
— А ты святой что ли? Она знала, что творит, она не могла полагаться на то, что никто ни о чём не узнает. Разве люди не должны получать уроки, чтобы не повторять своих ошибок? 
— Нет... — голос подозрительно тихий, подозрительное спокойствие, зовущееся затишьем перед бурей.  — вовсе нет, потому что в этом мире есть понятие этичности, мораль, чёрт возьми, и нас этому учили, — глаза постепенно краснеют.  — дома, в школе, в университете... даже если мы не они, мы совсем другие, да, мы не англичане, но хорошему тону учат всех! — на последних словах он срывается на к р и к; он не знает что будет если продать фотографии, но предполагает что будет плохо [иначе почему такая большая цена?], он не хочет чтобы Лили было плохо. Отец остаётся выдержанным и бесстрастным, наблюдая.
— Она бросила тебя. Закрутить роман и исчезнуть — это весело, да? Они думают, что им можно всё! И когда появляется возможность показать, что они не правы, что весь мир не лежит возле их ног, это нужно сделать. 
— Ты говоришь как чёртов журналист! 
— Потому что я и есть чёртов журналист, Крис. И чтоб ты знал, за тобой следили, за вами следили, за каждым шагом. Они уже всё знают о тебе и твоей семье. Всё.
Чуда не случится. Господи, за что мы терпим боль? За что нам всё это? Робинсон замолкает, шагает назад, оборачивается к отцу. 
[float=left]http://funkyimg.com/i/2Ktdi.gif[/float] — Боже... — сиплый голос, тусклый голос, словно звучащий издалека. Сила, удерживающая на ногах, медленно испаряется, он покачивается и хватается руками за спинку стула. Робинсон не знает, что здесь происходит и что происходит в этом сумасшедшем мире; ни вселенная, ни Бог не отвечают ему, не посылают озарения свыше, не направляют его путь. Несправедливо кидают в пропасть мрака, кишащую одними лишь вопросами, лишёнными ответов. Он не верит ни во что. Лили не может быть принцессой. Друг не может продать эти фото. Жизнь не может быть настолько абсурдной. Убрать не, останется р е а л ь н о с т ь.
Минута, вторая, тишина, отчаянье, всё ещё отрицание, шум за окном; шумит разошедшийся ветер, шумят подъезжающие к дому автомобили. Крис оборачивается, переглядывается с другом, смотрит на отца, быстро собирает фотографии в пакет и прячет в кухонном шкафу. Слышно сквозь открытое окно как захлопывают двери машин, на что громко залает пёс на пенсии, оставшийся во дворе. Дурное предчувствие. Оно преследует тебя отныне на каждом шагу? Оглядывается опасливо, прежде чем решительно зашагать на выход. Быть может, полиция приехала и всё сейчас наладится? Быть может... Н а и в н о.

— Эй, братец, вечно ты влипаешь в неприятности, и что с тобой делать?
Скарлетт. Жизнь набирает крутые обороты за весьма жалкое количество времени. Она, рыжеволосая, вся в чёрном, привычно усмехается. Даже солнечная Тоскана бывает хмурой и мрачной, даже насыщенные цветами краски можно испортить серым, чёрным, белым - грязью. Она подходит к нему и лицо её меняется, читается «что же ты натворил?» в широко раскрытых глазах. По правде сказать, он не знает, что натворил, он не знает, что должен нести ответственность; его обязанностью было узнать р а н ь ш е, и остановиться. За её спиной несколько людей в чёрных костюмах и очках, с видом весьма отталкивающим. 
— Ты заставил меня приехать сюда, а я так ненавижу Италию. Нам нужно поговорить.
Она смотрит на него пристально, говорит тихо, но ясно, заставляя почувствовать, осознать, услышать больше, чем было сказано и показано. Они смотрят друг другу в глаза, читают друг друга, чтобы н и к т о не смог их понять. Ветер завывает, собаку оттянул перепуганный видом гостей, Роберто; все попрятались по своим комнатушкам, будто от грозы и грома, от налетевшей внезапно, стихии. Стихия налетела, однако коснётся она лишь одного человека, находящегося здесь. Крис. Тебе повезло, парень. 
— Пригласишь внутрь? 
Крис молчит пока разворачивается, молчит пока открывает дверь и молчит, пока пропускает людей внутрь родительского дома. А молчание бывает мрачным и безжизненным? 
— Здравствуй, папа, — она, несомненно, вся в отца, отрешённая от мира сего, постоянно невозмутимая, смесь пламени и льда; она может стать горячей рыжеволосой красоткой, а может предстать перед тобой в образе снежной королевы, и ни одна мускула её лица не дрогнет. Она не виделась с родителями не менее трёх лет, и всё, чего отец удостоится — здравствуй. Однако, не зря дочь отца, не зря так похожи, он даже не обидится. Промолчит.
Скарлетт оборачивается, кивает, один из людей в чёрном опускает, конечно же чёрную папку на стол. Друг наблюдает настороженно, отец — невозмутимо, Крис не чувствует н и ч е г о. 
— Когда кто-то наделывает дел, нам приходится разгребать последствия, устранять, правильнее будет. Итак, Кристофер Робинсон, если вы уже отошли от шока и готовы со мной побеседовать, присядьте, пожалуйста. 
Неизменно холодно, ровно и даже известие о конце света не заставит её выглядеть и говорить иначе. Отодвигает стул, садится напротив брата и раскрывает папку. 
— Небольшое отступление. Я не подчинилась приказу своего чокнутого босса, он терпеть меня не может, от моего вида у него приступ эпилепсии, поэтому начальство выше, вместо увольнения подарило мне «счастливое» путешествие в Лондон. Вот уж не думала, что моя работа в службе безопасности начнётся так весело.
Впрочем, весело никому не было, и в первую очередь Скарлетт Робинсон. 
— Ты когда-нибудь слышал о NDA? Соглашение о неразглашении конфиденциальной информации. Джонни, чёрт бы побрал его, подошёл к истории с принцессой со всей серьёзностью. Говоря простым языком, ты и все, кто видел её обязаны подписать эту бумагу, — она приосанивается, вытягивает руки на столе и сцепляет в замок, при этом, не сводя пристального взгляда с Кристофера. 
— Не говори только, что её видела вся деревня. 
— Даже больше, вся Италия.
— Ты знаешь, что будет у англичан за нарушение протокола? Увольнение в лучшем случае, в худшем загадят репутацию и прощай карьера. Чокнутые. Да, меня не особо волнует, что они всё слышат.
Мужчина за её спиной тихо откашливается и выпрямляет спину, голову задирая. Крис усмехается; ситуация забавная больно, отчасти абсурдная, однако мир т е с е н. 
— Подписывай, — протягивает чёрную шариковую ручку, несомненно, с чёрной пастой. 
— Мне нужно это читать?
— Нет, достаточно знать, что ты можешь продать себя в рабство, нарушив правила. Сумма штрафа такова, что тебе жизни не хватит её выплатить, такой себе подарок детям. 
— А я успел подумать о гильотине. 
— Поверь, они недалеко от этого ушли.
Крис смотрит на бумагу, крепче сжимает ручку, прокручивая в голове всё, о чём запрещено рассказывать; а рассказывать запрещено именно обо в с ё м. 
— Я знаю, тебе непросто. Я пыталась найти себе замену для этой поездки. Моё положение не лучше твоего на данный момент. Крис, просто подпиши, так будет лучше для всех, как бы тошнотворно не звучала эта фраза.
Он раздумывает ещё пару минут и глубоко вдохнув, затаив дыхание, наклоняется, чёркает ручкой, она перелистывает, указывает на пустые строки — п о д п и ш и; он расписывается на всех бумагах ни о чём больше не думая, ничего совершенно не чувствуя. 
— Я не хочу, чтобы об этом узнала Зои, — заявляет решительно и безапелляционно. Скарлетт поднимает взгляд на его лицо, снова внимательный. Молчит и всматривается. 
— Подписать должны все. 
— Нет.   
— Все, Крис.
Постукивает пальцами по столешнице — это знак, их знак, говорящий «поговорим об этом позже или наедине». Он промолчит, сдерживая эмоции, которые забурлили в не самый подходящий момент. Неприятно будет подставить в с е х, и особенно, сестру. Быть может, Прэтт был прав. Быть может, Лили всего лишь незнакомка, бросившая их, и в её ярком свете затмились остальные, родные, близкие люди. Посмотри на эти лица. Они несчастны. Они все. Твои самые близкие. А что будет с мамой, когда узнает? Подписывают остальные. 
— Следуя протоколу мы должны проверить все накопители и запоминающие устройства, а также... провести небольшой обыск.
Она тоже сдерживается, никому неизвестными способами, силами свыше, будто и не женщина вовсе, а запрограммированный киборг. Напряжение нарастает постепенно, сковывает свинцовыми цепями. Люди в чёрных костюмах должны проверить и обыскать всё, и простым людям, вроде него, отца, друга не понять, зачем и по какой причине. Какая опасность могла найтись в их доме? Лили действительно угрожало нечто опасное? Или это всего лишь следование протоколу? Закостенелые люди, как и их выдуманные правила. Они сильно беспокоятся. 
— Скарлетт... в шкафу за моей спиной... прошу тебя... — успевает прошептать, наклоняясь в её сторону, прежде чем мужчина попросит телефон на проверку. Проверять взялись всю технику в доме, все флэшки и всё, что находилось даже в пыльных ящиках. А потом одному из служащих захотелось собственными руками открыть и ощупать шкафы изнутри. Скарлетт подходит, смотрит на Криса, ловит умоляющий взгляд. Ей и без взгляда всё понятно, понадобилось просто убедиться насколько это важно и чем стоит р и с к н у т ь. 
— Шкафы проверять не нужно, — звучит низкий, холодный тон, руки на груди складывает. 
— Я хочу выполнить свою работу как следует, мэм. 
— Ты выполнил свою работу, отойди в сторону, у нас нет таких полномочий. 
— Мэм, это безрассудно, дело серьёзное.   
— Я не хочу повторять в третий раз, Адамсон. 
— Мэм...
Он успевает приоткрыть на пол сантиметра, он успевает обзавестись заклятым врагом за одно мгновение. Секунда и дуло пистолета направлено в лоб; секунда и глаза, отливающие изумрудом, пылают ярым гневом. Рука не дрогнет, как и вся она, непреклонная и твёрдая, дышащая безжалостным холодом. Крис начинает смотреть с виной и сожалением, отец не меняется в лице ни разу, Прэтт тоже бывал в разных передрягах, дело о б ы ч н о е. 
— Мой брат врач, может быть спасёт, может и нет. Ты знаешь, что такое «неподчинение приказам»? Я знаю и советую отступить.
Адамсон отходит с приподнятыми руками, Скарлетт не торопится прятать оружие. Для неё это невероятно просто, для кого-то — невообразимо. Незначительные, простые желания порой приводят к губительным последствиям. Сохранить для себя фотографии, это ведь, самое простое желание. Сохранить фотографии Её Королевского Высочества Лилиан Амелии Шарлотты. Что может быть проще?
— Сворачиваемся. Самую важную подпись мы получили. И, подождите меня снаружи.

Этот взгляд способен вывернуть тебя наизнанку, вынуть все внутренности и испепелить в одно мгновение; пылающий взгляд, изумрудный и огненный перекликаются, светятся яркими пятнами посреди пространства, утопающего в пепельной дымке. По правде говоря, он не знает, что положено делать в таких ситуациях и не выдерживая этого испытания взором сестры, разворачивается к холодильнику. Не всё, что происходит в жизни нужно комментировать, ведь так? Иногда хочется сказать с поднятыми руками — без комментариев.
— Почему тебе всегда так везёт? Ты действительно не узнал её? Просто скажи мне правду.
— Ты же знаешь, — открывает холодильник. — я не смотрю новости, — забирает бутылку молока с полки, оборачивается и встречается снова с испытующим взглядом. 
— Я только что едва человека не пристрелила, а ты собрался молоко пить?   
— Да, с шоколадным печеньем. А что ещё мне остаётся делать? Легче не заводить отношений вовсе, чем проверять родословную каждой девушки, верно? 
— Я на работе, мне некогда болтать. Позвони мне после восьми.
Она собирается уходить. 
— Подожди... она... вернулась домой? 
— Её дедушка умер, раз уж ты новости не смотришь. Да, как только взлетел её самолёт, нас отправили сюда, чтобы замять всё как можно быстрее и незаметнее. Всё же позвони мне. 
— Дедушка?
Скарлетт долго не раздумывает, довольно быстро находит пульт, прекрасно зная в каких местах родители его оставляют и наводит на чёрный экран телевизора. Переключает каналы склоняя голову к плечу, совершенно спокойно и равнодушно, впрочем, так же она смотрела последние новости, звучащие на чистом английском.
Крис оборачивается. Лили. Лили. Лили... в чёрном. Чёрное платье, чёрные туфли, чёрная шляпка, украшенная чёрной вуалью. 
— Герцог Йоркский умер вчера, они не сразу сделали заявление, могу предположить, сначала оповестили её. Принцесса была довольно близка со своим дедом, — скрещивая руки на груди, она смотрит на бледное лицо Лили, скрытое вуалью, бесстрастно. 
— Я ничего о ней не думаю, если тебе интересно. Был ты развлечением или нет... знает только она и Всевышний.
Она переводит взгляд на брата, пронзительно всматривается, однако порой все Робинсоны одинаковы, они могут совершенно ничего не выражать внешне и медленно умирать от боли внутри. Лили в чёрном платье идёт твёрдо, выглядит сильной и непоколебимой и только он один рассматривает в этом нечто сокрушающие и невыносимое. Это не Лили, вовсе нет, это принцесса и будущая королева Соединённого Королевства — Лиллиан Амелия Шарлотта. 
— Мне нужно... — словно сильный удар по голове, выводящий из равновесия. Шаг назад. Невыносимо слышать и видеть, невыносимо...
— Крис? Крис!
Он неожиданно вспомнил как утром взгляд зацепился за что-то похожее на цветок в горшке, стоящее на подоконнике. Раньше на подоконнике не стояло никаких цветов, потому что ему было лениво их поливать в свой отпуск. Мама однажды заявила «никаких цветов в твоей комнате», мама очень любит комнатные растения. Он быстро поднимается на второй этаж, сестра бежит следом решив, что тот собирается выпрыгнуть в окно, не иначе. 
— Ты совсем спяти... — натыкается на широкую спину и кажется, выдыхает с облегчением, напряжённые плечи опускаются. Брат всего лишь смотрел на кактус, словно на райский цветок, завороженно и с глупой улыбкой. Она не находит кактусы романтичными растениями и лишь бровь выгибает, бесшумно перешагивая порог комнаты.

«Боже, кажется до крови, это ужасно больно, мне ужасно больно!»
Я не знал, я ведь не знал, что твоей душе было больно. Ты могла бы сказать...
«Это всё лук. Очень сильно жжется, ей богу. Очень… агрессивный лук, стоит признать»
Ты могла бы плакать, не прикрываясь проклятым луком, я бы всё понял.
«Пудинг, это то немногое, что принадлежит англичанам и очень хорошо у них получается. Стоит их поблагодарить. Все пудинги очень вкусные.
Должно быть, твой дедушка любил пудинги. Я так благодарен тебе за тот пудинг...
«Настало время сказать: «прощай» — так оставь корабль свой, Джонни»
Ты пыталась попрощаться со мной? Жестоко и несправедливо, милая. Я ведь... не знал.
«Один человек сказал мне, что был бы готов есть его на завтрак, обед и ужин… А еще я никогда не смогу забыть эти слова. Он мне сказал. Эти слова. Он сказал мне, что очень хотел бы увидеть, как я кого-нибудь полюблю и когда… кто-нибудь полюбит меня»
Быть может, я не прав, но ты говорила о своём дедушке? Мне так жаль. Мне очень жаль.
«Мне даже нравится готовить, пока готовишь можно не думать, ни о чем не думать. Вообще не думать»
Прости, Лили, п р о с т и.
«Ты бы ее узнал?»
Я бы узнал тебя. Всегда. 

— Она записала свой голос... на ручку-диктофон
— Я притворюсь что ничего не слышала и не видела.
Скарлетт подходит к подоконнику и на её лице возникают э м о ц и и. Не верит своим глазам, снимая цепочку с колючего растения. Поднимает руку, цепочка болтается в воздухе и ни капли не блестит, потому что снаружи погасло солнце, снаружи буйный ветер и чёрные т у ч и - точно состояние его души. 
— Она настоящая... — снова пристально всматривается. Крис не совсем понимает, что происходит, кто настоящая и по какой причине сестра неожиданно изумлена и столь задумчива. Крис смотрит на кактус и протягивает руку к записке. 
— Принцесса действительно влюбилась в тебя. 
— Принцесса.... или Лили? — не отрывая взгляда от красивого, поистине королевского почерка. 
— Ты прав, принцесса не может влюбиться. За эту цепочку ты мог бы получить целое состояние. Цепочка из королевского фонда драгоценностей. Продашь её?
— Очень смешно, Скарлетт. Я бы хотел всё это оставить себе. Фотографии, цепочка, ручка, кактус и... записка с её почерком. Целый набор. 
— На твоём месте я бы всё выкинула. Просто совет, — пожимает плечами на осуждающий взгляд. Крис сильно хмурит брови, ему бы силы воли никогда не хватило на столь смелый поступок. 
— Вероятность того, что вы встретитесь снова очень мала. А если и встретитесь... принцесса помолвлена. 
— Что?
— Обычное дело, она не может быть не помолвлена в таком возрасте, ей пора рожать наследника в конце концов. Знаешь, заболталась я с тобой. Если ты не прыгаешь в окно, я, пожалуй, пойду, и... Крис, не забывай, у тебя есть семья и друзья. Мы всегда поддержим тебя.
Он не удивляется отныне ничему, его невозможно удивить и поразить, довести до состояния неверия и упорного отрицания. Принцесса Лиллиан помолвлена. Принцесса Лиллиан. Всё дело в том, что она принцесса, и на этом их пути расходятся.
Прощай, Лили?

* * *
— Делай с этими фото что хочешь.
—  И что это значит?
—  Я люблю Лили, но ты делай что хочешь.

* * *

живите полной жизнью, несмотря ни на что,
кто знает, наступит завтра или нет

Комментатор футбольного мачта тараторит невозможно быстро, безумные крики поклонников с трибун становятся сплошной волной шума и неразберихи, футболисты, взмокшие и измученные, наверное, очень сдерживаются чтобы не врезать тренерам, свистящим в проклятые свистки. Любитель футбола едва ли не прыгает на диване, беспокоит своим громким голосом соседей, проливает пиво и чёрт с ним, тычет пальцем в плазменный экран, высыпает целую кучу бранных слов, когда замученный игрой футболист совершает ошибку.
— Да чтоб тебя! Мы сейчас продуем! Идиот! — размахивает руками и плевать что вся, пусть маленькая гостиная в светлом пиве, а в банке осталось на дне. Рыжеволосая девушка неодобрительно качает головой, с огромным скептицизмом наблюдает за игрой, не подходя близко к дивану, иначе пивного ливня не избежать. 
— Как ребёнок малый, может хватит орать? Не хочу снова успокаивать твою бывшую.
Игра заканчивается. Рыжеволосая девушка удовлетворённо улыбается. Любитель футбола падает на спинку дивана, разваливается без сил выражать какие-либо эмоции и громко ругаться. Его команда проиграла, а её команда п о б е д и л а. 
— И что теперь делать будешь? У нас был договор, — открывает свою бутылку пива, забирается на диван с ногами и смотрит на него совершенно довольная жизнью. Крис хмыкает, выключает тараторящий телевизор, от шума которого голова раскалывается. Сверху послышится лай собаки. Ничего не поменялось. Он снова смотрит футбол, пьёт пиво, ругается с бывшей и отказывается забирать её собаку. Он снова ходит на работу в центральную больницу, принимает пациентов в своём кабинете и проводит по десять операций на день, иногда сутки. Ничего не поменялось. Только большая чёрная дыра в душе осталась. В одном ящике его стола лежит бумажный пакет с фотографиями, цепочкой и запиской. На подоконнике на кухне стоит горшок с кактусом. Иногда он слышит её голос, включая телевизор, иногда видит её улыбку, читая газету или новости в интернете. Ничего не болит. Л о ж ь.
— Ты пойми, я не могу так... — ноет точно малый ребёнок, съезжая по спинке дивана. Иногда преследует навязчивый аромат шампуня, и возникает вопрос «зачем я его купил». Иногда преследуют навязчивые воспоминания о светлых волосах, о янтарном взгляде, о дразнилке под названием «сэр». 
— Мы договаривались, ты не можешь нарушить наш договор, Кристофер. В любом случае, я не собираюсь там задерживаться. 
— Чтобы вернуться нужно как минимум дождаться его смерти. А он довольно молодой, ты успеешь детей родить.
Послышится шлепок, и кто-то обиженно ойкнет. Младшая вечно его избивает, и если берётся избивать, то нещадно и жестоко. 
— Я могу ускорить этот процесс. 
— Нет, не можешь, я буду бороться за жизнь этого человека.   
— Тогда мне придётся и тебя прикончить. 
— Скарлетт... я же знаю, ты нормальная, ты нормальный человек, зачем тебе...
— Нет, нет нормальных в этой семье.
Шутливый тон вытекает в серьёзный и тусклый; он всего лишь шутил, привычно забавлялся, впрочем, как и она, пока ей не захотелось поговорить о серьёзных вещах. Робинсон пожалел и возненавидел слово «нормальная». Задумчивый взгляд сквозь, поднимается с дивана и начинает медленно расхаживать по квартире, посматривая в окно. 
— Сам подумай, родители купили ферму в Тоскане, потратив все сбережения и наследство от дедушки. Разводя кур, свиней, коз, виноградники, делают вино, ездят по выходным в город, продают овощи на рынках, — она говорит не спеша, обдумывает будто каждое слово и едва заметно усмехается.  — Я оказалась в месте, которое так сильно ненавидела. Вечные дожди, косые взгляды, женщина с такой профессией — это нечто дикое. Мне подливают чай в стаканчик от кофе, ты понимаешь? Я ненавижу это место и буду ненавидеть вечно. Закостенелые люди, их глупые правила, на их фоне моё равнодушие ко всему миру кажется не таким уж плохим, — останавливается возле окна, постоит минуту-две, повернётся и подойдёт к нему, склоняясь низко.  — Ты за две недели умудрился закрутить роман с будущей королевой Англии, и довести всех нас до белого каления. Ты хоть знаешь как дрожала моя рука, когда я осознала, что целилась ему в лоб? — тычет указательным пальцем в собственный лоб и по красным глазам он видит, что сестра на г р а н и. — Нет, в этой семье нет нормальных, выпрямляет спину, отпивает из бутылки. Выдыхает.  - Но мы не виноваты. Какие родители, такие и дети, и это меня успокаивает, — произносит невозможно холодно, безразлично, крепче сжимая стеклянную бутылку с тёмным пивом. Задумался ли Крис? По правде говоря, он слишком устал д у м а т ь и сейчас сидит с пустой головой, и смотрит на сестру не менее опустевшими глазами. Ей было необходимо выговориться, вот и в с ё. 
— Я не выдержу столько времени в обществе этих ржавых консерв! — она внезапно завопит, однако бутылку не выпустит из рук, только крепче сожмёт до белых костяшек. Короткие рыжие волосы запутываются безбожно, когда головой встряхнёт, липнут к покрасневшему лицу. Иногда она всего лишь женщина, нуждающаяся в защите и надёжном плече. Иногда она вовсе не бездушная и холодная, напротив, горячая, сгорающая, умирающая от собственного пламени. Однако сейчас восстанавливает контроль над собой, садится на диван и смотрит внимательно на брата. 
— В конце концов ты мог бы сделать немало полезного для общества. Заработаешь много денег и совершишь нечто невероятное.
Ему становится не по себе, некомфортно, разрываться между двумя огнями всегда некомфортно. Разрываться между своими чувствами и её чувствами. Послать бы сестру как можно неприличнее, да только не может, не может даже усмехнуться или отшутиться в привычной манере. Не может. Ничего не поменялось? Ложь. Один человек перевернул всю его жизнь, безвозвратно. Он не узнаёт себя порой, будто подменили. Он вовсе не он, не свой. 
— Моя команда продула, — сипло.  — мне придётся... следовать договору
— Ты принял верное решение. А теперь... тебя ждёт сюрприз.

Сюрприз. С ю р п р и з. Раздаётся звонок в дверь на всю квартиру. Переглядывается с сестрой, поднимается нехотя и шлёпает в домашних тапочках, в совершенно домашнем виде открывать дверь. Из хлопушек выпархивают миллионы разноцветных бабочек и прямо ему в лицо, из бумажных дудок вылетает оглушающий весёлый свист, воздушные шары влетают в прихожую и упираются в потолок. Крис стоит не двигаясь, полностью завороженный, не верит своим глазам. Гости спрашивают в чём дело, упрекают в том, что это вверх неприличия — держать их на пороге, не пуская внутрь. Друг нагло толкает, заставляя освободить проход. Робинсон очень широкий, весь проход занимает, без преувеличений. 
— Марк, ты вернулся? Боже, как я рад тебя видеть, — жмёт руку доктору и трясёт изо всех сил забываясь; доктор очень сдержанно и скромно улыбается, боясь руку выдернуть. 
— А вы... ребята... что вы здесь делаете? — до сих пор не веря, отрешённо. Крис довольно ухмыляется, Зои покачивает кроху Питера на руках, которому всего лишь полтора месяца. Скарлетт наблюдает за сценой, не слезая с дивана, умиляясь незаметно; сюрприз удался, впрочем, она знала, что делает, и ни разу не сомневалась в успешности своего плана. 
— У нас много новостей для тебя, и мы пришли тебя поддержать. У нас есть шоколадный торт и шампанское, правда мне нельзя ни то, ни другое. 
— Замечательные новости, — улыбается во всю ширь лица. 
— Эй, чувак, мы из Италии летели к тебе, с маленьким ребёнком, это уже замечательная новость. Марк тоже не из близкого края, ему пришлось много часов провести в самолёте. Он же боится летать, ты забыл? 
— Вообще-то да... — тихо подтверждает доктор, а Крис лихо опускает руку на его плечо, не рассчитывая от радости силу. Доктор едва выдерживает тяжесть руки, потому что это самый настоящий доктор, кандидат наук, Роберт Марк Беннер, настоящий гений и настоящий человек. У них разница в пятнадцать лет, но всегда находится о чём поговорить и Робинсон принимает этого человека как друга, как советника и наставника, как незаменимого в своей жизни. Он безмерно рад его снова видеть. А ещё он на Скарлетт подозрительно смотрит, а Скарлетт на него не менее подозрительно, и вечно хочется спросить «что между вами происходит, ребята?»
Они все вместе собираются за столом, перед Зои ставят вазу с фруктами, кроха Питер спит на кровати Криса, уместившийся на одной большой подушке; звенят бокалы, наполненные шампанским и один — яблочно-виноградным соком, сияют радостные улыбки на лицах. 
— Крис получил заманчивое предложение, его переводят в Лондон, — гордо заявляет Зои, а из неё так и рвётся совершенно довольное выражение лица. 
— Правда? Как такое возможно?
— Мы все прокляты, что тут непонятного? — сестра с набитыми щеками шоколадным тортом, испытующе смотрит на Марка. 
— Да, и я получил предложение войти в состав королевской коллегии хирургов в Лондоне.
Робинсон снова ощущает себя той самой, свалившейся в яму Алисой, которая была вполне нормальным человеком и вдруг с ней происходят невероятно странные вещи. Все переезжают в Лондон. Шоколадный торт дальше горла не пролазит, Крис наливает второй стакан, забирая себе бутылку шампанского и не возвращая на середину стола. 
— Что же, давайте выпьем за ваши успехи, вы заслуживаете лучшего, — поднимает бокал, однако никто не разделяет этой радости и тост не принимают за тост; глядят на него недовольно, он определённо чего-то не понимает.   
— Крис, ты тоже должен принять предложение. Мы знаем, что тебе нелегко, — со временем Зои узнала о Лили, Зои плакала, но в итоге сказала, что никогда её не забудет и не разлюбит как сестру, подругу и принцессу Великобритании. Зои — а н г е л.  — но мы говорим о твоей жизни. Чего ты добьёшься сидя на месте? Это хороший шанс прорваться, и мы будем рядом, мы будем тебя поддерживать. Лондон не так уж плох, вот увидишь. Что? Я много читала о нём в интернете, нам ведь жить теперь там. 
— В этом случае, даст Бог и с нас не сдерут вдвое больше за переезд. Работники нынче такие наглые пошли, и моя кредитка красноречиво об этом сообщает.
Теперь эти слова принимают за тост и одной бутылки оказалось мало, Скарлетт раскрыла все тайные места брата и поставила на середину стола бутылку довольно дорогого коньяка. Она прелестно улыбалась и невинно хлопала ресницами, когда брат смотрел так недовольно и угрюмо; атмосфера похлеще тома и джерри, от разгрома квартиры спас проснувшийся малыш. А под вечер они заметили заснувшего Криса на диване, на груди которого мирно спал кроха Питер. Прэтт пошутил что они нашли неплохую няньку, Зои не пожалела подзатыльника для мужа и отправила его мыть посуду вместе с доктором Беннером, сама же вернулась к Скарлетт чтобы говорить о женском-наболевшем. В квартире царила идиллия, идиллия обычных людей, атмосфера уюта и тепла. Порой больше ему и не требовалось.

Ближе к полудню Крис вернулся домой. Из парикхмахерской. Скарлетт особо не рассматривала его, занятая чемоданами и вещами брата, потому что в одиночку ему не справиться. У неё был всего лишь недельный отпуск, всего лишь семь дней чтобы уговорить старшего переехать в Лондон. Для неё это было чем-то простым, как сходить в магазин, обычный переезд. Впрочем, для неё многие вещи невозможно простые, когда для кого-то это целая проблема и головная боль на долгие года. Она с готовностью, охотно взялась помогать с переездом, пусть это вовсе не в её стиле; она просто была одинока в сером и мрачном Лондоне и ей была необходима поддержка. Они по-детски поспорили, если проиграет его команда — он переезжает. По-детски. Его команда проиграла. Крис вернулся и сразу же заперся в ванной комнате. Смотрит на своё отражение в зеркале, недолго думая, берёт пену для бритья, выдавливает целое облако на ладонь и хорошенько обмазывает своё уставшее, бледное лицо. Зажужжит электробритва, Скарлетт отложит вещи в сторону, покосится в сторону двери и подойдёт бесшумно. Дверь заперта. Снова м ы с л и. Похлеще окна, пожалуй. Она была готова выбить дверь, но решила подождать ещё несколько минут. Она бы не поверила никогда, скажи ей что он сделал э т о. Она бы смеялась как ненормальная, хватаясь за живот. Он совершенно равнодушно сбривает абсолютно всё растительность с лица. У неё руки и подбородок трясутся [иногда она так похоже на Лили, но это лишнее замечание], у неё сердце бешено колотится. Мёртвый, безразличный взгляд встречается с таким же в отражении. Смывает пену. Вытирает лицо махровым полотенцем, кидает в мусорное ведро, потому что к чёрту полотенце, он переезжает. Выходит и натыкается на перепуганную, побледневшую и посиневшую сестру. Ужас в её глазах, ужас и страх в её широко раскрытых глазах; неверие и непринятие, словно перед ней другой человек, а тот, родной, действительно м ё р т в. Молчит с минуту. Протягивает нерешительно и медленно руку, невесомо касается щеки, на кончике пальца остатки пены. Смотрит в растерянности на белую пену, будто на кровь, серьёзно. Крис выгибает бровь, заглядывает ей в лицо. 
— Не могу поверить, что ты сделал это... 
— Так говоришь будто я убил кого-то.
— Ты убил себя...
Звучит вовсе не шутливо, вовсе не насмешка, очень задумчиво и серьёзно. Лишняя драма, лишняя трагичность, а у неё на самом деле мандраж. Крис останавливается и оборачивается. Сестра всё ещё стоит возле двери и всё ещё не может поверить. 
— Ты чего? Я просто побрился.
— Ты говорил, что позволишь только свой труп побрить, — подходит к нему.  — ты сейчас труп? — подбегает к нему, ловит лицо в свои ладони и пронизывающе смотрит в голубые глаза.   
— Ты живой? Ты мёртв? 
— Боже, что за глупости, — убирает её руки. 
— Я просто не хочу, смотря на себя в зеркало слышать её голосом «коолючка».
Окидывает сестру недовольным взглядом и зайдя в свою комнату, начинает собирать различные мелкие вещицы с полок и стола. 
— Она обзывала тебя колючкой? Как романтично, — оживая наконец, усмехается. 
— Да, пожалуй... да, — смотря на ящик, в котором надёжно спрятан пакет, выговаривает отстранёно, улыбаясь своему личному.  — Новая жизнь — новое всё. Никаких колючек.
— Если ты сбрил бороду, мне стоит отрастить волосы.

http://funkyimg.com/i/2KtfT.gif http://funkyimg.com/i/2KtfU.gif http://funkyimg.com/i/2KtfV.gif

* * *
— Эй, парень!
Оборачивается. 
— Не хочешь выпить с нами по бокалу вина? 
— Ненавижу вино. 
— Серьёзно? Нас обещали угостить лучшим, из Тосканы.
— Особенно тосканское. 
— Ладно, что скажешь если, сходим в итальянский ресторан? 
— Ненавижу итальянскую кухню.  
— А что ещё ты ненавидишь? 
— Ну, — вдыхает глубже. — список длинный.
— Я Ник, очень приятно. 
Протягивает руку. 
— Крис, очень приятно.

Теперь Ник мой друг. Он узнал, что я ненавижу чай, пью только кофе и предпочитаю только американскую кухню, иногда грузинскую. Ник рыжеволосый как моя сестра и порой нам кажется, что он потерянный ребёнок наших родителей. [float=left]http://funkyimg.com/i/2Ktdc.gif[/float] Вам интересно как мы живём теперь? Я охотно расскажу обо всём. Лондон действительно дождливый, серый, пасмурный, а жизнь в нём размеренная, правильная и неторопливая. Правила они безумно любят. Порой кажется, что правила для англичан превыше всего, всех человеческих чувств. Они пренебрегают многим ради правил. Я не буду отрицать того, что это моё мнение сугубо, и в реальности всё далеко не так. Я буду только рад, если ошибаюсь. Однако я не мог не задуматься, сколько правил нарушил за две недели, проведённые с Лили. По правде говоря, понадобилось много сил и терпения чтобы вбить себе в голову, что это был просто краткосрочный роман, просто развлечением и она теперь для меня ничего не значит. Если бы вы встретили однажды Лили, поняли бы насколько мучительно забывать её. Я бы мог не забывать, но во что превратится моя жизнь? Я ещё молод и хочу немного пожить. Скарлетт прячет от меня те фото и цепочку, уверенная в том, что воспоминания грозят суицидом или медленной смертью от злоупотребления алкоголем. Что до нас, мы снимаем квартиру в районе Гринвич, она смеётся что возможно, я буду жить под правлением своей бывшей, и мне остаётся молиться как все англичане, дабы Бог хранил королеву. Даже здесь она умудряется сводить с ума начальство, игнорирует правила и открыто презирает протокол. Удивительно как её не депортировали до сих пор. Однажды её начальник сообщил мне в личной беседе [я только чувствовал себя родителем в кабинете школьного директора] что терпят мадам Робинсон только из-за профессионализма. Согласен, никто лучше неё не будет выполнять эту работу.  Слышал, ей приходится часто иметь какие-то дела с дворцом, но об этом никогда её не спрашивал. Она нашла себе подругу из NCA, и об этом тоже ничего знать не желаю. Подруга родом из Индии и очень красивая девушка стоит признать. Но у меня, несомненно, аллергия на женский пол. Люди родом из Индии встречаются здесь довольно часто. Например, в нашей компании «вечерних алкоголиков» есть девушка с милым именем — Нейна. Ей удаётся очаровательно хохотать, и порой её хохот напоминает хохот Зои. [float=right]http://funkyimg.com/i/2Ktdb.gif[/float] Прэтт тоже неплохо устроился. Он извинился однажды за фото и пожелал наконец обзавестись нормальными отношениями. Не подумайте ничего, он отличный журналист и пишет хорошие статьи. Зои частенько звонит мне и рассказывает о Питере, впрочем, у неё целый список контактов и она всем звонит, чтобы рассказать, что Питер впервые издал звук отдалённо похожий на какое-то слово. По вечерам она избивает своего супруга, потому что тот обязательно что-то да забудет купить. Однажды забыл подгузники и это было на его совести на целую ночь. Не знаю как бедняга справился с этим кошмаром, в редакцию он пришёл с тёмными кругами под глазами. А на самом деле, они замечательные родители, любят друг друга и своего кроху Питера. Мои родители не оставили своё фермерское дело, наоборот закупили ещё больше семян, цыплят и поросят. Не поверите, но отец выиграл кубок, снова собрав команду из соседей и друзей. Робинсон наконец-то победил! Я распечатал его фото с кубком и поставил на прикроватной тумбочке. Даже Скарлетт ликовала, потому что её воспоминания свежи о жёстких тренировках в детстве. Мама иногда плачет по вечерам, и всё потому, что Лили ей понравилась. Иногда кажется, будто больше, чем мне. Иначе почему я не плачу по вечерам в подушку? Её мало волновало то, что Лили принцесса, впрочем. [float=left]http://funkyimg.com/i/2Ktdd.gif[/float] Что касается меня, я по вечерам люблю ходить в бар на Поланд Стрит вместе с доктором Марком, который учит нас жизни, Ником и Нейной, которая очаровательно улыбается; её ямочки на щеках напоминали мне ямочки Лили, и это, пожалуй, грустно. Нейна учила нас хинди, танцам и песням, заставляя ожить в этом проклятом Лондоне. Ей точно здесь не место, ей место там, где солнце, буйство красок и круглосуточное веселье. У меня появилась некоторая подработка, этаким купидоном. Знаете, бывает люди подозрительно смотрят друг на друга. Так смотрел Марк на мою сестру, так смотрел Ник на Нейну. Я хватают кого-то под руку и увожу подальше, чтобы эти двое могли выяснить отношения. Ник с Нейной быстрее разобрались, нежели моя сестра с доктором Беннером. Я утешаю себя тем, что вся жизнь впереди. Совсем недавно я сделал одну странную вещь. Мне захотелось прокатиться на красном автобусе, машина осталась на парковке после весёленькой ночи в баре, и я сидел на лавочке под навесом остановки, пил кофе из большого, длинного стакана. Пил кофе вместе с Лили. Она была совсем рядом. Смотрела на меня своими красивыми глазами и улыбалась по-королевски. Это был рекламный постер какого-то фонда или что-то вроде. Я усмехнулся и поднял стакан, будто в моей руке бокал вина и я собираюсь произнести тост. Я собирался выпить за неё. Может быть, алкоголь всё ещё правил моим сознанием. Лили мне встречалась довольно часто и ничего с этим не поделаешь. Это её дом, её город и её страна. Однажды мне стало интересно, как выглядит её дом и это был глупый поступок, очень г л у п ы й.

Лондон — это город туманный и загадочный, порой одинокий, воплощающий то, что происходит в душах его обитателей. Кристофер мог описать состояние своей души Лондоном, они весьма похожи. Лондон однажды раскрыл и свою душу ему, уместившись будто на ладони. Чердачный рыжий кот, жемчужины тумана, лепестки английской белой розы, герани в горшках на подоконниках и балконах, джига на танцполе уютных ресторанчиков — частицы Лондона, такие близкие, небольшие, но дышащие уютом. Ветренная весна и тихая мудрость осени. Мгновения как мазки отточенными кисточками. Лондон бывает удивительным, если найдёшь с ним нечто общее, если подружишься с ним и побудешь в одиночестве на набережной Темзы. Робинсон полюбил эту набережную, когда она заплывает туманом, выхватывает тебя из серого мира и открывает нечто таинственное, неизведанное. В его плейлистах появляется классическая музыка и близкие решили, что спятил бесповоротно. Он начал носить костюмы всё чаще, серые и чёрные. Меньше разноцветных вещей в гардеробе, только сдержанные тона: серый, белый, чёрный, иногда тёмно-синий. Вместо новых кроссовок на обувных полках появляются туфли. Сестра качает головой и повторяет «точно спятил», а иногда «делай что хочешь, только не вздумай прыгать с Тауэрского моста». Иногда засиживается в библиотеках, что является вполне приемлемым здесь, в век технологий и интернета. Иногда точно старик в одиночестве гуляет по Риджентс-парк, не достаёт только трости которую, кстати говоря, Скарлетт ему подарила. Без комментариев. Потом она купила на какой-то распродаже, когда вместе проводили выходные, серую шляпу. Потом у него появилось ещё две шляпы, чёрный зонт-трость и серый плащ. Скарлетт заявила с видом эксперта что это депрессия, иначе быть не может. Кристофер ничего слышать не желает, сидя в The Juice Well на Peter St., попивая чёрный кофе из маленькой чашки и читая Вальтера, на данный момент, исторический роман Айвенго. Рыжего кота он забрал себе, и здесь младшая не удержалась от шутки про любовь к рыжим. Крис с Ником подружился довольно быстро, а Ник был очень рыжим. В прошлый понедельник Робинсон пялился на Биг Бен, попытки отвлечь от этого дела не обвенчались успехом, во вторник ему захотелось поменять свою машину на «роллс-ройс», в среду заварил себе мятный чай и от его аромата сестре очень хорошо спалось. А сегодня он решился на тот самый, глупый, безумный поступок. «Люди нередко сваливают на судьбу то, что есть прямое последствие их собственных буйных страстей». Закрывает старенькую книгу с тёмно-сиреневой обложкой и позолоченными буквами, поднимает руку, смотря на стрелку наручных часов. 9:28. Через две минуты раскроются ворота в её мир. Чёрный автомобиль отъезжает от главных ворот, возле которых простоял не меньше часа, читая всё тот же приключенческий роман. Напутственные слова Скарлетт были такими: «что же, поздравляю вас, вы окончательно свихнулись, сэр».

Робинсон не узнаёт самого себя; экскурсия по дворцу, что может быть глупее? Что может быть губительнее? Он попадает в совершенно иной мир, перемещается в другую вселенную, из которой к нему пришла мисс Лили, или правильнее, Её Королевское Высочество Лиллиан? Направляет взгляд в окно, по стеклу ударяют капли, снова начинается дождь. Заводит руки за спину и продолжает неторопливо шагать за группкой, в основном, туристов. И когда ты успел стать таким? Угрюмый, серьёзный, однотипный как все англичане. Не лучшие времена жизни сказываются, частая головная боль влечёт последствия, как и моментами проскальзывающие мысли, чувства и жуткая тоска. Он соврёт, если скажет, что не скучает, и сюда он пришёл с надеждой восполнить это чувство опустошения и неполноценности. Свободно рисует мазками наброски кисть памяти в ярком мерцании красок. Шаг за шагом, большие, просторные залы, обилие сияние и блеска; золотые рамы и старинные вазы, картины, написанные маслом великих художников, только подлинные. Кристофер ничего не понимает в этом и ощущает себя каким-то инородным телом здесь, пусть и надел серый костюм, белую рубашку, даже галстук. Дворец хранит в себе чинно дух истории, и так просто здесь представить Лили, парящую в красивом платье; так просто, там в Риме она выглядела той ещё чудачкой, а здесь она к о р о л е в а. Белый рояль в золоченных узорах, старинные убранства комнат и залов, тяжёлые бархатные шторы, вышитые золотыми нитями; лица с портретов и каждый смотрит по-особенному, у каждого своя судьба во взгляде. Экскурсия, переносящая через века, отправляющая туда, где живёт о н а. Крис рассматривает всё с неподдельным интересом, иногда представляет Лили в каком-то проёме, возле какой-то картины, на каком-то стуле или в каком-то кресле; представляет и улыбается своим забавным картинкам в голове. Он сам признает, что спятил бесповоротно, потому что пришёл сюда, а последствия непредсказуемы. На мгновение представить, что живёшь здесь — нет, нет, даже представлять не хочется. Лили поистине героиня, если живёт в таких местах. Разве люди могут так жить? Разве во всём этом есть человечность? Быть может, есть, только он ни о чём таком не знает. Считайте он просто турист, просто из приличия ходит здесь, чтобы потом при беседе ответить на вопрос «ты бывал в Букингемском дворце?» гордо ответить «да». Дождь не прекращается, льёт и льёт, а у него с собой зонт-трость, и он вовсе не отличается от типичных местных. Странное это желание, слиться с толпой и быть как все, не выделяться, не творить глупостей, не показывать, что ты американец, не шуметь, не шутить, не быть откровенным, подавлять свои привычки, из которых состоит вся личность. Были это отголоски Лондона в душе или существо не желало мириться с лишением, самому Робинсону не известно. Быть может, внутри всё протестовало и требовало вернуть то время, время римских каникул.
Поверьте, он не надеялся увидеть здесь королеву, а тем более её, мисс Лили. Он обнаруживает что время всех экскурсий заканчивается, обнаруживает пустые залы и понимает, что незаметно для всех потерялся, точно слился с серой массой типичных англичан. Вспоминая дорогу обратно, торопливо шагает вперёд по коридорам, останавливает горничную и интересуется как в ы й т и отсюда. Только Богу известно почему Крис так торопился покинуть дворец, словно боялся задохнуться, словно находился под толщей реки, и стремительно т о н у л. Смерти боятся все. Широким шагом он дошёл до выхода и очутившись на свежем воздухе, сделал глубокий вдох прикрывая глаза, а когда начал открывать постепенно и спускаться по ступенькам, увидел подъезжающие чёрные машины. Поверьте, он даже не хотел видеть её; такого желания не было даже в самых дальних, тёмных уголках души. Он ведь знал, что будет больно и не хотел этого «больно». Но было поздно и это для всех урок — никогда не теряйтесь на экскурсиях, успейте выйти р а н ь ш е. Всё существо трепещет, пальцы крепко сжимают зонт, а перед ними открывают двери автомобилей и подают раскрытые ладони. Перед ними кланяются. Они вернулись д о м о й.

Была осень, серое небо серого Лондона непрестанно сыпало холодными каплями; серый ветер срывал оранжевые листы с деревьев, и они разлетались повсюду яркими пятнами. Была прохладная и дождливая осень, ещё не успевшая стать х о л о д н о й. Серые камни, асфальт, даже газоны серели; серые липы и серые клёны, серые улицы, площади и дворы; а если выходило солнце, то обязательно серое. Его глаза серели этой осенью, потухали, впитывали цвет лондонского неба, и смотрели на неё. Невоспитанно пялиться на Её Королевское Высочество, а он не может отвести глаз, не может не смотреть на неё, не ощущать как сердце сжимается и болит. Больно было всем. Была осень. Кинуто. Брошено. Оставлено. Иллюзия. Ложь. Ничего не оставлено и не брошено. Он не забыл её, не забыл ни одного мгновения, когда было невероятно хорошо, когда отпуск был самым лучшим. Серый, серый Лондон, что же ты делаешь с нами? Дождь барабанит. [float=right]http://funkyimg.com/i/2Ktdj.gif[/float] Захочется вернуть счастливый миг, пережить его вновь, захочется вернуться в ту ночь, когда она спала на лавочке, когда так смело посмотрел ей в глаза. Только одинокий сердечный крик будет слышать только Бог. Никто. Больше никто. Мир разделился пополам ещё тогда, тем ранним утром, а сегодня они незнакомцы вновь. Чужие. Незнакомцы. Смотреть ей в глаза, не сияющие янтарём ни капли, можно бесконечно. Он смотрел пока не начал чувствовать пристальные и косы взгляды. Конечно же, охрана присматривается, раздумывает не стоит ли вежливо попросить у й т и. Кристофер моргает наконец-то, потому что смотрел не моргая, и брови чуть хмуря, несильно задирает подбородок и отводя взгляд в сторону, открывает чёрный зонт. Однако не спешит спускаться, снова смотрит на неё и склоняет голову. Перед королевами и принцессами положено кланяться? Он сделал так, как положено, а потом быстро спустился по лестнице и широко зашагал к своей чёрной машине. Серое и чёрное, чёрное и серое. Надо было купить лазурный костюм и явиться в нём, серьёзно. Дождь всё ещё барабанит, теперь по раскрытому зонту. Робинсон был невообразимо спокойным, невозможно похожим на свою сестру и отца. Многие не знают, но таким образом Робинсоны глубоко закапывают свои истинные чувства и не позволяют миру прикоснуться к ним; быть может, Робинсоны боятся б о л и.

те воспоминания, которые ты создаёшь
не знаю как долго они пробудут со мной
но они меняют мои утра и вечера, мою погоду
город моих воспоминаний, ты знаешь, существует только из-за тебя

шёл дождь.
серый мир в тумане.

hans zimmer and junkie xl - beautiful lie

0

3

Ashes Remain – Without you
Здесь нет никого, к кому бы я могла побежать
И ничего, что я бы смогла сделать…
Я нигде, если я здесь без тебя.

В комнате пахло Amours du Roi. Или это были L’Amour Lalique. Тонкий аромат французских духов раздавался по всей гостиной отдаваясь пряными запахами кардамона и сандала, создавая атмосферу томной неуместности. Она не сразу обернулась, как только я зашла – на моих плечах стыли капли дождя, успевшие упасть на чёрную ткань платья, как только над моей головой закрыли зонтик; я могла разглядеть только ее спину. Густые каштановые волосы теперь лежали в очевидно модной стрижке, уложенные изящными волнами, которые не испортила никакая шляпка. В последний раз, когда я ее видела, то ее волосы доходили до конца спины и вечно были в свободном беспорядке. Она казалась неуловимо выше, хотя всем известно, что дети заканчивают расти после определенного возраста. И она поворачивалась в мою сторону невыносимо медленно. Я могла рассмотреть ее профиль – красивый профиль, прикрытый вуалью-сеткой, исчезнувшую родинку с правой щеки, будто она старательно замазывала ее консилером, тонкие черты лица и острый подбородок. Подол платья зашуршит. На нас были совершенно одинаковые черные платья казалось, но ее представлялось совершенно другим. Я была затянута в платье с узкой юбкой, строго доходящей до колен, а ее буйно и непокорно зашуршало юбкой солнце-клёш, как только она обернулась. До моего прихода она что-то заинтересованно разглядывала на каминной полке. Возможно фотографии, расставленные на ней в строгой последовательности и хронологии: я, раскачивающаяся на детской деревянной лошади, фото с официальных мероприятий, мы сидим на коленях у дедушки. Я не видела ее выражения лица, но готова поспорить, что красивые губы изгибались в тонкой усмешке. Она подняла сеточку от лица, подцепила тонкими длинными пальцами в черных винтажных перчатках. Мне вдруг стало интересно играет ли она все ещё на скрипке или подыгрывает любимые мелодии отца все также виртуозно. Глупый вопрос, конечно да. Губы изгибаются во вроде бы неуверенной улыбке. Она совсем не накрашена, но кажется будто ресницы стали только гуще, а лёгкая бледность придают лицу ещё больше красоты.
— Лили, сколько лет…
Я ожидала что в ее речи появится мягкий французский акцент, этакие мурлыкаюшие нотки, лёгкое картавое будто «р», но нет, удивительно нет, будто она нарочно за четыре года безвылазного проживания во Франции вырабатывала и сохраняла в себе британское произношение. Я слышу этот голос, звенящий в голове детскими отголосками звонкого: «Зайчиха-трусиха» и снимаю свою шляпу, чувствуя, как гудит в голове, будто я все ещё в самолёте, над уровнем неба. Устало подкашиваются коленки на самом деле, я рассматриваю ее темно-бардовую розочку на винтажной шляпке [под перчатки наверное].
— Хорошо, что ты приехала, Кристин, — наверное мой голос звучит до безобразия равнодушно, будто она приехала из соседнего поместья, где играла в крикет, а не отсутствовала за границей без малого несколько лет.
И я ведь знаю, как она не любит, что ее имя сокращают. Ей всегда нравилось, что ее не назвали Элизабет или Вивиан [именно потому, что они звучали как «Лиззи» и «Виви», что только усугубляло ее мнимое сходство со мной], ей всегда нравилось, что ее имя никогда не получится сократить до такого короткого и глупо-ласкательного Л и л и. Но это вырывается само собой, я слишком устала, чтобы выражать эмоции и общая печаль, которая окутывает каждую комнату и каждый коридор Букингемского дворца, сейчас для меня очень удобна. Мы обе знаем, что ничего не изменилось.
Она находит в себе силы сдержаться, ее лицо сохраняет улыбку, в которой я так часто видела скрытый вызов всему. И когда она обнимает меня, я некоторое время стою неподвижно, опустив руки-плети вдоль туловища, разглядывая родительскую гостиную, вазу со свежими цветами на столике из красного дерева, фото в рамках, часы, ковер и казалось, что я падаю куда-то, несусь в беспросветную черную мглу.
Я обняла ее в ответ спустя ровно десять секунд. Я даже подсчитала мысленно. От нее пахло неролью и жасмином, ее поцелуй в щеку был холодным и воздушным – меня будто коснулся январский ветерок и я поняла, что окончательно ее не узнаю. Все предметы в комнате стояли, а я падала. Я все ещё падала и туфли с жёсткой кожей неприятно натирали ступни.
Выражение ее лица мимолётно. Я не могла его тогда разобрать и у меня не было сил даже удивиться, сказать какое-нибудь междометие вроде: «ох», когда прервав воцарившееся в машине молчание мама сказала, что Кристина возвращается домой. Я даже не уточнила навсегда или нет. Судя по маминому тону – навсегда. Я просто сказала блеклое «хорошо» и отвернулась к окну, начиная зачем-то считать фонари, расставленные вдоль дороги. Я надеялась, что хотя бы числа принесут в мою жизнь ясности, как бы я не любила математику.
Наверное, вы все представляете себе воссоединение родственников совсем не так. Вы представляете его себе как череду объятий и всхлипываний, где каждый спутанно спрашивает у другого о его жизни, порывисто целует в обе щеки, чтобы потом снова со словами: «Ну дай на тебя посмотреть получше!», броситься в раскрытые объятия. Со стороны могло показаться, что мы едва знакомы, но в свое оправдание я лишь вяло скажу, что сейчас мне казалось, что я окончательно ее не узнаю. Да, кажется я это уже говорила…
Нет, в нашей семье все немного не как у людей.
Её — девочку из моего прошлого, мой вызов, мои споры, временами унижения и целый ворох комплексов.
Её — девушку, которая четыре года назад стояла здесь же, в этой гостиной, вздергивая подбородок к верху, безумно усмехаясь сквозь постоянно сглатываемые слезы и сжимала ручку чемодана и билет в один конец.
Её — мою родную сестру, с которой у нас был всего один год разницы и мы могли бы сойти за близняшек, но никогда не походили друг на друга ни на йоту [и прилагали к этому все возможные усилия].
Её звали Кристиной, и ее полное имя [Кристина Елизавета Мария] давно стерлось у всех из памяти, потому что она терпеть его не могла также сильно, как сокращение своего имени.
Я не стану оправдывать свою подчеркнутую холодность, мне потребуется несколько часов и стаканчик чего-нибудь покрепче, чтобы рассказать все подробности этого дела и вытащить из шкафа покрытые пылью скелеты. Сейчас же, мы стояли в этой гостиной, окутываемые нависшей над дворцом тишиной, точно такой же, когда умерла бабушка – все превращались в каких-то приведений, шарахаясь по углам и звук тикающих часов становился невыносимо громким. Стояли и осторожно-неловко обнимали друг друга, будто разучились это делать.
Обними меня сейчас
Мне необходимо прикоснуться к тебе
Объясни мне, как начать новую жизнь
— Ты совсем не изменилась, — мягкий голос завибрирует в ушах, ее руки в перчатках сожмут мои ладони. Наши руки холодные – мои, так вообще ледяные, их царапает ткань перчаток.
Я не уверена можно ли считать это за комплимент. И я не отвечаю, а она особенно не присматривается ко мне на самом деле. Мне следовало бы сказать, что она стала еще красивее с этой стрижкой, с этими французскими духами, марку которых я уже действительно не распознаю, в этом платье с непокорной юбкой. Она стала красивее и казалась старше меня. В гостиной были практически наглухо задернуты шторы и в этом сумрачном полумраке хмурого дождливого лондонского дня, ее глаза казались совершенно черными.
Кристина наконец отпускает меня – окаменелую и не способную выражать хотя бы минимальную крупицу эмоций отходит на пару шагов. У нее бархатные изящные туфельки, которые проваливаются в мягкий ворс ковра.
— И дворец совсем не изменился, если подумать! — вздыхая и продолжая улыбаться краешками губ, взмахивая руками, будто обводя ими всю гостиную и дворец разом. — Все совершенно такое же… — может показаться задумчивой, несведущий не заметит, но я все еще умею отличать те из ее эмоций, которые она даже не пытается скрыть. Она произнесла это так, будто ни на что другое не рассчитывала. Еще немного и в ее голосе засквозила ирония. Но всем нам свойственно хорошо скрывать эмоции. — Было бы лучше, если бы мы все встретились при более… радостных обстоятельствах. Я надеялась поздравить тебя со свадьбой, а в итоге цветы придется класть к могиле. Quelle tragedie! — французский в ее исполнении звучит еще идеальнее, чем у француженок. И в этом заключалась главная ирония, сквозившая между нами, отскакивающая от наших улыбок пружинистым мячиком и иногда болезненными иголочками. Кристина во всем, за что бы не бралась и в чем бы не повторяла меня [при этом умудряясь оставаться неповторимой] оказывалась лучше.
Когда мы играли на фортепиано в четыре руки ей не требовались ноты, она с легкостью могла подыграть любую мелодию и подстроиться под ритм выступающего [стоило только вспомнить папины выступления около рояля под Рождество] и она отлично импровизировала. Я же не могла позволить сойти с написанного на нотных листах и терялась с первой же ошибки тогда как она с легкостью профессионального пианиста продолжала и получала одобрительные аплодисменты.
Кристина любила спорт, выходила на пробежки с отцом, пробегая добрую четверть мили и умудряясь выглядеть только разве что посвежевшей, тогда как я после этих пробежек напоминала себе высушенный на солнце лимон – сморщившийся и потерявший необходимый ему баланс жидкости. Её эссе хвастались оригинальностью и хорошим литературным стилем – ей прочили карьеру в журналистике, если бы это было возможно. Потому что рассуждая, она не боялась высказываться иронично и порой язвительно, кричать: «Нет» и: «Мне не нравится», активно выражая свою точку зрения, тогда как я консервативно и дипломатично высказывала всем известные мысли, получая хорошие оценки потому что «это в общем-то правильно, все так думают, пусть и ничего нового».
Она выбегала на лужайки около Пэмбэрли, отцовского родового поместья в Озерном крае, в платье с открытыми плечами и будто специально игнорировала правило, что под платье обязательно необходимо надевать колготки, щеголяя не только плечами, но и ногами, невинно заявляя, что: «Но так жарко». Я же мучилась в тридцатиградусную влажную жару в настоящем скафандре, выслушивая скучнейшего рода рассуждения сэра Колина о сельском хозяйстве. Она была окружена многочисленными кавалерами, которые крутились около нее тесными стайками, в которых каждый воевал за ее расположение, за благосклонный взгляд и за возможность принести ей десерт на тарелочке, да и вообще смотрели на нее, словно бассеты на бутерброд с колбасой [у бедняги Джоша Клафлина были именно такие грустные глаза]. Я в то время еще не знакомая с Лекси довольствовалась обществом Трины, которая смотрела на все это с презрением «современной женщины» и Сэма Форсайта [Кристина прозвала его Гарри Поттер из-за круглых очков, взъерошенных волос и зеленых робких глаз] – ближайшего из детей друзей семьи, худенького и высокого, который всегда смотрел на мир глазами олененка Бэмби, обычно не отходил от меня и по возможности прикрывал, когда мне необходимо было избавиться от ненавистных за несколько часов нахождения в них туфель. И не было такого приема, где не было бы слышно ее заливистого смеха. Не было бы такого мероприятия, на которое она бы не вносила неожиданный хаос, блистая в каком-нибудь красивом платье и не было бы такого человека, который не влюблялся в ее официальные фотографии, которые помещали в газеты на Её Дни Рождения.
Но не подумайте, я не завидовала – только если немного, соглашаясь с тем, что все люди разные и в этом их прелесть. А Кристина…
Я знала, что ее напрягает нахождение в моей тени и слов: «Она будущая королева», потому что по ее мнению, да и по мнению ее поклонников, она была создана для того, чтобы вертеться в этом мире – она так гармонично в него вписывалась даже несмотря на то, что отчаянно пыталась с ним контрастировать. Она всегда мечтала окончательно выйти из тени, из слов «младшая сестра», а я в тайне мечтала в этой тени остаться. В конце концов, у Кристины был талант к общению с детства и никакие занятия по риторике или ораторскому искусству ей в принципе были не нужны. А еще у нее был талант к тому, чтобы сеять вокруг себя хаос. Находясь в тени, ей нужно было выделяться. И она делала это весьма оригинальным способом. Делала все то, чего я бы никогда делать не стала.
Я помню наш последний день вместе, перед тем, как она уехала в Париж [и я уверена, что если бы она тогда могла, то оглушительно громко хлопнула дверью]. Помню ее шелковый пеньюар, покрытый узором, претендующим на что-то китайское или японское – по серебристой поверхности тянулись черные ветви сакуры с нежно-розовыми цветками, черные галочки птиц, будто намазанные тушью и девушки с красными бумажными будто зонтиками в этих типичных азиатских нарядах. Он скользил по красивым ногам, длинные завязки болтались по обе стороны от него, она даже не старалась особенно запахнуться, полулежа в кресле поперек. Электрический свет падал на почти что обнаженные бедра, а она держала в руках длинную сигарету, заполняя комнату кольцами виноградного дыма. Мою комнату. В магнитоле играло что-то джазовое, а она продолжала курить, смахивая пепел предположительно в пепельницу, но на самом деле куда-то на сиреневый ворсистый ковер, затягивалась и снова стряхивала. Я видела, как на ее губах играет нервная улыбка, глаза были полуприкрыты.
«Знаешь, если в нашей семье ты была ангелом, то значит я по определению должна была родиться дьяволом».
«Тебе никто не говорил вести себя по-дьявольски», — дым душил. Она хорошо знает, что я отвратительно плохо переношу сигареты, ненавижу этот запах даже с виноградными отдушками. Иногда она курила что-то тяжелее и никто не мог понять, когда именно она закрутила первый в своей жизни косячок и как это вышло.
«И быть твоим повторением? Впрочем, ты то можешь собой гордиться. Ты осталась ангелом. А меня изгоняют из рая» - она хрипло рассмеялась, утопая в мягкой поверхности кресла и своей собственной тоске.
«Впрочем», - усмехаясь, приоткрывая глаза, светившиеся безумным огнем и затуманенные сигаретами и бутылкой виски, которую она тоже оставила в моей комнате. «Впрочем, ты знаешь… не понятно кто из нас в итоге оказывается в аду. Я проживу без крылышек. А ты гордись, гордись, Лили!» - хриплый хохот застрял в моих ушах не лучше, чем ее «трусиха».
«Боже, и так было всегда. Всегда оказывалась виновата я. Как с тем чертовым деревом». — и она затушила сигарету о нежно-кремовую обивку кресла.
П о в т о р е н и е м.
Я думаю Кристину извечно раздражал тот факт, что мы родились так близко друг к другу. В балетной школе, если мне разрешали танцевать партию Одетты, то она заявляла, что не станет ее отыгрывать во втором спектакле, но с удовольствием станет Одиллией.
Если я, прогуливаясь по Ницце за руку с матерью робко показывала пальцем, скажем, на браслет из белых и лазурных камней с крупной жемчужиной в центре или дельфиньчиком из слоновой кости, то ей непременно оказывался нужен черно-белый браслет с ониксами.
Ладно, хорошо, меня тоже называли красавицей, говорили, что королевской семье безумно повезло с детьми, но мы вечно сравнивали себя друг с другом и мне казалось, что я бесконечно проигрываю.
Она ярко смеялась, когда была счастлива и громко рыдала, когда ей что-то не нравилось. И вот этому я, пожалуй, завидовала. У меня никогда не получалось. Не получалось до конца показать, что мне тоже плохо. Я даже плакала беззвучно и все замечали не сразу – оборачивались, счастливые или чем-то озабоченные и видели, что я в истерике, с трясущимся подбородком и ручьем слез под глазами.
Дедушка всегда замечал сразу же.
И мы подходим к развязке.
Дедушка умер, я вернулась из Рима, сбежала от своей первой любви и осталась с тяжелой короной на голове, стоя в темной гостиной одного из самого богатого и такого же неуютного места на земле.
И я только сейчас вспоминаю, что мама все это время стоит где-то позади, меня начинает подташнивать от количества черного. Когда мы проходили по коридору нашего этажа, в нашем крыле, то все зеркала завесили прозрачно-черным тюлем. Каждое чертово зеркало. Мне хотелось спросить: «Вам не было тяжело?». Что такого в зеркалах? Мне казалось, что пока мы добрались до этой гостиной из-за каждого угла на меня смотрели черные приведения, портреты всей моей р о д н и кажется тоже скорбели. Подчеркнуто-очевидная скорбь.
Мама тоже в черном платье, практически таком же, как и у меня [кажется то же платье у нее было на смерть бабушки] и это делает нас сейчас очень похожими друг на друга. Папа обожал Кристину, мы все это знали, я же вроде как была маминой любимицей. Нет, не так. Это значило, что я принадлежала короне. Так же, как все наши украшения или титулы. Быть маминой любимицей значит идти на жертвы. Многочисленные жертвы.
Не знаю, какие мысли проносились у нее в голове, пока она смотрела на наше безрадостное и натянутое воссоединение [клянусь, у меня просто нет сил улыбаться, радоваться или пытаться быть хотя бы немного менее колючей… колючки… господи, я не вынесу этого, пожалей меня, создатель]. Ее лицо было настолько сейчас измучено и устало, что трудно было вообще что-то разобрать. Может она беспокоилась, что мы нарушим трагичную тишину этого места в своих вечных неуместных перебранках или того хуже – устроим громкую сцену, вцепляясь в волосы друг другу. Может она хотела увидеть с е м ь ю, отчаянно на это надеясь, надеясь, что есть шанс. Я думаю он был бы, будь у меня силы, эмоции и не разлетись мое сердце вдребезги.
У меня не было сердца, как я думала.
Осталось что-то вроде бездушного органа, который перекачивал бы кровь туда-обратно и бился неровным ритмом.
— Я думала увидеть тебя в Париже, когда ты там была. Я думаю дедушка был бы этому рад, — Кристина продолжает разглядывать меня и мне наконец-то становится не по себе от этого пристального изучающего меня взгляда. Будто она действительно надеялась увидеть во мне что-то кардинально новое, а видела разбитое серое приведение с волосами мгновенно потускневшими в общем сером антураже этих безрадостных минут, которые топорщились из шишки, которую я делала в машине…уезжая… боже мой, я уехала. И никогда не вернусь. И дедушка умер.
Дедушка у м е р.
— Джеймс звонил тебе, но ты не брала трубку, а у меня было плотное расписание, — я нахожу в себе силы отвечать бесцветным тоном, опускаю голову, сцепляя пальцы в замок.
— Может не слышала телефон…
«Скорее просто не стала подходить, когда увидела кто именно звонит».
— …Мне следовало приехать раньше. Попросту раньше. Если бы не…
Мама наконец делает несколько шагов вперед, сжимая мой локоть и я чувствую настойчивое прикосновение, которое говорит, что разговор перейдет в ненужное русло нервозности. Она кладет руку на плечо. И тут я вздрагиваю невольно. Оказывается, мои плечи все еще плечи помнили то, как их обнимал он. Кристофер Робин. Как же неправильно с моей стороны вообще об этом думать в такое время. Я не должна, а думаю. Все мое тело так или иначе помнило е г о.
Мой затуманенный разум улавливает мамин сигнал, хотя я сейчас не хочу понимать никаких намеков. На самом деле я хотела добрести до своей комнаты и не выходить оттуда пока не наступит весна, пропуская это бесконечное и жестокое лето мимо, не желая чувствовать холодные поцелуи осени на щеках и уж точно не собираясь и близко подходить к зиме, чтобы праздновать Рождество без дедушки. Добрести-упасть-не просыпаться никогда, потому что вряд ли меня как Спящую Красавицу или Белоснежку разбудит поцелуй истинной любви.
Если только у Эдварда не вырастет второе очень любящее сердце.
Или если… если небо упадет, мы поймаем жаворонков. Старая английская пословица, говорящая о чем-то невозможном. Этим невозможным, отныне и навсегда для меня стал Крис.
Когда я случайно повторила это имя про себя, то мне захотелось разрыдаться прямо здесь и сейчас. Потому что даже думать об этом было невыносимо. Да и прошло слишком мало времени. Может, через пару месяцев мне будет лучше. Да, разумеется л у ч ш е.
Никогда мне не станет лучше.
— Кристина, я действительно очень рада тебя видеть и действительно скучала, — уверена она если бы была в прежнем расположении духа насмешливо бы изогнула бровь. — но я ужасно устала и чувствую себя совершенно разбитой так что… и мне нужно увидеть дедушку перед похоронами и попрощаться. Извини меня, мы обязательно поговорим. Чуть позже.
Она кивнет, скажет, что так как прилетела раньше и разница в часовых поясах мизерная, успела выспаться [потрясающе, что она может спать – я бесконечно завидую] и «повидаться с дедушкой». Это резануло по моим ушам словно садовый секатор по кустам, растущим рядом с дворцовым парком. Будто он жив. Будто он лежит в своей комнате, пьет несладкий чай и читает газету или какого-нибудь Оскара Уйальда, а может быть где-то в саду мастерит очередное произведение искусство. Будто, если мы сейчас войдем в его комнату он, по-мальчишески лихо развернувшись на стуле, подскочит и, уперев руки в боки уточнит не «пиратское ли это нападение».
В моем чемодане так и будет сиротливо валяться снежный шар, который он так любил и который так и не увидит.
Тошнота соленого характера подкатила к горлу. Я вообще не думаю, что на меня сейчас кому-то может быть приятно смотреть. Доставляло ли ей это удовольствие или она смотрела на меня с жалостью – я не знаю, я просто тоже склонила голову, на негнущихся ногах-палках выбралась из гостиной, продолжая свой путь по коридору вперед. 19 комнат. Я точно знаю сколько шагов отсюда до дедушкиной спальни или моих апартаментов. Я знаю какие картины я буду проходить и их точное количество. 32 картины, 8 ваз с цветами [теперь дворец заполонили белые цветы], 7 диванчиков. 218 шагов.
Я снова начинала отсчитывать, один за одним предмет, будто снова пыталась ни о чем не думать. Между тем, если бы я прислушивалась к происходящему за углами, к перешептываниям и переглядкам, то может быть и вынесла для себя то, что дворец несмотря на всю свою скорбь и четкую печаль был порядком взбудоражен.
Горничные полировали сервиз, протирали пыль или хлопотали на нижних этажах в крыле для персонала, лакеи стояли у дверей, начищая дверные ручки [необходимо все вымывать] мистер Клаус пыхтел, словно старый скрипучий паровоз, сидя прислонившись к стене, начищая ботинки.
— Она наделает шуму теперь. Жди переполоха, — ворчливо, поднимая глаза к потолку. На верхних этажах привычно царила тишь да гладь, они же барахтались внизу. Но все правильно – они здесь с л у ж а т и это большая честь. Непозволительно птице-корольку претендовать на место орла. Непозволительно кому-то слишком быстро взлетать.
Старик Клаус терпеть не мог ничего нового.
Принцесса Кристина была не совсем новым, но ее привычки многим были знакомы. Вроде разбитых ваз, душных комнат, ругани по утрам. Позор.
Если бы он мог каркать, то каркал бы, словно ворон это свое: «Позор».
Почему-то осуждение кого-то он считал вполне позволительным занятием. Да и какие слуги не любят посплетничать.
Мистер Клаус разумеется говорил о приезде средней из детей королевской семьи, вытирал непрошеную влагу из-под носа.
— Я слышала Её Высочество прожила во Франции несколько лет… — Присси – молоденькая горничная чистила морковку, а мистер Драмонд умудрялся постоянно придираться к тому, что она делает это неправильно и такими темпами от нее останется только огрызок.
— Все французы – развратники, — категорично заявляет дворецкий и его старческие глаза краснеют. — Чему она могла у них научиться… Иностранцы во дворце это в принципе катастрофа… — голос скрежещет, горничные начинают перешептываться, мистер Драмонд стонет, что никто ничего не успевает и «хватит обсуждать чужую жизнь».

Дворец на самом деле на затихал, но на наших этажах, словно в каютах первого класса, словно в еще одном мирке в другом не менее закрытом мирке, царило царственное спокойствие и выдержанная печаль. Я не слышала перемолвок, Кристина наверное наслаждалась произведенным эффектом своего возвращения.
А я шла по коридору. Я отсчитывала шаги. Дверь дедушки тем не менее возникла передо мной так неожиданно, что я чуть было не ударилась в нее головой.
А потом я несколько минут просто держалась за ручку, прижимаясь лбом к поверхности и не могла заставить себя надавить на нее и зайти внутрь. Стояла и гипнотизировала взглядом эту дверь, будто ожидая, что оттуда послышится знакомый веселые голос прямиком из детства: «Кто это там топчется у моей каюты?».
Голоса не было. Голоса и не будет, а я все стояла, держалась за эту ручку, чувствуя, как еще немного и повалюсь с ног. Неудачно вспомнилось то ли грушевое, то ли апельсиновое дерево с Тосканы. Его я тоже обнимала.
Я не разрешила разбирать свой чемодан, потому что там были вещи, которые я не могла никому показывать и никому доверить. Платье, ручка [единственное, что у меня вообще от тебя осталось] и футболка. Она еще должна была сохранять запах.
Нет. Нельзя. Начну вспоминать одно – обязательно выплывет что-нибудь другое. А за ним потянется невыносимой ниточкой воспоминаний все и сразу. А мне даже некому об этом рассказать. Я не могу никому рассказать, что умудрилась потерять. Мне совершенно не с кем поделиться, чтобы подобные откровения не вызвали разочарования и еще большей боли. «Лили совсем испортилась». И потом, сейчас всем было не до этого – когда я выходила, чуть не столкнулась с Джонни, а значит у мамы снова уйма неотложных дел, которые необходимо решить.
Рука нажимает на ручку сильнее и я, наконец оказываюсь в комнате. Дверь за мной закрывается. И пусть закрывается очень тихо, но я вздрагиваю. Я не могу смотреть. Я не могу это видеть, но загипнотизировано подхожу б л и ж е. 
Здесь пахнет странно и инородно. Уже не теми лекарствами, как месяц назад, но все равно чем-то химическим. И цвет лица дедушки, лежащем на этом покрывале было каким-то желтоватым. Обо всем уже позаботились. Пару раз я отворачивалась, передергиваясь всем телом, глядя на руки, сложенные на груди по христианскому обычаю, на плотно закрытые глаза и казалось окончательно побелевшие волосы, уложенные чьими-то аккуратными руками в достойного вида прическу. Эти же заботливые руки успели переодеть его в мундир. Парадный мундир ВМС. Он часто им хвастался.
И все же, я никак не могла поверить, что это мой дедушка. Мой дедушка-хохотун, мой неисправимый романтик, который отправлялся бы на поиски любого рода приключений, будь у него еще «порох в пороховницах». Передо мной лежала пожелтевшая оболочка. И все же, это был он.
Здесь все осталось так, как было и при жизни дедушки. Кровать, на которой он лежал была аккуратно застелена, на стуле — номер «Рейсинг пост», два забега на следующей недели были обведены синей шариковой ручкой. И я позволяю себе присесть на краешек кровати, вспоминая, как мы постоянно забирались на эту кровать, укладывались на его плечи и слушали сказки.
Матрац даже не прогнулся подо мной. Он даже не издал звука. Мертвая тишина. Мертвый он. Умирающая я. Кажется слово «бессердечный» заиграло новыми красками.
Я провела указательным пальцем по вафельному стеганому одеяло. Оно не выглядело королевским, но он его любил. Потому что бабушка еще в молодости умудрилась самостоятельно его смастерить. Или смастерить к нему пододеяльник. Лоскутный такой. В общем, он не расставался с этим одеялом. На прикроватном столике стояла фотография бабушки, сделанная в 1950-ых, волосы уложены буклями, улыбка неожиданно открытая и доверчивая. О бабушке у меня сохранились либо очень смутные воспоминания, либо, как уже известно грубо говоря пугающие, но дедушка был неизменной составляющей моего детства: сперва — как хозяин собственно Букингемского дворца и домика у моря заодно. Мы с Кристиной бегали к нему, таская конфеты, которые он постоянно откуда-то выуживал, последние же пятнадцать лет — как постоянный обитатель спальни, до которой было 218 шагов. Его ласковая уверенная улыбка будто пунктиром или курсивом проходила через весь мой день, так же как его присутствие в гостиной с газетой и кружкой чая по утрам. Так же как его смешной халат с большими карманами. Также как и его корабли, которые были везде и всюду.
Я вспомнила все истории, которые мы коллективно любили слушать в детстве, о его службе на военно-морском флоте (хотя, быть может, рассказы о необитаемых островах, набитых сокровищами, обезьянах и кокосовых пальмах не совсем соответствовали действительно и были позаимствованы из книги «Остров сокровищ», но нам в детстве это было глубоко безразлично и мы слушали его с открытыми ртами). Вспомнила, как он жарил на закопченной сковородке [где он ее откопал остается тайной] сладкие гренки — он вечно хвастался этим блюдом, и когда родители уезжали готовил нам его на завтраки [обеды и ужины] и это казалось высшим лакомством. А еще он разрешал не одеваться к завтраку и бегать по дворцу в пижамах, босыми ногами касаясь пола.
Неожиданно и вспомнила и о том, как он в свое время умел смешить бабушку буквально до слез и сережки в ее ушах мелко дрожали, а она отмахивалась от него и хохотала. Благодаря дедушки я только что вспомнила бабушкин смех.
А потом вспомнила последние годы его жизни. Когда приходила к нему по расписанию, зная, что так положено и это превратилось в ритуал. Когда я уехала в это чертово турне, которое закончилось для меня похоронами, я не писала ему. Я не писала, считая, что он все равно уже не в состоянии прочитать. Я не звонила ему. Я просто считала, что он всегда будет здесь, так долго как мне захочется. Обижался ли он на меня? И хотелось ли ему со мной поговорить? Я этого уже не узнаю. Не спрошу. Не услышу голос. Не попрошу советов. Я буду жалеть о каждом слове, которое не сказала и которое сказало. Может стоило говорить что-то другое. Нужно было вернуться раньше. Нужно было… О потерянном не плачут, но это не про меня. Тысячу раз не про меня.
Я даже не сказала ему «до свидание», когда уезжала. В то утро я слишком долго прособиралась, слишком возбужденная предстоящей поездкой и опаздывала, поэтому просто н е успела. Я даже не посчитала нужным сказать ему до свидание.
На память пришли слова о том, что оказавшись вдали от родного дома, ты словно пытаешься одновременно усидеть на двух стульях, а твое сердце разрывается на две половинки. Так вот я и разорвалась. Кажется, на молекулярном уровне.
Я положила руку на стеганое покрывало. И наконец-то расплакалась.
Самое предательское было в том, что внутри я не понимала почему точно плачу. Я плакала не только из-за того, что дедушка больше не будет частью моей жизни, не потому, что его просто нет и никогда уже не будет. Также я эгоистично плакала из-за себя, из-за человека, руки которого я еще чувствовала, объятия которого все еще ощущала и от осознания, что никогда больше его не увижу.
Никогда больше не будет меня обнимать.
Целовать.
Никто и никогда.
Я заявляю это пафосно и громко.
Nobody and never.
Слезы душили, я хотела попросить дедушку сказать мне что-нибудь, хотела коснуться волос и рассказать, что нашла свой «дзынь», хотела попросить прощения. Но дедушки не было здесь и не было еще со вчерашнего дня. А меня душили слезы, я сгибалась пополам в этой комнате, хватаясь за живот, опускаясь с кровати вниз и плакала.
Я эгоистично жалела себя.
Ответственно заявляю, что имела на это право и в своих сожалениях не услышала, как дверь приоткрылась, как ладони коснулся холодный собачий нос. Крекер меня обнаружил, молча забираясь на колени и периодически слизывая соленые слезы. Говорят, собакам нравится. И я прижимаю его к груди, чувствуя хотя бы что-то теплое и живое, зачем-то вспоминая о Фло, ферме, последнем дне, записи на ручке и заливаясь слезами еще сильнее. Никакой сдержанности.
Позже я отключилась, так и уснув на ковре вместе с Крекером, рядом с кроватью, где уснул вечным сном один из самых дорогих для меня людей, не чувствовала, как кто-то шепчется вокруг, как кто-то бережно поднимает меня с пола, берет на руки и относит в мою комнату, в которой я и проснулась посреди ночи, чтобы обнаружить вместо потолка комнатки в Тоскане, свой потолок, свою дорогую итальянскую кровать с ортопедическим матрасом, на котором когда-то так удобно было засыпать и снова разразиться глухим плачем.
В комнату меня относил, кажется папа.
Удивительно, что за этот второй день и последним перед похоронами, я не перекинулась словами ни с кем кроме Кристины, мамы и, кажется Джеймса. Может быть я просто разучилась разговаривать.

Похороны прошли как, собственно и положено проходить всем королевским похоронам. Торжественно, чинно, без лишней пафосности или роскоши. В Ветсминстерском Аббатстве стоял удушливый запах хризантем. Или это был запах духов тети Норы – казалось, находясь в крайне потерянном состоянии он выпотрошила все банки с духами. Кристина несколько раз нарочито громко чихнула, оставляя между собой и тетей немалое расстояние. Как и все королевские похороны с различными вариациями степени скорби, когда слышатся чьи-то сдержанные всхлипывания, они ничем не отличались от других. Вообще, у нас на похоронах не принято плакать. Я же могла гордиться, что мне плакать нечем. Голос архиепископа Кентерберийского звучал отстраненно. Некоторым из собравшихся было бы не плохо знать мелодию и строчки псалмов. От количество черного рябило в глазах – это как опуститься в огромную и черную лужу мазута и нефти и, по понятным причинам застрять. Дедушка запретил оббивать свой гроб черным и он парил в пространстве белым облаком из бело-золотой парчи и был моей точкой фокусировки.
От траурного марша Генделя дедушке откреститься не удалось. Я стояла сразу позади мамы. Я тогда не заметила, как отец аккуратно поддерживает ее под поясницу. Понятия не имела о ее мигренях. Я вообще ничего не замечала, кроме белого корабля впереди себя, но стояла неподвижно, снова превращаясь в статую. Хор пел мягко, задумчиво и печально, провожая его в последний путь. Еще немного и плита будет опускаться, а вместе с ней и гроб.
Реквием Моцарта давит на плечи, я не моргая наблюдала за тем, как мама подходит ближе – у меня колыхнулась вуаль только. Я не почувствовала запах ее духов, будто об этом она позабыла или в общем безумии ароматов он просто терялся. Но я практически явственно услышала как хрустит горсть мягкой земли в ее руке, как она бьется с глухим стуком о крышку гроба и тогда, когда я услышала шепот сухих губ архиепископа знакомое «прах к праху – земля к земле», мои глаза предательски защипало, а под рукой даже не оказалось носового платка. Я никого не замечала вокруг себя, полностью погруженная в свое горе, упиваясь им достаточно, чтобы окончательно утонуть в той луже, в которой оказалась.
Прах к праху.
Земля к земле.
Все склоняют головы вслед за мамой.
А когда я поднимаю голову, поднимаю взгляд затуманенный бледным светом немногочисленных свечей и увидела по ту сторону от гроба, опущенного под могильную плиту Криса. И тотчас же нахлынула жаркая волна — что-то среднее между страхом и тошнотой. На секунду мне показалось, что я действительно поймала его взгляд, но как только заморгала и отвернулась, через секунду его уже не было.
Его и не могло здесь быть.
Плита с грохотом, окатывающим эхом все пространство закрылось, окончательно унося с собой дедушку и частички моей души. Мне показалось, что они испаряется вместе с дымком от свечей. Высоко под своды собора. Навсегда. Безвозвратно.
А вернувшись домой я занялась тем, чем и планировала.
Самозахоронением.

Первые сутки после похорон я мечтала, чтобы меня оставили в покое. Следующие — чтобы забыли о моем существовании. Третьи — чтобы это я забыла о существовании остального мира, пусть он и пробивался то солнечным радостным светом продолжающегося английского лета, то сдержанными разговорами за дверью, то грохотом подноса с едой, которую мне первое время приносили в спальню, буквально заставляя подняться с постели и проглотить пару ложек бульона и сухого хлеба, смоченного молоком. А я вспоминала, как готовила куриный суп т а м, падала на подушку, пытаясь разрыдаться, но что-то не давала и это в эти дни было попросту самым страшным. Что-то вечно давило огромным булыжником на мою грудную клетку и я чувствовала, что вот-вот, еще только немного потерпеть и я смогу расплакаться отчаянно и громко, но не особенно-то что-то выходило. Может быть я действительно все выплакала. Осознав это, я погружалась в пучины чего-то еще более беспросветного.
Иногда, впрочем, я выбиралась из своей мрачной конуры, чтобы выйти на балкон, где ко мне вообще боялись подходить. Никто не торопился со мной заговорить, мы перебрасывались короткими: «Да» и «Нет», каждое утро я просыпалась со странным ощущением, что что-то потеряла, каждое утро я ожидала увидеть перед собой лицо, которое не становилось ни на йоту расплывчатее, чем я его запомнила в последнюю ночь. У меня пытались спросить: «Что случилось?», но я не отвечала. Что я могла ответить?
«У меня умер дедушка, я навсегда лишилась человека которого люблю и он, пожалуй, меня ненавидит».
В итоге все соглашались, что смерть дедушки сильно по мне ударила. Расписание было полностью свернуто, парламент заканчивал свою работу.
На пятый день я, сквозь тяжелую дремоту слышала встревоженные голоса около своей кровати. Один — твердый и категоричный и другой — взволнованный и дрожащий. Трина и Лекси.
— А я говорю она так себя загонит в могилу. Она сама похожа на покойника. Нужно ее вытаскивать из постели.
— Но вдруг ей просто нужно время, Трина… Боже, наша бедная Лили. Тебе не кажется, что она изменилась? Будто другой человек.
— Если под «изменилась» ты имеешь ввиду, что она пожелтела, осунулась и выглядит страшнее, чем моя тетя Урсула, то да. Она изменилась.
— Никто не может выглядеть страшнее твоей тетки, не оскорбляй нашу подругу.
— Нам стоит ее разбудить?...
И они пытались. Пытались, осторожно дотрагиваясь до плечей и называя по имени. Называя меня Лили на разные голоса. Л и л и. Почудился другой голос и мне захотелось накрыться синтепоновым одеялом с головой. Я не отозвалась, лишь крепче зажмуривая глаза и пытаясь дышать ровно, пока они не покинули спальню и я снова не осталась одна.
Я напоминала себе дельфина из сказок дедушки, которого выкинуло на берег и он, судорожно глотая ртом воздух пытается выжить. И до воды вроде бы близко, но он не в состоянии до нее добраться, вот и лежит, вяло хлопая хвостом по песку.
Я привычно задыхалась.
На седьмой день моего безвылазного пребывания в своей комнате на пару с Крекером пришла мама. Она вышла без стука, я даже сначала не разобрала кто это, она просто зашла, широко раздвинула шторы, на что я застонала что-то вроде: «Задвиньте обратно немедленно!», а когда приоткрыла глаза увидела ее хмурое, по-настоящему хмурое лицо.
— Так нельзя, Лили, — и это не звучало как приглашение к обсуждению или спорам. Она просто говорила н е л ь з я. — Я долго пыталась понять твое положение, правда. Но прошла неделя. Если ты не хочешь, чтобы я пригласила доктора или пересадила тебя на инвалидную коляску, ты спустишься к ужину. Встанешь и придешь. Нам всем тяжело. Но у нас есть обязанности. И, — она понимала, что я почти не слушаю ее, глядя на вечернее солнце.
Только осознала, что уже вечер, а вовсе не день воскресенья. Хотя нет, это снова был вторник. Дни недели в моей голове спутались, как и все происходящее. От запаха комнаты уже действительно начинало мутить.
—… у нас есть обязанности перед самими собой. Оставаться здоровыми и сильными. Мы не видели тебя месяц и я полагаю, что заслужили наблюдать твое лицо хотя бы за едой.
Ладонь коснулась моей щеки, я вспомнила, что давно не принимала душ.
Они не видели меня месяц. Я вспомнила, как начинала скучать, как хотела чтобы кто-нибудь узнал какими невыносимыми и в то же время замечательными бывают мои родители. Вечерний свет английского солнца золотил спутанные волосы.
Посидев еще немного, подождав, пока голова перестанет кружиться, я все же вылезла из кровати, приняла прохладный душ, обнаружив в шкафчике новое мыло с персиковой отдушкой и даже помыла голову.
Меня все еще немного покачивало, когда я выходила из комнаты и я чуть было не прошла мимо столовой, будто совершенно забыла, где она находится. Крекер радостно семенил следом и, мимоходом я заметила, что пусть он и идет активно повиливая хвостом, он заметно постарел. В этом году ему исполнится 9 лет. Все когда-то стареет.

На ужин подавали салат с редисом и перепелиными яйцами, жаркое из индейки, теплый салат из молодого картофеля, а на десерт мы удостоились попробовать всеми нами любимый яблочный крамбл с мороженым. Из оранжерей Винздорского замка прислали клубнику и белые персики, мама позволила себе откусить кусочек черного шоколада. Я заметила, что вместо привычного джина перед едой, ей приготовили аперитив на основе сладкого вина с долькой лимона и большим количеством льда.
Папа и Кристина довольствовались шампанским.
На плечи опустилось что-то теплое. Едва ли оно могло полностью потушить все то ледяное королевство, которое разрослось внутри меня, но… но это было т е п л о. Будто все возвращается на свои места. И я действительно была дома.
Кристина как обычно выглядела прелестно в темно-бордовом платье, подавая отцу то одну, то другую тарелку, сияя своей неожиданной беззаботностью и грациозностью. Она подсмеивалась над очередным саркастичным комментарием, чмокала отца в щеку непринужденно, как только она умела. И отец действительно ее обожал.
Как выглядела со стороны я – знать не хочется. Но я бы не обиделась, если бы кто-то назвал меня пандой. Я плохо спала по ночам, плохо спала днем, серела и бледнела, так что под глазами должны были образоваться черные мешки. Но я уверена, что из общей деликатности никто этого не сказал.
Джонни пару раз о чем-то говорил с мамой, причем так негромко, что я не могла разобрать слов [а может стоило прислушаться]. До меня, которая аккуратно насаживала клубнику на вилку, долетали только непонятные слова вроде: «Мы будем держать вас в курсе», «Сэр… считает…», «не прогрессирует».
— Джонни, а ты уже ужинал? — Кристина аккуратно вытирает уголки губ салфеткой и улыбается. И я знаю, что когда она улыбается так, то наверняка следом последует что-то о п а с н о е. — Всю неделю тебя вижу и никак не могла не принести свои восхищения. Тебя ведь до сих пор не уволили.
Мне кажется, что я понемногу начинаю идти на поправку. Раз с таким усердием начинаю подчищать тарелку. Но я чувствую, как мамины глаза [отчасти их цвет будет напоминать мне о… о других светлых невыразимо удивительных глазах] начинают становиться металлически непроницаемыми.
Джонни распрямился, мне показалось, что сейчас я услышу звуки железных шестеренок. Его лицо оставалось непроницаемо-вежливо и на нем не дрогнул ни один мускул. Вечная борьба.
— Не подумай ничего такого, — Кристина прикладывается к шампанскому, пожимая плечами, но ее взгляд опасливо твердит: «Я терпеть тебя не могу. Тебя и все окружение службы безопасности». — я имею ввиду, что ты работаешь здесь так долго. Это заслуживает восхищения. Твоей удачливостью, — она поднимает бокал, будто собирается с ним чокнуться или произнести тост. Или это и был тост.
Джонни сдержанно кивнет, склоняя голову, будто совершенно намеков не понимает. Хотя мистер Смит кажется тот самый человек, который в них отлично разбирается.
— С божьей помощью, Ваше Высочество. Благодарю, — он отвечает отрывисто и четко, как и привык.
А я думаю о том сколько у него совершенно одинаковых костюмов в ассортименте. Чтобы не тратить время на выбор одежды. Не хочу думать о том, что Кристина никогда не любила Джонни, который в свое время сыграл неплохую роль в ее отъезде в Париж. Впрочем, Джонни играл не только в ее жизни важную роль, но я не хотела об этом думать.
Стул рядом со мной непривычно пустовал. И я, воспользовавшись ситуацией и не желая присутствовать перед «актом тихой мести», извинившись решила отправиться на поиски Тома, которому наверняка сообщили о том, что ужин давно начался. Обычно он приходил вовремя, потому что «у подростков в этом возрасте вечно зверский аппетит».
— Извините, я пойду позову Тома. Здесь его любимые персики и десерт.

В его комнату я зашла с самым усталым выражением лица на свете, споткнулась о доску от скейтборда, потом чуть было не сшибла что-то, собранное из деталей «лего». Было бы неплохо хотя бы пытаться смотреть себе под ноги. Не знаю, когда здесь в последний раз вообще убирались, очевидно опасаясь его личные вещи.
— Том, уже ужин и я боюсь, что все съедят без тебя, — мой голос звучит бесцветно и все попытки звучать поживее проваливаются. К тому же он, игнорирует мои попытки достучаться, сидя перед экраном компьютером в огромного вида наушниках и крайне равнодушно расстреливал кого-то на экране. То ли зомби, то ли нечто вроде. Мне никогда не понять любовь мужского пола к шутерам и дракам. Да и Том вроде бы не особенно это любил.
— Том. 
Разумеется, никакой реакции не последовало, но на экране в пучину неизвестности отправилась еще одна группа каких-то монстров. Видимо точно также он отреагировал на призывы на ужин около получаса назад. Никак. Английская точность в нашей семье потерпела поражение. Мое терпение лопается, словно воздушный шарик, перекачанный гелием. И я просто насильно [откуда у меня взялось столько сил] разворачиваю кресло с высокой спинкой к себе, заставляя его выпустить из рук джойстик и обратить на меня свое драгоценное внимание хотя бы на минуту.
— Том, у меня нет сил, чтобы!…
Я собиралась эгоистично высказать все, что я думаю по поводу того, что он решил притвориться, что я невидимка, что у меня нет сил иногда чтобы стоять на ногах, что мне плохо и т.д. Собственно говоря он и не обязан был это выслушивать. И я ничего не сказала. Я только начала.
Заглянула в лицо и осеклась, брови, которые до этого были нахмурены распрямились и на моем лицо нарисовалось что-то вроде удивления. Удивления, осознания и…сострадания? Понимания?
— Том, ты что…
И тут меня пронзило что-то, напоминающее молнию. Пока разглядывала бледное лицо, выражение которого лишь отдаленно напоминало мне знакомое, пока замечала следы, которые оставляют только слезы, пока начинала медленно восстанавливать в памяти всю неделю от первого и до последнего дня и мне становилось все более с т ы д н о.
Том всегда был младшим, забавным, активным ребенком, появившимся в нашей семье так неожиданно, что никто не думал. Кроме того, я ужасно боялась, что он будет похож на сестру, с которой мы не находили общий язык даже тогда, когда не ссорились. Но он оказался таким милым, что я впервые поняла, как здорово может быть иметь младших братьев или сестер.
А еще Том был мальчиком. И ему твердили, что он мальчик, что он опора, защитник д е в о ч е к. Что мальчики не плачут, по крайней мере при всех. Что если больно, то терпи, поднимайся и иди дальше.
Мы все, особенно я, были так увлечены своим собственным горем, упиваясь им с полна, что на какое-то время упустила из виду тот факт, что страдаю не только я. А Том обычно так редко впадал в грусть и задумчивость [или я была такой невнимательной, боже], что по нему было незаметно.
И я вспомнила. Вспомнила первый день, когда на негнущихся ногах шла в спальню дедушки и меня окликнул голос, который всегда казался мне мальчишеским и которым он пытался бравировать время от времени, изображая бас [но не особенно выходило басить]. Но я не услышала, вспоминая другие голоса и погруженная в пучины беспросветной печали.
Вспомнила, как в день похорон дернулись его руки, которые он держал перед собой, затянутый в непривычно его взрослящий черный костюм. Может быть он хотел взять меня за руку, но я ничего не хотела видеть в своем эгоистичном желании похоронить себя вместе с дедушкой и Италией.
Вспомнила, как он приходил в мою комнату. Я скучаю. Это был не сон, это действительно был голос в моей голове. Мы все скучали по дедушке, нам всем было больно, а некоторым может особенно.
Он был ребенком сейчас, ребенком, которого оставили одного переживать первые в его жизни похороны, которые он запомнил и он был единственным из нас троих, кто слышал последние дедушкины хрипы. Мальчикам нельзя плакать. Показывать, что им больно. Но это же невыносимо т я ж е л о. Он оказался ребенком, которого забыли. Ребенком, которого я сама не видела месяц и не потрудилась сказать хотя бы: «Привет» или «Все будет хорошо».
Он похудел. Действительно похудел. Футболка с куском пиццы и надписью: «New York, wait for me» казалось повисла и растянулась, хотя раньше идеально сидела. И волосы оказались взъерошенными. Я не понимаю, как он умудрялся так тихо отсиживаться, когда в глазах так похожих на мои я увидела все то же самое [или почти то же], что испытывала сама.
И я поняла, что я не могу больше упиваться собственным горем. И что кому-то н у ж н а.
Я поняла, что не спросила как мама, ведь это был ее отец, как дела у отца.
Я ничего у них не спросила.
Паршиво, Ваше Высочество.
Взгляд растерянно от внезапного понимая сколько я всего упустила, жалея себя, скользит по его столу, на котором тоже однозначный бардак созданный из каких-то распечаток, наклеек с марвеловскими персонажами и маленькими 3D моделями кораблей, тоже в распечатках. Глупый-глупый Том.
Разве если больно, то не нужно об этом говорить?
— Почему ты такой худой? — я оживаю тихонько, нет, все еще также болит, но я понимаю, что я больше не могу страдать из-за того, что это болит. Обнимаю, вроде бы насильно наклоняя к себе, но он на самом деле очень податливый. Я сижу перед столом на коленях, чувствую очень неловкое сопение себе в плечо, будто наш ребенок разучился плакать. Кажется, волосы начали еще сильнее кудрявиться, пока я его не видела. Поднимаюсь, сопение продолжается уже в районе живота. Ему, как и мне, в принципе не нравилось, когда его волосы ворошат [а всем родственникам непременно нужно было это сделать, все просто обожали его шевелюру], но делаю это, целуя в макушку. — Прости, прости, я сразу должна была это сделать, — пожалуй, я и сама за всю эту неделю не считая первого дня, смогла позволить себе заплакать. Не надрывно, без всхлипываний, но я плакала. И впервые за все это время мне, кажется становилось легче. Он был теплым и несчастным, потерянным в неожиданном горе младшим ребенком в нашей семье. — Я тоже скучаю, Том, я тоже скучаю, — и мне не нужно было слышать ничего кроме этого сопения, чтобы угадать, что он бы сказал, если бы сказал.
Правда, я скучаю не только по дедушке. И тот факт, что я ни за что больше не смогу рассмотреть даже вдали лицо этого человека приносит мне такие страдания, что я не могу иногда дышать. Впрочем, дышать в макушку младшего брата представляется простительным и даже возможным.
Подростки его возраста не любят особенных нежностей, превращаясь в маленькие и вредные колючки. Колючки…со сложным характером, выбираясь из объятий и иной раз не знаешь с какой стороны лучше к ним подходить. Но иногда все становится очень очевидным. Иногда человеку просто необходимы объятия. Не важно от кого он их получит. И мне ужасно стыдно, что кому-то было невозможно их получить. Я эгоистка, прости Том. Бросаю взгляд, более внимательный взгляд на стол. Билеты. Пригласительные билеты. Сценарий. Законченный, я так думаю. — Ты хотел-таки нас позвать? Показал сценарий дедушке?
Неразборчивое мычание, из которого я могу расшифровать, что «не успел». Как и я не успела ему многого рассказать. Но я была старше и вроде как более зрелой. Поэтому все, что я могу это обнимать. Обнимать и понимать, что не могу позволить себе страдать в открытую, что мне придется продолжать жить, хотя бы внешне. Так будет легче другим, так будет легче в с е м.
Похлопываю по спине, пересчитывая позвонки пальцами и понятия не имею сколько времени прошло, сколько персиков уже успели съесть за столом, что там еще успела выкинуть наша сестра [я кстати так и не спросила как вы пообщались с Кристиной, в конце концов у вас отношения получше, чем у нас с ней]. Не знаю, просто стою плачу сама, успокаиваю его и раздумываю над тем, как жить дальше. И не придумываю ничего лучше, как упростить всем жизнь и вернуться к себе прежней – легкой, мягкой и послушной девочке, которая не умеет отказывать слишком категорично. Есть вещи, которые придется похоронить. Но это не значит, что боль ушла.
— Когда ты мылся в последний раз? Ты не мыл голову, да? — надеюсь, ободряющая улыбка вышла ободряющей. Изображаю высшую степень ужаса, принюхиваясь к ладони, но на самом деле не ощущая ничего кроме запаха печенья и молочного шоколада. С тех самых пор, когда Том родился, для меня он всегда пах по-особенному. Будто младенческий запах еще не совсем исчез. Я помню, как неумело целовала его в макушку – темную и крохотную, когда он только появился в детской. Сейчас он бы возмутился. Нет, сейчас он покорно отправляется в ванную, под мои подталкивания настойчивого характера. Как только он скрывается в ванной я устало опускаюсь на его кресло, роняя голову на колени. Мне придется с этим справиться.
Тень метнется от двери в его комнату. Бордовая тень. Я не увижу выражение лица Кристины, наблюдающей за этой сценой. Не увижу неожиданной печати печали о чем-то потерянном. Никогда не задумывалась, что сестре нужны были объятия. Или, что она хотела обнимать кого-то также. Я вообще ни о чем не задумывалась….

…а ночью я снова заявилась в его комнату, таща за собой мягкое плюшевое одеяло с Губкой Бобом Квадратные Штаны и надев старую пижаму с розовыми овечками. Штаны, которые раньше волочились по земле, теперь болтались выше щиколоток. От одеяла стоит признать, пахло пылью – я выудила его со дна гардеробного шкафа, когда аккуратно прятала заветные для себя вещи, расправила в руках, а потом не долго думая, захватив с собой подушку и с категоричным видом и улыбкой, за которой я решила скрывать отчаянье, которое окутывало каждую ночь [потому что я понимала, что буду засыпать без К р и с а] и просыпалось вместе со мной на следующее утро [потому что я понимала, что на утро не увижу его лица] я заявила, что: «Ты же не против, посплю с тобой. Как в старые-добрые времена».
Разумеется, он пробурчал, что «нет» и «у тебя есть своя комната» и еще кажется, что «мне не пять лет».
Почему ты такой жадный? У тебя огромная кровать, оснащенная высокими технологиями и умеет подниматься по нажатию кнопки. Не будь эгоистом — это некрасиво, Ваше Королевское Высочество, — с ослепительной улыбкой [не могу на самом деле улыбаться в таком духе, но видеть, как страдают близкие…отвратительно и тот факт, что я позволила им это – хуже некуда] плюхая подушку рядом с ним. До этого он смотрел что-то на телефоне, благодаря моим действием телефон едва ли из его рук не выпал [но шнур зарядки как минимум отлетел]. Взгляд, которым он откинул детское одеяло, казался очень скептичным. Еще немного и он надуется, но я заметила, в глубине глаз, которые так были похожи на мои, выражение облегчения. Я думаю мы все устаем от одиночества. И я удобно устраиваюсь рядом, совершенно нагло закидывая на него ноги и в ходе шутливой борьбы все равно выходя победителем – он попросту очень плохо сопротивлялся. — Не будь таким вредным, ты же такой теплый, очень удобно тебя обнимать! — с видом, который претендует на довольный заявляю я, используя все его тело как подушку для обниманий.
Разумеется я слышу «отстань», а когда слышу «отвали», то даю подзатыльник.
Как мне было объяснить ему, что мне тоже нужны объятия? Что я пытаюсь эгоистично урвать для себя частичку тепла? Что я должна держаться, но мне нужно держаться хотя бы за что-то.
— Откуда ты взяла эту пижаму?
— А что, не нравится?
— У нас не пижамная вечеринка, — почешет нос, снова доставая телефон и с серьезным видом разглядывая экран. — Будешь смотреть фильм?
Я буду смотреть что угодно, чтобы не думать. Такое чувство, будто сейчас грозовая ночь и я катастрофично отказываюсь спать одна.

— Том…
— Что?
— Как насчет того, чтобы с первого июля поехать в Балморал? Я думаю нам нужно уехать из Лондона чуть раньше, чем обычно. А как только парламент разойдется на каникулы приедут родители.

____________________________♦◊♦____________________________
Июль выдался на редкость жарким. Я не думала, что буду скучать по дождям, тем более в Англии, но я скучала. Наше идеальное лето славится прохладными ветерками, беспечными голубыми небесами с редкой облачностью, нависающей над зелеными лугами и напоминающей разве что об овцах. А от этой жары дрожал воздух. Поэтому, как только вещи были собраны я с удовольствием, которого от себя не ожидала отправилась в Балморал, в Шотландию, где туманы продолжали застилать все, на что мог упасть глаз по утрам, а волынка отчаянно будила с раннего утра, но постепенно привыкаешь. Привыкаешь к туманным рассветам, прохладным закатам, пока Лондон надумывал как не достичь отметки в 35 градусов и не устроить еще один Лондонский пожар. За серыми каменными шпилями Балморала высились зеленые волосатые холмы и горы, слышалось мягкое и забавное ржание пони, мы устраивали фотоохоту на куропаток и оленей, которые с удовольствием резвились по обширным территория поместья, которое всегда напоминало мне замок. И я любила Балморал не меньше, чем когда-то его любила королева Виктория.
Он не был таким роскошным, как Винздорский Замок или Букингем. Область Абеденшир славилась своими природными красотами.
Я развлекала себя тем, что пускала бумажные кораблики по живописной реки Ди, развела бурную деятельность в розарии, читала произведения английских классиков, рассеянно разглядывая мох, иногда покрывающий северные стены замка аж до самых окон, занялась реконструкцией одной из гостиных, мучая Тома каждодневными звуками дрели и молотка, припрягая к работе, а он спрашивал где это я так ловко научилась красить древесину. Красить… к лодкам, на которых обычно охотились на уток я тоже приложила руку и в итоге это занятие показалось нам особенно забавным – потому что придумывать им идиотские названия вроде как было здорово. Правда не знаю, что скажет отец, когда ему придется стрелять птиц на лодке под названием «Печень селезня».
Крекер, который раньше обожал плавать, носиться за курами и гусями до поздней ночи, теперь в основном дремал, уютно устроившись у меня на коленях или в ногах, все больше напоминая мне ленивого пса Джонни. Но Крекер по крайней мере не испускал зловонных ароматов и не п у к а л. Он с энтузиазмом воспринимал предложение сыграть в мяч или погоняться за палочкой, потом быстро выдыхался и предлагал мне самой гоняться за этой палкой. Мол, «принеси себе сама».
Я думала, что спокойное величие и скрытный образ жизни меня вылечат. Дедушка тоже любил Шотландию, отец и вовсе вырос здесь, я училась в университете Эдинбурга – Шотландия притягивала. Но на самом деле, как оказалось, я потихоньку сходила с ума. Просто незаметно для себя.
Ани Лорак — Расскажи
Джеймс просто попросил себе выходной [он вообще не обязан был постоянно следовать за мной, но на этот раз мама настояла, подчеркнуто настояла и они с семьей отправились в Балморал следом за нами с Томом]. Луиза, его жена, которая всегда казалась мне очень милой женщиной невысокого роста и с буйными рыжими волосами, напоминающими мне, как не трудно догадаться Мериду. Лу шутила, что ирландские корни победят что угодно, пока укачивала их с Джеймсом первенца. Мне она никогда не позволяла жаловаться на невыносимость работы мужа в те редкие моменты, когда мы с ней вообще встречались. Я знала, что они смогли купить себе квартирку в Лондоне, вполне ухоженную и чистую, а теперь, когда они ждали второго ребенка, Джеймсу понадобился всего один выходной. Лу плохо себя чувствовала в последнее время, он очень мило об этом сообщил за завтраком. От клубники начинало подташнивать на самом деле, но если Том ел с большим удовольствием, то и я ела. Я ела просто чтобы заглушить чувство голода, но ловила себя на мысли, что продолжаю не чувствовать вкус еды и не получать от этого хотя бы какое-то удовольствие. Так вот, мистер Морган обратился ко мне со вполне определенной просьбой: «Не могли бы вы, Ваше Высочество, отпустить меня сегодня. У нас с Луизой годовщина и я обещал свозить Конора в парк аттракционов».
По сути Джеймс мне не особенно и требовался во время отпуска, где слово расписание расценивалось как оскорбление. Да и я не думаю, что у него хватило духа с этим ко мне обратиться. Между мной и Джеймсом была определенная тайна, о которой он знал все. Это почему-то располагало и отталкивало одновременно. Разговаривать с секретарем о своих чувствах было бы верхом глупости. Но иногда, совсем изредка, я ловила на себе изучающий взгляд, который интересовался: «Вы точно в порядке?». Он видел многое, он знал все и знал п р а в д у. Каждый раз на такой взгляд мне хотелось сказать н е т.
Зернышки малины застревали между зубов.
— Разумеется, Джеймс, ты можешь ехать, — я начинала вполне невинно. И я даже позволила себя улыбнуться, отложив от себя салфетку. Том гипнотизировал экран смартфона. — в конце концов у тебя семья. У тебя есть сын, скоро появится второй, а знаешь рождение ребенка это такой ответственный процесс…только не позволяй Луизе заниматься греблей, это гиблое дело – повыдирает тебе все волосы, — с этого момента его лицо начало озадачено вытягиваться, а мой голос приобрел истеричные нотки. И никто уже не мог меня остановить. Том поднял голову от телефона. Взгляд становился все более серьезным и изучающим, но как только я оборачивалась к нему, то он немедленно утыкался обратно в экран. — Вы поедите в парк аттракционов, вам там очень весело будет. Купите сахарную вату? Или нет-нет, — я улыбаюсь так, будто сейчас запущу в него тарелку с недоеденной клубникой. Никогда не задумывались над тем насколько доля секретарей в наше время невозможна? — лучше купите жареный арахис! Его можно есть в машине. А еще у вас годовщина. Это так романтично. Праздновать годовщину с тем, кого любишь. Что вы будете делать? Будете танцевать, — мне кажется он понял, что я не жду от него ответов. — будете пить вино, будете говорить друг другу красивые слова. А я буду сидеть здесь, читать Фицджеральда, а однажды состарюсь в одиночестве, в окружении сорока кошек и портретами мертвых королей! Я не подписывалась на такую жизнь! — прежде чем начать хныкать, словно ребенок, оплакивая свою долю и вводя Джеймса в состояние близкое к критичному.
Том буравил меня взглядом исподлобья и я уверена начал мысленно строить предположения либо о том, стоит ли вызывать врача, либо о том, есть ли где-то в поместье смирительная рубашка. Морган отошел на несколько шагов назад, видимо опасаясь, что я действительно что-нибудь кину.
А я ударилась лбом о край стала, стащив белую скатерть слегка, разумеется это было больно, что заставило меня удариться в слезы еще сильнее, утверждая, что у меня будет шишка, что останется синяк, который никогда не сойдет и в итоге на меня никто не посмотрит.
Когда несчастный Джеймс попробовал меня успокоить, сказав нечто вроде: «Ваше Высочество, вы разумеется выйдите замуж», то я истерично заявила, что: «Никогда в жизни не выйду замуж! Я не позволю себе выйти замуж. Ни за кого и никогда. Потом передам корону… Тому».
Том вздрогнул. Я не распознала находясь в своем сумасшествии этого внимательного взгляда. Он тоже неплохо маскировался.
— Так я могу… я все же не могу отпроситься?
Он принес коробку салфеток, штук семь из которых я уже потратила на себя. И, извиняясь за свое неподобающее поведение я разумеется его отпустила, но он еще раз десять спрашивал разрешения, в итоге надоев даже Тому.

0

4

Я смеялась над несмешными шутками в воскресном шоу. Никогда они не казались мне смешными, а в то воскресенье я держалась за живот и хохотала в полный голос [или рыдала мы так и не разобрались], постоянно толкая Тома в плечо, но он не находил в шутках ничего смешного и раздражал меня. Мне кажется я слишком сильно толкала его в плечо. Я начинала плакать неожиданно и также неожиданно начинала смеяться, потом говорила, что со мной все нормально, впадала в задумчивость, которая кажется настораживала его сильнее всего. Я полюбила крыши. Если забраться на крышу Балморала, то оттуда открывался просто потрясающий вид на окрестности Абеденшира, на романтичный вид зеленых холмов, которых касался последний луч уходящего солнца. Мне нравилось смотреть вниз и я ничего не могла с собой поделать, мне нравилось, что я так высоко.
А потом мне понравилось ходить по парапету без какой-либо страховки, поднимаясь туда по ночам [благо не натыкалась ни на кого из обслуживающего персонала] потому что они бы решили, что у меня какая-то форма лунатизма. Мне нравилось ходить по краю, делать резкие повороты и неожиданно заваливаться на бок и чувствовать, как ветер кусает на бок, как в животе что-то ёкает, а сердце опускается в пятки. Голова начинала кружиться и я соскакивала с парапета рвано выдыхая из себя ночной воздух. И постепенно мои визиты на крышу только участились.
Я ходила по берегу реки, бросая в нее камень за камнем, задумываясь на секунду насколько река глубокая и стану ли я Офелией Датской, которую любил Гамлет. И я так завороженно смотрела на эту воду, настолько загипнотизировано, что не замечала, как ко мне подходил Том, вздрагивая от прикосновения руки к плечу. И его взгляд становился все более обеспокоенным.
— Все в порядке? Так мы идем смотреть фильм? Родители и весь двор приедет послезавтра. Разве нам не надо отдохнуть в последние дни, прежде чем здесь начнется королевское веселье?
Я забрасывала ему руку на плечо и мы шли смотреть ф и л ь м. И я не знала, что фильмы могут быть настолько печальными. Тем более фильмы Marvel. Том поворачивался на меня, чтобы узнать мнение и отворачивался, когда замечал, как по щеки одной за одной скатывались слезы. Однажды он поймал фразу: «Я по тебе не скучаю». И это была самая огромная моя ложь в жизни после той, что я не принцесса. И что у меня амнезия.

Каждую ночь я включала запись. Каждый вечер. Я не должна была этого делать, но делала. Ложилась на одну сторону кровати, потом клала рядом ручку. Прямо на подушку. Нажимала подушечкой большого пальца на кнопку и с л у ш а л а. И в первую секунду я всегда захлебывалась от боли. Это какой-то новый способ мазохизма – любой нормальный человек поступил бы иначе. Что вы делаете с вещью, которая хотя бы раз причинила вам боль? Избавляетесь от нее. Выкидываете какую-нибудь доску с гвоздями далеко за забор и не вспоминаете о ней. А я методично и каждый день натыкалась на одну и ту же деревяшку. Но дело в следующих нескольких секунд – запись длилась около пяти.
Пять секунд на то, чтобы услышать: «Спокойной ночи, Л и л и». И только тогда я переставала ненавидеть свое имя, только после этого обращения я переставала нервно вздрагивать каждый раз, когда кому-то приходило в голову действительно называть меня так.
Я слышала твой голос, запись зацикливалась, все повторяя: «Спокойной ночи Лили» каждую ночь, пусть я и засыпала в просторной, пусть и темноватой комнате шотландского поместья и тихо стонала в подушку, но тем не менее эти последние четыре секунды [или три с небольшим] казались чем-то волшебным. Я прикрывала глаза, хмурилась, жмурилась как можно сильнее, пока перед глазами не начинали появляться звездочки и представляла твое лицо. Каждый раз представляла, как мы это говорили. Твое лицо очень четко вырисовывалось в памяти. Твои тонкие губы красивой формы, длинные ресницы, брови, которые то хмурились насуплено, то насмешливо выгибались. И твои глаза насыщенно-голубые, которые я запомнила такими яркими.
Я не могла проглотить комок, вставший в горле, комкала одеяло, поднося его ко рту и таким образом глушила хриплые рыдания, которые никто не должен был видеть.
А потом тихо и отчаянно произносила свое:
Спокойной ночи, Кристофер Робин, — несчастно улыбаясь и пряча лицо в подушку.
Кто-то еще называет тебя так? Говорит тебе спокойной ночи? Конечно говорит, это ведь ты.
Ещё одна маленькая кульминация.
Я содрогаюсь от одной лишь мысли, что без меня твоя жизнь нисколько не изменится, более того, продолжит идти как шла раньше, будто меня в ней не существовало вовсе, будто всего, что между нами было на самом деле не было, словно это лишь иллюзия, обман, созданные чьим-то больным воображением. Глотая слезы, что подступают все ближе, уже касаясь длинных ресниц, мне остается лишь содрогаться в страхе, поддаваясь столь мучительным и болезненным рассуждениям и анализировать то, то между нами было, есть или могло быть… но не получилось.
Мы отправлялись на конные прогулки далеко за пределы Балморала, подставляя лица холодным шотландским буйным ветрам, похлопывая по крутым шеям лошадей и слыша, как они громко фыркают, выдыхая из ноздрей горьковатый воздух здешних лесов. Нам говорили, что совершенно точно необходимо вернуться до темноты, потому что в этой местности так легко заблудиться, увязнуть в вечерних туманах или просто бродить по кругу, но мы ни разу не потерялись.
А я, глядя на раскрывающиеся просторы, по которым можно было бы пустить лошадь вскачь галопом, вспоминала предательски. Его голос, его улыбку, его теплый взгляд, то как он слушал меня, как любил меня [или то, как я любила его]. Я представляла, как он где-то там сидит за столом с усталым взглядом. Он там, где-то совершенно в другой стране или даже континенте и молчит, думает обо всем, но только не обо мне. Это было даже хуже проклятий.
Я постоянно хотела вернуться обратно, это состояние превратилось в нечто перманентное. Я хочу вернуться обратно в тот сон, где мы с тобой вместе, счастливы и любим друг друга. Ты любишь меня только в моих снах, я могу быть с тобой лишь там. Я хотела крикнуть в далекие просторы отчаянного горизонта, что: «Пожалуйста, не дай мне больше проснуться».
Но ты снился мне вновь. Снился мне в ночь, после которой Балморал должен был наполниться суетливым шумом, перетаскиванием мебели и родительскими голосами. А ты снился мне. Может это потому, что я, словно какой-то человек с маниакальной зависимостью прижимала к губам материю. Запахи перемешались – твой и мой, что вполне ожидаемо, но твой ощущался четче. И я с ужасом понимала, что он постепенно выветривается, поспешно пряча аккуратно сложенную футболку на дно коробки, плотно закрывая крышкой. Мне необходимо было, чтобы запах еще ощущался. Так вот, я видела тебя во сне. И хоть головой я осознавала невозможность происходящего, что это лишь плод моей фантазии, эхо кричащих осколков души, поломанной и разбитой, однако чувство внутри, твое дыхание, движение глаз — все это было слишком реально, чтобы быть сном. Движение губ, к которым я с такой страстью прижималась, вызвало во мне океан эмоций, буря внутри набирала силу, готовая вырваться в любой момент и закричать от желания вновь прильнуть к твоим губам. Трепет, пробирающий до костей, вызванный твоими будто говорящими со мной глазами, словно побуждал на какие-то действия, давал внутренние толчки к осуществлению нарастающих в душе желаний.
Но я не прикоснулась к тебе даже во сне. Вместо этого, не в силах больше это терпеть я прервала этот момент, вернувшись в неожиданно серую и бледную реальность, которая ударила мне в затылок ледяным дыханием одиночества.
Но каждый раз просыпаясь я тянулась к той же самой ручке и она как заведенная твердила мне твоим голосом:
— Доброе утро, Лили
— Доброе утро, Кристофер Робин.

Дело в том, что отсутствие в моей жизни Криса казалось мне толстым одеялом, укутавшим мир. Я тосковала по его улыбке, губам, коже, мягким волосам, цвета спелой пшеницы. Я тосковала по тому, что рядом с ним выглядела более привлекательной, более живой [более чем когда-либо] и на какой-то короткий миг, быть может более ж е л а н н о й. По крайней мере он не смотрел на меня с вожделением снеговика к жару камина [иногда в мою голову приходят весьма удачные сравнения], мне казалось, что он смотрел на меня по-особенному. Я тосковала по ощущению рук на талии и пояснице, а так же по ощущению, будто все возможно. И была не в силах поверить, что утрата человека, которого я знала так мало может оказаться утратой части себя, из-за которой еда теряет вкус, цвета тускнеют.
Иногда, когда Том отправлялся спать, я не ложилась в свою слишком большую кровать, а дремала на мягком диване перед телевизором, который нещадно гоняла целые сутки, прижав колени к груди в попытке избавиться от ощущения пустоты в груди.
И больше всего меня мучило, что человек, который видел во мне самое лучшее, теперь думает обо мне самое плохое. И это только моя вина. Лежа перед экраном телевизора и на самом деле плохо представляя, что там происходит, я представляла с каким удовольствием он втыкает дротики в мою фотографию [которых в Интернете великое множество, если только поискать] или повторяет каждый день перед сном, словно Оттело, что: «Молилась ли ты на ночь Дездемона». Не знаю хотел ли он меня придушить, кинуть в мою голову горшок с кактусом или нет, но я представляла это во всех подробностях.
А потом, в один прекрасный день полезла на сайты аукционов антикварных вещей и ювелирных драгоценностей. В последнее время онлайн-аукционы набирали популярность.
Я была точно уверена, что появись там моя цепочка – она оказалась бы на самом верху, потому что пропустить такой ценный слот не смог бы никто. Ну, или по крайней мере он бы наверняка стоил кучу денег [если бы ты его относил к оценщику антиквариата или хотя бы ювелиру, а может коллекционеру – заиметь такое сокровище в любую частную коллекцию одно удовольствие]. Ее не было. Я искала, думала, что искала не там, искала снова, не находила.
От отчаянья я даже полезла на сайты онлайн-магазинов поддержанными вещами, Alie Express [но перевод описания некоторых вещей был каким-то сумасшедшим] и прочие интернет сайты для размещения объявлений о продаже товаров. Искала заветную подвеску, не замечая ничего вокруг.
Зачем? Я хотела хотя бы что-нибудь услышать от тебя. Хотя бы какое-то слово, хотя бы описание чертовой подвески. Вроде: «Подвеска от сбежавшей неизвестно куда обманщицы. Продам недорого – избавьте меня от этой вещицы». Может тогда я бы смогла оставить хотя бы какой-то комментарий вроде: «Тебе стоит повысить за это цену. Нет, я не откупаюсь».
Разумеется, ничего не найдя и решив, что цепочку утопили где-нибудь в Мичиганском заливе, в Тихом океане или сбросили в Тибр [твой отпуск закончился?] решила сделать нечто очень логичное.
Напиться.

На этот раз отец был один. Я спускалась по каменным высоким ступеням вниз, к погребу, который мы с разрешения мамы переделали под бар с высокими стульями, стойкой и полками, где рядом с бутылками Модейры стоял шотландский скотч и виски, на стеллаже, бывшим в прошлом книжном [понятия не имею сколько при этом стеллажу было лет] красовались бутылки с шампанским и розовым вином. Наш «мини-бар» освещало несколько настенных светильников, стилизованных под средневековые факелы, а на низком столике, под которым была спрятана «Монополия» [именно спрятана, потому что нам категорически запрещено было в нее играть, но мы всегда знали, что она у нас есть] в пыльной коробке, стояло пара светильников-канделябров. Свечи не зажигали в целях безопасности.
По погребу были раскиданы кресла-мешки выдриглазно ярких цветов. От цвета фуксии до флуоресцентно желтого и зеленого. Сюда отнесли старый телевизор с выпуклым вперед экраном такой тяжелый, что мне кажется тот, кто его стащил сюда заработал себе грыжу – его почти не смотрели. На ковре лежало еще пара старых настольных игр, старые игрушки Тома и наши [вроде собаки с оторванным ухом или куклы, у которой вместо одного глаза красовалась пуговица]. Пахло сосной и кедром, стены покрыты выпуклыми камнями, словно в средневековом замке. Собственно таковым, Балморал и являлся, активно это крича на каждом повороте, когда я однажды едва не наткнулась на грозно смотрящую на меня морду кабана. В другой раз я чуть не проткнула себя оленьими рогами.
Ненавижу чучела.
Я медленно спускалась по ступеням, проводила ладонями по камням [на каких-то мы с Томом в детстве чиркали мелом свои имена, но теперь не найти], время четко показывало за полночь, и вся моя семья так или иначе должна была отойти ко сну.
Кристина упорхнула на какой-то литературный вечер [или очередное сборище поэтов, которые пишут стихи без рифмы и пьют вино, в общем, как она их называет «эстетики»]. В Париже, как она говорила, ее постоянно окружали люди искусства вроде актеров или музыкантов. Она возвращалась с таких вечеринок около четырех утра, от нее пахло спиртным и дорогими сигарами и она проваливалась в сон до полудня, падая в кровать даже не раздеваясь. «Я не могу сидеть на одном месте».
Иногда мне казалось, что она снова смеется слишком громко, будто пытается доказать всему миру как несправедливо с ней поступили. Время дома она проводила с отцом, советовала, что ему следует надеть сегодня, критиковала рубашки или пиджаки и предлагала купить что-то «современнее».
Мама в основном читала, много читала, иногда позволяла себе вздремнуть днем, сидя на широкой качели в саду под навесом или занималась лошадьми, в чем я ей иногда помогала. Мы обходились без обедов, приемов и праздников, которые вообще казались чем-то весьма неуместным, но за ужином однажды вечером, мама напомнила о Дне Рождении тёти Норы и ее планах провести его в узком семейном кругу. Отец крякнул, заявив, что «узкий семейный круг» в понимании маминой сестры это человек 50 народу, половину из которых в круг никто не приглашал.
В общем, папа был один. Не в обществе Тома, не в общества Кристины, мамы, управляющего, Джонни или еще кого-нибудь там. Я тоже собиралась побыть о д н а, чтобы свидетельств моего грехопадения никто не увидел. Поэтому, оказавшись на последней ступеньке, пригнув голову и проходя в погреб, увидев отца, утопающего в нелепом розовом кресле мешке с кружкой виски в руках [не разбавленного, замечу] я поспешно развернулась было обратно, давая задний ход.
— Прости, пап, не хотела тебе мешать, — когда он приоткрыл глаза, глянув на меня со своего положения. Он казался задумчиво-серьезным, разглядывая янтарный напиток с кубиками льда, которые уже успели подтаять. — Я зайду попозже… — очень поспешно пытаясь сбежать обратно в комнату, пока голова была трезвой и неловко улыбаясь.
С отцом вряд ли пройдет этот трюк.
— Не торопись, Лили. Да и мне не помешает тот, кто со мной выпьет, раз уж мы оба здесь за этим. Не дегустируя сорта вин и не говоря о политике. Просто семейный вечер отца и его взрослой дочери. Зачем я растил своих детей, если они не могут со мной выпить? – и он улыбнулся краешками губ. У отца была очаровательная улыбка, даже поддернутая пеленой вечной усталости, которая иногда проглядывалась в морщинках в уголках глаз.
Думаю мама влюбилась в его улыбку. Или юмор. Или характер.
Мне ли не знать, как легко полюбить особенное выражение лица.
Я замерла на входе словно раздумывая.
— Я не собиралась пить, я…
—…пришла поиграть в «Монополию» в час ночи и в одиночку? Или посмотреть ночное шоу Дженны Марблс по телевизору 60-х годов в черно-белом цвете? — отец иронично усмехнулся, лед в бокале звякнул о стенки, когда он взмахнул рукой. — «Почему люди разводятся? Узнаем прямо сейчас!» — отец изобразил голос Дженны Марблс, хохотнул и отпил наконец из бокала.
Я криво усмехнулась. Да, странновато будет если я продолжу отпираться, будто явилась в алкогольный погреб на экскурсию или ревизию, а потом села рядом с ним на такое же нелепое кресло, которое так контрастировало с окружающей обстановкой. Потянулась к первой попавшейся бутылке, стоявшей под ногами.
— Это бренди и весьма крепкий, Лили, — моя рука замерла нерешительно, но потом все же подняла бутылку. Отец предупреждал, но не останавливал, ему будто интересно было наблюдать за моими действиями. Свободными, решительными и сумасбродными. И это будто доставляло ему удовольствие. В итоге он молча протянул мне второй стакан. Виски обжигало горло.
Мне и нужно было что-то крепкое.
Мы помолчали.
— Ничего не хочешь мне рассказать? – он первым нарушил молчание, но я еще не была пьяна настолько, чтобы рассказать то, что хотела. А он ждал, глядя на меня внимательно и выжидающе.
— Например? — осторожно уточняю у него, а он только пожимает плечами, подливает себе виски, оборачивается ко мне, склоняя голову набок. Я замечаю седые волосы в его прическе и пару серебристых волосков, закравшихся в бороду. Мне кажется теперь я боюсь потерять всех и каждого из-за неумолимого течения времени.
— Ну я не знаю… Например: «Папа, я сделала татуировку в форме бабочки на внутренней стороне бедра» или: «Папа, я проколола пупок».
Я хохочу. По крайней мере первый раз все это время искренне. Может быть бренди был действительно крепким и спасительные эндорфины от выпитого ударили в голову смехом. Отсмеявшись я качаю головой, машу на него руками:
— Нет, пап, я не делала татуировки и пупок я не прокалывала. Ничего такого, правда, — я смотрю на него, улыбаюсь и качаю головой.
Если так подумать, то лучше бы я действительно проколола пупок и теперь испытывала от этого невероятный дискомфорт. И лучше бы я переживала по поводу проколотого пупка.
— Ну, мало ли. Многие в твоем возрасте совершают глупости. Тебе ведь еще только 25… Или может: «Папа, я случайно вышла замуж за кубинца, а теперь он шлет мне страстные послания в любви и не дает развода».
— И что бы ты сделал, если бы это действительно было так? — папины предположения становятся все забавнее, но я, хотя и улыбаюсь вполне заинтересованно понимаю, что он остается серьезным, выжидая чего-то от меня.
— Ну, позвонил бы в МИ-6, Интерпол, достал бы свое ружье и сделал бы так, что он непременно даст тебе развод, если хочет сохранить то, чем он пишет эти послания.
— С каких пор ты стал таким грозным?
— С каких пор ты перестала нам доверять? Мы не идеальные родители, могу предположить, что хуже некоторых, но не заметить того, что с тобой происходит мы тоже не можем.
Он говорил это грустно улыбаясь, но его тон неожиданно стал серьезнее некуда. Таким тоном он обычно начинал отчитывать Тома, иронизировать и подтрунивать над политиками или Джонни. В прямолинейности ему, пожалуй, тоже было не отказать.
И я, потягивая бренди и оставаясь спокойной, словно слон на водопое, сделала то, что у меня так хорошо получалось. Наврала.
Я объяснила, что все из-за дедушки, утомительного путешествия по Европе, что я устала от того, что постоянно приходится оборачиваться на корону, устала от разговоров в кулуарах о свадьбе, мысль о которой мне претит с самого того момента, когда я стала понимать, что такое свадьба и выполнение супружеского долга, а когда выпила еще немного, затянула волынку о том, что вообще не собираюсь выходить замуж. Я знала, что тема этой помолвки больная, отец ее любил примерно также, как зануд – ненавидел. Поэтому, большую часть мы развлекались тем, что обсуждали абсурдность этой ситуации, а я сидела, утопала в мягкости странного кресла и снова п а д а л а. Я проваливалась, завралась, мне стало настолько паршиво, что даже самый крепки бренди бы не спас.
Мы сидели долго, пьянея постепенно, а мне в голову даже не пришло задать обычный вопрос: «Все нормально?». Главное, что все не нормально было со мной и я оставалась до обидности трезвой.
— Папа, ты никогда… не жалел, что женился на маме? – никогда я не задавала подобных вопросов и эта подача его возможно знатно озадачила.
— Имеешь ввиду, что жалел ли я, что не стал создателем искусственного интеллекта, не основал свою компанию, а оставался сначала графом по крови, а потом герцогом по положению, бросив профессию или предназначение? Нет, я же получил твою маму. Я не выдержал бы, если бы рассматривал ее фото, которые мелькали бы перед мои лицом, где ее обнимает какой-нибудь лысый черт, — он выпил еще виски, который он потягивал медленно-медленно, наслаждаясь моментом, вдыхая запах этого места и выдыхая, вместе с лимонной отдушкой. Я даже забыла напомнить, что таких фото не могло быть, потому что мы не обнимаемся на публике. — Когда я сообщил ей, что собираюсь на ней жениться, она сказала, что испортит мне жизнь и ни за что не пойдет на это, — пожал он плечами через некоторое время, я подобралась.
Родители имели странную привычку, что отличало как я полагаю их от других. Знаете, мне почему-то кажется, что все родители обожают рассказывать истории о том, как они познакомились, как отец делал предложение матери, как развивались их отношения и т.д. Мне всегда представлялись эти посиделки, когда на родителей неожиданно нападает ностальгия. У нас таких не было. Родители распространялись обо всем редко и мало.
— А ты что в ответ? – с любопытством, потому что я, как ни странно слышала эту любопытную историю впервые.
— А я сказал, что при таком раскладе меня посадят за похищение, удерживание насильственными методами и ей лучше выбирать куда она отправится – за мной в Тауэр или со мной под венец. Она принюхалась и спросила пил ли я. А я ответил, что да.
— Ты был пьян?!
— Я только вышел из больницы после удаления аппендицита и вряд ли бы рискнул пить что-то кроме чая с ромашкой. Его и пил. Она испортила всю романтику.
Если бы отец спросил зачем мне знать, то я бы не ответила. Но мне неожиданно стало интересно. Мизерный шанс на то, что такие как я не отпугивают таких как Крис. Правда папа был немного аристократом – много графом, правда в Шотландии. Крис был врачом. И я посчитала, что это равнозначно. Корона на голове неожиданно болезненно надавала на виски, заставляя распрямить плечи.
В зеркале никакой короны не отображалось, но я точно чувствовала ее вес.
____________________________♦◊♦____________________________
Влезать в корсет было непривычно до ужаса, будто меня пытались запихнуть в очень узкую и жесткую коробку, не делая комплиментов моей фигуре. Когда корсет затягивали я практически явно ощущала их мысли, которые вились над моей головой: «Нужно есть меньше, господи за что нам такая работа». Италия все же на меня повлияла, хотя я была почти уверена, что похудела за эти месяцы на несколько килограмм. После корсета, новым испытанием стали перчатки, которые предательски не захотели натягиваться, браслеты не хотели застегиваться и вообще я неожиданно поняла, что совершенно разучилась быть принцессой в полных рамках этого слова. Или в узких рамках корсетов. Был сентябрь, со дня смерти дедушки прошло около двух месяцев, все немного просветлели [некоторые же из нас в принципе не казались расстроенными] и развеселились. Я же отчаянно изображала веселье, потому что всем действительно так было проще – я видела, как только я с улыбкой говорила, что: «Мне уже лучше и жизнь продолжается», расправляли плечи и отчаянно хотели в это верить. И я давала им эту веру.
Мы остановились [стилисты остановились] на платье от Дженни Пэкмэн перламутрово-розового оттенка, поблескивающего серебристыми отливами, с легкими рукавами-крылышками, разумеется в пол, разумеется с максимально закрытой зоной декольте и кружевной вставкой на спине. И все было как обычно. Постепенно, в процессе подготовки к празднику, я чувствовала себя отлично. Насколько отлично может себя чувствовать половинчатый человек. Пока кто-то не забыл ляпнуть об Эдварде, свадьбе, кавалерах и ухажерах. Просто так, мимоходом, примеряя к моей голове то одну аккуратную жемчужную нить, либо заменяя ее жемчужным ожерельем. Они никак не могли определиться. Благо на этот раз туфли не должны были мне жать. Кажется, даже были удобными.
— Дайте мне тиару с розовым аметистом, — откладывая в сторону жемчужный браслет и переводя ожидающий взгляд на копошащихся вокруг меня.
Последовала небольшая заминка, все переглянулись между собой, а потом на всякий случай переспросили: «Т и а р у, Ваше Высочество?». А я просто кивнула, не собираясь повторять свою совсем не просьбу, оглядывая прическу.
Заминка продолжалась, мое терпение подходило к концу и мне кажется мой тон, которым я спросила: «Какие-то проблемы?». Я снова напоминала маму в те моменты, когда она недовольна, когда что-то требует или объясняет. Да во все моменты, когда она виду. И наверное стоит объяснить, что не т а к.
Протокол, тошнотворные страницы которого, я знала наизусть, четко говорил о том, что тиары запрещено, категорически запрещено, носить незамужним девушкам. Тиара является символом твоего особого положения, того, что ты занята, того, что с тобой запрещено флиртовать, если не хочешь нарваться на дуэль, оскорбление рода и прочее.
«Я не свободна».
Знак, который избавляет от лишних объяснений и разумеется от излишней навязчивости.
Все было просто. Я действительно не свободна. И никогда не буду. И не хочу. Не знаю тряслись ли у меня у меня коленки из-за того, что я кажется впервые нарушаю этот прокол – ничего не чувствовала, просто смотрела на них выжидающе. На всякий случай уточнила:
Да, тиару. Розовый аметист будет хорошо смотреться с этим платьем.
Если так суждено, то лучше и проще будет никогда не выходить замуж. Если не за него, то логично — ни за кого. Думать о помолвке, на которую все, за исключением мамы и пары политиков, смотрят сквозь пальцы, даже думать не собираюсь. И я была уверена, что когда мы сидели за большим столом [остальные столы были приставлены к нему, образовывая идеально ровную букву «п»] тетя Нора деликатно повернулась к маме и спросила:
«А что, Эдвард, наконец, созрел? Но я не вижу кольца…».
Мама вежливо улыбнулась и ответила, что: «Пока что нет, Элеонора. Попробуй десерт, малина здесь чудесная».
«Но, позволь, Анна, почему тогда тиара? Я не хочу показаться навязчивой, но не я одна задаюсь этим вопросом. Половина приглашенных им задаются. Тем более это одна из любимых маминых тиар, если я не ошибаюсь. После свадьбы с отцом она именно в ней появилась на своем первом мероприятии в качестве замужней женщины».
Мамина улыбка стала чуть менее вежливой. Уголки губ опустились вниз. Она набрала в легкие побольше воздуха и ответила:
«Она подходит к ее платью, полагаю. И Элеонора, попробуй десерт», — явно давая понять, что разговор на эту тему закрыт, хотя я и предвосхищала разговор со мной вечером или на следующее утро.
Иногда я ловила на себе взгляд Кристины – в темно-синем платье она выглядела восхитительно, оно отлично подходило к ее цвету кожи и среди вороха светлых платьев, сияло сапфировым пятном. Взгляд сестры чуть насмешливо вопрошал: «Ну, так ты теперь становишься бунтаркой?». Когда мы подходили, чтобы налить пунш, она подошла ко мне. Кристина умудрялась держать бокал шампанского и танцевать не пролив ни капли. Благо сейчас она не танцевала, хотя кажется успела вскружить голову паре приглашенных. Не понимаю, когда она успевает.
Том торчал около шоколадного фонтанчика и мне кажется его стошнит сейчас от общества дочки премьер-министра, той самой, у которой имя такое же, как у мамы. Самого мистера Беннета не было, но его семья приехала в Балморал полным составом. Иногда я не понимала, почему собственно нам так необходимо приглашать на личные мероприятия половину высшего света Лондона и окрестностей. Не понимала, но воспринимала как должное. Я бы ободряюще ему улыбнулась, но проявлять на публике подобное не слишком корректно а я просто начала от всего отвыкать. Первое мероприятие такого рода после поездки в Италию и смерти дедушки и фурор. Не уверена, что в хорошем смысле.
— Ты привлекаешь к себе внимание всего достопочтенного общества старушки-Англии. Как же можно так резко, — ее бровь выгибается, она поводит плечами.
— Это всего лишь тиара, — пунш проливается через край, капает на белую скатерть. Если завтра меня не прозовут: «Неряшливой принцессой», то я ничего не смыслю в прессе и сплетнях.
На мероприятии за нас отвечал всего один фотограф, который бы сделал несколько вялых снимков, пару общих семейных фото, которые разлетятся по фейсбуку и возможно попадут в официальный инстаграм-аккаунт. Когда я думаю об Интернете я неизменно думаю, что он где-то смотрит на мои фото, случайно натыкаясь на них в горе общего спама и выругивается.
Отпиваю пунш, стараясь выглядеть совсем не так, как если бы-думала-о-Крисе. Но я выгляжу именно так. В последнее время это значит, словно рассеянная дурочка. Или депрессивно настроенная дама.
— С таким же успехом ты могла надеть британскую корону и сказать, что «нет-нет, вы не правильно поняли, я все еще принцесса, не планирую государственный переворот», — Кристина говорит это с улыбкой, чтобы никто не дай боже не понял, что на празднике мы можем говорить о чем-то серьезном. Или около того. Поднимает бокал. — Кстати, а я могу спросить?
— Нет, не можешь… — с тяжелым вздохом, глядя в ее красивое лицо. — Потому что это будет глупость, на которую мне будет неловко отвечать.
— Ну так кто он? — у нее есть удивительная способность полностью игнорировать то, что она слушать не хочет и усваивать только то, что ей необходимо. Мои слова игнорировались практически без исключений. — Завтра о нем все равно будет судачить весь Лондон, но потом все сойдутся на том, что это твой Эдвард. Он все еще летает кстати?
Да, летает. И он не мой.
— Тогда я права, и это не он. Ты только не заигрывайся с любовью. Билеты в Париж, я слышала, подешевели, — она упорхнула в общество, разумеется, парней [следует называть их джентльменами, но видите ли, они все еще напоминали мне восторженную стайку надрессированных шпицев из цирка. Еще немного и они встанут на задние лапки, а их главному дрессировщику и не нужно будет ничего].
А я упорхнула в общество Трины и Сэма. Некоторые вещи не меняются. Точнее не упорхнула, а подошла тяжелым шагом. Трина затянула себя в платье. Светло-голубое платье до колен, которое наверняка ей купила её мать. Не понимаю куда она спрятала свои джинсы. И сейчас Кэтрин Эшвуд было явно некомфортно. Я замечала, как подруга трет ноги, которые не чувствовали себя комфортно без брюк, хмуро озирается по сторонам – возможно надеется найти здесь книгу. Трина ныла насчет того, что ей нужно готовиться к семинару, что ее практика в больнице не за горами, что она не должна здесь находиться, а потом останавливала свой бесконечный поток ворчания и пронизывала меня внимательным взглядом. Все будто сговорились спрашивать у меня: а) все ли в порядке; и б) не сделали ли мне предложение.
Меня, как ни странно спас вальс, в который я утащила покрасневшего и тихонько возражающего Сэма.
И мы танцевали, иногда я подсказывала моему длинноногому другу детства, куда следует наступать кроме моих ног и одобряюще улыбалась. Его руки всегда холодели, когда он брал в них мои [или как я думаю любой другой девушки].
— Ты надел линзы? — сегодня он обошелся без своих очков, которые потеряли круглую форму, но оставались очками. Вспоминаю, как в очках выглядел Крис. Что-то уколет. Он прекрасно в них выглядел. И очень забавно поправлял их на переносице.
— Да, п-подумал, что т-так будет лучше, — сегодня Сэм заикался несколько меньше обычного. Ах да, он заикается. С детства. Говорят, однажды его напугала злая огромная собака и после этого мой несчастный друг к своей робости получил еще и комплекс. Может поэтому круг его общения замыкался на мне, биологии и… снова биологии.
Еще круг, медленный и стоит признать, что носить тиару для меня до крайности непривычно. Этакая мини-корона. Сэм почти что не наступает мне на ноги, теперь его жертвой станет платье.
«Покачивания».
Боже.
— Ли-лл-и, а я м-могу с-спросить? — когда он о чем-то переживает начинает сильнее заикаться. Иногда на каждом слове. — Э-э-дд-вард действительно сделал официальное…
— Господи, Сэмюель Говард Форсайт и ты туда же? Это просто тиара. Просто тиара. Если ты наступишь на мое платье и порвешь его, то наверняка тебе придется отвечать за мою испорченную репутацию.
Вымещать злость на Сэме это все одно, что на ребенке – крайне низко. А тот заливается краской, но упрямо пробормочет: «не соглашайся, если что – не-нна-ддо».

Но я не услышу. Я не услышу, потому что официально сойду с ума на официальном Дне Рождении своей тети. Я итак совершила множество ошибок, но что я могу поделать, если неожиданно, в толпе приглашенных дам и джентльменов я разглядела затылок и он показался мне похожим на… твой? Может вальс просто вскружил мне голову? Может я сплю? Но даже пробор был такой же, как у тебя. Такие же светлые волосы.
Мы кружимся, а я пытаюсь уловить этот силуэт. Костюм – ну и что? Я много раз представляла тебя в костюме. Широкие плечи, а если твои?
Господи, как я тогда хотела, остановившись посреди танцевального круга, бросив бедного Сэма на произвол судьбы, чтобы это были т в о и плечи. Остановившись, чтобы пересечь весь зал, ускоряя шаг на непозволительно быстрый.
Нахмурится Том – понятия не имела, что он следил за мной все это время, мне казалось, что он пытается избавиться от общество Энн Беннет.
Мама не подаст вида, но я знала, что за мной наблюдают.
Да за мной наблюдало половина наших знакомых, а я чуть ли не бежала на мираж, с глупо колотящимся сердцем. Казалось вот сейчас он возьмет, обернется, улыбнется и скажет, что: «Мисс Лили ты действительно думала, что я тебя не найду?». Мисс Лили. Л и л и. Своим особенным голосом и с особенным выражением лица. И я дотрагиваюсь до своей сладкой иллюзии, чтобы отпрянуть. Потому что это разумеется не ты. Это, кажется Алан Миллер, я вообще не понимаю, как могла с п у т а т ь.
Но на один единственный миг я сошла с ума. От своего желания, чтобы это был ты. Но это был не ты. Это не мог быть ты. Тебя здесь нет. Так же как и дедушки.
И меня затопила такая волна печали, что я задохнулась. Больной никак не может пойти на поправку. Я хочу тебя снова увидеть. И пусть у меня снова не хватит смелости поднять на тебя глаза, я всегда рада просто находиться рядом с тобой. Была. За что. Ну почему? Если я снова увижу тебя в своей бессознательной реальности, меня разорвет изнутри от собственной безысходности и омерзительной жалости к себе.
Прямо как сейчас, когда я смотрю вокруг и неожиданно вспоминаю фразу, о которой я говорила когда-то тебе:
«Ощущение, будто я стою посреди переполненной народом комнаты,
кричу во весь голос, а никто не слышит».
Я стояла, оглядывалась по сторонам, потерянно, но натыкалась на сдержанную занятость. Может быть даже осуждение. Я никому не могла рассказать и в то же время говорила. Кричала. Что несчастна, что одиноко. Но боюсь сейчас, меня бы не услышал даже т ы. Как ты там, Крис? Если честно, то я… паршиво.

Я сидела на парапете крыши, в опасной близости от края, подобрав под себя колени, сохраняя равновесие и чувствуя всем телом каменную холодную поверхность. Нет, ночи в сентябре все еще теплые, но уже недостаточно. Я сижу, разглядывая вечереющее небо. Я улыбалась каждому уходящему гостю, провожая его, выказывая дружелюбие, будто так и надо и старалась не обращать внимания на то, какие взгляды они кидали на тиару на моей голове. Задаюсь себе вопросом – как это она еще не загорелась.
Так как ты там, Кристофер Робин? Ты уже в Нью-Йорке? У тебя есть бранчи, есть ваш Эмпайер-Стейт-Билдинг и статуя, которая является символом свободы для всего человечества? Ты пьешь отвратительный кофе из стиков? Было бы неплохо, если бы ты хотя бы иногда пил чай – поверь мне зеленый чай бодрит лучше любого кофе. И завтракал бы. Хотя бы тостами. Ваши американские завтраки такие вкусные. Иначе в один прекрасный день можно свалиться с язвой желудка. Ты все также покупаешь забавные вещи в гипермаркетах? Я бы поберегла твой бюджет, правда. Все также катаешь кого-то на тележках продуктовых? Подбираешь спящих девушек с лавочек? Нет ведь? Потому что это только со мной тебе так чертовски не повезло.
Я буду молиться за тебя – это все, что мне остается.
Глаза окрашиваются в закатные оттенки, последний янтарный свет из них пропадает, постепенно теряется, остается что-то бездонное и темное непонятного цвета.
У тебя наверное будет нормальная жизнь. Нет, конечно же будет и я буду молиться об этом. Чтобы в один прекрасный день ты увидел своего ребенка, потому что я видела насколько ты был рад ч у ж о м у. Кому-то повезет стать миссис Робинсон, а я же… я останусь Лилиан Винздор. Девочкой с короной на голове, которая взойдет на престол, а пока упивается тем, что ей больно, сидит на краю крыши и разглядывает облака, медленно переходящие в холмы, дожидается первых звезд, надеясь, что никто ее не будет искать.
Край. Ветер. Усталость.
Безумная.
— Лили…
Голос. Сокращенный вариант имени. Нет, не твой голос, конечно же. Другой, повыше, мальчишеский, но осторожный такой, будто боится спугнуть.
Оборачиваюсь — Том. Все еще в костюме, но без пиджака, остался в одной рубашке, которую успел измять где-то. Том, который протягивает ладонь. И я смотрю с непониманием. Том в принципе светлокожий, с милыми родинками и оттеняющими все это дело каштановыми волосами, а сейчас еще немного и сольется с белоснежными вазонами для цветом. Честное слово не понимаю.
— Том, все хорошо? Со мной все нормально.
— Ага, только давай ты спустишься, — рука упрямая и остается протянутой.
— Том, я серьезно не стоит. Я в порядке.
Я никогда не видела, честное слово никогда не видела в его глазах выражения отца. И как он поджимает губы в тонкую упрямую линию. Как вздергивает подбородок и подходит ближе.
— Ты не в порядке, — каждое слово он чеканит, вторая рука сжимается в кулак, но другая все еще протянута, пусть и дрожит. — Ты ни черта не в порядке! Видел я в каком ты порядке! Я знаю, что ты приходишь на эту крышу, слушаешь эту запись по ночам – я посчитал сколько раз ты ее слушала. 61 раз.
Ведешь себя как беременная – ты ведь постоянно заплакать хочешь!
Ты зависаешь в ванной по несколько часов и иногда я думаю не решила ли ты утопиться. И каждый раз прислушиваюсь, чтобы убедиться, что ты оттуда вылезла и жива!
Ты не в порядке, но только…я не знаю точно почему, но это не только из-за дедушки, а теперь ты сидишь на краю крыше и заливаешь мне в уши, что ты в порядке? Я тебе не верю, ты слезаешь и все мне рассказываешь или мы прыгаем с крыши вместе, если ты это собираешься делать, — и нет, он действительно забирается на крышу следом, а я слишком… я слишком.
Я не видела его таким. Таким взрослым и рассерженным. И я не знала. Я не знала, что кто-то успел все заметить, что хотя бы кто-то что-то понял, потому что я все равно не могла сказать. И я хотела пошутить, что он попутал жанры фильмов, что это не «Титаник» и никто никуда прыгать не собирается и не соберется, просто на крышах хорошо думается [и собиралась умолчать о том, что высота иногда привлекает, как и то чувство, что вот-вот полетишь в пропасть]. Но какой-то комок болезненно сжал горло, как только он уселся рядом с таким видом, что действительно вниз собрался прыгать – совершеннейший упрямый Том, подчерпнувший эту семейную черту. А вот чуткость понятия не имею откуда он подчерпнул. И он был прав, я разлагалась на атомы и молекулы и это ничего не могло изменить. И вместо того, чтобы твердить свое: «В порядке», которое я твердила, чтобы всем было легче, я, склоняя голову вниз плачу отчаянно, ухватываясь за его локоть. Плачу и вываливаю все. С самого начала.
С того самого начала, когда я сбежала из посольства. Я рассказываю ему о снотворном, лавочке, моем глупом поведении, гардеробной и даже разоблачении [я уверена, что в другой раз он бы посмеялся]. Я шепчу о мотороллере и моей дурацкой выдумке про амнезию: «Я просто не хотела возвращаться домой» [ты не нахмурился, Том? Уверен?]. Я рассказываю о Зои и Крисе, о конференции, дожде, сеньоре Чеккини, карете и танцах на крыше. Даже о таракане. О первом поцелуе я рассказывала дольше. Рассказала о капитане Марвел [посмейся хотя бы немного, это же забавно], редком издании Ремарка, о скачках, о глупостях, которые там случились, а потом о празднике первого урожая. И… обо всем.
Я рассказывала о каждом поцелуе, взгляде, слове, движении. О тебе, то пламенно – мой голос поднимался, тараторил, то опускался до шепота. И я говорила, насколько ужасно поступила с ним. Да, пожалуй в итоге я говорила только о нем. Говорила, что у него такое интересное имя, что он почти что Кристофер Робин, еще много чего говорила.
Нужно отдать ему должное — Том молчал. А так как я утыкалась в плечо, то выражения его лица не видела.
Он оказался конечно же теплым, таким теплым, что хотелось вот так и продолжать сидеть уткнувшись в дорогую рубашку. И сидеть так, будто поменявшись ролями было неплохо. И может быть мне нужна была эта подростковая максималистичность. Или мне нужно было рассказать хотя бы кому-то.
— 78 раз, — наконец изрек он.
Что?
— 78 раз ты сказала, что у него красивые глаза, 34, что красивый голос и 45, что он удивительно улыбается. Такое чувство, что ты влюбилась в архангела Гавриила. Или он действительно капитан Америка. Хочу его увидеть. 
Если бы у меня были силы, я бы толкнула его в плечо. Бессовестный.
Я бы тоже хотела.
Тебя увидеть, Крис.
— Но ты не виновата, — продолжает он, глядя на закат, на который некоторое время назад смотрела я. И вот тогда я подняла глаза. И он повторяет. — Ты не виновата. В смысле, ты же не знала кто он. Было бы странно, если бы ты всем заявляла, что ты принцесса Англии на каждом шагу. Какой у тебя был выбор? А то, что ты сбежала… я бы тоже сбежал, — он пожимает плечами и я впервые замечаю это задумчивое выражение, будто он не впервые об этом думает. Мы помолчали. Точнее я-то итак молчала, но на этот раз он тянул паузу. В моем измученном страданиями желудке [который редко что-то переваривал и я грозила заработать себе то ли булимию то ли еще что-то, мучаясь несварениями и тошнотой из-за вечных нервов] сдулся комок нервов. Мне казалось, что весь мир должен меня обвинять и семья, которой я не доверилась. — В математике есть теория эмерджентности. Сильная эмерджентность означает, что сумма может быть больше составляющих ее частей.
— Том, ты же знаешь, что мои познания в математике стремятся к минус бесконечности, — я застонала, понимая, что голова начинает болеть, снова опуская ее на его плечо.
— Я имею ввиду, что важно сколько вы дадите в сумме а не по отдельности друг от друга, а ошибки совершают все, но они единичны и все равно меньше суммы. С точки зрения математики глупо бояться, что из-за одной ошибки-части разрушится сумма. Сумма все равно будет больше.
— Когда ты успел стать философом?
— Просто у меня появилась проблемная сестра, которая испортила мне рубашку. Испортила ведь? – он посмотрел на залитый тушью и слезами рукав и оттянул ткань от плеча. — Фу. Гадость какая. Это же твои сопли? Фууу, — я улыбнулась шмыгнула распухшим носом. Ткнула пальцем ему в лоб.
И не собиралась я никуда прыгать. Откуда ты это придумал?
— Если ты прыгнешь из-за него с крыши, то он будет... cretin, — то ли он решил блеснуть знаниями французского то ли не знал, как выглядеть приличнее. Не особенно вышло.
Закат был дивным, Том теплым и родным.
Возможно семья это единственное, что действительно умеет спасать. Любая семья. Иногда.

— Я боюсь на самом деле, Том
Он нахмурится, соображая что-то в голове, прикидывая, склоняя ее на бок и выдает первое, что приходит ему на ум:
— Что он даст интервью какому-нибудь Vanity Fair? И все расскажет?
— Нет. Что он где-то есть, где-то живет и плохо думает обо мне. Хотя есть кое-что и похуже.
— Например?
— Что ему… — с горечью. — Совершенно безразлично. Где я. Что я. Почему я. Что ему просто безнадежно все равно, Том.

Думаю, он подавился кофе, который медленно размешивал в своей большой чашке. На столе оставалось блюдце с недоеденным круассаном с шоколадом, когда дверь распахнулась, без стука и предупреждения, когда я поддалась эмоциям совершенно окончательно. У меня были раскрасневшиеся щеки, а у него до нельзя удивленное выражение лица – обед только недавно закончился, а я стою на пороге его кабинетика в Баламоре с таким видом, будто сейчас достану пистолет и сделаю контрольный выстрел ему в голову. Если честно у меня была такая идея, но я отвратительно стреляю и вообще не люблю брать в руки оружие за исключением фоторужья.
Джонни торопливо поднялся со своего места в другой бы раз я бы непременно похохотала над его выражением лица, над крошками от несчастного круассана, которые застряли в его усах. Джонни торопливо подошел к пластиночному проигрывателю, выключая что-то вроде… это тоже была Moon River. Мы слушали ее на балкончике… в Риме, вместе. На миг я теряюсь в этих звуках, теряя нить той тирады, которую я собиралась вывалить на голову невозможного мистера Смита. Нет, не хочу иметь совместные воспоминания с Джонни. 
— Добрый день, Ваше Высочество, — его вежливость в данный момент совершенно меня не трогает.
Я силюсь, чтобы не выплюнуть что-нибудь язвительное или не сказать ужасно: «Ни черта оно не доброе!», окончательно повергнув главного секретаря в праведный шок. Доброго дня он от меня не дождался. Я не улыбаюсь, стою в какой-то воинственной позиции, вздергиваю подбородок [вечный знак того, что я либо ужасно оскорблена, либо злюсь] и цежу сквозь зубы:
— Джонни, сегодня у меня состоялся один любопытный разговор с мистером Морганом из которого я узнала, что так просто тему Италии в покое вы не оставили.
Да, Морган я думаю просто проговорился. Мы что-то обсуждали, а он в какой-то момент сказал мол, что «по крайней мере опыт всегда ценен. И в вашем случае вам не о чем переживать». А потом, когда понял, что сказал слишком много лишнего, то явно занервничал, а я разумеется заинтересовалась. В каком моем случае, о чем это он, к чему это он…
Через полчаса напряженной беседы выяснилось о чем он, а я не говоря не слова вышла из гостиной, направляясь настолько широкими шагами к кабинету мистера Смита, что это, пожалуй, было слишком неприлично.
И теперь стояла в позе оскорбленной невинности перед ним, перед Джонни, который решает все проблемы методами, которые мне кажутся неприемлемо отвратительными.
Я думаю, если бы воспитание и характер Смита ему позволяли, он бы обругал Моргана всеми известными ему словами. Если бы его лицо было способно выражать эмоции, то я бы наверняка смогла увидеть всю гамму от: «Меня окружают идиоты» [словно он был Шрамом из мультфильма «Король Лев»] до: «Если бы я мог отправил бы Моргана на необитаемый остров без обратного билета». Возможно он еще раздумывал над тем, почему отменили смертную казнь. Но нет, его лицо оставалось спокойным.
— Не желает ли Ваше Высочество присесть? — ровным раздражающим мои нервы голосом интересуется Джонни. Я сажусь, скорее не потому, что устала стоять, а потому что очень хочется с грохотом отодвинуть стул, с грохотом на него сесть и не позволить его перед собой отодвинуть. И задвигать его с грохотом подобным громовым раскатам.
— Так вот, при разговоре я выяснила, что служба безопасности побывала на ферме, где мне посчастливилось побывать, провела обыск в целях найти к о м п р о м а т, — это слово режет язык, произносить его тоже на самом деле порядком паршиво. — действовала она под эгидой короны или тебя, или еще чего-то, меня мало интересует это. Но меня глубоко оскорбляет тот факт, что людей, которых я за это время привыкла считать своими друзьями обыскивают словно преступников, а также заставляют подписывать бумаги о неразглашении, будто… я им не доверяю! Это ставит меня в неловкое положение, это возмутительно проводилось за моей спиной. Я уверена, что это также оскорбляет и унижает и этих людей.
Он смотрел на меня немигающе и я была уверена — в душе он считает меня глупой влюбленной девочкой, а себя защитником всего человечества.
— Мы действовали в интересах короны, если Ваше Высочество имеет виду ферму мистера Робинсона. И это, как я полагаю наилучший выход, выход без скандалов и проблем, которыми нам не хотелось обременять корону в целом…
— И для какого вы полагаете это наилучшим выходом? Я считаю, что мы должны послать хотя бы письмо с извинениями и закрыть это дело.
Его лицо помрачнело, я пылала яростью, он это чувствовал, чувствовал, что я не шучу. И я видела, как тень усталости набежала на его лицо. Он будто собирается разговаривать с маленьким ребенком, втолковывая ему, что есть кашу руками нельзя. И это раздражает еще больше.
— Ваше Высочество, позвольте быть откровенным? — он вопросительно посмотрел на меня и под этим взглядом становилось невыносимо тяжело. Я была отчаянно зла, пребывая в состоянии тихой ярости и не желала ничего слышать или знать. Едва ли я не рыкнула тогда своё:
— Говорите, с э р.
Мне хотелось услышать его объяснения, к которым я не собиралась прислушиваться. Мне хотелось выслушать его, чтобы встать и выйти из комнаты с гордо поднятой головой победителя. И я была уверена, что ничего нового кроме: «Так было лучше для всей монархии» и «Кругом враги» ничего не услышу.
Он склонил голову в знак благодарности, садясь напротив меня. Взгляд все ещё был таким же испытывающим и твердым. Джон Смит ни разу не сомневался в своей правоте.
— За время своей работы я окончательно убедился в нескольких вещах. Первое – никогда не полагайся на случай или удачу. Не пронесёт, простите меня за жаргон. Чуда не случится. Ты что-то пустишь на самотёк и пожалуйста – статьи в газетах, злобные комментарии, возмущение общества. Результат фатализма на лицо. Второе – я не верю в чистую людскую порядочность. Даже если один человек по-настоящему порядочен и благовоспитан, то на него найдется три бесчестных человека, которые придумают как получше воспользоваться ситуацией. Вы можете поручиться за мистера Робинсона, Ваше Высочество, не спорю, возможно он кристальной души человек и больше в мире такого нет, — мне показалось или он иронизировал явно и сейчас в кристальность ничью не веря. — но вы не можете поручиться за всех.
— Я знакома с друзьями мистера Робинсона, Джонни. И они не менее прекрасные люди. И я намерена настаивать на том, что мы обязаны принести официальные извинения за действия службы безопасности, а также на том, что это оскорбительно.
Я была довольна тем, как говорила с ним я была уверена в своей правоте, продолжала поджигать и дорогой пиджак и эти усы мысленно тоже. Интересно как бы выглядел Джонни без усов.
— В таком случае, Ваше Высочество, вы знаете кем работает мистер Прэтт? К примеру.
Его уверенный и спокойный тон вкупе с непроницаемым взглядом начинал действовать на нервы. Да, Хорошо за две недели я ни разу не поинтересовалась. Но какое это в сущности имеет значение? Это я всех обманывала. Обманывала людей, которые относились ко мне как к родной.
Если тебе есть что сказать Джонни то говори. Сейчас и быстрее. Я не вижу смысла тянуть интриги.
— С ваше позволения, Ваше Высочество, — Джонни покопался в своем столе, в поисках документах но как мне показалось исключительно для вида, потому что Джон Смит всегда знает, где и что лежит, извлекая папки и бумаги с ловкостью фокусника, будто это кролики из шляпы. Он положил папку с порядковым номером 56 перед моим лицом на стол, аккуратно развернул длинными тощими пальцами, перевернув пару страниц. В аккуратной педантичной последовательности, которая была свойственна была разложена информация, аккуратны прикреплены какие-то выписки, пара-тройка фотографий. Меня подташнивает от этой дотошности, с которым кто-то копался в прошлом, настоящем и не исключаю, что и будущем обычных людей. Знакомых мне людей. Хороших людей. Будто они государственные преступники или редкостные шпионы и необходимо собрать о них как можно больше информации. Наконец, он остановился на нужной ему страницы, отходя от меня, давая насладиться зрелищем. — Кристофер Претт журналист и фотограф в одном флаконе. Я прикрепил названия мест его работы здесь, возможно вам что-то скажет Independent Publish или Fair...Нет? Впрочем, это не так важно, — я побелела. Краска гнева отлила от моего лица, оставляя за собой смертельную бледность. Я поняла к чему он клонит, нехорошее предчувствие падения заерзало в желудке.
Да, действительно журналист. С ними у нашей семьи особенные отношения. Но это ведь ничего не меняет… не меняет…
Джонни то ли наслаждался зрелищем, то ли просто поджидал, когда мой мозг согласится воспринимать дальнейшее.
— Ваше Высочество подумайте сами. Он был бы, простите, отвратным репортёром, если бы не узнал вас с первого взгляда. Но возникает вопрос, — он медленно поднялся со своего места, обошел стол, за которым мы сидели, увлекаясь. А я сидела приклеенной к стулу. Его голос начинал звучать зловеще. — почему же он сразу вас не выдал? Из-за мужской деликатности? Чувств настоящего джентльмена? Или он проникся такими теплыми чувствами, что забыл о своей профессии? Вряд ли он просто хотел получить от вас приглашение на чай с кексами.
Теперь он своей иронии даже не скрывал, а внутренне, я уверена, праздновал победу. Я же сжимала руки в кулаки до побелевших костяшек пальцев, комкая ткань платья и глядя невидящим взглядом в одну точку. Это была кружка с изображением лондонского моста. «Have a nice day». Будто тонкая насмешка. Я проиграла. В голове лихорадочным вихрем закрутились возможные варианты развития событий и объяснений. Нет, это все глупость. Они такие прекрасные, они друзья Криса и я была уверена, что они понятия не имеют кто я. Мы играли в супермаркете…плыли на лодках и ехали в больницу… я видела Питера. Это невозможно. Они друзья Криса… Крис.
— Соответственно, Ваше Высочество, я полагаю, что узнав в вас наследницу британского престола он предположил единственно возможное и логичное для журналиста – проследить что будет дальше. Этот материал мог бы стать золотым. Во всех смыслах слова. Он бы мог выйти в свет, разойтись по мировым изданиям. Автор бы получил свой щедрый гонорар и известность. Все бы захотели с ним работать. Ничего не происходит в этом мире просто так, Ваше Высочество. А это бизнес. Своеобразный бизнес пера и объектива. Весьма прибыльный к слову, если мы говорим о подобной сенсации. Ваше Высочество, всем людям приходится как-то зарабатывать себе на жизнь и мы не можем обвинять их в цинизме или рационализме. Как я уже сказал – это бизнес и ничего личного, — его взгляд смягчился, но мне от этого было ни холодно ни жарко, по спине продолжали бегать мурашки, перебегая с поясницы на плечи и обратно. По голове больно ударили его слова «бизнес и ничего личного». Но у нас были не такие отношения. Совершенно не такие. Это бред.
«Но он вероятнее всего все знал. Не только наши агенты следили за мной. Совершенно не только».
Джонни листает папку со все тем же номером 56 [ненавижу отныне это число] с мало заинтересованным, впрочем, видом. Он итак знает все наизусть.
— При обыске не нашли фотографий, хотя я ожидал. Я уверен, ваше Высочество, что спустя две недели у него должен был накопится фотоматериал на целый альбом. Разумеется, моя задача ограждать королевскую семью от такого рода катастроф и такого рода… людей. Меня глубоко беспокоит тот факт, что фото не были обнаружены. И очень сомнительным представляется то, что их вовсе не было. И теперь, мы подходим к другой моей теории, Ваше Высочество. Вы обвиняете себя в нечестности и обмане, хотя всего лишь пытались сохранить анонимность. Но если обманывали все это время вас?
Я шумно сглатываю. Мне кажется мир уходит из-под ног точно также, как когда я получила послание о смерти дедушки. Мир рушился на моих глазах. Глупая, глупая птичка заплутавшая в поисках дома. Правды. Бедная глупая певчая пташка. Джонни начинал напоминать дьявола, который где-то старательно прячет рога и хвост. Или трезубец. Еще немного и он должен сказать мне как Еве, чтобы я съела яблоко.
— Что касается этого, то это мое предположение. Но учитывая, что они все же друзья… Я уже говорил, что не доверчив. Как один мог не рассказать о таком второму? Ваше Высочество, вы с позволения сказать, молоды. Вы человек высоких принципов, как и ваши родители. Но не все люди таковы. И я окончательно полагаю, что документ о неразглашении является единственным достаточным гарантом безопасности как Вашего Высочества так и репутации всей семьи в целом.
Он заключает это с большим удовольствием, возможно даже сочувствием, окончательно уверенный в правоте своих действий, а я, которая несколько минут назад пылала праведным гневом так сильно сжала ткань платья, что кажется чуть не порвала. Я не могла сделать глубокий вдох, как будто на меня снова положили тяжелый булыжник. Мы знаем, как это бывает. Нашу семью уже пытались шантажировать фотографиями сомнительного характера, мы знаем, когда на нас хотят заработать те, кто озлоблен на саму жизнь. Мы знаем таких людей не понаслышке, но… но определение «таких» беспринципных людей те люди, с которыми встретилась я совершенно не подходили. Те люди, которых я смогла узнать. Полюбила их. Полюбила одного единственного человека. Но полюбила по-настоящему, а теперь меня пытаются уверить, что все это ложь. Не только моя ложь, но и ложь вокруг меня. Какой-то клубок из сплошного обмана.
— Вы полагаете… что… — я подбираю слова. Устало гудит голова. Голос трескается. Трескаюсь и я. — что пытаясь продать мои фото по более привлекательной цене, также как и напечатать материал обо мне, мною воспользовались словно глупенькой недалёкой дурочкой. Влюбили в себя, чтобы сделать на мне… деньги и прославиться? Я была способом заработать?
Даже мысль об этом кажется абсурдной. Но очевидно, что со стороны Джонни, она таковой не казалась. Возможно, со стороны родителей она бы тоже показалась подозрительной. Особенно, учитывая одну из первых ситуаций с Кристиной. Я вспомнила, как они не спали по ночам, как ругались, мирились, мама пила обезболивающие, пытаясь решить эту проблему. Кажется в итоге шантажистам заплатили. Их не посадили иначе скандал бы выплыл наружу. Но это ведь совсем другое, совсем другое, совсем другое.
Мой мир снова падал. И я падала.
Он не отвечает, очевидно ожидая, что я сама отвечу на этот вопрос. А я не хочу знать ответа. В моей голове это плохо переваривалось. Я то представляла обыск, то, как это напугало всех обитателей фермы, как заливался лаем Бруно, пусть и был пастушьей собакой, как крутилась под ногами агентов Фло. Как хмурился Крис и каким спокойным оставался его отец. Как расстроилась миссис Робинсон и как была поражена Зои… а потом перед глазами вставали совершенно другие картины. Как коварные заговорщики, воровато оглядываясь каждый вечер обсуждают свежий материал. Оглашают план действий. Действуют. Голова кружится.
В горле окончательно пересохло. Останавливается взгляд, останавливается сердце.
— Не все люди в этом мире порядочны. И иногда не остаётся другого выхода Ваше Высочество. Я надеюсь я смог вас убедить, что лучше все оставить на своих местах.
— Сколько? — глухо, отчаянно, но так четко, что невозможно было не разобрать.
Джонни разумеется все расслышал, но не сразу понял к чему я клоню. Мне не хотелось повторять, но уточнить придется. Придется, еще плотнее поджимая губы.
— Сколько бы стоили эти фотографии, если бы они действительно существовали?  
Секретарь смотрит внимательно, как будто решил понять – серьезно ли я. Но я была серьезна как никогда, поэтому он, склонив голову набок, будто производит какие-то расчеты непонятно на чем основываясь наконец выдал сумму с несколькими нулями:
— Я полагаю, если бы материал бы написан броско и интересно, подкрепляясь всеми фото, которые можно было бы успеть сделать за эти две недели, то за все вместе можно было бы выручить больше пяти тысяч. Английские издания заплатили бы еще больше, потому что нас это касается в большей степени. Может даже шесть тысяч фунтов.
Я прикрываю глаза, осколки чего-то разбитого впиваются под ребра. Впиваются в грудь. Еще немного, кажется, будто у меня пойдет кровь носом. Шесть тысяч фунтов. Сумма немаленькая на самом деле, на эту сумму можно построить невероятно успешный первый капитал.
Шесть тысяч фунтов – моя красная цена? Я так и сидела с закрытыми глазами, при этом ни один мускул на моем лице не дрогнул. Я будто уснула, сидя на этом стуле, провалилась в неизвестное н и ч т о, продолжая лететь в эту яму вслед за Алисой, но вряд ли при этом я должна была оказаться в Стране Чудес. Скорее в Стране Безнадеги. По крайней мере я приношу удачу и богатство.
И я видела его лицо. Лицо, которое никогда не забывала, которое любила, образ которого так прочно задержался в голове. Образ, который боготворила, к которому иной раз даже во сне боялась прикоснуться, расставание с которым не могла пережить так легко. Две недели против двух месяцев. Его слова, его характер, принципиальность. То, как он любит свою работу. То, как он целовал меня. Сколько можно узнать о человеке за две недели? По крайней мере достаточно, чтобы верить в его благородство с самого начала. Благородство и бескорыстность.
Слова Зои.
Его голос.
Все мои воспоминания против профессии, вызывающей опасения, доводов Джонни, недоверчивости короны.
Я открываю глаза. Медленно поднимаюсь со своего места, Джонни разумеется поднимается следом, одергивая пиджак. Спокойствие удава. Наш личный домашний удав.
Я обернусь на выходе из его кабинета. Остановлюсь в полуоборота.
Ты сказал, что фотографии вероятнее всего существуют и вероятнее всего у них. На них можно разбогатеть, верно?...
— Именно так, Ваше Высочество.
…но почему тогда они до сих пор не опубликованы? Джонни, почему бы хоть раз не подумать о том, что в этом мире бывают хорошие люди? Жить было бы проще.
Он не ответил. Может раздумывал, может мой вопрос поставил его в тупик, может хотел сказать, что это все из-за его прозорливости и документа о неразглашении. Да почему угодно, только не из-за людской порядочности. Не только у нас есть принципы. И все же. И все же… есть одна жестокая правда. Мы все играли роли в каком-то глупом спектакле, где никто не торопился говорить правду.
Отправьте деньги.
— Но, Ваше Высочество, позвольте…
Моего содержания должно хватить. Спросите у моего личного казначея. Если потребуется отправляйте сумму частями. И разумеется анонимно. По части секретности вы у нас эксперт, мистер Смит. Любая работа должна быть оплачена, — я грустно улыбаюсь, представляя эти фотографии. На самом деле они наверняка должны были получиться чудесными. Фото, где я не позирую на камеру, а даже ее не замечаю. Как домашние фотографии в альбомах. Такие, каких у меня нет. Если они не смогли продать их то, что сделали? Сожгли? Выбросили? Разумеется избавились или… сохранили на память? Ты все также ненавидишь меня? Ненавидишь ли ты меня? Во мне играет глупая королевская принципиальность или гордость? Я скучаю по тебе. Боже, я все еще скучаю по тебе. — И разве наш неофициальный девиз не: «Мы всегда отдаем долги?». Хорошего дня, Джонни.

…не помню, как оказалась в своей комнате. Не помню, почему полезла в свой шкаф, где в потайном месте, в большой и плотно закрытой коробке лежала ручка, запись на которой начинала портиться, да и кнопка западала [вряд ли дешевого вида диктофон мог работать так долго, китайские подделки] и футболка. И тут, я поняла, что она окончательно перестала пахнуть чем-то кроме моих собственных духов, пыли коробки и ароматов мха Баламора. У меня не осталось уже ничего. Я закрыла коробку, убирая ее обратно в шкаф, какое-то время неподвижным взглядом разглядывала закрытые створки. Я думаю, мне все же хотелось плакать, будто запах окончательно ушедший от меня, испарившийся за эти месяцы был единственным, что связывало меня и тебя. Будто ты действительно и совершенно окончательно меня покинул. И мне ничего не оставалось, как двигаться дальше.
Она играла на скрипке. Иногда это звучало так трагично печально, что разрывало душу. Папа [единственный из нас, кто ездил к ней в Париж] говорил, что иногда скрипка под ее руками играет так, будто плачет. Кажется это было что-то из «Списка Шиндлера». В эти мгновения ее лицо становилось печально-серьезным, болезненно-обреченным.  И я подыграла Кристине, молча и хмуро, глядя на серп месяца, который уже начал появляться на небе. Я играла на фортепиано, она на скрипке и каждая из нас рассказывала что-то о своей боли. Разными средствами.
— Паршиво? — когда мы доиграли до конца, откладывая скрипку и выкуривая в открытое окно. Виноградом от ее сигарет больше не пахло.
— Да. И может мне нужен кто-то кто не будет меня жалеть.
— О, тогда ты обратилась по адресу.
Мы усмехнулись и неожиданно стали очень походить друг на друга.

………………………………………
Даже если ты будешь все портить — я буду ждать тебя.
Даже если все огни потухнут — я буду ждать тебя.
Я так отчаянно звала тебя — приди ко мне в это гиблое место…
………………………………………

0

5

«Princess Lilian about Europe, future and the crown»
Так выглядел заголовок статьи всем известного в Британии [и я предполагаю, что не только в Британии] журнала Vanity Fair. Редакция журнала гордилась своими обыми связями с королевской семьей, не забывая периодически хорохориться перед коллегами по цеху среди других издательств, пуская им пыль в глаза. Если какой-нибудь British Post выпускал какую-нибудь статью с животрепещущей темой и они сразу же решали выпустить какое-нибудь интервью, фотоотчет, где непременно присутствовал бы кто-нибудь с короной на голове. Королевскую семью любила вся Британия, потому что монархия, которая смогла продержаться на троне так долго и умудрялась при этом еще и делать что-то полезное вызывала восхищение и делала Туманный Альбион чем-то особенным. Да, королевская семья определенно позволяла себя чувствовать каждому британцу хотя бы немного особенным – а много ли человеку нужно? [правда периодически, в плохие месяцы или годы каждый житель Соединенного Королевства считал своим долгом выразить свое негодование по поводу того, что деньги налогоплательщиков идут на содержание разжиревшей королевской семьи, которая живет припеваючи. К слову, общая сумма с каждого британца обычно равнялась маленькой бутылочке кока-колы или почтовой марки. Но возмущение все обязаны были высказать]. И, разумеется, как только журнал подошел к своей отметке в удивительные сто лет [его первый выпуск датировался 1905] они справедливо полагали, что им не окажут в маленьком интервью, при том, что оно все равно когда-то должно было выйти на свет и уж если кто и должен был первым ухватиться за материал, то это должны были быть именно они.
Собственно, сэр Уильям не ошибался. Он владел этим журналом долгие годы и как только поступило официальное обращение [поддернутое многочисленными извинениями, потому что нас отдых в Шотландии если и подходил к концу, то еще не кончился] и предложение интервью, мама ожидала, что я откажусь. Но я с энтузиазмом согласилась. Последние дни все просторы Шотландии все равно покрывались густым и вязким туманом – вроде как обычно, но на этот раз он был холодным и мокрым. Одежда отказывалась высыхать, случайные порезы заживали неделями. А однажды, выглянув с утра в окно, я поняла, что моросит мелкий противный дождь, а я все равно отправилась на медлительную верховую прогулку с мамой, надев свитер и бриджи для верховой езды – тогда мы меньше всего походили на королеву и принцессу. Дождь оказался противнее, чем ожидалось, долго мы не протянули, у мамы снова разболелась голова [ее приступы мигрени в последнее время становились все более частыми из-за этой погоды, папа превращался во все более мрачного и придирчивого герцога] и пришлось вернуться.
Под конец сентября я ударилась в свои о б я з а н н о с т и. Благо не головой, хотя это было возможно [может стоило побиться головой об конституцию]. Я посещала шотландские дома престарелых и пару раз помогала в общественной столовой, куда приходили малоимущие. Мы разговаривали с епископом о проблемах морали несколько часов к ряду и мне ни разу не хотелось зевнуть, что я считаю прогрессом [хотя может я просто не помню – эта беседа казалась вечной]. Я выступила с речью на съезде талантливых студентов фонда моего отца, где удивительно ни разу не упомянула то, что: «Молодежь — наше будущее», что считала прогрессом [отдел секретарей на этот раз выдал что-то более удобоваримое, а я, наконец смогла высказать свою точку зрения]. Я забирала на себя часть обязанностей мамы, разрешая ей продолжать плавать с отцом на лодке, читать книги и ухаживать за лошадьми [иногда бывать на ипподроме], с удивлением для себя отмечая, что из-за того, что я только и делаю, что работаю и возвращаюсь в последнюю неделю только для того, чтобы принять душ и лечь спать, у меня нет времени, чтобы продолжать череду своих бесконечных страданий, которые подозрительно утихомирились, напоминая мне зловещих змей, которые уползли в трещины в скалах [в Шотландии я встречала только ужей и они до ужаса пугали лошадей]. И я понятия не имею нравилось ли это поведение родителям, отец иногда выгибал бровь, удивленно качая головой, мама однажды поцеловала в лоб перед сном и от этого жеста стало невообразимо грустно, будто я оказалась в детстве, в котором все было хорошо: в нем был жив дедушка, я не понимала значения слова «помолвка», а еще в нем не было Кристофера Робина [за исключением героя в книжке про Винни-Пуха]. Том смотрел с вечным подозрением, готовый очевидно предотвратить любые мои попытки пуститься в свободное падение с какой-нибудь возвышенности. Однажды, этот его взгляд настолько стал действовать мне на нервы, что я предложила ему буравить таким взглядом коров. На самом деле мои нервы все еще были в плачевном состоянии, но я оптимистично верила [боже, я снова становилась оптимистом], что иду на поправку, что все налаживается и въезжает в колею моей обычной жизни принцессы Лили.
В общем, разумеется я согласилась, как только узнала об интервью, которое собирались приурочить к юбилею журнала, который обычно выпускал только хорошие и качественные материалы о нашей семье. Собственно говоря, я бы согласилась на что угодно только бы продолжать не думать. Такое чувство, будто после того разговора с Джонни я решила поплотнее закрыть глаза, заткнуть уши, нырнуть с головой и больше никогда не выплывать на поверхность. Я дала интервью, заранее узнав вопросы, привычно-идеально вызубрив ответы и нацепляя на лицо улыбку. На мне было ярко-синее платье, кстати достаточно недорогое по меркам Англии, но мне оно нравилось [я удержалась от соблазна надеть другое платье, которое всегда с такой нежностью расправляла руками. Это платье понравилось даже маме, однажды, заметив меня в нем за чаем в пять вечера она между делом заметила, что ей идет].
Интервью напечатали в юбилейном выпуске, не забыли провести также фотосессию и когда я сидела к белоснежном кресле как никогда раньше почувствовала себя королевой. И никем больше. Собственно мне кажется, что я или привыкла чувствовать боль или просто на самом деле уже ничего не чувствую.
Zadok the Priest
Дождь лил не переставая. Машины ехали по трассе с постоянной скоростью в 60 километров в час и я представляла, как в машине, впереди нас отец иронично усмехается и комментирует каждый участок пути словами: «Ну, а теперь мы перегнали вон ту пожилую леди с сумками. Такими темпами, я полагаю мы доберемся до дома к концу недели?», а мама периодически повторяет свое: «Тони», просматривая последние новости на планшете, кладет ладонь на раздраженно постукивающую по колену отцовскую.
— Ваше Высочество, не так давно вы вернулись из своего турне по странам Европейского союза. Это была ваша первая самостоятельная поездка, как посланника короны. И всем нам не терпится узнать о ваших мыслях по поводу этой поездки.
— Для меня это было крайне ответственным мероприятием, так как я представляла британскую монархию в Европе. Разумеется, я волновалась и старалась выполнить свои обязанности как можно лучше. За время своей поездки я побывала во многих странах, обсуждались различные важные вопросы и проблемы, которые на данный момент стоят перед правительствами других стран.

В нашей машине первого октября 2015 года я думаю было не менее весело. Кристина сидела на переднем сидении, потому что отказалась «ютиться» на заднем с нами втроем и ей казалось абсолютно безразличным, что по правилам безопасности это запрещено. Проще было согласиться с ней, чем стоять и мокнуть под дождем на вокзале, на который и приехал наш поезд, в котором мы следовали из Эдинбурга в Лондон. С вокзала нас и забрали машины с привычно тонированными стеклами и особенными номерами, которые разве что не кричали о том что: «Посмотрите – везем королеву!». Лондон разумеется встречал нас дождями, родным влажным запахом улиц, плеском Темзы и красными автобусами, которые мелькали по улицам.
— Том, убери уже камеру.
— Скажи что-нибудь.
— Я серьезно, я не в том настроении, чтобы мелькать в твоих влогах, которые никто кроме тебя не видит.
— Том, а ты уверен, что с этой стороны я хорошо выгляжу в объективе? — Кристина оборачивается к Тому, усмехаясь, а я просто не собираюсь отворачиваться от окна. То ли давление низкое, то ли мое настроение резко испортилось как только мы вышли из вагона.
— В нем твой затылок.
— В этом то и дело.
— Теперь вы официально очаровали не только нашу страну, но и всю Европу, Ваше Высочество.
(здесь мне полагалось улыбнуться, вежливо и располагающе, а я кажется даже смутилась, совершенно искренне). — Появились ли у вас любимые места в других странах?
— Да, пожалуй, есть места в разных городах, куда бы я непременно хотела вернуться. В Париже есть чудесная старинная библиотека, о реконструкции которой мы разговаривали. Ей уже несколько веков и я, как большой любитель книг обнаружила там для себя много интересного. Особенная атмосфера…покоя. А в Берлине я бы выбрала для себя консерваторию и, пожалуй, кондитерский район. Все знают, что немецкий шоколад ценится во всем мире и я лично смогла в этом убедиться.
— А в Италии, Ваше Высочество, несмотря на ваше недомогание? Вы путешествовали по ней инкогнито, было бы интересно услышать ваше мнение.
— Италия не может не…влюблять в себя. Я провела там остаток дней своего турне и…не пожалела…ведь это было…волшебно.

Маме следовало выступить на открытии сессии парламента, а наш отпуск закончился. Том отправится в школу и я не была уверена, что он счастлив от этой мысли, как и все школьники, каникулы которых подошли к концу и впереди их ждет однообразно-скучная учеба, ответы у доски и косые взгляды одноклассников. Если Том и любил поговорить временами, то я не так уж много слышала от него о школе. Впрочем, наша семья не особенно нормальна, сохраняя в тайне вещи такого толка, который иной раз не будешь хранить в секрете.
Мы возвращались домой. И я, с каждым пройденным километром, чувствовала приближение печали, связанное очевидно с воспоминаниями, которые вечно станет хранить величественным д в о р е ц. Нет, мне и в голову не приходило, что случится, едва перед нами раскроются ворота, едва с широкой лестницы торопливо спустятся лакеи, чтобы открыть дверцу, едва старый Клаус скажет: «С возвращением, Ваше Величество, Ваше Высочество» и склонит свою старческую спину. Нет, у меня не было никакого особенного предчувствия, ведь если оно было, значит больной не пошел на поправку, значит я все еще думаю о т е б е. Но я ведь не думаю. Не думаю, как и ты обо мне, как я, полагаю.
Наверняка Джонни уже сделал пару звонков [он ехал на переднем сидении в родительской машине] и предупредил о нашем приезде. Если там и оставались какие-то туристы-зеваки, то их должны были с типичной английской вежливостью попросить «на выход». Над дворцом должен был реять королевский штандарт – верный признак для всех лондонцев, что мама д о м а. Знаете, всегда немного неловко, когда понимаешь, что за время твоего отсутствия в твое доме побывало за несколько месяцев огромное количество посторонних. Разумеется, в наши апартаменты, занимающие 19 комнат никого не пускали и не проводили, ограничиваясь чем-то официальным вроде тронного или бального залов. Но мало ли, что своего личного ты мог оставить там. Кажешься себе живой скульптурой, предметов искусства, на который все смотрят. Как бы там ни было, к нашему приезду во дворце всегда стояла тишина, ручки оказывались начищены, а обед уже томился в кастрюлях на кухне.
Нет, я совсем не думала о тебе.
— Многих наших читателей и всю страну в целом, Ваше Высочество, разумеется интересует тема личной жизни, в том числе вашей. Как вы относитесь к браку и насколько считаете скорым свой собственный?
— Я думаю, что всему свое время. Брак — это очень серьезный шаг, как мне кажется. У меня есть отличный пример в виде моих родителей, которые смогли построить крепкую и счастливую семью. Брак должен основываться на любви и уважении, поэтому никогда не стоит спешить с этим шагом.

Нет, конечно не думала. Машины сделали крутой поворот на кольце, я разглядывала улицы Лондона, которые и без этого знала наизусть. Серые и коричные дома, из которых когда-то торчали каменные башенки печных труб – в Лондоне зимой пахло углем, которым все топили. Биг Бен остался позади. Кристина слушала какую-то передачу, поймав правильную волну, голос диктора для меня смешивался в один непонятный белый шум. Оставалось совсем немного, как мне казалось. Я плохо спала ночью, не смогла выспаться в поезде, хотя всегда хорошо засыпала под мерный стук колес, не могла и сейчас расслабиться, устало наблюдая за тем, как дворники смахивают капли дождя с лобового стекла. Еще пара ярдов. Ворота откроются, вокруг нет туристов – видимо перекрыли проход. Действительно возвращение домой. Действительно шел дождь, в музыкальной джаз-передаче сестры играла какая-то песня и она отказывалась сделать потише, выгибая шею, облокачиваясь о сидение и барабаня пальцами о приборную панель. У них с папой одинаковые привычки. Меня этот стук скорее раздражает точно так же, как и маму.
Я вернулась в Лондон, ты был где-то в Нью-Йорке, может переписывался со своими друзьями. Может быть вы даже встретились.
Если вы и вспоминали обо мне, то наверное смеялись или иронично говорили: «Королевский избалованный ребенок, который думает, что может играться с чувствами людей».
Я же вернулась домой. Здесь и останусь жить. Италия постепенно тонула в лужах на дорогах, в стуке дождя по крыше черного автомобиля, в слове «расписание», которое снова замаячило на горизонте и все больше напоминала мне с о н.
Заколка, скрепляющая волосы, окончательно съехала вниз – изящная шпилька из полудрагоценных камней, с острым краем. Снимаю ее, позволяя волосы распадаться по плечам и поправляю шляпку. Драповый жакет сохранял тепло несколько дольше – он был новым и серо-голубым, напоминая то ли небеса Лондона, то ли поверхность Темзы. Сегодня было промозгло и холодно, осень окончательно забирала воспоминания о золоте и мягком сентябрьском тепле.
Был 2015 год. Октябрь. Шел дождь.
Я вернулась домой.
— Ваше Высочество, был ли в вашей поездке город, который вы бы могли назвать любимым?
Я знала сценарий. Я знала роль. Я не думаю о тебе. Не вспоминаю о тебе. Не люблю тебя. Слышишь? Не люблю тебя! Не скучаю по тебе, не мечтаю о тебе – со мной все в порядке, слышишь? Я должна ответить, что все города слишком прекрасны, чтобы выбирать из одного.
— Конечно же все города… прекрасны и…конечно же Рим.

Дверь открылась через пару секунд, над моей головой мгновенно раскрылся черный зонтик – не знаю, почему все зонтики от дождя постоянно черные, будто как только идет дождь все начинают кого-то хоронить. С другой стороны выбирался Том, у которого кажется развязались шнурки – дождь капал на его кудрявую макушку, пока он их завязывал. Я опускаю обе ноги на асфальт, слышу, как открывается дверь машины родителей. Машины всегда останавливали точно перед входом, можно было бы не раскрывать зонтики и пройти пару метров так, потому что через пару секунд их снова нужно было закрывать, но дождь кажется усилился. Я слышала, как он стучал по поверхности черного зонта. Я взмахнула головой, сжимая в руках шпильку, чтобы не потерять – «потерю» подвески мне не вспоминали, пусть я и знала, что это достаточно огорчительно. Меня успокаивало только то, что я не теряла ее. А если и потеряла, то только со своим сердцем. Последним, что я услышала было: «Сэр, просим вас удалиться».
Я подняла голову, кажется даже устало улыбаясь, представляя, как может быть высплюсь.
Я подняла голову и оглохла.
Хотя дождь кажется стучал очень сильно. Кажется родители выбрались из машин. И Джонни выбрался. И Том стоял позади. Кристина лениво и неторопливо вышла на дождь. Кто-то еще суетился. Но я ничего не видела, оказавшись в вакууме, падая в черную дыру.
Перед моими глазами, которые за несколько секунд загорались и потухали настолько, что становились совершенно черными и вновь загорались, стоял м и р а ж. Перед моими глазами на крыльце Букингемского дворца, расположенного в тысячах миль от Италии или Нью-Йорка в неестественно сером для себя пальто стояла и л л ю з и я. Передо мной стоял м о й Кристофер Робин. И родной и такой чужой одновременно. И я подумала самое логичное, что можно было подумать в такой ситуации – я сплю. Мы еще не приехали во дворец, я заснула в машине. Я так часто видела этот сон, я так часто обманывалась, что сначала мне даже в голову не пришло ничего кроме с н а. Тебя снова вижу только я, так?
Я сморгнула, прикрывая глаза на секунду и открывая их вновь, ожидая увидеть вместо своего серого фантома старика Клауса или пустое место. Но когда я открыла их, то он остался на прежнем месте. И видела его кажется не только я. За моей спиной Том нахмурился, только слегка, снова что-то прикидывая в голове. Но я не видела. Я не слышала. Я не чувствовала. И когда, заглянув с каким-то ужасом, трепетом, болью в твои глаза [отчего, почему и за что твои глаза стали такими серыми, будто кто-то выкачал из них все море? Нет-нет, не говори мне. Я знаю, кто это сделал] я поняла, что ты настоящий, то не понимаю до сих пор, как смогла устоять на ногах. Ты стоял в паре метров от меня, такое маленькое расстояние для той, которая высчитывала наше расстояние милями и тысячами. Стоять от тебя в двух метрах и…не коснуться. Вы никогда не задумывались об относительности расстояний? Быть так близко от тебя, настоящего, живого и даже не улыбнуться так, как хотелось. И когда я почувствовала, что прямо сейчас или разрыдаюсь или упаду, только крепче сжала руки.
Шпилька впилась в ладонь, которую сразу же охватила острая боль. Острие проткнуло кожу, но только так, я могла остаться в здравом уме. Мысленно я уже падала или давно утонула в той же черной яме, с которой все начиналось, а пока просто смотрела на тебя, шпилька впивалась сильнее, по ладони кажется начали стекать темно-красные капли крови, а я не замечала.
Ты был здесь.
Я бы сказала тебе: «Побрился?». Почему ты здесь? Каким образом? Ты путешествуешь? Тебя пригласили? Женился? На свадьбу? Случайно? Со зла? Это ведь ты. Не уходи.
Я должна была сказать тебе не уходи.
Это не правда. Неправда, что со мной все в порядке и что я не скучаю по тебе или что ты мне не нужен.
Я думаю о тебе все еще, я скучаю по тебе, я люблю тебя. Может быть сильнее, чем когда-либо. За несколько секунд в моей голове пронеслось столько мыслей, замечаний, вопросов. Так необычно видеть тебя в такой одежде? Тебе нравится Лондон? Ты ненавидишь меня? Вам нужны были те деньги? Кто из нас обманывал другого? Ты никогда не простишь меня? Да, пожалуй ответ на этот вопрос я хотела найти в твоих глазах в первую очередь. Кровь текла сильнее, я вглядывалась болезненнее. Всего-то несколько долгих секунд [или минут?] потерянности. Волна страданий этих месяцев вновь накатила, грозя и вовсе снести с ног.
Без тех самых колючек он казался незнакомым. Мутит. Может быть я теряю слишком много крови. Может быть я умру от кровопотери. У нас непроницаемые лица и полные боли взгляды. Внутри меня мотало из стороны в сторону, словно корабль в шторм.
Мне бы броситься тебе на шею, разрыдаться, сказать прости вслух, сказать, что я не хотела. Сказать, что скучала так, что мой младший брат, вон тот, который сейчас смотрит хмуро и кажется все понял, потому что слишком умный и нужно было меньше читать ему книжек в детстве, так вот он подумал, что я собираюсь прыгнуть с крыши.
Мне бы не подходить к тебе, проскользить равнодушно взглядом незнакомца и разойтись. Мне бы никогда не видеть тебя тогда, когда начала думать, что «в порядке». Мне бы забыть тебя.
Почему ты побрился? Почему ты такой серьезный?
Насколько сильно ты меня ненавидишь?
Я люблю тебя. Я говорила тебе об этом. Ты нет. А теперь, разумеется кончено.

Что ты делаешь? Нет, не надо, даже не думай, нет, п о ж а л у й с т а.
В тот момент я только разве что не простонала свое: «Не надо, пожалуйста». Внутри меня рвался жалобный голос, умоляя: Не. Надо. Только не ты.
Он склоняет голову. Как обычный человек перед королевой. Как обычный человек перед принцессой. И я поняла, что окончательно превратилась в девушку с короной, в которой не узнаешь никогда девочку в платье в горох и солнцем в глазах. Я поняла, что он меня не узнал. Я поняла, что должна лишь легко качнуть головой, мол, я заметила уважение, которое вы выказываете монархии.
Кровь очень красиво стекала по руке, тонкими красными струйками.
Кто-то что-то говорит.
Ты раскрываешь зонтик, делаешь шаг в сторону, я делаю шаг вперед и мы расходимся, словно корабли в море. Я иду во дворец, следом за родителями, ты…а куда ты идешь? Слишком жестоко появляться передо мной вот так, и исчезать еще на целую вечность. Тебе не следовало появляться передо мной.
Такой красивый, такой знакомый, такой настоящий.
А нам все еще не суждено.

— Жуткий дождь, если к вечеру он не закончится, то мы превратимся в земноводных, — отец отряхивает плотный пиджак, проводя ладонью по волосам, как только мы оказываемся в помещении. Впереди — парадная лестница, красная ковровая дорожка. За окнами все еще барабанит дождь. В душе образовалась одна огромная дыра, за которой следовала только пустота.
Ладонь начинает саднить от боли, в глазах понемногу темнеет. Мои способы причинения боли себе становятся все разнообразнее, но я не чувствую н и ч е г о. Я не понимаю ничего, но волна нахлестнувшая на меня постепенно начинает находить выход. Сердце тревожно забьется в груди. Мне снова нужно на свежий воздух, а голоса, деловито раздающееся вокруг звучат откуда-то издалека.
— Обычное дело для этого времени года, ты же знаешь, дорогой. Лили, что-то случилось?
Да, кажется случилось то, чего я боялась.
Я не могу его забыть, а теперь это превращается в болезнь.
Мамин голос звучит настойчивее.
— Лили.
Он тоже называл меня Лили. В том сне, где мы были счастливы. Он мне поклонился. Он. Мне. Поклонился.
— Лили у тебя кровь. Боже, разожми руку, как это вышло?
— Мне стоит сходить за аптечкой, Ваше Величество?
Все нелепо суетятся, а я не могу разобрать из-за чего. Они поняли, что у меня в груди огромная зияющая дыра? Мама хмурится, разглядывая мою руку, кто-то отправляется на поиски аптечки, я задыхаюсь, а меня пытаются вылечить парой пластырей. Я ведь только что видела е г о, человека, который за две недели поменял всю мою жизнь. Неужели никто не замечает?
Букингемский дворец высился надо мной своими лестницами, портретами, потолками, богатством. Люди с портретов снова смотрели как-то осуждающе, наверняка они не одобряли столь вопиющего нарушения правил. Простых правил – те, кто выбрал корону не принадлежит сам себе.
«Но я не выбирала корону! Я просто приехала увидеть в последний раз дедушку».
Портрет у лестницы жестоко ответствовал.
«Но корона выбрала тебя».
Кристофер. Крис. Роб…ин…Крис…Крис…………..
………………………….стофер Робин.
Пациента не спасти.
— Прошу меня простить, — это прозвучало настолько сдавленно и сипло, что мама наверняка подумала, что я к тому же еще и простудилась, пока мы доехали до дома. Она нахмурилась, Кристина смотрела с интересом. Я видела, как брови Тома дернулись, а губы снова поджались в тонкую линию, подбородок упрямо выпирал. Если бы я не знала своего брата он будто приготовился с кем-то драться. — Я отойду, — будто находясь в трансе [а разве твои глаза не всегда были способны вводить в это состояние?] с каменным лицом, алебастрово-белым, делая шаг назад. Куда я собиралась отходить непонятно, никто и не успел меня остановить, как я открыла парадную такую тяжелую дверь, наваливаясь на нее всем телом, распахивая и выскальзывая на сырую и промозглую осеннюю стылую улицу. Под дождем отчаянно намокают камни, которыми присыпано здесь все – от ворот и до парадного входа. Галька скрипит под ногами.
Кажется, родители почти одновременно, что случается так нечасто крикнули вслед: «Там же дождь!».
Там и правда был дождь. Мелкий, но такой частый, болезненно ударял по макушке, дождевая вода смешивалась с кровью на ладони, которую я только раскрыла. Если бы не проткнула – не смогла бы заставить себя удержать выражение лица, которое следовало. А теперь что? Логично — б о л ь.
Волосы постепенно становились тяжелыми от влаги, начинали липнуть к лицу, я сделала несколько неуверенных по началу шагов в сторону ворот — где-то за ними исчез ты. Я будто глупо ожидала, что ты где-то там, по ту сторону все еще меня ждешь. Ждешь, что я приду к тебе, что я нужна тебе, что ты не ушел далеко. Одежда медленно намокала тоже, пока я медленно брела к воротам, минуя постамент королевы Виктории, возвышающийся будто над всем миром и надо мной. Двери снова распахнулись где-то позади меня, родительские возгласы снова слышались вдалеке: «Томас, а тебе зачем понадобилось туда?». И что за вечерний моцион.
Я остановилась, поглядела на ворота, которые отделяли наш мир от внешнего, около которых постоянно торчала целая толпа туристов и которые пропустили тебя, в мой мир. Крис, тебе понравилось? Готова поспорить, что нет. Вряд ли. Он производит впечатление музея, но не дома. Помнишь, как я рассказывала, что мечтаю о маленьком домике, небольшой кровати, маленькой часовне? Ты ведь не думаешь, что я тебя обманывала в этом? Я наговаривала тебе столько правды? Было ли тебе смешно?
Я остановилась, развернулась, язык прилип к небу, во рту все высохло и я очень и очень вяло им ворочала. Я хотела крикнуть в открывшееся передо мной пространство: «Подожди меня! Где ты? Я люблю тебя. Я ждала тебя. Скучала по тебе. Подожди меня». Но я понимала, что он у ш е л. Широкой спины, сильных плеч не виднелось вдалеке. Сейчас, он может быть едет по лондонским, забитым пробками дорогам, слушает в магнитоле своих любимых исполнителей [совсем как там, в Тоскане] и уезжаешь все дальше, снова постепенно превращаясь в сон. Запускаю руку в мокрые, холодные волосы, потом запускаю вторую.
Но это ведь был ты.
— Это ты, — голос начинает приобретать эмоции. Было бы еще более прекрасно, если бы это была радость. А так — только еле сдерживаемая боль, вперемешку со страданием. Пальцы сильнее впиваются в волосы, взъерошивают, а потом, окончательно понимая, что он исчез и больше наверняка не вернется [мечтатели скажут «никогда не говори никогда»], я срываюсь с места.
Я убегаю, не разбирая дороги, ускоряясь и не слышу, как кто-то отчаянно кричит: «Ну стой!» и зовет по имени. Я бегу, потому что кажется, будто меня если остановлюсь нагонят все воспоминания и страхи, которые зловеще дремали в своих трещинах, а сейчас снова выползли. Снова в ушах стоит голос дедушки, снова я остро ощущаю все потери, навалившиеся на меня за эти месяцы, поэтому только прибавляю скорости. У меня срывается дыхание, когда заворачиваю за угол, несусь мимо конюшен, мимо почтового отделения, натыкаюсь на каких-то хмурых работников, которые кажутся и не поймут – что это пробежало мимо них серо-голубым приведением. Зато они узнали Тома, у которого снова развязались шнурки и который на одном из поворотов следом за мной чуть было не растянулся – его под локоть ухватил старший конюх начисто забыв о том, что к нам нельзя прикасаться. Бегу дальше, а волна накрывает с головой, обнажая нервы, чувства и эмоции.
Дальше — лабиринт, сады, озеро – огромное озеро, на котором можно было бы плавать на лодке, если бы только погода позволяла. Беседка, клумбы с цветами. Дальше. Я бегу, плачу и снова бегу. Плакса Лили. Болит ладонь.
Он останавливает меня у озера, резко дергая на себя, сам едва ли не задыхаясь от гонки на выживание, мы оба мокрые, взбудораженные и я, словно малый ребенок продолжаю то ли рыдать, то ли реветь.
— Ты…откуда…так быстро…я думал умру… — его лицо раскраснелось от быстрого бега, волосы только сильнее начали кудрявиться.
Я смотрю на него с выражением лица потерянного ребенка и он сейчас кажется мне старше меня самой. Том растрепанный, растерянный, за его спиной все также монолитно высится Букингемский дворец. Мое лицо до нельзя некрасиво кривится, Том теряется еще сильнее, мы оба забываем про дождь.
— Он не узнал меня, Том! — я заявляю это громко, отчаянно и грустно, почти что истерично начиная ходить взад и вперед не в силах остановиться. — Это был он, это был он, это был он! Он здесь был… Но он меня не узнал. Ты видел как он на меня смотрел? Как он на меня смотрел…
Конечно же не узнал. Я перестала быть Лили, мисс Лили, чудачкой и забавной девушкой, но стала Лилиан [если Кристина не любила я, как на зло, не любила полное имя – оно казалось мне чужим]. Я когда-то спрашивала: «Ты узнаешь меня?». Но в этот момент он, разумеется не узнал.  Не узнал в моем странном понимании.
Со стороны мы, пожалуй, выглядели дико – мечущаяся под дождем фигурка, утянутая в серо-голубой жакет и юбку и растрепанный подросток, который где-то оставил свое черное пальто, бегая по территории дворца в одной футболке – в другой бы раз я отправила его одеться нормально.
Пару раз он пробовал меня остановить от этих хаотичных метаний, а потом ему это окончательно надело [или он замерз], он ухватил меня за плечи и я поняла, что Том когда-то успел стать выше меня на несколько сантиметров.
— А что ты предлагаешь ему делать? С распростертыми объятиями при родителях без объяснений на тебя броситься? Чтобы они вызвали полицию и органы?
Я посмотрела на него, всхлипывая громче, но мой мозг отказывался мыслить рационально. Я обвиняла себя, обвиняла его, обвиняла корону, обвиняла этот дождь, Том буравил взглядом мою несчастную ладонь, качал головой с видом, что я невыносима. Или он просто меня жалел.
— Что он думает обо мне? Зазнавшаяся принцесса, которая живет себе припеваючи и не знает горя? У которой есть машина, собака, горничные! Счастливая принцесса! Он ненавидит меня, Том!
— За то, что у тебя есть собака? – мне кажется ему надоедает торчать на свежем и холодном октябрьском воздухе, он ежится зябко и отчаянно, тоже запуская пятерню в мокрые кудри. В его мозг подростка, у которого все очень просто решается это как-то не вмещается. Но по крайней мере он знает. Он точно знает, что мне плохо и знает почему.
— За то что я его обманывала! — еще одно истеричное заявление.
Я неожиданно вспомнила, как плакали мои руки на его плечах в последний вечер, вспомнила, как так и не призналась. Вспомнила слова Джонни: «Может это не вы обманывали, а вас».
— Он такой обидчивый? Как девчонка?
— Том я его обманула! Не смотри на меня так, я никуда не прыгну! Тут не откуда!
— А я замерз. И ты очень страшненькая, когда плачешь. Поэтому не плачь, — он всматривается в мое лицо сам морщится. Невыносимый мальчишка. — Ужасно страшненькая, подруга. А он… он обычный, — с какой-то особенной вредностью заявляет младший через несколько мгновений. — Больше говорила.
— Я тебя старше на 8 лет и я твоя будущая королева, — сквозь слезы заявляю я. — имей уважение. И он не обычный. Что ты понимаешь.
Таким образом я начала успокаиваться в попытках доказать неожиданно окрысившемуся младшему, что ты был необычным с самого начала и до конца, а он спорил со мной, пока настойчиво вел обратно, чтобы мы согрелись, не схватили воспаление легких и не умерли в расцвете лет от простуды. Мы сидели в конюшне, в окружении лошадей, теплоты сена, пили чай, который наливали из термоса, я шмыгала носом – то ли от сырости, то ли слез, кутаясь в плед.
«Он тоже укутывал меня в плед, знаешь?»
«Ничего особенного. Только не смей снова реветь, потому что это вспомнила».
«Ты всегда был таким вредным?»
«Только по вторникам. Дурацкая драма».
Том еще какое-то время пинал щетку для чистки лошадей и его молчаливые хмурые действия показывали, что ему не нравится мое состояние, а также спрашивали уже молчаливо, что я собираюсь делать со всем этим.
«Ты же искать его теперь не будешь?»
Он знал ответ.
Буду.

____________________________♦◊♦____________________________
Коты продолжали изумлять меня. Полосатые пушистые создания были разбросаны будто по всему Лондону, а в этом районе они попадались мне на глаза слишком часто. Ленивы тушки какого-нибудь Баффи или любого другого безымянного кота грелись на редком, так отчаянно намекающем на стылое дыхание зимы солнце. Коты спали прямо на пороге частных клиник и мясных лавок, а там, где мы остановились на машине примерно в паре-тройке ярдов дремал большой черный кот. Люди осторожно перешагивали через них и то, в чем я была точно уверена, так это что Лондон должен быть благословлен своим добрым отношением к котам. Черный верзила лениво перевернулся на другой бок – у кота было обгрызано одно ухо, но сего джентльмена это ни капли не смущало – он лишь прищуривал свои зеленые глаза, зевал, обнажая клыки и продолжал принимать солнечные ванны.
В моих руках стыл какао с кокосовым сиропом – на самом деле это больше зимний напиток, который любят предлагать кофейни под Рождество, но от кофе я отказалась, я и без него была слишком возбуждена, влив в себя с утра несколько чашек зеленого чая подряд под внимательным взглядом мамы, которая слишком громко шелестела газетой и хмурым Тома, который в принципе все это не одобрял. Он будто говорил мне: «Я знаю, куда ты собралась». Я отвечала ему взглядом: «Прости, но так нужно». Он спрашивал: «Кому и зачем?». Так мы и играли бы в переглядки с младшим братом, пока в конце концов отец не поинтересовался никто ли не хочет посвятить его в то, что происходит.
У меня начинает затекать шея, водитель несколько раз выбирался из машины, сначала совсем ненадолго, будто надеялся, что мы все же сдвинемся с места или я с него сдвинусь – тогда можно было бы сходить в какой-нибудь паб, выпить содовой и поболеть за любимую футбольную команду, откинуть сидение и выспаться. Мы здесь с утра, но как я поняла недостаточно с раннего. Рабочий день был в самом разгаре, но в промежутке между девятью и одиннадцатью он не прошел мимо нас ни разу. А значит пришел раньше или и вовсе не выходил из здания Королевского Колледжа [я как-то упустила из виду, что в этом мире существуют такие понятия, как ночные смены]. Потом водитель немного осмелел, все же покинул свое насиженное место, отправляясь за пончиками и, как раз за какао с кокосом. А я сидела в машине, практически не шевелилась, вглядываясь в темные стекла автомобиля и ждала.
Мимо медленно проезжали автомобили, велосипедисты со своими звоночками, торопливо проходили люди в деловых костюмах, дело клонилось к обеду, многие лондонцы высыпали из своих офисов, закутываясь в шарфы и пальто, чтобы перекусить в какой-нибудь закусочной, где не знают что такое бранч, но с удовольствием накормят чем-нибудь рыбным и предложат лишнюю пинту пива, хотя отлично знают, что днем никто не пьет – вечером же обязательно пропустят по стаканчику. Я сидела в машине, закрытая от основного мира плотными стеклами, словно в своеобразной ловушке с какао и половинкой недоеденного шоколадного пончика [я не просила, но мне кажется мой водитель просто не мог купить себе коробку пончиков и есть их в одиночку]. Уверена, водитель мечтал хотя бы послушать музыку, поучить испанский [я знаю, что он грешит этим иногда, когда мы уходим – включает аудио с самоучителем по испанскому и старательно повторяет за ним базовые фразы] или поиграть в 2048 на телефоне. Мне лишь стоило дать свое разрешение, и я бы дала, но я была слишком сосредоточена на прохожих, слишком взволнована и совершенно об этом забыла. Сначала он осторожно тянулся за телефоном, следил за моей реакцией, замечая, что я не возражаю утыкался в него. Потом включал негромко музыку, какие-то передачи, пойманные по радио, потом даже начал насвистывать. Я же пялилась в окно, потихоньку понимая, что немеют уже ноги и стоит сменить положение. Я жду.

Том знал, что я это сделаю. Успокоюсь и сделаю. Перед этим, разумеется, буду долго бродить по коридорам дворца, представляя, как он здесь проходил. Останавливался около какого-нибудь портрета? Рассматривал наши официальные портреты, которые уже успели выставить в галерее? Я впервые заинтересовалась, что именно показывают туристам и что им рассказывают [я бы рассказала лучше – стоило только предупредить, что ты собираешься в гости]. Я была похожа на задумчивое приведение с перевязанной ладонью, а потом успокоившись и определившись полезла в книгу посещений, действительно нашла, среди множества имен, которые успели промелькнуть перед глазами, его имя. А потом не выдержала и сделала то, что ненавижу всей душой – устроила слежку. Я выяснила только основное, правда, я не рылась в твоей личной жизни, не знала с кем ты общаешься и кого терпеть не можешь. Я только смогла узнать, где ты работаешь и окончательно поняла, что ты переехал в Лондон. Лежа в постели, разглядывая потолок, я думала, много думала о том, почему. Почему Лондон, ведь ты должен его ненавидеть [мне бы хотелось, чтобы ты его полюбил], пусть в этом городе множество забавных и простых прелестей: наши парки, основанные еще кем-то из моих старых родственников вроде Генриха VIII, наш сезон сбора каштанов, когда на площадях и в скверах начинают раздавать бумажные пакетики с жареным каштаном – не арахис, конечно, но очень неплохо, наши старинные машины на которых здесь некоторые разъезжают, наши бесконечные пабы, многие из которых открыты до поздней ночи [у меня было мало опыта чтобы это проверить, но я доверяю Лекси и Трине] и разумеется наш чай. Я бы могла рассказать множество причин, почему его стоит полюбить и пару-тройку, когда я сама готова его возненавидеть. И все же… я думала ты будешь бежать от всего, что связано со мной и в первую очередь от Англии.
В итоге, среди ночи я пришла к единственному разумному объяснению – тебе было то самое страшное слово, подожди, подожди… все равно. Всего лишь очередное выгодное предложение [как-то же, что появилось в руках Криса, как только я перешагнула порог их квартиры, полагаю, все мы немного актеры].
И все же – теперь я здесь. До конца сама не понимаю зачем и почему, просто приехала в одной из машин – серебристой иномарке, которая кроме темных окон ничем не выдавала свое особенное предназначение. Просто машина. Просто водитель, который уже десятый раз повторял: «Сколько стоит?», вдолбив это слово на испанском и в мою голову [однажды мне сказали, что я очень восприимчива к изучению иностранного], когда скользя усталым и рассеянным уже взглядом по прохожим, отчаянно надеясь просто еще раз увидеть тебя, видимо…видимо, чтобы убедиться, что ты все же не был сном и больной выдумкой моего воображения, а что делать с этим знанием я не понимала и не хотела загадывать. Мне просто нужно было увидеть тебя. Да, пожалуй это редкий сорт зависимости.
А так как никаких мероприятий на ближайшую неделю не планировалось [а мое отсутствие как-то может попробовать прикрыть Том], я могла позволить себе торчать в одной из машин и пытаться выловить в толпе прохожих т е б я. И, окончательно отчаявшись за четыре с хвостиком часов, я, наконец увидела. Увидела своего или уже давно не моего Кристофера Робина. И не важно, что наша вторая официальная встреча в Лондоне сопровождалась вовсе не какой-нибудь романтически-красивой мелодией или пафосной эпичной музыкой, как в фильмах, а испанским самоучителем, а еще толстым слоем стекла, я все равно тебя видела.
Не знаю, насколько тебе идет серый, это скорее просто непривычно. Единственный раз, когда я видела тебя затянутым в галстук или пиджак была та самая конференция и то это все быстро спряталось за белый халат. Лондонский ветер ерошит волосы. Издалека ты напоминаешь мне англичанина, я почти готова спутать, но я знаю тебя. И я знаю англичан.
Мои руки дернутся – не понимаю, это для того, чтобы открыть дверь машины, выпрыгнуть, напугав даму с коляской и какую-нибудь пожилую леди, потому что как только перед ними появится, словно рояль, выпрыгнувшая из кустов принцесса Англии, лицо которой уж точно знакома большей половине населения, то они скорее всего схлопочат сердечный приступ. А если я выпрыгну и скажу: «Ха-ха! Не ожидал, а это я. Как невежливо приходить ко мне в гости и не оставаться на чай!» то придется вызывать скорую. Хотя мы же около больницы. Даже бежать далеко не придется.
Может быть мои руки дернулись, чтобы поправить галстук – не знаю, может быть он так надоел тебе за это время, проведенное в больнице [не пойму – ты здесь с утра или с самой ночи?] и ты попросту решил позволить ему свободно болтаться на твоей шее. Ты кажешься родным, если не домашним, то знакомым, но в то же время таким незнакомцем. Не знаю – это все потому, что ты побрился или в тебе что-то изменилось внутри. Не хочу думать, что из-за меня. Но это снова был ты. Ты, которого я видела тогда, на крыльце Букингемского дворца. Разве что одет по-другому, сейчас не лил дождь. Не могу в это поверить. И я провожаю тебя взглядом до самого перекрестка, чтобы потом встретить таким же завороженным со стаканчиком кофе.
— Это когда-нибудь тебя убьет… — говорю я, разглядывая кофе из Старбакс и прикидывая, сколько же ты его пьешь в литрах. Наверное, совсем не это принято говорить, когда увидел того, кого очень давно хотел встретить. Не предупреждать его, что слишком много кофеина вредит сердцу, представляя насколько твоя работа нервная мне интересно успеваешь ли ты питаться и если да, то чем. Может быть у тебя появился тот, кто делает тебе лучшие завтраки на свете? Я могу разговаривать с твоим удаляющимся в больничных дверях силуэте только через стекло и ты все равно не узнаешь. Не услышишь ни моего: «Здравствуй», ни моего: «До свидания». И конечно же, моего: — Нужно пить меньше кофе.

Я была здесь и на следующий день в то же самое время, до этого вечер проведя с мистером Драмондом, заведя разговор о его любимой актрисе и, применив не малое количество дипломатических навыков уговорив его на комплексный обед, к которому я прикладывала руку постольку-поскольку – он не особенно любил, когда ему кто-то мешает, а я все равно бы это сделала, да и кухня это был его личный Панэм, а двух королей в одном королевстве быть не могло. Я не могла принести обед только тебе, потому что я не могла выйти из чертовой машины ни на шаг. На этот раз мы с водителем учились говорить: «Приятно познакомиться» и «Как пройти в…». Еще немного однотипных испанских фраз и я не выдержу, клянусь, а мой водитель собирает наверняка все слова, потому что ему приходится приезжать на одно и то же место, виртуозно меняя машины с серебристой на синюю и стоять на одном месте по нескольку часов, не делая совершенно ничего. И единственным вариантом, как сделать все ненавязчиво и а н о н и м н о было притвориться [как это привычно для меня, верно?] будто это для всех. Будто это из ресторана или еще как-то. Будто вместо ланча кому-то особенно повезет. Будто я вообразила себя ангелом-хранителем.

— Доктор Кингсли, так насколько здесь персон и от кого? Только разогреть нужно.
— На запах ничего? Съедобно? Не отравлено? Ну и славно, больше то зачем тебе знать? В наше отделение доставили на хирургов сегодня хватит. Оставьте что-то медсестрам иначе снова поднимут бунт, а с ними нам нужно дружить. Хотя бы сегодня не будете ныть, что смотреть не можете на жаркое в столовой. Приступайте.
— Есть, сэр!

Если вы думаете, что на горячих или не особенно горячих обедах дело закончилось, как и на подкарауливаниях в одном и том же месте, чтобы встречать каждое утро в разных машинах с одинаковыми стеклами, то н е т. Я планировала сходить с ума еще некоторое время, превратив это в какой-то ритуал, пагубную привычку вроде курения – без хотя бы одной сигареты в день невозможно протянуть а мне, как оказалось без его лица. Которое я успевала увидеть пару секунд утром и пару секунд вечером – ради этого поднималась с раннего утра с кровати, чтобы чувствовать себя сталкером и самой жалкой принцессой на свете. А все ради нескольких секунд.
Однажды, пошел дождь. На этот раз мы обошлись без испанского, вяло жевали какие-то кондитерские изделия сомнительного вкуса – я снова почти не притронулась к своему, даже думала попросить себе кофе, потом снова увидела тебя и подумала о том, что ты еще не совсем лондонец, потому что мы таскаем с собой зонтики в любую погоду, даже если весь день стоит жара. Никогда не знаешь, когда зарядит дождь тем более осенью. И, отыгрывая роль ангела-хранителя исправно и правильно, на следующий оставила запасной зонтик [попросили попросту передать на обратном пути одну из медсестер за символическую плату, я думаю мой водитель не особенно был рад своим новым обязанностям].
— Не промокай, — в спину, прежде чем кивнуть водителю отъезжать от больницы и возвращаться домой. 
Не промокай, хорошо питайся, доброе утро и удачно добраться – разумеется приятно это говорить не фантому и настоящему тебе, но если так подумать… то какая разница, если ты всего этого не слышишь, а я не имею на все это права.
«Это бизнес – ничего личного…».
Джонни всплыл в голове так не вовремя, заставив помрачнеть.

А однажды, я увидела тебя где-то в районе Гринвич [я не следила, мы действительно проезжали мимо на своих черных автомобилях, я сидела на заднем сидении, мы ехали на матч по крикету. Да, я серьезно, на матч по крикету], встали на светофоре, а вы переходили дорогу. Вы – ты, в компании пары-тройки человек, девушки. Очаровательной девушки. Хорошо, ладно, я заметила только девушку, я смотрела только на тебя и на девушку и в моей голове даже ни разу не зародилось иной мысли кроме того женского: «Все понятно». Мне в голову даже не пришло друзья, коллеги, ты помогаешь ей перейти дорогу, она потеряла своего пса – что угодно. Нет, мне пришло в голову только английское girlfriend. Я откинулась на спинку заднего сидения, закрывая рукой глаза и отказывалась отвечать на любые вопросы Джеймса. Кристина выражала полнейшее безразличие.
Ничего личного.
Все правильно.
И ничего серьезного.
На следующий день я оставила все эти попытки и странные посиделки в машине, угрюмо слоняясь по дворцу. Том категорично заявил, что это изначально было очень глупо. Да, пожалуй. Я больше не приезжала, но засыпала и просыпалась с мыслями о том, что ты где-то существуешь, просыпаешься где-то и засыпаешь… но не со мной. Все так, как и должно было быть. Предательски несправедливо. Просто мне не удается… забыть тебя также просто, знаешь.
Я очень глупая птичка.

«Это бизнес, Ваше Высочество — ничего личного».
____________________________♦◊♦____________________________
Когда он приходил к нам, то мне казалось, стены начинало мелко потряхивать. А дверные проемы и вовсе сотрясал праведный ужас. Если честно, я думаю, что он единственный, кто не должен был чувствовать себя во дворце маленьким человеком – масштабы дворца ему подходили по всем параметрам. Он же, однозначно чувствовал себя во всем великолепии комнат и коридоров порядком неловко, это было заметно, он особенно не разгуливал по дворцу и, уходя от мамы, никогда не засиживался и не оставался на чай [иногда казалось, что маленькие фарфоровые кофейные чашки попросту раскрошатся в порошок в его руках], усаживаясь на большое кресло в гостиной, которое жалобно скрипело от его визитов. Когда я подавала ему руку, то моя ладонь становилась похожей на ладонь ребенка. Он сжимал ее очень аккуратно, но я была уверена, что мои косточки трещали. Он приносил с собой запах медикаментов и антисептиков на пиджаках и рубашках, на брюках, у него была великолепная выправка и с таким ростом он даже не думал сутулиться. Но пустить его в изящные гостиные казалось одинаковым, как пустить медведя в ювелирный магазин. Впрочем, мне чем-то нравился сэр Ричард. Может тем, что поднимал маме настроение, а может тем, что в основном говорил правду и умудрялся преподносить ее просто и конкретно, пренебрегая всеми вводными фразами вроде: «Прошу простить…», что растягивало бы беседу на долгие часы [может он напоминал мне кое-кого, о ком следовало забыть]. Но в последнее время доктор Кингсли посещал нас чаще обычного, мама обычно принимала его у себя в кабинете и они очень долго о чем-то беседовали, но когда я интересовалась этим у него, то обычно он рассказывал о центре, который хочет открыть, заручившись поддержкой короны. Центр помощи семьям, оставшимся без кормильцев или что-то вроде [не уверена, не связано ли это с афганским прошлым и тем, что он видел, но о чем не рассказывал], так или иначе «сугубо деловые вопросы, Ваше Высочество». Не понимаю, почему мама так долго на это не соглашается. У семьи так много фондов и организаций, которые мы держим под своим патронажем, но это ведь действительно что-то хорошее. Обычно, мы переговариваемся с доктором Кингсли, пока я провожаю его до выхода, я ловлю басовитый голос, на самом деле постоянно хочу спросить о том: «А как дела у…», но сдерживаюсь. Это не мое дело.

0

6

— Вот что я тебе скажу, — Ричард откладывает очки в сторону, потирая переносицу и его лица превращается в непроницаемый кусок гранита. Она знает такое его лицо – после этого обычно следует какое-нибудь категоричное заявление, которое она не сможет принять. И так было всегда. Все то время, пока он рассматривал результаты анализов и снимки он не прекращал щелкать пальцами. Один. Два. Три. Беспрестанно, погружаясь в хмурую задумчивость, а потом вынося конкретный вердикт. — так больше нельзя, Энни.
Разумеется нельзя, она и сама это знает, отлично знает, а пока с улыбкой смотрит в это категоричное лицо. Когда Рич хмурится, то становится совершенно пугающим.
— Только ты зовешь меня Энни, — замечает она, а он еще раз рассматривает снимки, качает головой, наклоняется ближе, так, что несчастные кресла заскрипят. Креслам достаточно много лет – можно им простить, но ей богу, ему стоило бы пожалеть королевскую мебель.
— А ты переводишь тему. Между тем, я даже не шучу. С этим не шутят. Мы говорим об этом каждую неделю, ты своим королевским тоном утверждаешь, что «обязательно подумаешь» и пускаешь все на самотек.
Она отставляет чашку на блюдце. Так мастерски и так тихо – действия выполняются практически на автоматическом режиме. У него мастерски получается буравить взглядом, даже лучше иногда чем у Джонни. Еще немного и он просверлит в ее черепе дыру.
— Ты же знаешь. Было открытие новой сессии парламента. А до этого… ты знаешь, все мы переживали не лучшие времена. Газеты писали, что над нашей семьей нависли черные тучи. Лили болела в Италии, потом умер папа и она это так… я не уверена, что она это пережила, знаешь. И не думаю, что вываливать на их головы еще и это, — тут она кивнет легко на снимки, будто это какие-нибудь полотна ее любимого Моне. Не опухоль. — как-то неправильно.
— Как и скрывать это от них. Это никуда не исчезнет, если ты продолжишь пить таблетки и молчать, если только не случится чуда, а я не очень много наблюдал чудес. Ты не слушала меня в университете, не слушала когда была принцессой, не слушаешь теперь, когда являешься королевой, так послушай хотя бы сейчас. Я говорю, что тебе нужно наблюдаться и сделать операцию. Я не вижу смысла в лечении, которое все только отстрачивает в твоем случае, Энни. И я говорю это не как твой друг, а как врач.
Они все учились вместе, в свое время. Тони поступил на инжерно-технический, быстро завоевав любовь половины женской студенческой общины, зависая если не в лаборатории, то на студенческих сборищах, она поступила на политологию, стараясь не обращать внимание на вздорного сына шотландского графа и держалась рядом с третьим участником этой истории, Ричем. Ричардом Кингсли. Он не был графом, не был бароном или виконтом и разумеется до герцога ему было далеко. Он был просто Ричем – мальчишкой он воровал каштаны с дерева в поместье и, его собирались, как бы правильнее подобрать это слово… полосовать [это называется поркой в чисто английских семьях], но она справедливо посчитала, что каштаны не такое уж большое дело, заявив, что сама ему их и сорвала. Его отец был ветеринаром, приходил осматривать королевский скот и лошадей, ценил свою работу и не знал куда девать хмурого единственного сына, поколачивая его временами [она помнит как случайно обнаруживала синяки в разных местах]. Никто не пытался быть с ним нежным, кроме может его матери, но она скончалась от туберкулеза, когда Ричу исполнилось шесть, так что он очень смутно помнил нежные материнские руки и куда лучше запоминал тяжелые ладони отца. 
Рич был тихим, серьезным и мрачным временами, у него не было друзей, она дружила с книгами и лошадьми, так что они сошлись на своем одиночестве. Недалеко от поместья, где она выросла было старое дерево – место встреч, у которого они и проводили большую часть времени в детстве, задумчиво глядя на облака, болтая о книжных героях. Позже – о планах на будущее. Ричард оставался Ричем и никак иначе.
Он поступил на медицинский факультет, обкладывался медицинскими справочниками и ко времени поступления в университет вытянулся ввысь так, что она с натягом доставала ему до плечей. Он никогда не воспринимал ее как особу королевской крови, будто после истории с каштанами она перестала ею быть. И пока они готовились к экзаменам развалившись на газоне они могли не произносить ни одного слова, потом разойтись через несколько часов и сказать друг другу, что прекрасно провели время. А потом в этот мир ворвался Тони – собственно говоря он всегда любил неожиданности.
«Мы будем встречаться».
«Мы не будем встречаться, Тони. Скорее пойдет снег в июле».
И снег пошел. В один прекрасный день она выглянула за окно своей комнаты в общежитии Оксфорда и увидела пушистые снежинки, падающие вниз. Потом оказалось, что это перья подушки. И тем не менее, он добивался своего. Красиво добивался своего. Он был таким другим, он был спичкой, которая очень легко загоралась. Он мог сделать что-то совершенно божественное и романтичное, потом все испортить, он шутил так, как никто не мог шутить при ней или с ней и в общем-то тоже не обращал внимание на статус.
Один звал ее Энн.
Другой — Энни.
И…
— О, ты уже здесь? И как тебе удалось пролезть в дверь, Ричард? — Тони всегда появляется неожиданно, небрежно развязывая галстук, наливая из графина рядом воды, выпивая с таким видом, будто это виски.
…и они не переносили друг друга. Не переваривали. Не усваивали друг друга. Тони был ниже, намного ниже, но обычно ему было все равно. В университете они терпели друг друга, бранясь только не в ее присутствии. Сейчас же это походило на словесные дуэли.
— С такой же легкостью, с которой твое раздутое эго влезает в твои бесконечные костюмы, Тони, — Рич поднимается, протягивает руку для рукопожатия. Вот такие приветствия. И так было всегда.
Если бы они могли пускать друг в друга невидимые стрелы, то уже давно застрелили бы друг друга.
Может все дело было в том, что они были бесконечно разные.
Может быть, все дело в том, что бесконечно похожие.
Один – помешан на своей профессии, не замечая ничего и никого вокруг себя, страстный одиночка, влюбленный в свой скальпель, а другой – душа компании, которого иногда непонятно как эта компания терпела, но стоило ему выдумать что-то, то он дневал и ночевал в подвале, надевая очки для сварки. В итоге — жизнь одного изменилась и предательски благодаря ей, а сейчас и вовсе полетела под откос. Он шутил, смеялся и все знал. Потом пропадал где-то по вечерам, возвращаясь с тонким запахом дорогого алкоголя и печальными карими глазами долго смотрел на нее, сидя в кресле напротив. Она притворялась, что спала. Иногда ему было легче, что она считает, что все хорошо.
Когда она вышла замуж, в июле, Ричард стал волонтером, а едва окончательно разобрался с профессией, уехал в Афганистан из которого прежними не возвращаются. Рич заработал шрам, но она полагала, что не только на лице. После свадьбы он практически ее не навещал.
«Мои дети, которым 25 и 17 лет назвали одну из охотничьих лодок Печень Селезня. Я добавил к ней приставку Ричарда Первого».
«Хорошее название, надеюсь ты много уток настрелял после этого».
— Не начинайте, прошу, время идет, но вы не меняетесь.
— Я стал симпатичнее и научился заваривать тебе чай, ты не могла не заметить.
— Или ты стал ниже с возрастом. Хорошо, — обычно он всегда уступает в этих бесконечных спорах и она ему бесконечно благодарна. Потому что Тони не уступит никогда. — что я предлагаю. Ты не хочешь, чтобы об этом узнали. И значит не хочешь, чтобы английские врачи были в курсе, потому что слухи быстро распространяются. Ты не хочешь, чтобы я тебя оперировал…
—… потому что не хочу, чтобы мой хороший друг копался в моих мозгах….
—…потому что я могу увидеть твои мысли? Это черт возьми глупо, — его голос опасливо зарокочет. В такие моменты начинаешь опасаться за вековой сервиз. Он привычно заканчивает ее фразы, улыбается. Ричард всегда улыбался неловко, будто не умел, предпочитая сохранять на лице либо задумчивую хмурость либо добродушное выражение, с которым его обычно и видели в стенах отделения. — Не важно, я смирился с этим. Но у меня есть кое-кто, кто тебе подходит. Прежде всего тем, что он не англичанин. А тебе нужен кто-то, кто, прости меня, но не станет тебя жалеть слишком сильно. И кто при случае чего скажет тебе правду, не прибавляя и не отнимая. И самое главное — идентичная удачная операция.
— Звучит так, будто ты уже все продумал.
— Кто он хотя бы? — Тони садится рядом с ней, присаживается на подлокотник кресла, берет руку в свою. Она чувствует привычное тепло. Он не спрашивает разрешения, просто берет.
И Рич рассказывает. Рассказывает на самом деле очень кратко, будто делает доклад или преподносит ей рапорт. И в это был весь он. После войны, госпиталей и прочего, эта его железная конкретика стала еще более…железной. А она слушает, внимательно разглядывая их обоих. Тони никогда не говорил, что тяжело, скрываясь с годами за становившемся все более саркастичным юмором, и стоило бы признать, что она утонула бы в ворохе обязанностей и уныния, если бы он периодически и очень категорично не пытался ее расшевелить. Она слушает, прикидывая что-то в голове. Американец. Не знающие спросят – да в чем собственно разница. Вы говорите на одном языке, но американский иногда казался ей отчаянно непонятным. Американцы казались несерьезными или же на их фоне англичане казались занудами. Страна свободы.
Врачи давали отцу три года. В ее же случае… она им не верила. Не верила тем немногочисленным светилам медицины, которые старались подбодрить и дать больше, чем предначертано. Это так странно на самом деле продолжать жить, отчаянно осознавая, что твой срок уменьшает непонятная субстанция в твоей голове.
— У него большое будущее, я в это верю, — Рич нахмурил брови, будто прикидывая насколько. — Характер сложный, но я думаю тебе понравится, — тут он выразительно посмотрел на Тони, отпуская тонкую шпильку в его сторону, беззлобно усмехаясь.
— Ну да, в моей же семье мало людей со сложным характером, Ричард, — она вздыхает, напряженность, с которой она выслушивала старого друга постепенно спадала, оставляя за собой усталую задумчивость. Нелегко кроме короны на голове носить еще и бомбу замедленного действия в ней.
— Не дави на него сразу «особенно выгодным положением» и «от которого вы не можете отказаться». Я сам, когда летом был на конференции в Италии предлагая ему перейти к нам не особенно надеялся, что он согласится. В свое время, когда мне предлагали перейти из больницы для военнослужащих в швейцарскую частную клинику, потому что «там больше платят и исходя из вашей настоящей специализации это престижнее» я предложил им пойти к черту.
— Он тоже послал тебя… к черту? – в ее глазах загорается интерес, будто ей действительно интересно представить, как широкоплечего и непомерно высокого Ричарда кто-то шлет куда подальше. — И потом, ты ведь согласился позже на мое предложение перейти в Королевский Колледж.
— К счастью, нет, — Тони на этих словах крякнул неопределенно, будто хотел сказать «очень жаль», но нашел в себе силы сдержаться. — но не думаю, что был в восторге. Так или иначе, советуя тебе присмотреться я говорю вполне серьезно. Но не трать на это слишком много времени, умоляю. На войне промедление зачастую означает, что ты останешься без конечности или головы. Можешь считать, что мы на войне.
— Что же, можно устроить обед. Я все равно собиралась сделать нечто подобное.
— Так сколько лет этому твоему гению медицины?
— 32 года.
— Ты верно шутишь? Такой…молоденький, — она вмешивается и это вырывается невольно, удивленно, смахивая всю маску спокойствия с лица. Ричард смотрел на нее. Не шутил. Тони усмехнулся, качая головой, прищуриваясь, будто представляя себе этого молодого по врачебным меркам врача, а потом изрекая:
— Ревновать не стану, пожалуй.
— Опыт не всегда измеряется возрастом. Я бы мог предложить тебе сэра Говарда. Уверен, если повезет он не перепутает остроконечный скальпель с брюшистым. Ведь ему всего 82, — он криво усмехается, в такие моменты становясь по крайней мере пугающим. Но не для нее. — Мы попали в окружение, когда мне исполнилось 27. И я оперировал. И мой пациент выжил, жив до сих пор, между прочим. Энни, — рокочущий голос проникает в подкорку мозга. — тебе нужна операция. И врач, который будет видеть в тебе пациента. А не королеву Англии, или…друга.   
— Хорошо, Рич, ладно. Я доверяю тому, что ты говоришь. Ты никогда не преувеличивал.
Дело в том, что когда вы проводите рядом с кем-то большую часть жизни, вы просто не замечаете. Не замечаете, длинных пауз, спотыканий на определенных словах и не понимаете, почему другие, которые замечают смотрят с раздражением, фыркают с огромным неверием в глазах. Так, Тони всегда смотрел на Рича.
Ричард откладывается, усмехается на очередное замечание Тони, задержится только в дверях, скользнув взглядом по ее руке, которая все еще была в руке герцога.
Доктор Кингсли был женат на медицине — это всем было известно. Просто есть люди, которые изначально тебе не принадлежали. А схема раскрыть-отрезать-зашить представлялась более простой нежели хвататься за человека, который давно…ушел.
— И потом, ты ведь согласился позже на мое предложение перейти в Королевский Колледж.
«Это потому что ты предложила».
— Ну что же, господа, у меня есть для вас хорошие новости. В субботу, к двум часам по полудню весь старший медицинский персонал приглашен на обед в Букингемский дворец. И Кларк, ей богу, помойся перед этим. Если ты арендовал ординаторскую под свое жилище еще не значит, что и пахнуть от тебя должно ординаторской. И не делайте такие лица. Ребятки, это один день. Один день в обществе нашей любимой королевской семьи. Будете рассказывать детям. Оденьтесь только поприличнее. А теперь о насущном. Что с операцией мистера Никсона?...

___________________________♦◊♦____________________________
Мне стоило бы сказать, что Кристина не всегда выглядела идеально. То есть идеальность не была ее перманентным состоянием, которая она получила вместе с молоком матери и по праву наследования. И иногда это прорывалось за завтраками с утра пораньше, когда еще издалека слышался протяжный стон подстреленного оленя, за которым гнались ни одну ночь, а потом из темноты дверного проема [октябрь все еще был хмурым и сумрачным] выплывала Кристина, в длинном махровом халате винных оттенков, взъерошенная и бледная, с болезненно зажмуренными глазами и головной болью. И, знаете, обычно в семьях за завтраком, когда вы намазываете маслом хлеб, подаете чай, читаете утренние новости в газетах, принято говорить друг другу: «Доброе утро, как спалось, приятного аппетита». Но иногда утро моей сестры начиналось с протяжного:
— Боже, как же паршиво…
Отличное начало трудового дня в среднестатистической королевской семье Великобритании. Когда у твоей сестры плохо сдерживаемое похмелье [но она по крайней мере догадалась запахнуть халат, Том ведь все еще не ушел в школу], когда ты провожаешь ее внимательным взглядом до самого стула, надеясь, что она по крайней мере на него сядет, а не упадет куда-то мимо.
— Моя голова раскалывается.
Мама намазывает половинку булочки джемом, кажется абрикосовым, хотя обычно предпочитает малиновый, Том копошится в тарелке с хлопьями, пытаясь выстроить на тарелке эмблему мстителей, кажется, из кукурузно-медовых колечек, болтая ногой под столом совсем как в детстве, забывая о том насколько у него длинные ноги и толкая под столом мое колено, на что я, не придумав ничего лучше, толкаю его под столом в ответ, с видом оскорбленной невинности, подкармливая кусочками хлеба со сливочным маслом Крекера, сидящим под столом. Графинчик со сливками, которые добавляются в кофе задрожит от наших подстольных баталий, Кристина хватается за виски, разглядывая еду с видом, будто вместо ниточек винограда и несладкого печенья здесь разбросан мышиный помет, не иначе [я надеюсь, что выражение ее лица будет понятно после такого моего сравнения].
— И тебе доброе утро, Кристина, — мама отпивает чай маленькими глотками, переворачивая очередную страницу газеты, отец молча пододвигает к дочери стакан, где медленно растворяется таблетка. — Оно было бы более добрым, если бы ты возвращалась домой чуть раньше четырех утра.
— Оно было бы более добрым, если бы меня слушали, когда я прошу меня не будить. Я сказала, что проснусь после полудня, но сегодня утром услышала: «Половина восьмого, Ваше Высочество, вставайте». В этом дворце не нужны будильники, но очевидно нужен чертов переводчик, боже, они не понимают английского.  — ее приятный голос сейчас далеко не приятным. Боюсь, вчера шлейф алкогольного опьянения оказывался куда более сильным, нежели обычно. После возвращения домой, ударившись в лондонскую жизнь знакомой и не знакомой мне аристократии мне казалось, что она все сильнее пытается забыться, кружась между поэтами и актерами, которые начинали вызывать у нее чувство тошноты и иронии, плотно скрытой за маской фальшивого безразличия. Кристина не признавала, что что-то не так и если бы я завела с ней этот разговор я предрекала этот ответ: «Не думаю, что это твое дело». Это перестало быть моим делом четыре года назад и это казалось удобным для нас обеих, но червяк прочно засевший в моей душе не давал мне покоя. Впрочем, даже я сейчас напоминала себе хмурую тучу, готовую разразиться ливнем. Точно такую же, как те тучи, которые нависали над окнами.
Чертовски не мое дело.
Не мое дело кого он провожает до дома, с кем ужинает или завтракает и кому, может быть дарит платья с лимонами. По крайней мере я надеялась, что е й – девушке, которую я не могла называть иным местоимением кроме как о н а, он дарит платья хотя бы с какими-нибудь ананасами. Или, например с кабачками. Да с какими угодно, к черту [о да, я планирую повторять это слово снова и снова, потому что мне хотя бы немного легче благодаря ему], овощами или фруктами. Хоть большой и элегантный мусорный мешок. За этими мыслями я не заметила с каким остервенением протыкала ложкой несчастное яйцо. Мозги цыпленка превратились в ту еще кашу, напоминая о зомби с шутера Тома.
Мужчины так быстро все забывают, стоит только уехать.
Мужская психология мне не подвластна, но платье с кабачками должно было выглядеть очень, наверняка, о ч е н ь возбуждающе.
Тыкаю яйцо еще раз, Крекер встает на задние лапы, требуя добавки, Тому остается совсем немного, прежде чем его произведение искусства будет закончено, Кристина морщится от кислоты таблетки то ли от похмелья, то ли от головной боли.
Мама складывает газету, откладывает подальше, поднимая наконец глаза на нас, обводя всех внимательным взглядом, отец доедает сосиску, вздыхает и бормочет, что: «Допрыгались».
— Итак, Кристина — если ты не хочешь и дальше мучиться от головной боли, то перестань пить. Том, прекрати болтать ногами под столом и заканчивай завтракать, машина уже давно ждет и ты опоздаешь в школу, первый урок кажется история и если ты еще раз скажешь, что Эдуард IV король Франции и еще скаковой конь, а не твой родственник, я снова буду проверять тебя по всем параграфам; Лили, если ты так не хочешь есть это яйцо, то просто скажи, а не превращай его в кашу. Тони не бурчи, я слышу, я встала с «той ноги», просто в последнее время наши завтраки превращаются в военные действия, — и хоть бы ее голос повысила на децибел, чтобы со стороны тоже было понятно, что только что нас отчитали, словно маленьких детей. Мамина особенность – не говорить ничего до определенного момента, ослаблять твою бдительность, а потом вываливать на твою голову спокойные претензии.
Том потянулся за рюкзаком, брошенным здесь же, около стола, забирая свой ланч. Я чувствовала эти медленные и отчаянно молящие о помощи движения. Не сказать, что он ненавидел историю, но когда ты сидишь на уроке, посвященной истории Англии и все 45 минут на тебя смотрят 30 пар глаз, вопрошая: «Ну, это ведь твои родственники, это ведь они делали» начнешь потихоньку сходить с ума, называя своего дедушкой с приставкой «-пра» к о н е м. Или делая это специально. Пока он тянулся за своим рюкзаком, мы все успели пробормотать свое: «Прости», откладывая столовые приборы. Мама тоже закончила есть.
— В субботу у нас обед, назначенный на два часа в Обеденном Зале. Секретари подвинут расписание, если это будет требоваться.
Готова поспорить, что это потребуется только мне. У Тома и Кристины вовсе не было личных секретарей, Тому он оказывался без надобности пока ему не исполнится 18, Кристина продолжала упрямо отказываться от «усатой няньки» [будто все секретари носят усы, мне вообще кажется, что отдел секретарей взял себе за молчаливое правило, что усы может иметь только их к о р о л ь, а все остальные их старательно сбривали]. У меня же был Джеймс, который в последнее время засыпал на ходу, потому что его жена просыпалась среди ночи с требованием виноградного мороженого с запахом мяса. Нет, я не шучу, она сказала, что ей нужно именно это. И когда я представила, как кто-то заедает мороженое, пусть даже не виноградное, котлетой из говядины я снова задумалась о своих прошлых безумных желаниях по поводу трех и больше детей. В конце концов, это желание возникло только однажды и с мужчиной, который никогда не был моим в полном смысле этого слова, у которого сейчас может быть устаканивалась жизнь, был мешок платьев с лимонами и мое фото проткнутое чертовыми дротиками. Я оставила яйцо в покое, хотя смотрела на него с видом Джека Потрошителя. Мне кажется, я бы воткнула в него вилку еще пару раз.
Слово «обед» не произвело на меня особенного впечатления, потому что это очередное мероприятие из разряда «ты должна посидеть с ними за столом, сказать пару слов, как тост, улыбаться и вести околосветские беседы». За редким исключением это было так. Ничего нового.
— У кого-то есть возражения по поводу субботы, которые я должна посчитать своим долгом выслушать?
Том решительно поднял руку, как будто собирался сейчас с таким же воинственно-решительным видом взбираться на баррикады под музыку из «Отверженных» и бороться за свободы времен Французской революции.
— У меня дополнительные с двенадцати до трех.
Кристина отрываю руку от лба тоже подняла ее, на этот раз у нее хватило сил на усмешку или что-то вроде того.
— А я помогаю Тому, — поймав взгляд мамы, который из привычно голубого с оттенками стали стал полностью стальным. Дело в том, что на сестру никогда не действовало. На нее вообще ничего обычно не действовало и единственное, что вы могли вызвать у Кристины своими вялыми попытками это усмешки и насмешки. Либо одно – либо другое. Смахивает волнистые каштановые волосы. — Переворачиваю ему страницы учебников и никак не могу присутствовать.
— Хорошо. Том, иди на занятия, Кристина — я оценила твой юмор. А теперь, мне пора работать.
Сестра разочарованно [будто она ожидала чего-то другого после такой своей неотложной занятости] повела плечами, вяло откусывая от хрустящего тоста микроскопический кусок и больше к нему не притрагиваясь.
Я, естественно руки никакой не поднимала, потому что у меня никогда не было никаких возражений или дел за исключением короны. Иногда я завидовала Тому, у которого все еще есть оправдание в виде школы. Поглаживала рассеянно притихшего и разочаровавшегося в моей щедрости Крекера и мечтала, когда завтрак действительно закончится, чтобы я могла заняться какими-то делами и не возвращаться к делам давно минувших дел. Одно такое дело работало теперь в нескольких километрах от моего дома.
Кристофер Робин, официально заявляю, что то, что вам удалось особенно хорошо, вызывает во мне приступы сумасшествия. Не могли вы бы сгинуть из моей головы и дать мне умереть тихой монашеской смертью? Нет? Я так и ожидала вашего категоричного «нет». Так почему вы побрились?...
— А что хотя бы за обед, если это не государственная тайна? — сейчас мы с Кристиной снова походили друг на друга степенью уныния. Только я не пила и была одета прилично, одета к завтраку, но ее голос лениво-усталый, прервал мой интереснейший диалог с мистером Робинсоном, который я так старательно строила в голове. Шутка ли, если чей-то взгляд так упорно тебя преследует?
— Скоро День Врача, поэтому мы решили устроить обед, на который пригласили медиков из Больницы Королевского Колледжа. Врачи это те люди, которым нам стоит быть особенно благодарными, да и здоровье граждан нашей страны зависит от них. А Королевский Колледж Врачей вообще особенный для нашей семьи. Поэтому, обед и выражение благодарностей это то немногое, что мы можем сделать.
Врачи, День Врача, ну да, хотя с каких пор мы так близки с врачами, Королевский Колледж…Колледж…Работа… Крис.
— У меня есть возражения! — я вытянула руку, вскакивая со своего стула, чуть было не опрокидывая несчастные сливки, вызывая нервные бурления в животе у своей собаки и медленное поднятие брови матери, лицо которой медленно, но верно начало выражать: «Серьезно?». Мне кажется за столом воцарилась такая благонравная тишина, которой не бывало, если за ним собиралась вся семья, а не только я и родители или родители и Том.
У «Лили-без-сюрпризов» есть возражения. У Лили, которая с детства делала то, что говорили, аккуратно выставляла свои игрушки в порядке, выстраивала лошадок в ряд и никогда не говорила «не хочу» открыто и резко. И вряд ли вот так, словно резиновый мячик-попрыгунчик подскакивала с места. Но меня можно было понять [нет, не со стороны всех сидящих, разумеется] потому что вынести часового или больше обеда, с флегматично сменяющих одно другое блюдо, при этом постоянно ощущая себя в невероятной б л и з о с т и от человека, в которого за жалких две недели я умудрилась soo fall in love, находясь при этом снова в каком-нибудь платье, какой-нибудь улыбкой, каким-нибудь королевским тоном, выполняя свои обязанности и еще раз доказывая: «Кланяйся мне, смертный» - нет уж. Я не выдержу нашего открытого пересечения, которое не было бы ограничено стеклом машины, потому что в любом другом случае… Я разделюсь на варианты А и Б, один из которых это снова обнять тебя, о боже, почему я не могу избавиться от желания обнять тебя, почему я просто не могу относиться к этому как к «ничего не значащим отношениями», «курортному роману» и прочему? Потому что таких как ты больше нет? Потому что это была первая любовь, послевкусие которой не забывается никогда [не можешь же ты забыть… Зои? Или я чего-то не знаю? Не хочу знать].
Вариант «Б» значил лишь то, что я захочу провалиться на минус первый этаж дворца, испариться и не возвращаться, потому что этот обед действительно превратится в сущую пытку.
— Итак, что случилось, Лили? — мама смотрит на меня с таким интересом, как смотрит учитель на ученика, который вместо заданного материала рассказывает какую-то ерунду, надеясь, что «пронесет», а учителю просто интересно, что он может придумать такого интересного.
— У меня… были планы. В субботу у меня были запланированы некоторые мероприятия, которые мне бы не хотелось отодвигать. И я думаю, что Кристина станет отличной заменой, — поспешно киваю на сестру, которая перестала икать и в ответ на мое предложение изобразила улыбку, которая была похожа на плохо сдерживаемый оскал, мол, тонуть мы будем вместе. Никакой взаимопомощи.
Мама вздохнув, позвала Джеймса, который зашел в столовую через пару минут, склоняя голову.
— Джеймс, что у Её Высочества с расписанием в субботу? Я отправила директиву секретарям по поводу субботнего обеда, но моя дочь говорит, что у нее есть неотложные дела. Не могли бы вы проверить?
Я еще никогда не смотрела на него так. Так умоляюще. Я умоляла, приказывала, просила, снова умоляла всеми своими…двумя глазами [было бы глаз больше умоляла бы и ими], чтобы он сказал что-нибудь вроде: «Да, у нее есть совершенно неотложные дела, Ваше Величество, поверьте мне она не может присутствовать на этом обеде». Я хотела крикнуть: «Ну пожалуйста, скажи это!». Скажи, что меня срочно вызвал фонд голодающих детей и мне нужно лететь в Африку, найди мне какое-нибудь занятие на субботний день вроде защиты летучих мышей или протестов против вырубки лесов, отправь меня в созданный Триной фонд защиты морских котиков, скажи, что без меня король Дании не может решить, что сегодня надеть: бордовый пиджак или другой бордовый пиджак, скажи, что апостол Петр не пропускает без меня праведников в Рай, скажи что угодно — только предотврати эту катастрофу, Джеймс.
Это была задачка на телепатию и я отчаянно посылала своему секретарю волны отчаянья, Джеймс, не высыпающийся Джеймс, переводя взгляд то на меня, то на маму, в итоге изрекая роковое:
— На субботу не запланировано никаких встреч, Ваше Величество.
— Отлично, что же. Значит все, кроме Тома присутствуют. Решено.
Я осела на стуле обратно, не зная что нужно сделать в первую очередь: потренироваться в телепатии или же все же обсудить с апостолом Петром возможные деловые вопросы. Потому что мне кажется после этого обеда я непременно попаду в рай. Ну, или уровнем ниже. Прямиком в преисподнюю. Но предательский планшет со словом «расписание» я заберу с собой. Я впервые хотела, чтобы оно меня спасло. Но нет. Вселенская несправедливость.

___________________________♦◊♦____________________________
Знаете, я хорошо помню свой первый выход в свет. Вы читали Толстого? Некоторые русские классики в Англии весьма популярны, пусть я и не уходила дальше того самого Толстого, романтично-грустного Лермонтова и, после встречи с небезызвестным Кристофером, взялась за Булгакова. Так вот, возвращаясь к многотомному произведению «Война и Мир», как мне кажется все девочки из высшего общества или около того, впервые выступая на официальное мероприятие, волнуются примерно как Наташа. По крайней мере волнений и восхищенных ожиданий у меня, принцессы вроде бы [а тогда всего лишь герцогине] было столько же. Это называется бал дебютанток. Обычно, его и открывает моя мама, но тогда одной из дебютанток официально стала я.
Концентрация нескромного кутюра и смокингов была максимальной для Лондона в тот день. Я была благодарна, что на мне были перчатки иначе, казавшиеся мне тогда весьма изящными молодые люди поняли бы, какая я глупенькая и недалекая, и что руки у меня как у лягушки влажные и просто мерзость. Я правда боялась поначалу, что мальчишки полезут целоваться после первого же тура старинного Венского вальса, но папа уверил меня, что такого не случится, да и по серьезному [сейчас я думаю, что напыщенному виду] виду кавалеров можно было на это надеяться. В случае чего отец обещал прийти на помощь быстрее, чем парень подумает сказать чмок.
Не наступить на проплывающий мимо шлейф было трудно, мужчины не отходили от девушек на шпильках Jimmi Choo, чтобы в случае необходимости подхватить их на руки – как это проделывали с дебютантками танцоры балетной школы. В большом зале Лондонского собрания тогда собрался «крем ля крем» всего английского общества. Сюда даже фотографы надевали фраки, а немногочисленные журналисты, которых огорошили честью попасть на закрытое мероприятие, делали прически в салонах. Бомонд доставал из сейфов самые красивые «камни» и выгуливал платья, которые в обычной жизни в любом случае были слишком неуместны.
Нас фотографировали у сладких пирамид из круглой формы конфет с орехами, в золотистых обертках и композиций Самсон-Букет, от запаха которых, между тем у меня свербило в носу. И я продолжала переживать. Шутка ли – ты принцесса и даже если не самая богатая здесь, то по крайней мере должна представлять корону. Именно тогда я поняла впервые, что корона на мне [хотя тогда на мне была всего лишь скромная, но очень изящная жемчужная диадема] довольно тяжелая. И я бледнела, краснела, не хотела покидать уборную, чувствуя, как трясутся коленки и в горле пересыхает. Я даже перепутала порядок своего полного имени. Нет, в итоге я сделала все на высшем уровне, газеты осыпали меня дифирамбами, но мне было 16 и меня натурально мутило, когда мы совершали очередной тур вальса по огромному залу. И с одной стороны я испытывала дикое чувство восхищения, от нахождения на этом мероприятии, а с другой липкое чувство страха, будто что-то обязательно должно пойти не так.
И сейчас я снова чувствовала себя словно на балу дебютанток, хотя уже давно должна была перестать переживать по этому поводу. Меня снова мутило, я снова дергалось из-за каждой шпильки, которую втыкали мне в волосы, мне казалось, что все платья невообразимо скучные или напыщенно-претенциозны. Мне казалось, что духи слишком ароматные, что как только я войду в зал следом за матерью, то я забуду не только свое имя, но и кто я и где я и тогда история с амнезией не покажется таким уж бредом. Издергавшись окончательно, наверняка снова вызвав у камеристок едкий приступ желчи и ненависти к своей работе [то в корсет не затянешь, то ей все не нравится эта работа невыносима – одевалась бы сама], я поняла, глядя на себя в зеркало, вновь оказавшись в платье, не таком уж бальном, обойдясь даже без корсетов – для такого рода обедов протокол позволял особенно не мучиться. И все же, это было платье с подолом до колен. Просто белое платье, с рукавами, которые разумеется прикрывали плечи и составляли хотя бы три четверти. В конце концов время вечерних платьев еще не настало. Просто белое платье по чуть расклешенному подолу которого, словно испуганным роем вспархивала целая стайка кобальтово-голубых бабочек. Я люблю голубой цвет. И руки сами собой потянулись именно к нему, опередив руки стилистов.
И, таким образом, становясь чуть позади мамы, я молилась только о том, чтобы не упасть.
И еще об одной вещи.
Чтобы я смогла отпустить твою руку, как только придет время ее взять в свою.

Я разделяю рукопожатия, не читаю судьбу по ладоням, разумеется, но по прикосновениям отличаю людей. С сэром Ричардом такое не проходило – он просто как обычно аккуратно сжал мои пальцы и я всерьез задумалась над тем, действительно ли он боится их раздавить. Другие собравшиеся здесь также подавали мне свои руки, я улыбалась, следуя за мамой, вереница не казалась такой уж бесконечной. На самом деле я бы предпочла, чтобы она действительно оказалась такой, чтобы очередь пожимать твою руку и вовсе никогда не настала.
Когда мы вошли оживленно гудящая толпа приглашенных затихла, мама сказала «господа», улыбнувшись уголками губ. На ней было молочно-белое платье с узкой юбкой и минимальное количество драгоценностей, а я и вовсе в этот раз обошлась без них, не считая посверкивающих в волосах шпилек с аквамаринами.
«Очень приятно»
«Очень хорошо, что пришли».
«Счастлива познакомиться с вами».
Замечаю за собой, что спотыкаюсь на слове «счастлива».
Наше приближение было неумолимым, от этого было не уйти, рукопожатий становилось все меньше, я упорно старалась не смотреть влево, где, в веренице выстроившихся перед нашими глазами джентльменов [и нескольких леди] стоял ты. Хотя краем глаза я тебя увидела, окончательно убедившись в том, что ты действительно пришел. Может быть я ожидала, то ты избавишься от приглашения, выкинув красивый конверт в мусорное ведро или ближайшую уличную урну. В крайнем случае утопишь в Темзе, точно также, как и цепочку. Не важно. Ты просто комок неожиданных решений. Знаю, процедура рукопожатий долгий и нудный процесс, знаю, ты бы предпочел послать к черту этот обед, но я понятия не имею зачем маме все это, поэтому тебе просто придется потерпеть. Или мне. Или нам. И ты же согласился или тебя уговорили. Заметно пустующее место выглядело бы странно?
Еще один человек, еще один джентльмен, прежде чем я, следом за мамой дойду наконец до тебя. Дойду, через чур шумно набрав в себя воздуха [Кристина, шедшая сзади наверняка услышала], найдя в себе силы не врезаться в материнскую спину. Мне на самом деле было когда-то интересно, какими тебе покажутся мои родители? Мои брат и сестра [жаль, здесь нет Тома]? Я раздумывала подумаешь ли ты, что мы похожи или же что мы отличаемся до нельзя. Походила ли я на свою мать или напоминала отца…хотя нет, папу напоминала скорее Кристина.
Шаг. Второй. Разворот. Легко заметить, как я предательски прикрываю глаза, набираясь сил. Можешь смеяться сколько влезет, а я чувствую тот самый, казалось бы забытый аромат. Твой запах. Это ты. Я готова повторять это миллионы раз подряд. А еще повторять то, что пути господни неисповедимы. Мы не хотим сталкиваться [или бесконечно желаем этого], но это случается. И я протягиваю тебе руку.
— Сэр, — недрогнувшим тоном, забыв сказать что-то из разряда про счастье. Это было бы фальшиво. И когда я почувствовала сквозь оказавшиеся такими тонкими перчатки тепло твоей ладони, то кажется снова потеряла связь с реальностью. Боже, как же давно я не держала твоей руки в своей. Я бы сказала об этом, я бы крикнула об этом, будь это иные обстоятельства, если бы только не пришлось улыбаться. Я бы сказала об этом всерьез.
Девушка. Ты. Моя ложь. Наше время, которое мы потеряли. Мне в первую секунду удавалось избегать взгляда, глядя в уровень галстука, но это оказалось слишком глупым, пусть я, кажется почти что поняла из какой ткани галстук был сделан. Как удобно, что ты в очереди последний. Откуда мне было знать, что интересовать ты начал не только меня. Откуда мне было знать сколько поразительных секретов у нашей семьи? И я поднимаю глаза.
Что я пыталась в них найти снова? В твоих глазах? Иронию, злость, раздражение, непрощение? Обиду? Остатки того особенного взгляда, который я ловила на себе и тогда, на Зои? На что я вообще рассчитывала, заглядывая тебе в глаза. Проблема в том, что я со своей несчастной наивной любовью осталась совершенно такой же. Я почти не изменилась за исключением расшатанных нервов и еще большей ранимости от каждого неосторожного взгляда или слова. И, заглядывая тебе в глаза, вспоминая еле-еле как дышать и двигать губами я начинаю было то ли радостно, то ли бессвязно. — Я так рада
Что я хотела сказать? Тебя видеть? А ты, наверное, проклинал эту субботу. И это было бы нелепым. Я так рада держать тебя за руку? Боже, да, это было бы правдой, но я наверное боюсь увидеть выражение твоего лица после этого. Я трусиха. Мои колени подкашивались. Это просто было незаметно. И пальцы предательски дрогнули. Глупо, как у маленькой девочки. И моя ладонь показалась мне хрупкой и будто не моей вовсе. 
—…что вы смогли прийти.
И это все, что я могла выдавить из себя.

У нас есть несколько правил. Главного гостя неизменно сажают по правую руку от королевы, чтобы ей в случае чего не приходилось кричать через весь стол ради того, чтобы докричаться до объекта своего непосредственного интереса. Она начинала беседу с ним, потом возможно, если считала это нужным, обращалась к кому-то другому. Я сидела рядом с сэром Ричардом, остро ощущала отсутствие Тома, который, впрочем пропустил все веселье. Веселье моей потерянности в пространстве.
У мамы всегда есть определенный набор контрольных вопросов. Папа называет их контрольными выстрелами. Она задает их будто невзначай, эти вопросы могут быть вопросами самого различного толка, смотря что именно ее интересует. И если ответы на три ее вопроса были удовлетворительны, мама относилась к этому человеку вполне благодушно. Через пару-тройку смены блюд, вкус которых я не различала и череду тостов я услышала недалекое от меня: «Мистер Робинсон, как вам Лондон? Полагаю, за то время, то вы пребываете в Англии, у вас должно было сложиться определенное мнение о нашей стране. Всегда интересно послушать мнение со стороны».
Я была также безумно рада видеть Сэма, отец которого и был главой этой больницы. Мистер Форсайт сидел не так уж далеко от нас и с жадностью поглощал окуня. Надеюсь, ему не попадется какая-нибудь кость. Я думаю, Сэм пытался что-то сделать со своими волосами, чтобы они лежали приличным образом на его голове, но они все равно торчали во все стороны, создавая ощущение растрепанности. Но как бы я не была благодарна за хотя бы одно понимающее и не осуждающее меня лицо, я все равно пропадала. Предательски пропадала в голосе, который слышала рядом с собой, через пару человек. Твой голос. Не думала, что когда-нибудь его услышу еще раз. Когда мы встретились впервые в Лондоне, мы ничего друг другу не сказали. Мы и сейчас друг другу ничего не говорили, но я могла слышать твой голос. И теперь это была не запись с ручки диктофона.
«Я наверное задам вопрос, который вам задавали многие, но что для вас важнее всего в вашей профессии?».
Да, мы не задаем личных вопросов. Хотя мне хотелось. Я бы спросила что-нибудь о твоей девушке. Ты бы стал спрашивать об Эде? Или ты не знаешь о нем? Глупо, конечно же знаешь. Если бы ты только знал всю общую картину этой истории было бы действительно чудесно. Как все обстоит на самом деле, но нужны ли тебе мои глупые оправдания.
А потом я начала ронять предметы на пол. Я. Которая никогда этого не делала, даже в детстве умудряясь ничего не опрокидывать. У меня действительно дрожали пальцы рук. И руки. Наверное, после этого обеда они разойдутся по домам с мыслями о том, что: «Принцесса Лилиан разбивательница не сердце, а столовых приборов». Хотя и разбивательницей сердец вряд ли кто-то мог бы меня назвать.
Мама обращалась не так уж часто, будто невзначай, но всегда внимательно слушала, будто делала пометки в своей голове. Откуда мне было знать, что после этого обеда она решит, что предложение действительно можно сделать. И я была безмерно рада, что после объявления перерыва между блюдами можно было размять ноги. Даже если это означало отдавленные ступни ногами Сэма. Если вдруг захочется потанцевать.

— Сэм, окажи мне услугу, — мой голос казался мне чужеродным. Я стояла спиной, но точно знала, что в противоположном конце зала стоишь т ы. Друг посмотрит на меня вопросительно. Удержится от того, чтобы почесать затылок. — Скажи мне, человек, который стоит сзади меня как он на меня смотрит?
Я-дама-которая-сошла-с-ума-от-одного-человека. Очень длинный титул. Но не такой длинный как Я-не-могу-подойти-к-нему-чтобы-сказать-что-я-его… не важно что, это не имеет значения.
— В с-смысле? — он смотрит на меня с искренним непониманием в глазах.
Боже, я бы тоже себя не понимала в этот момент.
— Ну… он смотрит так, как будто хочет меня убить?
Сэм нахмурился.
— Кажется н-нет, — он качнет головой, глядя поверх моей головы.
Я так полагаю, куда-то в т в о ю сторону.
— Задушить?
— Нет.
— Как будто он хочет кинуть в меня что-то?
— Д-да, н-нет, Лили, т-там Кри-сс-тина.
Ну да, прекрасно, моя сестра взяла брозды правления в свои руки, потому что уж если ее заставили где-то присутствовать она непременно засверкает. Или же я просто недооцениваю то, насколько она умеет читать мои мысли, чтобы после этого сделать все совсем наоборот. И я позволяю себе обернуться.

Кристина любила внимание, хотя в душе всегда считала высший свет до нельзя напыщенно-скучным. С другой стороны младшая из сестер гордилась тем, что ей так легко дается общение с кем бы то ни было. Платье винных оттенков приятно шелестело при ходьбе. Лили была занята общением с «Сэммммом», а Кристина решила, что самое время поинтересоваться.
– А я вас помню, — она улыбается, стоя рядом с ним. Он чем-то неуловимо казалось отличался от остальных. А когда выяснилось, что он не совсем из Англии все встало для Её Высочества на свои места. — Вы же приходили на экскурсию, когда мы приехали? У меня память на лица.
Иногда лучше не помнить ничего.
— Приятно встретить здесь кроме себя еще одного иностранца, знаете. Кстати, я не понимаю почему, но откуда такое чувство, что моей сестре вы или успели чем-то не угодить или наоборот. Как любопытно.
Уголки губ взметнутся вверх.
Это действительно любопытно.

Когда она обернулась на меня оглядев таким взглядом, словно: «Я все про тебя знаю» мне поплохело. Кристина, исходя из наших сложных отношений могла выдать все что угодно. И я собравшись с мыслями [очень невовремя] направилась было к тебе, оставив друга в немом замешательстве, навернулась на поднос с бокалами вина, сделала разворот и, пока это не переросло в государственный конфуз, вылетела из зала.
Я хотела сказать хотя бы нормальное «Здравствуй».

___________________________♦◊♦____________________________
Ричард смотрел на вошедшего внимательно, произнося стандартное: «А, пришел, да, вызывал, проходи» не сразу, будто раздумывая. Ему нравился Крис. Они оба были по-своему упрямы, оба любили то, чем занимаются, оба были больными на всю голову в каком-то смысле на том, что любили. Доктор Кингсли вызвал его в кабинет с надписью з а в е д у щ ю щ и й, которая его раздражала. Будто он заведует каким-то отделом деревопереработки.
Анна стояла спиной к двери, задумчиво глядя в окно. Ее силуэт четко обрисовывался в линиях солнечного света. Она наблюдала за внутренним двориком больницы и он был готов поспорить, что сейчас ее взгляд мог показаться рассеянным, но она как обычно оставалась сосредоточенной до нельзя.
— Проходи-проходи, мне есть что тебе показать, — спустя то время, которое они так или иначе успели поработать бок о бок друг с другом, он без задней мысли перешел на «ты». Если бы Робинсон завозмущался, то он бы пробасил что-то вроде: «Но я старше тебя годков на 20, сынок». Ричард встает со стула, вытаскивая из-под многочисленных папок определенную. Он бы смог найти ее с закрытыми глазами или в темноте – слишком часто рассматривал на досуге. Кресло протяжено скрипнет, а он ведет себя так будто таинственной посетительницы его кабинета здесь и не существует.
Со спины, с убранными вверх светлыми волосами, озаренная этим мягким солнечным светом, с наклоненной набок шляпкой и сетчатой вуалью, она казалась необыкновенной. Лица не разглядеть.
— Взгляни, что скажешь, Крис? — доктор Кингсли, отдает папку со снимками МРТ и анализами. — Случай не простой, расположение не очень удачно, но тебе должен быть знакомым такого рода новообразование. Ты же проводил такую же операцию в Нью-Йорке, в августе? Хотелось бы услышать твое мнение, — Ричард возвращается на место, щелкнет пару раз ручкой, а потом по привычки двумя пальцами, будто отсчитывая таким образом время. Некоторых это безумно раздражало. Он наблюдал за ним, наблюдал с интересом и спокойной внимательностью.
Ее плечи напрягались с каждым моментом перелистывания страниц. И ее напряжение ощущалось чисто физически и казалось осязаемым. Проходит еще пара мгновений – никто из них не любит тянуть интригу слишком долго.
Все вроде бы очевидно, за исключением двух вопросов: 1) чьи это снимки; 2) и какое отношение это имеет к нему [впрочем тут Кингсли бы пророкотал нечто вроде: «Я вроде бы предлагал эту работу нейрохирургу а не девице].
— Чьи это снимки, хочешь спросить? – последний щелчок.
Энн отходит от окна, подцепляя вуаль двумя пальцами [пойдите объясните эту любовь королев к таинственности] и открывая лицо. Теперь солнце светило ей в спину. Не узнать в ней королеву было невозможно, да и субботний обед еще стоял в памяти.
— Мои, доктор Робинсон, — ее голос как обычно прозвучал царственно-спокойно, а волнение выдавал только подбородок, который задрожал в первые секунды. Наверное, такой она была с детства.
Увидеть Её Величество в его кабинете никто не ожидал или же догадывался – черт его знает, Крис не был дураком. Энн сделала несколько ровных, твердых шагов вперед. Помолчала некоторое время. Она не садилась, ее руки были сложены на груди и только потом она опустила их вниз, сцепляя привычно пальцы в замок. Мать и дочь походили друг на друга.
— Вы, наверное, думаете – к чему этот спектакль, почему я сразу не дала вам знать кто я. Но мне было интересно послушать незаинтересованное лицо. Знаете, доктор Робинсон, — ее взгляд становится рассеянным и будто затуманивается. — Для любого монарха в Британии есть кодовая фраза, которая будет свидетельствовать о его смерти. Для моей матери это был «Лондонский мост». Для меня же это будут «Белые камелии». По секретной линии сообщение о смерти передадут премьер-министру, говоря: «Белая камелия завяла». Из Центра глобального реагирования министерства иностранных дел, печальная новость будет послана в 15 стран за приделами Британии и в 36 стран Содружества. К чему я это все… — она снова переводит взгляд серо-голубых глаз на него. Смотрит внимательно, а потом продолжает спокойно, будто говорит о простуде, но даже его, видевшего смерть сотни раз, передернуло от этого спокойствия. — …потому что я умираю. Вы не могли не заметить, — ее взгляд падает на снимки. — медленно, но верно. Как и любой обычный человек. Знаю, я проживу еще какое-то время, а могу прожить и больше. Но это уже не будет зависеть от меня целиком.
Каблуки туфель глухо стучат по полу, раздаваясь по всему кабинету тихим эхо. Тук. Тук. Тук. Она не могла стоять на месте, хотя обычно ей удавалось это с поразительной выдержкой.
— Ричард мой друг и я полагаю один из немногих, кому я могу доверять полностью и он говорил мне, что мне нужна операция. И еще он говорил, что именно вы можете ее сделать. Но то, о чем я попрошу, будет несколько… вы можете подумать, что это абсурдно, сэр. Ведь вы оперирующий хирург. Вы не могли не заметить, что даже снимки не подписаны моим настоящим именем, чтобы оно не светилось в документах и все не выплыло наружу. Газеты любят преувеличивать катастрофы, доктор Робинсон. Как только все узнают – в стране поднимется траурный хаос и меня похоронят раньше, чем я бы собиралась услышать марш Генделя. Моя семья также не знает, не учитывая моего мужа, разумеется. Я не хочу, чтобы меня жалели, к тому же смерть моего отца надолго выбила нас из колеи. Я попрошу Вас, — странно, пожалуй, слышать от монарха слово «прошу». Но он посоветовал Энн, что лучше поговорить с глазу на глаз и попроще. Без претенциозности и величия дворца, давящего на стенки желудка и вызывающие мутное желания его освободить – желудок во дворце сжимался в какой-то мускульный комок нервов. — стать моим личным врачом. Я отдаю себе отчет в том, что вы прежде всего хирург и предложение каждый день измерять мне давление или пульс покажется вам малопривлекательным и возможно даже оскорбительным, но в итоге все делается с одной-единственной целью. Мне нужна операция. Видите ли, — она снова заскользит взглядом по кабинету, выхватывая для себя какие-то картины, портреты, таблицы, будто снова растворяется где-то. — я оказалась в довольно затруднительном положении. С одной стороны я не могу лечь на операционный стол к тем, кого мало знаю. С другой — не могу и к тем, кого знаю хорошо. Обращаясь к нашим врачам рискуешь не узнать точной картины. А я не хочу, как я уже упоминала, чтобы меня жалели, преуменьшая ту правду, которую я бы смогла вынести. Я смогу вынести любую правду, доктор Робинсон, но для этого мне нужно знать эту правду. А наши врачи боюсь, что смотрят на меня как на королеву Великобритании и Северной Ирландии, нежели как на женщину с опухолью головного мозга.
Она произнесла это четко, будто мысленно произносила это миллион раз, раздрабливая эту фразу, пробуя ее на вкус и в итоге очевидно с нею свыклась. И только теперь она позволяет себе сесть, складывая руки на коленях.
— Вы должны простить мою недоверчивость. Я никогда не сходилась с людьми легко. Поэтому и прошу об испытательном сроке, за который я смогу окончательно понять все, что мне…необходимо, вам же придется какое-то время пожить у нас. Благо, у нас много свободных комнат, — она слабо улыбается, а он подумывает о том, что неплохо было бы проверить ее давление. Ее бледность ему не нравится, пусть она всегда была несколько бледной, веснушки терялись на фоне этой бледности прозванной аристократической. — разумеется, после моей операции, вы беспрепятственно сможете вернуться на свое место, которое останется за вами. И, разумеется, если для вас это будет важным, то мы предоставим вам рекомендации. И за этот месяц, я бы попросила лишь о том, чтобы мои дети раньше времени не знал об этом. Да, я противоречу сама себе, обманывая их, но я не хочу, чтобы они засыпали с каждодневной мыслью о моей смерти и просыпались с нею же. И как бы это ни было не правильно, это моя королевская просьба.
Она неожиданно неуверенно, неожиданно неловко протягивает руку, снимая перчатку.
— Я действительно прошу вас.
Иногда, а он знает об этом лучше других, ей невозможно отказать.
А может быть была еще какая-то причина, о которой пока никто не знал…

Джонни был немного растерян. И ему не нравилось это неловкое чувство, сравнимое со щекоткой холодными пальцами. Кстати, он ненавидел щекотку. Однажды, его невыносимый брат которого всегда ставили в пример самому Джонни решил помучить младшего щекоткой прямо за столом, из-за чего Джонни подавился куском камбалы и едва не задохнулся. А старшему все сходило с рук. Так вот, чувство растерянности оказывало на главного секретаря пагубное влияние.
Только что «сверху» [верхние этажи дворца всегда так и называли] поступило прямое распоряжение. Ничего необычного – работников, особенно близких к королевской семье всегда необходимо было оформить, проинструктировать, в конце концов оценить степень их опасности. В этом случае степень опасности кажется зашкаливала. И стоило бы поверить в судьбу, или же злой рок, но Джонни не был фаталистом и терпеть не мог случайностей. Когда он окончательно убедился, что это не дурной сон и он не проснется сейчас в теплой постели, ему захотелось выпить немного коньяка. Которого, впрочем, не оказалось в ящике. Последний выпил все тот же идиот-Бернард, когда приехал к нему с визитом. Старшие братья это зло, которое неплохо было бы искоренить.
Дело обстояло достаточно просто. Королева была больна. Больна неизлечимо и это было известно ограниченной группе лиц, с фактом неразглашения такого рода информации. Об этом знал он, муж Ее Величества, сэр Роберт, те, кто делали снимки. Настоящие имя ни в каких документах не фигурировало. И вот теперь этот список пополнился на ещё одно неожиданное лицо. Джонни, кстати узнал его ещё у парадного входа первого октября, когда шел дождь. Его работа все запоминать в конце концов, запоминать проблемные лица в том числе. И когда ему объявили о том, что наконец определились с кандидатом в личные доктора, то он, Джонни, оказался немало поражен, пытаясь свое поражение скрыть за вежливыми ответами. И теперь он ждал, пока в дверь не постучат и они не столкнутся лбом ко лбу. На всякий случай он затянул галстук потуже.
- Присаживайтесь, мистер Робинсон, - в кабинете Джонни, в секретарской всегда была тишь да гладь. За стенками все торопливо строчили что-то на клавиатуре, отвечали на звонки, а он восседал на своем кресле, с которого не собирался слезать ещё хотя бы лет пять. Джонни гордился темя как при нем работает механизм этой службы. Теперь же механизм, кажется, требует определенной отладки. Или будет требовать. Предчувствие. – С этого момента, вы являетесь одним из сотрудников дворца и становитесь личным врачом Ее Величества. Вам будет выделена комната, в том же крыле дворца, в котором проживает королевская семья. Таковы правила, на случай…эксцессов.
Если станет плохо. Если случится что-то непредвиденное. Здесь принято подстраховываться. Здесь даже похороны принято репетировать.
– Ваши вещи уже отнесли в вашу комнату. Также, скоро вам выпишут рабочий пропуск во дворец. Также, по личному распоряжению Ее Величества, я предоставляю вам ее обычное расписание. Чтобы вы в случае чего знали где она может находиться, что она делает и прочее. Королевская семья завтракает в 8:30. Ужинает в 20:00. Обедают они в разное время в зависимости от индивидуальных расписаний каждого. Персонал ест на нижних этажах в одно время с ними. Возможно, Ее Величество захочет, чтобы вы принимали активное участие в жизни семьи. Насколько я знаю, она желает присмотреться к вам, прежде чем… считайте, что это ваш официальный испытательный срок. А сейчас, Её Величество вас ожидает. Она просила уведомить ее, как только вы… прибудете. Разумеется, вам также известно о полной конфиденциальности всего того что вы узнаете и вынесите отсюда. Надеюсь, мы понимаем друг друга.
Иногда Джону Смиту казалось, что его не понимает никто.
__________________________♦◊♦____________________________
Помпон. Серый персидский кот. Нет. Мерзкая, пушистая, толстая проблема, которая то любила дремать на пуховых подушках, оставляя за собой кипы шерсти и пуха и вызывая праведных гнев всех тех, кто отвечал за уборку [я уверена, что старик Клаус называл его «серой дрянью»]. Миссис Бёрдс была экономкой всего дворца и если у нее хорошо получалось следить за покрывалами и простынями, чтобы к приезду гостей постели были достаточно теплыми и чистыми в пустых комнатах, то следить за своим избалованным котом – нет. Он воровал из холодильника мистера Драмонда колбасу и самое главное — доставал Крекера. Или Крекер всегда доставал его, забывая о своей старческой степенности. Нет, благодаря Помпону он попросту оживал. И мы с Томом, собирающиеся на конную прогулку по окрестностям парка, совершенно не ожидали того факта, что он покажется прямо перед нашим носом и носом Крекера, шерсть которого медленно начнет подниматься на загривке, а глаза наливаться кровью. Кот взмахнул хвостом, будто соблазняя на увлекательный побег по дворцовым коридорам и прежде, чем я сказала: «Фу!», ринулся в праведную погоню.
— Крекер! — он проскочил между ног у лакея, который нес гору столового сервиза, видимо на чистку. При этом он покрывался холодным потом ужаса каждый раз, когда какая-нибудь тарелка начинала опасливо крениться вниз. Пизанская башня, ей богу, которая то и дело кренилась вниз. И когда моя собака с такой легкостью проскользнула мимо, мне кажется его душа покинула тело.
Том словил тарелку, упавшую сверху на ходу, поставив ее на столик прежде чем лакей упадет замертво – именно таким было его лицо, а я продолжаю с того места, с которого все когда-то началось. Вся эта история. С коридоров, галерей огромного дворца, только на этот раз рядом со мной Том и я не затянута в чисто-английский стиль. В тот день, в бесконечно-огромных зеркалах Букингема, отражалась моя фигура, облаченная в платье с желтыми, все еще такими яркими и солнечными лимонами. Я говорила, что часто надевала его, когда была дома. Я чувствовала, как развивается подол юбки, наверняка ужасно неприлично, чувствовала, как щеки начинают постепенно розоветь. Грохот где-то дальше по коридору, наверняка Помпон решил снова облюбовать какой-нибудь шкаф со статуэтками. В прошлый раз террористическому нападению подверглась старинная балерина. Что теперь. Мама терпеть не могла, когда вещи портились из-за того, что кто-то за чем-то не доглядел.
— Том, они наверняка в столовой, почему ты его не придержал?
Мне кажется младший брат едва ли не задохнулся от возмущения моими обвинениями, потому что «это твоя собака» и «как я должен был успеть» и «а почему я». Вечно этот дурацкий подростковый вопрос «почему я». Хочется по-детски ответить «потому что», спросить: «А когда я буду просить поклясться мне в верности ты тоже спросишь: «А почему я?» и продолжить нашу гонку по дворцу вслед за мелькающим тут и там черно-белым пятном Крекером и серым задом Помпона.
— Мне бы так бегать, когда я достигну его веса. Откуда в куске сала такая прыть? — сердито, пытаясь разобраться куда дальше.
Еще один поворот, у меня предательски отлетает самая верхняя пуговица платья, но нам нужно догнать мою собаку перед тем, как она успеет разрушить половину ценных экспонатов и перед тем, как мама решит от него после этого избавиться. Кот шмыгнет в первую попавшуюся чуть приоткрытую дверь.
Я издаю стон умирающей Джульетты [или она не стонала, когда умирала? Откуда мне знать, как бы это выглядело, но звучит красиво], когда понимаю в какую именно дверь их угораздило вляпаться. Точнее не вляпаться, а протиснуться. Через столовую и гостиную в мамин кабинет. Мы переглядываемся, наши взгляды так красноречиво поют друг другу, что: «Дело пахнет керосином», прежде чем на всех парах, пытаясь перегнать друг друга и предотвратить вопиющую трагедию, несемся в этот самый кабинет.
И я, в этом платье, которое меня угораздило надеть именно сегодня, с этими лимонами, растрепанными волосами, отлетевшей верхней пуговицей, тяжело опускающейся и поднимающейся вверх грудью влетаю в кабинет первой, без стука, без приличий [какие тут приличия, когда у меня верхняя пуговица расстегнулась?], но с раскрасневшимися щеками и возгласом:
— Мама, я все объясню…О боже мой.
После этого возгласа я развернулась на 360 градусов, шарахнулась назад, как я думала в дверь, но вышло в Тома, который тоже вбежал следом. В итоге мы создаем какую-то нелепую аварию на пороге, он потирает ушибленный лоб, я превращаюсь в кусок белого мела, Крекер залезает под мамин стол, Помпон запрыгивает с прытью дрессированного борова на книжный шкаф, едва ли не сбрасывая оттуда глобус.
— Видите, наша семья немногим отличается от иных… Прошу простить за эту нелепую ситуацию, — мамин голос звучит будто из-под толщи темной воды. Будто на маму кто-то надел акваланг или скафандр. Помпон отказывался слезать с книжного шкафа. — Лилиан, я полагаю, что разговаривать со мной лучше передом, нежели другим… местом. — она точно поморщилась сейчас. Точно. — Если уж вам есть, что мне объяснить. Но прежде, — она встает из-за стола. Не знаю о чем они беседовали. О чем они могли беседовать. Мама и мой вечный с о н. — раз уж так вышло, познакомьтесь. Томас, вы еще не встречались. Это — мой настоящий личный лечащий врач. Мистер Кристофер Робинсон. После ухода мистера Тайлера я не могу оставаться без врача, как вы понимаете. 
Мистер.
Кристофер.
Робинсон.
Весьма нелепо вышло с этим… о боже мой.
Но как только я, возбужденная долгой погоней, в этом платье, ничего не ожидая от жизни кроме подобного рода сюрпризов, вбегала в эту комнату я в последнюю очередь ожидала увидеть в ней, где я знала каждый сантиметр, каждую вазу и ручку тебя. Высокого, широкоплечего, светловолосого т е б я. И снова захотелось проверить – настоящий ли ты, хотя уже давно пора понять, что вполне.

0

7

Потом до меня медленно должны были дойти и другие слова мамы. Но они не доходили. А еще я отказывалась поворачиваться. Мне кажется моя спина начинала постепенно медленно плавиться. То ли это из-за того, что я отказывалась слушать то, что мне говорит мама, то ли из-за этого платья. Боже, как же неловко. Том очень медленно, но очень настойчиво взял меня за плечи и развернул, прежде чем поравняться со мной.
— Что?!
Все вздрагивают, а я утыкаюсь в пол.
Я обнаружила, что во-первых, у мамы просто потрясающий ковер, знаете. Такой…ковровый ковер. И я отчаянно пыталась доказать всем присутствующим здесь, что он действительно заслуживает такого пристального внимания, что я глаза поднять не могу. Я очень шумно выдыхаю из груди сжатый воздух, понимая, что я никого не смогу убедить в том, что настоящий эксперт по коврам и этот такой уж особенный. Настолько особенный, что лучше я буду смотреть на него, нежели… в глаза.
Ты ведь принцесса. Ты ведь не девочка пятнадцати лет, которую будто застукали на месте преступления, а теперь ей срочно необходимо оправдаться. Давай же.
На меня смотрели две пары глаз похожего оттенка. Голубые глаза. Теперь, когда я смело [как я подумала] вздернула голову вместе с подбородком, стараясь держать спину ровно, я поняла, что у вас действительно похожие глаза.
Я, в этом платье с лимонами, каждый из которых воспламеняется такое чувство под твоим внимательным взглядом. Боже мой, не смотри на меня так внимательно. Или не получится? Мне кажется, что я вообще вся горю каким-то непонятным огнем, не зная, куда спрятаться. Кто толкнул именно сегодня надеть это платье?
Я бы попросила Тома не смотреть так внимательно. А он смотрит. Будто в ответку, брови не хмурятся, но меня защекочет это чувство: сейчас что-нибудь да выдаст.
— Очень…неожиданно, но очень…приятно, — я говорю в каком-то плохо различимом бреду. Это ведь полагается говорить в таких случаях? Точно не: «Господи-боже, какого черта, не могу поверить, ты серьезно?». Что же, надеюсь, я не ошиблась в правилах приличия. — Мы уже…встречались О да, еще как встречались. Во всех смыслах слова. но в любом случае, будем надеяться на плодотворное сотрудничество.
Боже, я как будто только что заключила сделку с крупной судостроительной компанией или компанией по реконструкции или реставрации дворца.
Том посмотрит на ладонь, выждет пару секунд, за которые мне почему-то захотелось его стукнуть, а потом выдал то, что никогда не выдавал, по крайней мере это было так непривычно, что я не знала таки что делать: стукнуть или рассмеяться. Боюсь, что смех мой походил бы скорее на нервные выхлопы.
В любом случае.
— Так вы доктор Робинсон? — я бы действительно стукнула младшего, если бы он еще чуть более выразительно посмотрел в этот момент на меня. — Ну ладно, — на «ладно» у мамы дернулась бровь. — раз мы все здесь выпендриваемся, то я Томас Стэнли Говард Винздор, принц Великобритании и третий в очереди на трон, — он проговорил это с таким довольным выражением лица, пожимая руку Криса, будто его только что накормили медом.
Я никогда не слышала, чтобы он называл себя Т о м а с. Он всегда был просто Том. Про остальные наименования себя я промолчу. Точнее нет, я не промолчала. Я, улыбаясь изо всех своих потуг, сильнее взяла его под локоть, ущипнув за спиной незаметно для окружающих, но весьма ощутимо для него. Том сморщился, очевидно желая ущипнуть меня в ответ. И мама, предрекая все это предложила то, что лучше бы не предлагала: «Если тебя не затруднит, проводи человека до его комнаты. Несведущим легко заблудиться во дворце».
Или пропасть.
Когда я проводила его до комнаты, которая находилась на повороте от портрета королевы Виктории и картины Моне, подождав, пока двери откроются и на самом входе неожиданно спросила:
— Вы действительно собираетесь работать у нас, сэр?
Можно я пропаду?
Вот возьму и исчезну?
Можно сейчас Генрих VIII выпрыгнет со своей картины и убьет меня на месте, как одну из своих жен?
Но ты бы стал меня защищать в таком случае?
И понимая, что д е й с т в и т е л ь н о, я хлопаю дверью, совсем как тогда, в Риме, когда постоянно хлопала дверью ванной комнаты.
Надеюсь, мое платье ты не заметил.
Кого я обманываю.
___________________________♦◊♦____________________________
22:00. Я расчесываю волосы уже около получаса расческой с широкими зубьями. Просто сижу и бездумно провожу расческой по волосам, видимо считая, что это хотя бы немного может расслаблять. Но чем больше волос оставалось в щетке, тем больше я убеждалась в том, что н е т. Потому что уже несколько дней подряд в моей жизни происходит тотального рода катастрофа и неразбериха. Теперь, ежедневно за завтраками, иногда тогда, когда я помогала маме разобраться с корреспонденцией и вечерами [о особенно вечерами] в моей жизни постоянно присутствовал Крис. Но подумайте, как мучительно мне должно было быть, когда я, пусть и осознавая, что он рядом, настоящий и з д е с ь не могла ничего сделать, кроме как вежливо улыбаться, стараясь исчезнуть поскорее куда-нибудь далеко и надолго. Кристина как-то сказала улыбаясь, глядя прямо на него: «Знаете, доктор Робинсон, по крайней мере теперь во дворце будет два иностранца и я не буду чувствовать себя г л у п о». А потом уточнила, может называть его К р и с или нет, потому что «доктор Робинсон» видите ли звучит будто «вам за 70». Мы как раз завтракали, а я после этих слов уткнулась в тарелку, едва ли не копошась в ней носом.
Крис. Я так называла тебя. А доктор Робинсон въелся в мозг, когда я была твоим «интерном». Поэтому, кроме как «сэр» я тебя называть не могла. И то, даже это приносило определенного рода страдания.
Мы снова начали играть в игру «пялимся на Криса» правила которой просты и банальны – пока ты отворачивался, я разглядывала тебя, постепенно привыкая к тому, что ты побрит, что ты носишь костюмы чаще одного раза в неделю, а иногда даже меняешь их несколько раз на день. Я улавливала новые ноты в твоей туалетной воде, будто ты специально ее сменил. И каждый раз, когда наши взгляды хотя бы раз соприкасались друг с другом, по моему позвоночнику бегали мурашки. Иногда мне казалось, что ты вот-вот мне что-нибудь скажешь. В этот момент мои плечи напрягались будто в ожидании, которое конечно же не оправдывалось.
Однажды вечером, отец традиционно сидел перед телевизором вместе с Томом. Пятничный матч по футболу был в самом разгаре, они уже успели сделать ставки на свои команды, громко возмущались, если одна команда забивала другой или если кто-то нарушал правила.
— Любите футбол, доктор Робинсон? — папа не отворачивался от экрана, но обращался к Крису, который закончил с маминой проверкой давления.
Я тысячу раз представляла эту сцену в голове. Нет, не эту, на такое я не надеялась, но хотя бы на то, что вся моя семья сможет познакомиться с ним, узнать его. Его настоящего. Узнавала ли я его сама? Не уверена. Он все еще казался мне и близким и далеким одновременно.
— Если «Арсенал» сегодня не победит «Челси», то я останусь без двадцатки. Можете тоже поставить. Может быть, хотя бы у вас хорошее чутье, — отец никогда не приглашает делать что-то в открытую, но когда в хорошем расположении духа мог попробовать.
Я не убегала от тебя, правда. Совсем нет. Я только пряталась. Как дурочка, едва ли не за шторой. За книгой. За противоположным углом. Но все очень просто. Я все еще любила тебя, я смотрела на тебя, а знакомые мне бабочки, которые как я думала умерли давно, а теперь будто родились заново. С другой стороны я была почти уверена, что у тебя есть своя жизнь, я просто не понимаю… з а ч е м. И зачастую в моем взгляде читалось именно это.

Откладываю злосчастную расческу в сторону на зеркало. У меня гудят ноги, которые некоторое время назад казались посиневшими, а пальцы не хотели разгибаться. Сегодня было особенно насыщенное расписание, как жизнерадостно выразился Джеймс. Но знаете, когда ты весь день на ногах и в туфлях, даже если ты уже кажется срослась с этими каблуками, твои ступни понемногу начинают отваливаться. Мы выступали на симпозиуме, участвовали в приготовлении обеда в очередной благотворительной организации [и я переходила от одной кастрюли в другой в этих самых туфлях], потом маме стало плохо и она отправилась во дворец в состоянии близком к обморочному, а я самоотверженно ковыляя на своих шпильках, вместо нее посетила церковно-приходской приют, а уже вечером открыла новую художественную галерею, где мне, не чувствуя своих ног, пришлось еще для приличия порассматривать картины и купить одну из них – кажется с бананом [не понять мне современного искусства, пусть я и говорю словно старуха], на самом деле я ткнула в первую попавшуюся – к тому времени мне уже было все равно. В голове гудело, ноги жгло, я переживала за маму и готова была свалиться от боли и смертельной усталости замертво. Результат привычен — потемневшие пальцы, недостаточный приток крови, вены на ногах стали слишком заметными. И теперь я держала мешочек льда то на одной, то на другой ноге, надеясь, что синева спадет в завтрашнему дню. На самом деле ничего необычного – у нас часто вот до такой степени устают ноги. А как только я все же смогла более или менее сносно передвигаться по комнате, со вздохом заковыляла в ванную, выключая в комнате свет. На всех тех, кто считает, что у нас легкая работа я бы хотела надеть туфли. И пережить один такой день.
В последнее время я постоянно умываюсь исключительно холодной водой, будто отчаянно хочу проснуться [с другой стороны я бы с удовольствием не просыпалась никогда]. Он где-то рядом. Там, где-то за углом, если миновать ряды совершенно одинаковых дверей и бесконечных картин, я действительно надеюсь, что тебе не снятся здесь кошмары. Я не могу поверить в это до конца, поверить в то, что ты настолько рядом, что можно подойти, открыть дверь и сказать тебе: «Спокойной ночи, Крис». Тебе, а не твоему голосу из ручки. Мне столько иногда хочется у тебя спросить, правда. Но я не спрашиваю, со вздохом вытираю лицо полотенцем, выключая в ванной свет, остаюсь в своей ночной сорочке и практически наощупь добираясь до своей кровати, чтобы забыться очередным неспокойным сном, где мы вроде как в м е с т е. Да, ты мне снова снишься, между прочим.
Я ложусь на кровать, чувствуя, как матрац немного прогибается, натягиваю одеяло. Одеяло отказывается натягиваться полностью. Будто что-то придавило. Дерну еще раз – в темноте не особенно разобрать и оно вроде как поддается. Натягиваю его на плечи, поворачиваюсь, пытаясь улечься поудобнее и…не могу поверить, что так быстро уснула.
Я успела снова уловить тебя спящего, лежащего передо мной. Твои ресницы такие же длинные, как и в ту ночь, в ту последнюю ночь, когда я успела тебя запомнить. Ты стал как-то иначе зачесывать волосы, но готова поспорить, что после сна они все также мило топорщатся в разные стороны. Интересно, если это сон, значит я могу дотронуться до тебя и ты не исчезнешь? Этих мучительных сновидений больше не будет? Это хороший сон? И тогда… ты снова открываешь глаза. Мы смотрим друг на друга, смотрим внимательно, мы так близко, что я думаю слышно, как колотится мое сердце. Я уверена, что это мое. Мы лежим…погодите секунду. В моей кровати. И это не сон, потому что выражение твоего лица начинает меняться, неуловимо, но меняться. И не делаешь ничего, что сделала бы твоя «сонная» копия. Боже мой, а ведь еще немного и я бы поверила, что это сон, но в таком случае это значит…
Мы шарахаемся с большой и невыразимо удобной кровати одновременно. Я перекатываюсь в одну сторону, а ты в другую, одеяло падает на меня, накрывая с головой, я путаюсь, не могу встать, неожиданно осознав, что именно происходит.
Какого…
Вскакиваю на ноги, нахожу кнопку у напольного торшера, освещая комнату нежно-желтым цветом. Мы впервые за эти несколько дней остались наедине, но умудрились попасть в самую неловкую ситуацию из возможных. Не разговаривать нормально, а потом заснуть в одной кровати…жизнь не готовила меня к этому.
Я не учла того факта, что картина Моне и королевы Виктории висят не только около его комнаты. И все мы иногда устаем, но…
Как только я поднимаю глаза, мне сразу бросается в глаза относительная…как бы выразиться так, чтобы не начать краснеть, словно я помидор. Раздетость? Оголенность? В общем это не должно было броситься мне в глаза, но разумеется бросилось. Я не смотрю. Я не пялюсь. Крис красивый. Это я итак знала, даже не заглядываясь куда-то ниже его шеи.
— Это моя…комната, — я пытаюсь говорить спокойно, но не выходит, волосы снова растрепаны, а я не знаю куда мне девать глаза. В своей комнате. — Как ты… это моя кровать, это через чур! А если бы я… решила делать странные вещи…О чем я… В общем что ты…вы…здесь делаете?
Странные вещи. Если бы только я приняла тебя за сон, Крис. Если бы только снова поверила. Как минимум я бы обняла тебя, я бы коснулась тебя, я бы отчаянно хотела коснуться тебя боже мой, я полагаю, что и сейчас хочу. И лучше бы мне ничего больше не полагать.
В комнату постучатся. Том.
Неприятности никогда не приходят поодиночке.
Не думаю, что это то, что ему следует видеть. Я боюсь представить, что придет в голову подростка, которому я промыла всю голову рассказами о тебе, о наших отношениях и даже поцелуях, когда он увидит нас в одной комнате и полураздетыми [а я тут внезапно думаю, что вырез сорочки стал слишком откровенным]. Боже, мне ли об этом переживать, учитывая, что между нами успело произойти за две недели. Все же о некоторых деталях я предпочла не говорить своему брату.
Кидаю в руки одеяло, сама оставаясь в своей сорочке, попадаю кажется в голову.
— Залезайте обратно в кровать, иначе следующую половину моей целомудренной жизни я буду доказывать своему младшему брату, что ты «не то чем кажешься».
Я путала «ты» и «вы», смешивая все, чтобы не признаться только лишь в том, что я бы пожалуй с удовольствием доказывала обратное. Что ты именно то, чем кажешься, что между нами действительно может произойти что-нибудь, что между нами возможно что-нибудь. Что мне необязательно довольствоваться записями на диктофонах и твоими футболками, от которых теперь пахнет кондиционером для белья, порошком, да чем угодно, но только не тобой. Но вот можжевельником от тебя действительно пахнет до сих пор, к слову.
Я специально говорю целомудренной, потому что все еще не собираюсь замуж так или иначе, собираясь повторить подвиг Елизаветы Тюдор. Или глупость.
Еще немного и он ведь зайдет, радует только то, что перед этим все же стучится. Я пытаюсь напустить на себя вид не тот, который «здравствуй, братик. Я-не-проснулась-с-Крисом-в-одной-кровати», а тот который «я-так-хотела-спать-а-ты-меня-разбудил». Думаю, меня могли бы взять в актрисы. Открываю дверь, надеясь, что Крис все же оказался под одеялом, ей богу.
— Том, уже двенадцатый час ночи, позволь… — я надеюсь мое лицо выражает усталость, а вовсе не возбуждение.
Он с подозрением заглядывает мне через плечо, будто собирается разглядеть в комнате подкроватного монстра. Нет, братец, ничего и никого такого здесь нет. Только Крис. Господи, Крис в моей комнате, Том, ты даже не представляешь, как ты не вовремя сейчас.
— Я слышал шум, — мрачно заявляет он, все еще не веря моим заявлениям о том, что «я хочу спать». Делает шаг вперед, а я блокирую ему проход. Еще один подозрительный взгляд.
— А я не слышала никакого шума, просто прекращай играть в игры на ночь, — не давая ему пройти.
— Ты что-то прячешь, как будто. Что-то все же случилось? Ты же не пытаешься снова откуда-нибудь прыгнуть… Или еще что-то сделать.
Сейчас, я бы очень хотела, чтобы Том не начал распространяться и впадать в ностальгию по месяцам моей депрессии. Мало ли что еще он решит вспомнить. И потом – я ни разу так и не спрыгнула, а звучит так, как будто я суицидник со стажем.
— Нет не собираюсь…и мало ли что может быть в комнате у твоей взрослой сестры. Может быть у меня здесь разбросано… — судорожно придумываю то, что здесь можно раскидать. А у меня здесь Крис. Господи боже, Крис, Крис, Крис. Да твое имя становится чем-то вроде мантры. —…может здесь белье.
— Белье? Зачем тебе разбрасывать белье по комнате?
— А зачем ты раскидываешь свои вещи? Том, спокойной ночи.
—…кружевное? — лисье выражение лица.
— Спокойной ночи! — вспыхивая от груди до корней волос и хлопая дверью, едва ли не задевая весьма, как оказалось просвещенному ребенку лоб или нос. Мне кажется Том прыснул за закрытой дверью. Бессовестный ребенок. Какое-то время я прислушиваюсь к удаляющимся постепенно шагам, за тем, как закрывается дверь в его комнату и только потом отхожу от двери.
Мария Чайковская — Не уходи
Emin&Ани Лорак — Я не могу сказать тебе 
Выдыхаю рвано, прежде чем очень осторожно и нерешительно подойти к кровати и дотронуться до собственного одеяла. Если честно, я снова подумала, что это все неправда, что под одеялом окажется какой-нибудь плюшевый медведь с запиской что: «Ты олух, Лили». Я дотрагиваюсь, одеяло откидывается и я встречаюсь с твоими глазами. Я ожидала, что ты будешь хмуриться, я вспоминаю выражение насмешливости, которое иногда появлялось в твоих глазах тогда, раньше. Я сижу на крае своего матраса, приютившись словно бедный родственник, смотрю на тебя, проваливаясь в серо-голубое небо твоих глаз, опасаясь разве что того, что увижу в них грозовое небо или полнейший шторм. Я действительно люблю твои глаза. И глядя в них говорю всякий вздор:
— Я думала, что ты мне снишься…
Постоянно. На протяжении всего октября и этих недель. И когда я говорю это, внезапно забывая обо всех тех странных днях, моей бешеной неловкости, мне кажется, что улыбаюсь. Едва-едва уголками губ, немало не заботясь о том насколько это сейчас странная ситуация. Из огня, да в полымя. А что я могу сделать, если нас бросает из стороны в сторону?
И потом я, разумеется, окунаюсь в реальность.  В ту самую реальность, где мы не вместе, где я тебя бросила, а тебе возможно невыносимо на меня смотреть, да и… возможно у тебя есть девушка.
Прости…те, — мы вернулись откуда начали. — действительно на секунду подумала, что это сон, со мной часто бывает, сплю наяву, поэтому. Это просто очень неожиданно, но ничего страшного, я полагаю вы… ошиблись комнатами.
Обычно говорят «сплю находу», но я сказала именно то, что хотела сказать, начиная приглушенно тараторить. В какой-то момент замечаю, взгляд, скользнувший по плечу, не сразу понимаю, в чем дело, а потом очень поспешным и резким движением натягиваю спавшую лямку у сорочки.
Я говорила, они неудобные…сорочки…я кажется говорила…В любом случае, ничего страшного, как я убеждена не произошло.
Это называется взаимопотерянность. Когда теряешься в каждом движении, взгляде, вздохе, взмахе длинных ресниц. Пожалуй, продолжать не давать ему толком подняться со своей собственной кровати через чур. Тряпка. Тебе даже духу не хватает сказать то, что хочется сказать снова: «Не уходи. Я знаю, что слишком поздно, что поздно что-то менять, но не уходи. Останься со мной. На одну ночь. На один час. Хотя бы насколько-нибудь. Не исчезай». Но что я могу?
И все же, вскакиваю следом за тобой, ухватываюсь за руку, потому что понимаю, что иначе остановить уже не успею.
И я, наконец взяла тебя за руку. Ночью, в своей комнате, в сорочке и при самой нелепой ситуации на свете.
Мне необходимо было это прикосновение. Только это спасёт, только это спасает. Ладонь по коже, ладонь, согревающая нутро, заставляющая кровь бежать чуть быстрее, захватывать клетки кислорода и впрыскивать их в сердце. Это зовется нежность, это зовется нужность. Мне необходимо чувствовать чьи-то руки на себе, чьи-то руки в своих руках. Мне необходимы эти линии жизни, которые хотя бы на миг соприкасаются с моими, соединяясь в одну, какую-то необыкновенную. Говорят, любовь – это желание прикасаться.
Ты плохо знаешь моего брата, Крис, — да я и сама вздрагиваю от того, что неожиданно называю тебя по имени. Никаких «сэр», никаких «доктор Робинсон». Потому что ты К р и с. — Нужен хотя бы час, чтобы он утихомирился и перестал прислушиваться к тому, что происходит в моей комнате. И чтобы он заснул. Тогда я… провожу тебя до твоей комнаты. Если позволишь. Если позволите.

Я предложила ему печенье. Да, я серьезно. В ящиках моего стола всегда сохранялась одна или две пачки мятного печенья, толстого овсяного печенья с шоколадной крошкой и парочка сливочных. Сама же, запахнувшись наконец в халат, садясь на край стула, молчаливо жевала это печенье, надеясь, что пальцы моих ног не дрожат и пытаясь то ли сохранять королевское достоинство [совсем как раньше, когда выплывала из ванной, когда сидела на стуле и с чувство выговаривала свое: «Простите за вторжение, сэр»]. Теперь мы оказались в ситуации противоположной – это была моя спальня, моя кровать, мой дом с 700 комнатами, но при этом у меня все равно оставалось гигантское желание извиниться. Если бы тебе только нужны были мои извинения. И когда я нервничала я, как и любая другая девушка на моем месте начинала есть. И если ничего лучше печенья-заначки под руки не попадалось, то сходило и оно.
— Как Её Величество? Она всегда говорит «хорошо», но хотелось бы услышать чье-то мнение, — хорошо, что печенье не застревает у меня в горле, когда я наконец заговариваю.
Я помню, как мне нравилось с тобой молчать – в этих моментах находилось что-то до невозможности интимное и близкое. Сейчас же мне казалось, что молчание становится каким-то молчаливым приговором: «Мы чужие. Мы бесконечно чужие», молчаливым «не прощу», поэтому я подала голос, показавшимся мне натянутым и напряженным.
Складываю руки на коленях, незаметно для себя вцепляясь в них крепко-накрепко. Мы расположились друг напротив друга, я изо всех сил пыталась изобразить то ли вежливость, то ли дружелюбие, но челюсть сводило за улыбкой и выходило весьма неловко. Я посматривала на часы, но не потому, что хотела быстрее от тебя избавиться, а скорее потому, что полагала, что мое общество тебе невыносимо и с благородством средневековой девы пыталась поскорее тебя от себя… избавить. Но как бы там ни было, при свете абажура, в моей комнате, где можно было рассмотреть и мои фотографии детства, просто мои фото, большой плакат с любимым исполнителем фортепианной музыки и композитором Хансом Циммером, которого я считала признанным гением музыки и слышала абсолютно все, кажется, его саундтреки. Да, разумеется, моя комната казалась большой, это если еще не брать во внимание ванную и гардеробную [при слове гардеробная меня вновь пробивает на нервную дрожь]. Я как на ладони – почему я постоянно у тебя как на ладони. Но ты наверное задаешься вопросом: какая из тех Лили, которых ты знал – настоящая. Я тоже задаюсь тем же вопросом, поверь мне.
112 шагов с хвостиком, — вырывается у меня нелепая фраза, с еще более нелепой улыбкой на губах, поднимая голову и глядя на тебя с безмятежного рода обманным выражением «все хорошо». Запоздало понимаю, что он не особенно понимает о чем я толкую, провисает пауза, мои плечи мое лицо начинает плавится под твоим взглядом. И никто из нас не может уже опустить глаза. — 112 шагов с хвостиком от моей комнаты до твоей… вашей. Моих шагов. Если прикинуть длину твоих…ваших ног, то получится быстрее. Не очень большое расстояние, а до маминой комнаты еще ближе. То есть до комнаты королевы. Но для меня-то она мама, да… — я выдохну, представляя мысленно ряды дверей, портреты, которые знаю наизусть и картины, сюжеты которых прочно въелись в мою голову. А потом меня будто прорывает, пока стрелки часов невыносимо медленно тянутся и не прошло еще 20 минут. Я рассказывала, скользя взглядом по комнате, зацепляясь взглядом за привычные предметы, а потом снова глядя в твое лицо, но будто бы глядя куда-то сквозь. Я рассказывала, что если быстрее хочешь добраться до столовой, то лучше свернуть в первый поворот, а не тащиться по прямой. Говорила, что раньше его комната была отвратительных желто-оливковых тонов и походила на болотную, но при последней реставрации этот цвет сменили [может доктор Тайлер поэтому мало времени проводил в своей комнате?], рассказывала о потайных ходах и дверцах во дворце на случай бунта – теперь в переходах все наверняка покрылось пылью и пауками. Рассказывала о том, что если постоянно поворачивать направо, то сможешь попасть в музыкальную гостиную, а оттуда открывается самый потрясающий вид на окрестности – намного лучше, чем со знаменитого балкона.
Я рассказывала о месте, которое знала наизусть, с мнимым упоением, потому что совершенно терялась в твоем внимательном взгляде. Вряд ли тебе нужен был мой исторический экскурс или какие-то страшные истории вроде призрака с отрубленной головой, но тем не менее я говорила. Говорила до тех пор, пока не осталась в абсолютной темноте. И это не метафора. Во дворце отключили свет. Букингему уже больше нескольких веков и перебои с электропитанием случаются.
И мы неожиданно остались в абсолютной темноте, где относительно белым оставалась только моя сорочка, проглядывающая из халата – кстати розового. Розового вафельного халата. Полагаю, во мне присутствует абсолютно все, что ты не любишь и я ничего не могу с собой поделать. Я просто, наверное, теперь пучок из того, что ты не любишь. Розовый VIP-пациент. Комбо. 
Том, было бы неплохо, если бы ты засыпал побыстрее.
В темноте мне было неожиданно комфортнее. Комфортнее тебя разглядывать, потому что первое время из-за кромешного мрака не было понятно – смотрит кто-то на кого-то или нет. Наверняка сейчас твои глаза снова открыто и ясно сияли, смею предположить, что в мою сторону, цветом насыщенного ультрамарина. Бывает же такое. Часы неожиданно затикали быстрее, а я, впервые за эти дни оказавшись с тобой наедине, не сказала тебе ничего важного, ничего из того, что следовало бы, хотя бы исходя из приличий. Темнота, как известно лучший друг откровенности.
Поднимаюсь с края стула, расправляя плечи и прихрамываю к окну, приоткрывая шторы, впуская в комнату липкий серебристый лунный свет. Вид порядком зловещий – луна осенью постоянно обрамлена какими-то черными облаками, а в детстве мне казалось, что если в лунную ночь выглянуть в окно, то я обязательно и непременно увижу какую-нибудь нечисть. Но сейчас, я лишь видела идеально ровно подстриженные лужайки с травой, которая скоро приобретет бурый окрас, а на поздних цветах будут долги стыть холодные капли дождей. Не сказать, что стало хотя бы немного светлее, но в комнате завелось немного л у н ы. Луна падала на мое лицо, которое приобрело маску задумчивости, лаская холодным белым светом шею и плечи, осторожно прикасаясь своими холодными губами к волосам, оставляя в них серебряные нити. И как объяснить тебе, что даже луна теперь прочно ассоциируется у меня с тобой, что в отличие от тебя, в о з м о ж н о [не говорю наверняка] я не умею забывать совершенно. Понимаю, что ноги все еще болят – было бы неплохо их все же вытянуть.
— Знаешь профессиональное заболевание королев? — глядя в оконное стекло с непроницаемым выражением лица. — Варикоз, тромбоз и ларингит. Потому что мы много стоим на ногах в не самой удобной обуви на свете и много болтаем. Так что думаю к старости мои ноги превратятся в синие сардельки и я стану окончательно подурневшей одинокой старушкой. Может поэтому нас заставляют носить колготки. Чтобы потом прятать страшные ножки-картошки, — слабо улыбаюсь, обхватывая плечи руками, будто неожиданно стало холодно или будто кроме самой себя меня обнимать некому.
Свою звезду мне не обнять.
Почему я начала говорить о проблемах королев? Хотела, чтобы наша жизнь не казалась радостной или беззаботной? Это, пожалуй и без того очевидно. Мне просто ужасно не хотелось, чтобы ты думал, что мы настолько жизнерадостные и беспечные, что можем поиграться с кем-то, а потом бросить. Да в конце концов ты итак знаешь, п о ч е м у я уехала. Луна будто становится ярче, а мой голос меняется.
Я тысячу раз представляла себе этот разговор. Правда и предположить не могла, что он произойдет у меня в спальне в Англии, да еще и ночью, — усмехаюсь, пальцы сильнее впиваются в плечи. Такими темпами останутся следы. — Потому что не думала, что вообще тебя увижу. Представляла, что попрошу прощения правильно, как положено. А сейчас думаю, что ничего из того, что я подготовила не подходит. Все не то, — и это фраза звучит горько и болезненно. — Крис, — почти что по буквам, будто сейчас собираюсь повторить еще раз, распробывая заново как звучит на языке. — в Италии я часто говорила себе: «Вот сегодня – сегодня все скажу». А потом оправдывалась, что еще успею. Что обязательно скажу з а в т р а. Потому что я всегда была трусихой. В детстве я боялась монстра из-под кровати, потом пауков, потом опростоволоситься на публике. Потом научилась скрывать, что я чего-то боюсь и научилась делать то, что от меня требовалось и мне казалось, что по-другому и не может быть. И оставалась трусихой, — я почувствовала, как комок подбирается к горлу, прислушиваясь к своему сердцу и не ощущая его в груди. Да, там все еще была пронзительно-черная дыра. Так странно ни капли не измениться, только стать чуть грустнее и отчаяннее и понимая, что любимый человек ушел куда-то вперед. Я знала, что меня оставят позади. И я опоздала. Я была отчаянно рада, что сейчас темно. И еще очень рада, что всегда умела плакать так, что никто и никогда не замечал. Смаргивая крупные одинокие капли. Совсем не вовремя. И я отхожу от окна, оставаясь в тени комнаты.
— Возможно, такой возможности мне не представится и я не стану больше досаждать своими откровениями, потому что отдаю себе отчет в том, насколько я неуместна. Я много думала и у меня было, увы, слишком много времени. Думала о том, насколько ты меня ненавидишь. Потом подумала: «Может теперь ему просто все равно». Или он думает: «В этом все равно не было ничего серьезного». Полагаю, — это «полагаю» кажется звучит слишком холодно и слишком по-королевски. Мурашки пробегают по спине. Мои глаза напоминают темный-темный шоколад, в который добавили что-то сверкающее. Удивительно, как слезы способны оставаться в глазах. Удивительно, как хорошо, когда темно. — я кажусь не самым хорошим человеком на земле. Не самых высоких правил, несерьезным, жестоким и который играет с чувствами других людей.
Как больно понять, что больше ему ты не нужна. Как больно понять, что все объяснить ты, увы, не смогла или не захотела, когда могла это сделать. Повернусь спиной, набирая в легкие больше воздуха, потому что… да, я бы хотела сказать, что любя не покидают, но это кажется слишком пафосным. Хотела бы сказать, что не отпускай меня, потому что я не могу жить без тебя, но это не правдоподобно, потому что я вроде как нормально функционирую прямо при тебе. Сил сказать все вслух нет – я умолчу об этом, а твой свет… Твой свет в душе не хочет потухать.
Так вот.
Моя прекрасная королевская речь. Снова разворачиваюсь. Прекрати быть такой эмоциональной. Корона скептически дает пощечину.
— Я не во всем обманывала тебя. Я не «не помню» свой любимый цвет, любимое блюдо, любимую музыку или еще что-то. Я не знаю и я глубоко убеждена, что это еще хуже, чем потеря памяти. У короны не может быть ничего любимого или своего. Как только кто-то узнает о наших любимых вещах, сразу же пытается на этом сыграть. Поэтому проще не иметь ничего любимого. И я никогда об этом не задумывалась. До этого лета. И мне пришлось задуматься над тем, кто я. В итоге, — складываю руки перед собой. Ты теперь можешь убедиться. У нас с мамой одинаковые жесты. Если мы ведем с кем-то переговоры. Или волнуемся. Будто не знаем куда девать свои руки, которые вечно протягивают для рукопожатий или поцелуев. Смотрю прямо. Но при всей пафосности мой голос дрогнет. — В итоге я остаюсь принцессой. Принцессой Лили. Да, я будущая королева Великобритании, но также я Лили. Корона на моей голове этого, как оказалось не отменяет. Я наивная, нелепая временами, вечно сомневающаяся в чем-то, весьма дипломатичная девочка, которая не говорит «нет», когда стоит. И которая всегда совершает очевидные вещи. А корона накладывает на мои плечи обязанности. Это все, что я поняла. Вот она я, — взмахивая руками, понимая, что глядя в твои глаза хочется только сильнее расплакаться. Но это уже ничего не исправит. Голос зазвучит несчастнее и улыбка не прибавляет всему этому радости. — та, кто не смог ничего рассказать. Та, за которой всегда гоняются люди с фотоаппаратами, ради громких заголовков, будто надеясь, что я споткнусь, чтобы материал получился более броским, потому что такова наша жизнь и та, кто на публике не может быть просто Лили, — тут голос становится резким, пусть и ломается, будто я сломаюсь вот-вот, вывалив то, что не собираюсь. Не вовремя вспоминается Джонни.  — Так вот она —настоящая я. Вряд ли от такого можно быть в восторге. Но ты даже не представляешь, как бы я хотела… даже сейчас как бы я хотела…
Я так и не смогу сказать что, стоя, словно стойкий оловянный солдатик Андерсена – по струнке, похожая на тонкое деревце. А я бы хотела. Я все еще хочу любить тебя. Я все еще люблю тебя. Я все еще хочу до тебя дотронуться, но нужно признать уже, что это невозможно даже тогда, когда ты рядом. И не только потому, что я опоздала. Но и потому, что корона не позволит. В итоге – все это бессмысленно.
— По крайней мере могу я надеяться, что … у тебя все хорошо? Все слишком поздно. Меня бы утешила мысль, что если бы я не была тем, кем являюсь, все бы могло получиться. Даже если я скажу, что скучала это будет слишком неуместно и неубедительно.  Знаешь… — я прикусываю губу, потому что не могу говорить об этом спокойно. Будто опять прорвало. С другой стороны так, все же, легче. Но почему кажется, что это снова не точка. Последнее слово всегда за королевами? —…дедушке бы ты понравился. Что же, — вздрагиваю всем телом, прежде чем наконец подойти ближе и протянуть руку. — я была очень рада. Безумно рада, что мы познакомились. И что я узнала, хотя бы немного того тебя. И рада, что ты увидел меня без короны. Правда, в итоге я не могу себе позволить остаться без нее. А теперь, доктор Робинсон, позвольте я провожу вас. Том, как я полагаю уснул, — и предательски понимаю, что даже руки не могу отпустить, но у меня н е т выбора.
И в темных коридорах я снова кажусь какой-то до нелепости хрупкой и чужой, вырываясь вперед. Теперь действительно все наоборот. Теперь я действительно иду впереди на несколько шагов. Не знаю – запаздываешь ли ты специально, специально пропускаешь вперед или же все же хотел остановить. Я не знаю. Я так плохо разбираюсь в мужчинах, верно? И я чертова однолюбка. Холодный ветерок ходит по пустым коридорам, хорошо еще не наткнулись на патрулирующих коридоры охранников.
Около уже т в о е й комнаты, действительно отсчитав необходимое количество шагов и понимая, что каким-то образом просчиталась на 7, уже закрывая дверь неожиданно, сквожу своей безысходностью, будто «все ясно».
— Фотографии…хорошо получились? – мне кажется я касаюсь груди, но цепочки давно со мной нет. — Если будете в городе, то передайте мои наилучшие пожелания. Надеюсь, мистер и миссис Прэтт в добром здравии. И ваша девушка тоже. Ей чертовски, — позволяю себе это слово. — повезло. Спокойной ночи, доктор Робинсон.
Зачем я это ляпнула?
Я ведь не должна вообще влезать отныне в твою личную жизнь.
Что за неожиданные обиды, если я снова перешла на «вы».
В итоге, я снова все испортила, оставив какое-то корявое многоточие вместо точки.
А потом на мою голову свалилось новое несчастье. Несчастье, как это не иронично звали Эдвард. Эдвард – один из принцев Бельгии и если не особенно сильный кандидат на собственный престол, то очень сильный кандидат на внесение хаоса в мою и без того хаотичную жизнь. Боже, почему ты так плохо хранишь своих королев?

___________________________♦◊♦____________________________
Я не уверена точно, но такое чувство, что его приезд пытались сделать слишком публичным и открытым. Он прилетел сам. Я бы посчитала это «позёрством», соглашаясь с отцом, который на подобное выразился как: «Он свалился на наши головы так, будто собирался врезаться на этом самолете в стену дворца». Но все газеты были в восторге. Это произвело нужный эффект – красивый, молодой бельгийский принц с немецким акцентов в парадной форме ВВС своей страны [я натыкалась на картинки в Фотошопе, которые бы так или иначе примеряли на него английскую форму летчиков, а еще на многочисленные статейки по поводу «королевская история любви» и с громкими заголовками «как в сказке»] светлоглазый, причесанный и элегантный. В Эде было то, что принято называть утонченной загадочностью и людям это нравилось. Я думаю дамы различного толка томно вздыхая падали в обморок. Он не особенно выражал эмоции на публике [и не только на публике на самом деле, но все думали, что внутри семьи он просто душа компании], улыбаясь вежливо-отстранённо и всем девушкам казалось: «Ну вот, он холодный и непреступный красавец, который любит только свою единственную королеву». Да, наверное мы привлекали порядком много внимания, ведь это так необычно в наше время – принц и принцесса, которых связывает древняя помолвка и кольца на пальцах. Ах да, колец не было. И слава богу, пусть СМИ и упорно приглядывались к нашим рукам, желая увидеть таинственное и заветное обручальное кольцо, которое принадлежало династии бельгийских королей.
Было одно «но» во всей этой истории.
Во-первых, не было никакой истории любви. Была нелепая помолвка с целью выгодного союза со страной, после вероятного выхода нашей из еврозоны.
Во-вторых, не было никакой единственной любви в его случае. Я думаю он даже не был в курсе, что я терпеть не могу яйца всмятку и с натягом мог назвать дату моего рождения, хотя я исправно получала от него открытки. Думаю, их присылал его секретарь.
А теперь мой «жених» неожиданно прилетел к нам, вызвав ажиотаж и удостоив нас чести предупредить о своих планах всего лишь за несколько дней, что даже мама посчитала «неподобающим». Но тем не менее во дворце воцарилась атмосфера выжидания. Такое чувство, все только и ждали того самого кольца, которое мне необходимо было преподнести. Я хотела заявить, что: «Я не выйду за него замуж», но никто особенно не слушал и не верил. А еще мне пришлось встречать его в аэропорту, улыбаясь в камеры с самым вежливым видом на свете. Вежливым, но не счастливым.
«Ваше Высочество, вы знали, что принц Эдвард собирается прилететь?»
«Ваше Высочество, как вам такой сюрприз?»
«Скажите пару слов, Ваше Высочество!».
Когда мы встретились обменявшись ежесекундными взглядами из разряда: «Что ты тут делаешь?», он позволил себе поцеловать себя в щеку и мы прошли от взлетно-посадочной до машины сквозь вспышки фотоаппаратов, хотя я предпочла бы, чтобы мы уехали сразу оттуда, а не становились мишенями для фотокамер. Но этот поцелуй в щеку от которого внутренности заледенели, разошелся тиражом по всем бумажным изданиям. О да, поцелуи в щеку это великий признак любви до гроба.
Кристина заметила неясный силуэт слегка охмелевшим от виски взглядом сразу же, приветственно взмахнув рукой и с неожиданной ловкостью развернувшись к нему на стуле. Аккуратная и такая модная во Франции, да и в Англии прическа несколько растрепалась. Поздний вечер или ночь – не понимает. Сегодня она покинула общество Берти и иже с ним раньше обычного, окончательно пресытившись однотипными комплиментами и взглядами. Никогда и ничего серьезного. Да и кто бы мог подумать, что ей необходимо что-то кроме carnaval de la folie. Что с легкостью переводилось, как «карнавал безумия». С ней хотелось развлекаться. Она смахивает пепел с сигареты в дорогую пепельницу, оставляя пылинки на столешнице рядом со стаканом.
— Доброй ночи, доктор Робинсон! Не хотите составить мне компанию? Или врачи никогда не пьют? Что же, я никому не скажу. 
Она не заигрывала, глядя внимательными темными отцовскими глазами куда-то поверх него, но определенно ожидая соглашения и закидывая ногу на ногу. Им говорили, что глаза у них похожи. Но Лили продолжает быть ангелком. А она в таком виде смахивает на ее порочную копию.
«Я курю, вы не против?», стараясь не выпускать дым в его лицо.
— Вот скажите мне, — дым въедается в легкие, тонкие пальцы крепче сожмут сигарету. — я привлекательна для серьезных отношений? – ловит взгляд. Голубоглазый. В их семье голубоглазая только мама. Мама. Мама вряд ли простила ее до конца, учитывая что и в Париж приезжал только отец, с которым они в задумчивости прогуливались около Эйфелевой Башни по вечерам. Папа ее п о н и м а л. — Я шучу, я думаю нашей семьи с вас достаточно, а? – карие глаза смотрят с хмельным любопытством. — Просто, когда во дворце встречаются два чужака, которых этот дворец не особенно принимает, то становится не так одиноко. Мало кто приходит от дворца в восторг, как только начинает в нем жить, то еще местечко. Я бы сняла фильм ужасов с названием «Д в о р е ц», — на одно мгновение красивое лицо становится задумчивым и сосредоточенным, прежде чем она снова усмехнется, возвращаясь к привычной безразличности. — Так что мы могли бы подружиться, — сощуриваясь. — По крайней мере пока вы у нас работаете. Это хотя бы не обязывает.
Она ненавидела обязательства.
— Знаете что еще? – улыбаясь обманчиво-расслабленно, откидываясь назад, грозясь упасть. Смеху-то будет. — обычно счастливые люди спят по ночам. А мы с вами сидим здесь и пьем. Определенно что-то не так. 

Теперь я могла смотреть на Криса спокойно, хотя внутри все равно периодически все переворачивалось. Но наверняка в свободное время он мог позволить себе расслабиться и без меня, а к этому разговору я всеми силами пыталась не возвращаться. Смирению нужно учиться. А с приездом Эдварда это и вовсе стало сложно делать. Я ко всему прочему превратилась в девушку, которая вроде как изменяет женихам. Женихам, которых видела от раза к разу и с которыми была помолвлена во времена горшков и сосок. Видимо чтобы не могла сопротивляться.
Но если публичные отношения казались чем-то волшебным и красивым, люди чувствовали заинтересованность Эда во мне, то внутренние отношения… мне стыдно было, невыносимо стыдно и неловко, что ты видел, что в его глазах какой бы красивой я не была [что всегда казалось мне сомнительным] я оставалась английским эскимо сомнительного вкуса. Да, думаю с таким же взглядом можно смотреть на мороженое, когда у тебя ангина. Из-за этого же мороженого.
Итак, Эдвард поселился у нас и никто даже не говорил насколько.
— Ты…надолго к нам? – с надеждой услышать от него задумчивое «нет» спрашивала я.
— Как пойдет, — мистер загадочность в военном мундире действовал мне на нервы. — отец сказал, что теперь, когда у меня отпуск я должен проявить уважение. И потом, прошло достаточно времени, твое турне закончилось и может быть нам стоит сделать то, чего от нас все так ждут.
— Победить в игре в поло, надеюсь, все давно этого ждут, — начинаю мрачнеть я, а он смеет таинственно улыбаться, наклоняясь ко мне. От Эда всегда почему-то пахло мятой. И от этого дыхание становилось холодным, будто кто-то усиленно дышит тебе в лицо зубной мятной пастой или мятным Orbit. При мысли о мятной жвачке, я как обычно вспоминаю Италию. До моего сознания не сразу доходит, что когда, как выразилась бы Трина «особь мужского пола» наклоняется так близко и эта «особь» не Крис, то это вряд ли для того, чтобы смахнуть пылинку с моего плеча. И когда от его губ до моих оставалась пара миллиметров, а меня охватило что-то на подобие ужаса и брезгливости, будто я снова стала той девочкой, которую целуют около конюшни, а ей не нравится, я краем затуманенного мятой сознания увидела Тома, еле выпутавшись из его рук. — У меня тут неотложные дела. Нужно помочь моего младшему брату. Но мы обязательно договорим, прошу меня простить, — на самом деле в тот момент хотелось его ударить, да и я все еще чувствовала его руки на своих плечах и опасную мужскую близость к моему лицу.
Моя идея оставаться королевой-девственницей определенно была под угрозой срыва.
А все усугублялось тем, что нас постоянно пытались оставить одних. Все как будто сговорились.
Поэтому, теперь весь свой досуг я посвящала двум вещам:
1) проводила его с Эдом. Мы интеллигентно читали вслух, прогуливались под одним зонтиком [и я пыталась смотреть в другую сторону и надеялась, что его конечность не будет скользить по моей спине] под октябрьским дождем, а еще ходили в оперу, где в королевской ложе, где я чувствовала внимательные стекла биноклей направленную в нашу сторону, он весьма и весьма неловко брал меня за руку и наклонялся, чтобы прошептать что-то об пении или балете – и благо только об этом. Кристина раздражала не меньше, будто решив окончательно перевернуть мой мир с ног на голову и периодически также брала два билета на оперу или балет, уговаривая под эгидой «мы друзья» Криса стать ее спутником. За все эти дни я ни разу не поняла о чем была опера. Если Эд брал меня за руку я сразу вспоминала, а потом еще и видела Криса и внутри что-то загоралось и сразу же тлело.
2) бегала от его провождения с Эдом, скрываясь в самых потаенных уголках дворца, и радуясь тому, что он такой большой. Натыкаясь на Криса во времена таких своих побегов, я разумеется отводила глаза. Мало кому было известно о моих мучениях.

«Господи, я не выдержу. С каких пор он стал таким заинтересованным во мне? И то, что он таким образом до меня домогается…»
«Это называется романтические ухаживания».
«Слово «ухаживания» звучит так, будто они две особи павиана и собираются после стадии ухаживаний, очевидно, спариваться. Хотя, это недалеко от истины».
«Господи, Трина, ты неисправима. Но Лили, он же твой жених. Это…нормально. И он симпатичный».
«Мне не важно ухаживания это или что…»
«Все считают, что до конца месяца он успеет сделать тебе предложение о свадьбе».
И это повергало меня в немой ужас от неспособности хотя бы как-то защититься. А с другой стороны… раз кто-то м о ж е т, то почему не могу я?

В воскресенье, когда я сообщила, что мы с Томом собирается поехать в лес Эппинг, покататься на лошадях, отдохнуть в охотничьем домике и, о чем я не сказала, отдохнуть от Эдварда, то мама согласилась, сказав, что это будет отлично. Если… И на если я поняла, что мои окончательные надежды рухнули в пропасть, пытаясь не застонать я выбралась из ее кабинета.
Мы разбирались с подпругами и седлами, Буцефал взбрыкивал, с подозрением глядя на Эдварда, как на чужака, тот отвечал ему таким же недоверчивым взглядом. Буцефал – был не черным, как можно было подумать, а наоборот серым конем, казавшимся белоснежным, за исключением темных носков на передних ногах и вкраплениями темно-серого от начала хвоста и в гриве. Буфефал казался посыпанным пеплом и был, как я гордо считала одной из лучших конкурных лошадей в Англии. А еще я точно была уверена, что Эд лошадей недолюбливает. Он с неожиданной для себя страстью разговаривал о небе и различных летательных аппаратах, тогда его лицо даже преображалась и он мог становиться… красивым? Для кого-то я думаю, д а.
Кристина присоединилась к нам чуть позже в изящном красном костюме для верховой езды и начищенных черных сапогах. Ее лошадь была, разумеется черной, [я подозреваю, что все предательски ради того, чтобы нас не спутали со спины] еще более норовистой, нежели моя. Она успевала взъерошить волосы на голове Тома, на что он сердито уворачивался, переброситься парочкой милых слов с Эдом и кивнуть мне. Ее короткие волосы теребил ветер.
Она кому-то приветственно взмахнула рукой, я проследила за этим радостным взглядом карих глаз или преувеличенно радостным и принялась мучиться с подпругой посерьезнее. Очень надеюсь, что она не…
— Не хотите поехать с нами? Поймать в Лондоне такую дивную погоду в октябре – сказка. К тому же когда еще появится возможность с вашим графиком, а в Эссексе в это время года красота и тишина.
Я мечтала, чтобы она перестала так громко зазывать тебя или чтобы ты отказался. И потом, откуда мне было знать, что ты умеешь кататься на лошадях. Нет, я была уверена что не умеешь.
— Кристина, прекрати это не…прилично. Наверняка у доктора Робинсона много важных дел и это совершенно необязательно. К тому же это ведь конная прогулка. 
— Только потому что ты не хочешь еще не значит, что это невозможно, Лили, — она пожимает плечами. — В королевских конюшнях достаточно лошадей. И потом, вдруг мы поранимся. Сломаем ногу.
— Он в первую очередь нейрохирург, Кристин.
— Тогда голову.
Таким образом, меня по крайней мере не оставили наедине с моим женихом, а это уже был огромным подспорьем. Том нахмурился и набычился, весьма вызывающе хватаясь за поводья, чтобы завести лошадей в коневозку. Чтобы покататься на лошадях нужно еще доехать до… леса.

Лес Эппинг был огромным лесным массивом вблизи Лондона. Эд оживился только тогда, когда узнал, что в лесу возможен запуск авиамодельных летательных аппаратов, вспоминая о моделях самолетов в Розенхау. Лес был огромным, а осенью превращался в нечто таинственное. Вековые дубы, видавшие не одну сотню кровавых и не очень историй, грабы, с выпирающими из-под земли толстыми корнями, а если сворачивать с обычной тропинки, то и вовсе рисковал попасть в лесную чащу теряясь в осенней листве и голых ветках, сомкнутыми над головами. У меня с лесом особенные отношения, тянущиеся воспоминаниями из детства, да и у Кристины, которая легко рысцой держалась рядом с нами, тоже. Но пока светило солнце все было отлично. И пока не заговорил Том, которому идеи романтических прогулок надоели сразу же.
— Я слышал, что здесь можно встретиться с призраком безголового велосипедиста. А еще, что тут есть призрак маленькой девочки, которая утонула в пруду рядом с пабом «Дуб», — достаточно громко, чтобы у меня по спине начали ползти мурашки. Чертовы английские легенды.
Буцефал гарцевал изящно и хорохорился перед лошадью Криса. И я это чувствовала. Неожиданно солнечный день заиграл для меня темными красками. Неожиданно мне показалось, что из-за очередного поворота за нами кто-то наблюдает. Никто моих опасений не поддерживал.
— А еще тут можно встретиться с призраком мужчины в треугольной шляпе и плаще верхом на черной лошади. Говорят, он нападает на конников…
Спасибо Том, это очень познавательно, — резко, потому что меня итак общество Криса смущало, а теперь по спине пробегал холодок. — Призраков не существует.
Я услышала смех Кристины – звонкий и тянущийся эхом из детства. Будто сейчас она скажет трусиха. И припомнит мне ту историю с деревом недалеко от замка.
— А вдруг наш Томми прав. Смотри, Лили, мало ли тут есть призрак, который охотится на девственниц! Спасибо, что просвятила Я надеюсь у Эда заряжен пистолет. Наша Лили ужасно боится всего паранормального.
У меня нет пистолета.
— Тогда кто-то из нас обречен.
Это начинало раздражать, пугая одновременно. От компании захотелось отвязаться, я оторвалась вперед, каким-то образом мы друг с другом поравнялись. Каким-то образом как только твоя лошадь ускоряла ход – моя следом за ней. Ладно, может это лошадиная любовь, мой конь не был из азартных или скаковых.
Никто не говорил, что мы, Винздоры, весьма соревновательны, когда речь заходит о том, в чем мы понимаем.
Вы вздумали гоняться? — свежий воздух придает сил. — Не знала, что вы вообще умеете. Не подумала бы. Но я с детства в седле. И я никогда не падаю. Заключим пари, — видимо оказавшись вдалеке от дворца на меня находит нечто с м е л о е. — Если я первой окажусь около вон того дерева, — раскидистый дуб с толстым огромным стволом виднелся вдалеке. — то вы выполняете мое желание. Если нет, то я ваша. Обещаний я не нарушаю. Все просто.
Что бы я попросила? Может никогда не соглашаться на просьбы сестры и не быть рядом, когда здесь Эд? Не смотреть на меня? И я даже не подумала насколько глупо прозвучала фраза «я ваша».
Мы, перешли на галоп, окончательно свернули с нужной нам тропинки оставляя позади Тома со страшилками, а еще Эда, который в седле держался неожиданно п л о х о. Или лошадь ему досталась слишком непослушная.
Ветер играется с моими волосами, я легко привстаю и также легко снова опускаюсь в седло, в какой-то момент расслабляясь. Может быть впервые, за всю неделю. Может быть потому, что Эда рядом нет, а может потому, что оказалась «на коне». А он резво перебирает ногами, в галопе особенно сильно наблюдается это чувство полета. Еще пара поворотов, я оборачиваюсь, с порозовевшими щеками и сияющим взглядом карих глаз и ловлю твой взгляд.
Итак, я могу официально винить в этом т е б я.
Я пыталась, честно. Пыталась игнорировать твое существование в призме Италии, пыталась убедить себя в том, что все закончено и невозможно. Пыталась, но стоит оказаться вот так наедине друг с другом, как все рушится, словно карточный домик. Ты з а в о р а ж и в а е ш ь. И еще – никогда не говори никогда.
Итак, я упала. Упала с лошади. Упала, прыгая на лошади. Это было бы даже смешно, если бы не было так больно или по меньшей мере стыдно. Упала с конкурной лошади, на которой выигрывала столько соревнований п р ы г а я. Я просто засмотрелась. Просто засмотрелась на тебя, слишком не вовремя направив лошадь к прыжку через поваленное дерево в паре метров от дуба. И я не знаю почему некоторое время не вставала – от боли [думаю на ногу придется накладывать повязку] или от стыда [я ничего не могу сделать правильно]. На вельветовый жакет мгновенно налипла какая-то земля и листва. Поднимаюсь, припадаю на несчастную ногу, опускаюсь обратно, я думаю даже моя лошадь в праведном ужасе.
Хорошо, вы победили. Я в порядке… — моя нога считала иначе. —…хорошо, полагаю, что не в порядке. Может вы будете так любезны… помочь мне забраться обратно в седло?
В котором я не смогу удержаться самостоятельно? Куда как хорошо. 
Я ловлю твой взгляд. Оценивающий? Категоричный? Насмешливый моим ослиным упрямством и неизвестно откуда взявшейся самоуверенностью? О боже мой. Какой же позор. Ты подходишь ближе, а я даже отодвинуться не могу, потому что б о л ь н о. Ии стыдно. Или ты действуешь, как кролик на удава.
Ч-что? – я превращаюсь в Сэма, который любит заикаться. — Чт-то вы хотите? — можжевеловое дыхание опаляет щеки. Приятно. Только мне не должно быть приятно. Все это уже не про меня и не для меня. Вот только я сижу здесь и ничего не могу поделать…но если ты наклоняешься близко, то в моей голове одна за одной вспыхивают мысли, которые вряд ли окажутся достойными для королевы, которая собралась вести монашеский образ жизни. Черт. Я собираюсь повторять это слово. Черт. Черт. Черт. Не собираюсь краснеть. Нет. Краснею. Что за жизнь. Тоскливо.
Я чувствую ладони на лопатках и пояснице, в голове мучительно сладким воспоминанием протянутся звездочками мгновения, когда твои руки казались на моих плечах чем-то единственно правильным. Чем-то приятным. Это не идет в сравнения с прикосновениями Эдварда, нет, совершенно. Да и вряд ли еще хотя бы кто-то сможет вызывать подобные ощущения у меня, но просто…не только у меня? Королевская гордость всегда будет мешать н а м.
И тем не менее у меня, оторванной от земли с распухшей лодыжкой, которая оказалась не сломана, хватает сил или наглости заспорить.
Нет-нет-нет-нет, ты…что…ехать с тобой. Нет, это слишком, что это ты задумал? Да я в порядке… — но я оказываюсь на твоей лошади быстрее, чем мои возмущения или возражения будут услышаны. Мне не привыкать сидеть боком, но сидеть настолько б л и з к о от тебя теперь становится опасным.
Буцефал откликнется на свист, покорно следуя за нами, а я не знаю куда спрятать лицо. Некуда. Периодически пугаясь то какой-то тени, с громким шепотом: «Там что-то есть!» и утыкаться лицом, куда-то в плечо, а потом улавливая теплое дыхание в районе щеки и шеи. Если честно, теперь это дыхание будет меня преследовать. Попытки сохранить мнимое королевское достоинство проваливаются. Да и зачем. Ты видел достаточно. Меня твоя близость может быть с ума сводит. Какие уж тут точки… Если бы ты рассматривал мой профиль чуть менее внимательно было бы прекрасно.
— Раз уж вы победили, то скажите потом, что хотите. Только что-то выполнимое. У нас есть девиз: «Мы всегда отдаем долги». Или нечто вроде… того.
Наши спутники встретили нас у развилки. Том посмотрел на меня взглядом: «Чем вы занимались, что ты оказалась на его лошади?», Эд мог бы выглядеть хотя бы чуть более заинтересованным, хотя в итоге мне и пришлось слезать с одной лошади, падая в его руки, сомкнувшиеся на талии. Кристина, выслушав короткий и неохотный рассказ расхохоталась.
— Она упала? Она, кто не падал с лошади с тех пор как уселась в седло в пять? Стоит выпить за это шампанского!
А до Эдварда наконец дошло, что нужно спросить: «Ты в порядке?».
— Да, спасибо Эд.

___________________________♦◊♦____________________________
Все во дворце были обеспокоены. Или обескуражены. Или и то и другое. Несколько раз переспрашивали: «Так ты действительно упала?», а я раздраженно отвечала: «Да». Однажды, когда ко мне заглянули в комнату я даже не здороваясь злобно выплеснула: «Да я упала с лошади, да когда прыгала и повредила лодыжку! Еще что-то?». Наверное, бедняжка-горничная после такого здорово напугалась и мои покрывала долгое время будут оставаться несмененными. По крайней мере пока я нахожусь в комнате.
Но, благодаря моей травме, эластичному бинту и невозможности носить туфли первую неделю, я была освобождена от прогулок с Эдом [хорошо, что никто не предложил ему покатать меня на инвалидном кресле] и некоторого рода обязанностей, а все газеты (и ты не мог этого не заметить) пестрили этим упоминанием. Одно же мероприятие отменять не хотелось. Это было бы весьма неэтично.
В середине октября мы всегда устраиваем для приютских детей небольшой праздник. До Хэллоуина в конце октября оставалось еще чуть больше двух недель, а до этого ворота со скрипом открывались и впускали в себя ватагу разномастной детворы. И не думайте, что вся общественность рукоплескала. Находились и те, кто традиционно говорил: «Лучше бы взяли ребенка из приюта, чем дарить им однодневный рай и кормить сказками», «подачка с барского стола» и т.д. Но, как я говорила, если мы не совершали ошибок, то нас любили и все наши предприятия заканчивались успешно. Положительных комментариев было все равно больше. CNN приехало с королевской точности, расставляя аппаратуру и начитывая тексты репортажей. Обычно дело т о ж е.
Старик Клаус охал и ахал, потому что «они же все разнесут, храни нас Господь» [или храни сервиз Господь], подробно и нудно инструктируя работников по поводу ЧС – мало ли какой ребенок захочет сбежать туда, куда не следует или сделать то, что н е л ь з я. Джонни выглядел изможденнее обычного. Том пытался потихоньку слинять в свою комнату и видимо не выходить оттуда, пока толпа детей не исчезнет [хотя все мы знаем, кто в итоге окажется главным любимцем – и так каждый год]
Но я была уверена, что наш дворец никогда не слышал столько детского смеха и не казался таким ж и в ы м. И, прихрамывая и нарушая все догмы предписаний врача, хромала по открытым залам, выражала свое мнение куда лучше поставить импровизированный трон с импровизированной короной – дети обожают забираться на это величественное, пусть не тронное, но кресло. В обеденном зале успели накрыть столы, где яблоки в карамели старались переспорить набитые кремом эклеры. Приятное оживление это то, что помогло мне расслабиться.
Дети с тоненьким визгом выстраивались в очередь, что называется на «коронацию». Мама с видом, который только она могла сохранять серьезным в столь комичной ситуации, надевала на их головы корону. Легкую, красивую корону и называла их именами, которые те с восторгом произносили. Даже не растерялась, когда кто-то сказал, что ее имя Розочка [подозреваю, что Роза или Розалинда]. Так она и стала «Розочкой – королевой Букингемского дворца». Думаю, это один из немногих дней когда все мы могли побыть немного несерьезными.
— Хорошо, все готовы слушать? — я, прикрывая забинтованную конечность, сажусь в кресло, раскрываю книгу. С моими двигательными способностями на большее я не была способна. Дети расселись вокруг меня с живым интересом посматривая на мое лицо. Для девочек – любая принцесса уже героиня, а мальчиков больше интересовали доспехи и, разумеется машинки. — Хорошо, в таком случае, я начинаю.
И я действительно собиралась рассказывать сказку по книжке, о какой-то принцессе с какими-то волшебными способностями. А потом, рассмотрела в толпе наблюдающих тебя. Именно тебя, я смотрела на тебя мимо плечей Эда [что могло быть истолковано неправильно], только на т е б я. В физике, в которой я смыслю не больше математики было много сказано о притяжении. Так вот… Определенно полюса наших магнитов притягиваются. Пусть ты, возможно и занят. Пусть у тебя и есть девушка? Так? А у меня есть недо-жених.
Я рассказала им другую сказку.
Или я рассказывала ее тебе.
— Жила-была принцесса. Она жила в высокой-высокой башне, которую каждое утро и каждую ночь облетал большой огнедышащий дракон».
На самом деле всего лишь второй этаж.
— Принцесса могла наблюдать окружающий ее мир лишь сквозь маленькое окошко в башне и могла только догадываться, что происходит за его пределами. Она представляла себе, как проживают в маленьких домиках жители ее королевства, сидя у этого окна и она очень хотела выбраться наружу. Но это было слишком опасно. Без принцессы, дракон, защищавший не столько ее, сколько всю страну, терял свою силу. И поэтому кроме нее, никто не мог находиться взаперти. Но однажды, поздним вечером, она услышала очень красивую музыку».
На самом деле это кажется была та самая Felicita.
— И ей отчаянно захотелось наружу, где танцевали ее подданные, где слышался смех и веселье. Хотя бы на одну ночь. И она, поборов свой страх и поддавшись любопытству, соорудила длинную-длинную веревку и спустилась по ней вниз, с башни. Разумеется, она ужасно боялась, но она не могла постоянно находиться взаперти. Итак, она оказалась в н и з у. И принцесса была в огромном восторге – вокруг нее сиял и искрился совершенно новый мир. Она танцевала с местными жителями, бродила по незнакомым ей улочкам – и все-то было ей в новинку. Впечатлений оказалось так много, что принцесса не выдержала и заснула, под деревом.
Или на лавочке, как будет угодно
— И под этим деревом, ее и нашел… нет, он не был принцем. Но он был самым настоящим волшебником. И у него, как она позже поняла – были самые красивые глаза на всем белом свете, — поверх детских макушек я смотрела на тебя и говорила с тобой. Кажется, мне надо было признаться во всем, хотя бы так. — Так вот, не зная, что она принцесса он, не желая нарушать ее прекрасный сон отнес ее к себе домой. На самом деле принцесса…влюбилась с первого взгляда. Она была поражена добротой и…бескорыстностью этого человека до самой глубины души. Но она не могла признаться ему в том, что она принцесса. Дело в том, что на принцесс… не принято смотреть. И она испугалась, — продолжаю смотреть прямо на тебя. — она испугалась, что узнав кто она он отправит ее в башню, где ей придется провести остаток своих дней. Или же… он не будет не нее смотреть. Он будет отводить взор, как другие, будет разговаривать с ней так, будто она бог, а не человек.
Сказка становилась серьезнее.
Да, я боялась. Что ты будешь смотреть на меня так, что ты отвернешься от меня. В итоге…это и случилось.
—…она боялась, что он разлюбит ее, если все узнают. А ведь…они, — это ведь сказка в которой влюблены о б а. — очень любили друг друга тогда. Она осталась у него еще на день. И еще на один. И она понимала, что больше не хочет возвращаться в эту башню какой бы красивой и богатой она не была. Не говоря правды она обманывала его, понимая, что если скажет ее, то потеряет своего волшебника навсегда. Но также она понимала, что ей необходимо вернуться иначе королевство окажется в опасности. И ее душа задыхалась от боли.
А еще у меня умер мой дедушка. У меня не было выбора.
—…расставаясь со своим волшебником она сказала ему.
Пауза.
Может я могу признаться хотя бы в этом.
— «Tu me manques», что с языка, которым владела принцесса значит… — мои глаза грустнеют, когда я перевожу то, что наговорила тебе в твой диктофон. Наверное ты забыл. А может выкинул. А может… это не имеет значение, но я не оставляю недомолвок.
— Я скучаю по тебе.
— И еще она сказала ему. Je ne t’oublierai jamais. Что значило.
Я тебя никогда не забуду.
—… и последнее, что сказала ему принцесса было. Je ne peux pas vivre sans toi.
Я не смогу без тебя жить
Теперь же, как мне казалось, слишком поздно и эгоистично говорить тебе это. Будто обязывает. Прости, я не удержалась. Посмотрела на тебя и не удержалась. Такая глупая птичка. Такая прочная к л е т к а.
Дети ждут счастливого конца сказки, в котором в итоге все хорошо – в котором они могут вместе жить во дворце, сыграть свадьбу, а башню и вовсе снести, придумав в ы х о д.
А в реальной жизни принцессы выходят замуж за принцев.
Живут в башне.
И никогда не выберутся.
Но, по крайней мере сказка подарила мне тебя.
— Что же, а теперь…– томительная интрига. — Время перейти к сладкому. Я полагаю, на всех хватит.
Никогда еще мои речи не были встречены столь восторженно.
Кажется, я сказала все, что хотела.

0

8

я впервые влюбился в девушку с ощущением что она та самая,
и эта девушка... и с ч е з л а.

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

Без особого энтузиазма постучит пару раз в дверь, после чего приоткроет, просунет голову в щель, а потом уже переступит порог. Тихо и осторожно прикрывает за собой дверь, прячет руки в карманы, опуская взгляд на доктора-заведующего. Не обращает особого внимания на силуэт возле окна, который обрамляло сияние дневного солнца; не обращает по причине своего равнодушия и привычки не лезть в чужие дела. Если человек стоит там, значите ему нужно стоять там, а Крису нужно вернуться к своему пациенту как можно скорее. Но Кингсли не спешит говорить, чем вызывает некую нервозность, и всё же, если внимать его словам, здесь придётся задержаться; если есть что показать — это на определённое время. Шаг вперёд. Спокойно садится на стул для пациентов и всех, кто может попасть в этот кабинет, скрещивает руки на груди, прислушиваясь к шороху папок где-то за спиной. Крис ещё раз вглядывается в таинственный силуэт, рассматривает в нём шляпку с сетчатой вуалью и вспоминает невольно Лили в чёрном платье. Благо воспоминания прерываются, доктор наконец-то переходит к делу, а Робинсон невероятно доволен тем, что его зовут по имени. Принимает папку из его рук, отрывается от спинки стула и берётся сканировать листы внимательно-сосредоточенным взглядом. 
— Да, сам чуть не... — чуть коньки не отбросил — хотелось сказать, прервал самого себя, остановил от какой-то глупой, но правдивой фразочки; оперировать того пациенты было очень непросто, и сама операция длилась очень долго, команда едва выдержала это испытание, о чём, впрочем, он решает не говорить.  — А что я могу сказать? — поднимает взгляд на щелкающие пальцы, и эти щелчки всегда казались какими-то роковыми.  — Мы любим конкретику, а если говорить конкретно, мы пытаемся что-то сделать или пускаем всё на самотёк. Возможно, операция ещё способна помочь этому человеку, — протягивает руку и опускает на стол папку; ему знакома общая картина, и безусловно каждый пациент индивидуален, однако он не собирается ни во что вникать, пока не прояснится сложившаяся ситуация. Почему вдруг доктор показывает это, спрашивает это, в присутствии загадочной дамы подле окна? 
— Я могу более подробно высказаться, если вы мне объясните в чём дело.
А потом ему задают вопрос, а потом он, пожалуй, пожалеет впервые о том, что такой откровенный и конкретный, не любящий интриги. Слышится женский голос, женщина оборачивается, открывает лицо и ей удаётся вызывать слабое, но даже заметное изумление доктора Робинсона, которое отражается в широко раскрытых глазах и застывшем выражении. Он не желает делать каких-либо выводов, снова, пока не поймёт, что здесь происходит. Королева говорит спокойно, но зачем-то, именно зачем-то Робинсон замечает трясущийся подбородок и легко догадаться, кого вспоминает. Лили. Они действительно похожи. Но спешить не будем, у него всё ещё лёгкий шок, её появление всё ещё неожиданно. Правда, разве должно что-то удивлять Кристофера, который успел обзавестись отношениями с принцессой Англии? Она делает несколько шагов вперёд, он прячет руки в широких карманах, иначе, где их прятать, а если не прятать, что с ними делать? Начиная с этого момента Робинсон решает молчать, молчать пока Анна не выскажет всё, что ей необходимо. И, честное слово, он старался быть менее чувствительным, только «белые камелии» показались какими-то жестокими, и смотря на эту маленькую, хрупкую, но такую сильную женщину, хотелось без промедлений начать делать что-то для неё; такие люди, по его мнению, должны ж и т ь как можно дольше. Ему нравилась королева. Она была настоящей королевой, как и её дочь, настоящей принцессой. Слушая голос, гипнотизирует бейдж доктора Кингсли, а когда чувствует взгляд, поднимает свой. Потому что я умираю». Кажется, нужно быть совершенно мёртвым и бесчувственным, чтобы не отозваться изнутри на эти слова, не измениться в лице. [float=left]http://funkyimg.com/i/2KADD.gif[/float] Он мрачнеет, а брови болезненно хмурятся. Он услышал, что её мать умирает. Так быть не должно. «Но это уже не будет зависеть от меня целиком.» На секунду только задумайся, какая ответственность может лечь на твои плечи. Какой же сильной она была, говоря обо всём спокойно, неторопливо, не показывая никаких других эмоций и чувств. Никто ещё настолько спокойно перед ним не говорил о своей смерти. Пока что он считает своим долгом с л у ш а т ь. Не думать, а слушать. Несмотря на непонимание, на определённую недалёкость, даже для него звучит это «попрошу вас» по-особенному, откровенно, близко, затрагивая сердце. Его подкупают откровенные люди, он отзывается на чью-то прямоту, и сейчас выжидает продолжения фразы, а точнее, просьбы. Личный доктор. Взгляд уплывает вниз, плавно, будто по течению. Дослушать. Твой долг — дослушать. Чем дальше, чем больше слышит, существом отказывается верить, мозгами лишь наполовину, сердце беспричинно [или с причиной] бьётся чаще и ощутимее обычного, отзывается будто на каждый стук каблуков её туфель. «Женщина с опухолью головного мозга». Это произнесла королева Великобритании. Это ничего не меняет, ни его отношения, ни его решений и действий. Просто, расскажи кому-то, не поверит. Она наконец-то садится и Крис снова сталкивается с её мутноватым взглядом, и бледным лицом; давление померить действительно стоило. Королевская просьба. Дослушал. Выслушал. Не лишился ли способности говорить — это ещё стоит проверить. Если бы знал, что снятие перчатки — это не просто так, если бы знал... многое, но не знает, и быть может поэтому, сидит здесь, перед ней, смотрит на протянутую руку.
Королева просит.
Королева — мать принцессы Лиллиан.
Анна — мать Лили.
Лили — девушка, которую он всё ещё любит, и возникает чувство, словно ещё сильнее.
Начиная с этого часа, этого мгновения, он осознаёт, что любит сильнее. Он устанавливает связь между своими чувствами, между тем, что услышал, проникается, всматривается в бледное лицо женщины, которая п р о с и т. Кристофер не мог отказать по многим причинам. Она — приятная женщина, она — сильная женщина, она — человек, пациент в которого он не побоится влюбиться и будет желать, чтобы они больше никогда не встречались, что значило бы полное выздоровление; она — женщина, который хочется помочь и сделать всё, что только в твоих силах, она в конце концов, мать твоей л ю б и м о й девушки. Вы, быть может не знаете, но ради Лили он готов взять эту ответственность, а это так красноречиво говорит о его чувствах. Для мужчины всегда важнее действия, а не слова, в которых они не находят смысла. Ему не понадобилось время чтобы подумать, всё решилось здесь. 
— Я надеюсь, вы будете послушным пациентом, — протягивает руку и со всей осторожностью. Несильно, но уверенно сжимает её ладонь.  — Это шутка, конечно, уверен вы сделаете всё возможное, чтобы помочь мне справиться с этой задачей. Я приму во внимание всё, что вы сказали. Говоря честно, мне многое нужно обдумать, но не беспокойтесь, никто, ничего не узнает, — теперь моя очередь врать, прости, Лили— К тому же, я понимаю вас, вы не можете доверять мне, видя во второй раз. Вы очень замечательная, и мне не хотелось бы вас разочаровать. В конце концов, доктор должен не только оперировать, но и мерить давление профессионально, с гордостью и верой в то, что он помогает пациенту, — ему в этот момент захотелось поделиться забавными историями о своих пациентах, но понимание, возможно ограниченного времени и ситуации в общем, удерживает излишнюю болтливость. Робинсон просто и добродушно улыбается. 
— Хорошего дня, мэм, и вам... доктор Кингсли, — прежде чем всё закончится, или начнётся.
Это был конец, это было н а ч а л о.

Крис брёл по коридору в глубокой задумчивости, сталкивался с коллегами, не извинялся если задевал плечо или толкал невзначай, слишком занятый пролистыванием кадров в голове. Ник долго пытался выяснить в чём дело, однако тщетно, другим тоже не удалось. Крис сидел в своём тёмном кабинете, не додумавшись поднять роллеты на окнах, выбрав точку фокусировки — счастливо улыбающуюся сестру на семейном фото, которое стояло на столе. Обед оставался нетронутым. Ответственность. Обязательства. Всё то, что терпеть не мог, случилось. Что бы вы почувствовали, взяв в руки жизнь монарха? Нет, не совсем так. Что бы почувствовали, взяв в руки жизнь матери любимого человека? Это чувство описать слишком сложно, и пока что он не чувствовал н и ч е г о. Скарлетт расплакалась на пороге, бросаясь на шею, не желая его отпускать. Она всё ещё не хотела оставаться одна, но решение принято и все Робинсоны — держатели своих слов, иначе пострадает их достоинство и опустится ниже плинтуса самооценка. Скарлетт впервые была такой несчастной и беззащитной, с распухшим покрасневшим лицом. Она отказывалась помогать собирать вещи и твердила, что брат совершенно сумасшедший. «Жить во дворце — это как вообще возможно?» Он обещал почаще наведываться в гости, даже оставил некоторые вещи как доказательство, он говорил, что вернётся через месяц или чуть больше. Она не слушала. Семейная драма. Семейные драмы решили преследовать его, ведь там, куда направляется, эта драма в разы сильнее и печальнее.
Ты даже не представляешь, Скарлетт, насколько печальнее. Моя маленькая девочка, прости.

Джонни. Джонни-Джонни. Звучит умилительно, если повторять быстро или напевать. Глупости какие. Сестра предупреждала именно о Джонни, потому что имела с ним дело, или точнее, весь их отдел имел с ним дело; в общем-то, они все тесно связаны и слаженно, оперативно выполняют свою работу. «Джонни тот ещё.... я не буду ругаться, просто советую держаться от него подальше, насколько это возможно». А потом она проговорилась что будет очень плохо от Джонни, если тот узнает о фотографиях. На самом же деле Крис не особо серьёзно отнесся к её словам и не особо серьёзно решил воспринимать этого человека. У него в голове прочно сидит мысль что все люди равны, все л ю д и, и пусть в этом месте, в этой стране никто с ним не согласится. Однако стучать пришлось, и благодарить стоит пробудившуюся вежливость. Тишина. Спокойствие. Веет духом Великобритании. Обводит взглядом потолок, стены, окна, мебель и предметы, не спеша садится. Почему он должен вот так сразу сесть? Сегодня Робинсон не менее спокоен и равнодушен, чем этот Д ж о н н и, молча выжидающий. Наконец-то соизволил присесть. Да так присесть, что лучше бы мужчина не опускал взгляд. Очень свободно, закидывая ногу на колено; и сегодня, удивительно, но никаких костюмов, никаких галстуков, никаких туфель, только белые кроссовки и удобная, спортивная одежда. Он это сделал без задней мысли, просто он не воспитан подобающе, по меркам англичан. На каждое слово кивает, своим же лицом ничего не выражая; в какой-то момент становится очень нудно выслушивать монотонную, казалось серую как весь Лондон, речь. Кивает машинально и ритмично покачивает закинутой ногой, наверняка немного [или много] раздражая этим. «Активное участие в жизни семьи. Активное участие в жизни Лили». Крис может всё перевернуть вверх дном и понимать сказанное по-своему. 
— Конечно, о чём речь? Я прекрасно понял вас, Джонни. Везде существуют свои правила и им нужно следовать, верно? Благодарю вас.
Робинсон был готов и руку пожать, только бы ли готов Джонни?
Сегодня они разошлись м и р н о.

Новый день впервые показался чуть более ярким, менее серым, даже солнце пыталось выбраться из плотного, серого омута. Новый день обещал быть презабавным, потому что однажды им придётся столкнуться, познакомиться быть может, и это неизбежно. Крис удивительно спокоен сейчас, смиренно принявший свою новую роль. Марк всё недоумевал, каким образом этот мальчишка» умудрился попасть во дворец, Ник просил не забывать и звонить хотя бы иногда. Робинсон успел рассмотреть нечто человеческое в этих людях, стоит признать, они не совсем соответствовали его ожиданиям и стереотипом типичных аристократов. Наверное, по этой причине он совершенно спокоен и даже жизнь во дворце не кажется такой нелепой и странной, пусть и не без сложностей. Множество правил и горничная, которая заявляется на пятнадцать минут раньше — это непросто, особенно если он в этот момент одевается и не слышит стука в дверь, слишком занятый мыслями. 
Сейчас Кристофер сидит на стуле перед королевой и всматривается в страницы папки, которая отныне всегда с ним. Отсчёт п о ш ё л. 
— Итак, Анна, — ничего смертельного и зазорного он не находит в том, чтобы обращаться к ней по имени, и, если, ссылаясь на её слова, произнесённые в кабинете Кингсли, — Крис самый подходящий вариант, бесспорно.  — мне не нравится то, что вы принимали всё это время. Цисплатин безусловно хорош, в своё время он помог, выживание пациентов с опухолью повысилось с десяти процентов до восемьдесяти, но, — это самое но звучит неожиданно твёрдо и на тон выше, а глаза взмывают от листа к её лицу.  — не очень щадящее средство. Судя по всему, что я узнал о вас, можно поберечь своё сердце, почки, желудок и органы слуха. Не так давно я был на конгрессе в Италии, — ты был бы умнее, не вспоминай это сейчас, но раз уж заговорил, надо продолжить— доктора, которые провели достаточно опытов, убедившись, что определённые методы работают, делятся этим друг с другом, и я почерпнул для себя некоторые полезные вещи. Не волнуйтесь, вы будете не первой, все новые способы я сразу же протестировал на своих пациентах, — закрывает папку, натягивает улыбку с готовностью хорошенько побиться головой об стол или стену, потому что Италию лучше не вспоминать, и не надеяться, что о н а появится перед тобой волшебным образом. Поднимается со стула, выпрямляя спину, но разворачиваться к двери не торопится. 
— И ещё, как доктор, разумеется, я бы дал вам один совет. Обнимайтесь почаще, — не столь важно, как ты звучишь, как глупо улыбаешься, важнее д а т ь совет.  — с кем угодно, — это может и было лишним, но Крис поспешил поправить себя.  — я имею ввиду, муж, дети, близкие родственники, конечно же. Если из жизни убрать тактильное общение, мозг воспримет это так же, как физическую боль, — за это отвечают одни и те же зоны. Поэтому... — он собирался договорить, дабы не выглядеть так странно, собирался, позабыв о волшебных появлениях, когда кто-то выше ничего не забывает. За спиной нарастает комок шума и чьё-то быстрое топанье, его стоит сказать, очень неприлично перебивают. Распахивается дверь и впускает виновников, источник этого шума, раздаётся до боли знакомый, самый прекрасный голос на свете; до боли в самом буквальном смысле. Крис зачем-то оборачивается [просто из желания взглянуть на неё], а она шарахается назад, будто он Электро из комиксов марвел не иначе. Обводит Лили внимательным взглядом и как только понимает, что на ней то самое платье, бровь привычно выгибается. Всё же Кристофер Робин неисправим. Жаль пуговицу. Жаль, что всё так вышло.  Любопытно, часто ли во дворце устраивают погони за питомцами. 
— Всё в порядке, обычное дело, вы ещё не бывали в моей семье, а в ней катастрофа на катастрофе, — а в руке папка, которую пытается спрятать во избежание каких-либо вопросов. Усмехается на слова королевы, и всё лишь потому, что Лили тоже неисправима. Пожалуй, нелепо, неудобно, пожалуй, надо было обойтись без советов и просто покинуть кабинет, а теперь расплачивайся за своё обнимайтесь почаще». Должно быть, сейчас тот самый момент, когда она всё узнает, и кому как не ему п о н я т ь, какой это ш о к. Мир тесен, или что ещё стоит сказать? Злодейка-судьба подшучивает? Крис сам задаётся вопросом, почему из миллиона медиков по всему миру, именно он. Лили не изменяет себе, оставшись такой же удивительной; она действительно в лимонном платье и ему хочется только тепло улыбнуться, назвать «глупышкой» и поскорее удалиться. Смотреть друг на друга они могли бесконечно, как выяснилось ещё в Италии, и это тоже не меняется. Однако никаких тёплых улыбок и глупышек, улыбка тянет только на ту, когда необходимо показаться вежливым человеком, и краткий кивок, вместо каких-либо слов. Теперь же очередь познакомиться с её братом. Крис протягивает руку как положено и успевает засомневаться, что так положено. Принц не торопится, выжидает и наконец-то выдаёт. В общем-то, ему понравился принц. Но вряд ли ожидалось столь важное знакомство, вызвавшее лёгкое удивление; Робинсон улыбается, выгибая бровь с н о в а, сжимает руку и смотрит на юношу как-то понимающе. 
— Рад знакомству, Ваше высочество, — нет, он никогда всерьёз не произнесёт таких слов и сейчас не всерьёз, но интонацию постаралась поднять до настоящей серьёзной. Впрочем, принц Томас был в чём-то прав, все здесь выпендриваются, и особенно эти д в о е. Должно быть, ко всему прочему принц Томас знает чуть больше остальных. Подозрительное чувство.
Они шли молча, он всегда смотрел в сторону больших окон и коридоры казались бесконечными. Можно ли привыкнуть к этой бесконечности или укоротить её хотя бы немного? Он не рассчитывал на разговор, но в самый последний момент снова услышал голос, самый прекрасный на свете, несомненно. 
— Я могу не отвечать на этот вопрос?
Иначе быть не может, он будет здесь работать, и тому есть веские причины.
Действительно.
Щель стремительно уменьшается, двери захлопываются.
Лимонное платье. О чём прикажете думать?

* * *
День был не самым простым, как и все дни во дворце; привыкать к новому месту, перебирать массу материалов, раскапывать архивы, истории, редкие книги, чтобы знать и понимать ещё больше, чтобы сократить до минимального возможность ошибиться, встречаться с её взглядом слишком часто, подниматься раньше шести утра — это всё довольно непривычно, не похоже на привычный распорядок, и в определённый момент даже кофе перестаёт спасать. Совершенно иная жизнь и он действительно начинает ощущать усталость, которую ощущал разве что перед отъездом в последний отпуск. Странности, доктор Робинсон. Прошедший день отличался мало чем от предыдущих; бессонные ночи, проведённые за просмотром записей операций не без последствий. Осталось только проверить давление перед сном и можно отправиться на заслуженный отдых, можно хотя бы этой ночью выспаться. Закончив с этим, сообщает что всё в порядке, желает доброй ночи и складывает тонометр. 
— О да, благодаря футболу я здесь, — вырывается, он вряд ли подумал, прежде чем сказать, и звучал очень устало, тише чем обычно.  — Я, пожалуй, завяжу со ставками, и поверьте, двадцатка — это не самое страшное. Доброй ночи, — несильно склоняет голову, прежде чем скрыться за дверью. Но выспаться этой ночью не было суждено, о, если бы он только знал, быть может вовсе не пытался дойти до какой-либо кровати. Коридоры в полутьме, глаза наполовину прикрыты — это значит, что Крис в сплошной т е м н о т е. Всё здесь однотипное и едва ли различимое, и мысли не промелькнуло, что можно невзначай зайти в чужую комнату и залезть в чужую постель. Ему совершенно плевать, наверное, в какую постель падает и проваливается не в подушке, а во сне, перед этим футболку стянув.
Однако ощущение будто что-то не так настигает даже во сне. Невыносимо. Открывает глаза с одной-единственной целью — устранить причину дискомфорта. Причина довольно странная. У него бывали галлюцинации подобного рода, от разбитого сердца, только не очень часто. У него, бывало, разное в жизни и ничего не должно удивлять. Перед ним совершенно точно Лили, самая настоящая, приятно пахнущая Л и л и. Несильно хмурит брови, ещё внимательнее всматриваясь в её настоящее лицо. Ещё миллион раз произносит мысленно настоящая. Живая. Лежать, не шевелясь и смотреть друг на друга — это вполне их стиль; возмущённо удивляться — это его стиль. Что она здесь забыла? Осознание нагрянет внезапно, что здесь нет места ни иллюзиям, ни снам, всё вполне по-настоящему, все вполне ж и в ы е. Крис с грохотом валится с этой несчастной не_его кровати, мгновенно подрывается, оказываясь на ногах и пылая справедливым возмущением. 
— Вы уверены в этом, мисс Лили? — хмурится ещё сильнее, хватая нервно свою футболку, потому что её отсутствие делает ситуацию куда более неловкой. Даже ему, бесстыжему Кристоферу Робину бывает неловко, особенно с е й ч а с. Глаза привыкли к темноте, потому щурится от нежно-жёлтого света, изнутри так и норовит вырваться волна возмущения. Непонятно что именно его смущает, понятно то, что ни её внешний вид, ни свой не доставляет какого-либо дискомфорта, ни капли; он привык к этому и до сих пор не отвык, но что-то всё же протестует внутри.  — Я здесь собирался спать, — выговаривает очень выразительно, по слогам и буквам, не желая соглашаться с тем, что комната действительно не_его. Он готов защищаться до последнего, однако раздаётся стук в дверь и оба понимают, что выставлять это действо напоказ очень и очень нежелательно; ему бы не хотелось объясняться перед королевой, честно. Выходов из положения не очень много и стоит признать, выход Лили самый правильный и быстрый. Скомканное одеяло летит в голову, Робинсон готов взорваться недовольством и возмущением, но время не самое подходящее. Падает обратно на кровать [и теперь точно не до сна], накрывается одеялом полностью, вжимаясь в матрас, дабы поверхность кровати не вызывала подозрений. Под одеялом темно и душно, а ещё до чёртиков забавно вот так прятаться от её младшего брата. Принц Томас тот ещё негодяй, но к словам «откуда-нибудь прыгнуть» прислушивается, вдумываясь что имеется ввиду, и лучше не вдумывался; осознание отзывается громким, резким ударом сердца, настолько громким что показалось, оглох, совершенно и окончательно, оглох. Они удивительно похожи, младшие братья и сёстры. Неоднозначное, липкое и неприятное чувство селится где-то внутри. Однако на следующие слова ему хочется прыснуть в кулак, и сдерживаться до невозможности сложно. Почему не спится этому ребёнку? Кружевное бельё. Странно, что именно эта фразочка застряла в его голове. Дверь захлопывается, а он не спешит выбираться из своего надёжного, кажется, укрытия. Если принц-Томас-третий-в-очереди-на-престол ничего не заметил, значит надёжное, иначе он тот ещё бессовестный ребёнок.

Чувствует прикосновение, откидывает наконец одеяло, вдыхая воздух, которого катастрофически не доставало, и выдыхает с облегчением. Объясняться перед королевой не придётся, возможно. Крис слишком измучился и устал, чтобы выражать ещё какие-либо эмоции, потому смотрит на неё совершенно обычно, ни хмурясь, ни усмехаясь, ни пытаясь шутить или смеяться, дабы всё это не казалось таким нелепым. Лили особо подняться не даёт, а он и не пытается, утопая в тёплой постели и мягкой подушке, расслабленно. Наклоняет голову к плечу, смотрит на неё с некоторой внимательностью, и как бы ни старался скрыть некую теплоту взгляда — до конца не получается. Снишься...» Ему отчего-то жаль, не хотелось бы кого-то преследовать во снах и повсюду, должно быть, не очень приятно. Слушает, снова, как, бывало, у них раньше, слушает, молча не сводя взгляда с лица. Согласен, Лили, всё очень неожиданно и я до сих пор поверить не могу, что это происходит со мной. Это не сон, это настоящее безумие. Лямка её сорочки спадает, взгляд машинально скользит по плечу и никакого чувства, никаких нашёптываний внутреннего голоса, что, что-то не так, будто всё совершенно обычно, нормально, так и должно быть. У неё красивые плечи, несомненно. Одним взглядом: я помню всё. Одним взглядом: я так скучал по тебе. Взгляды, слова, застрявшие в горле, необъяснимая трусость; страшно снова остаться покинутым и обманутым, страшно снова выплеснуть свои чувства, которые будут если не отвергнуты Лили, то непременно отвергнуты короной. Мужчины боятся именно этого, а в остальном у них страсть к геройству». Кажется, инцидент исчерпан, можно отправиться спать, на сей раз в свою комнату. Поднимается, действительно собирается уйти ни слова не проронив, но достаточно почувствовать её руку, её нежное касание, чтобы остановиться и обернуться, задержаться, быть может на всю вечность. Смотрит в глаза, пристально, вопросительно, скрыто-влюблённо, и все накрывается тонкой пеленой утомления. Стоит ли тебе знать, что твой голос касается оголённого сердца, отдаётся долей какой-то боли, переворачивает мой мир вновь и вновь? Стоит ли тебе знать, как хотелось мне услышать собственное имя, слетающие с твоих губ? Я хочу слышать только своё имя и только твоим голосом. Этого было бы достаточно. И, нет, тебе не стоит ничего знать из этого». Кивает. Безмолвно.

От печенья Робинсон вежливо отказался, после чего разместился в довольно удобном кресле, упираясь локтем в подлокотник и подпирая голову рукой. Стадия «голова сейчас взорвётся» прошла, наступила стадия апатии, вызванная сугубо лишением всяких сил, которые только могли иметься в его запасах. Она невероятно похожа на ту самую Лили, назвавшую его скромную квартирку гардеробной, на ту самую, выходящую из ванной комнаты со всем величием королевы. Он помнит, как впервые сел, не потому что ему предложили, а потому что шоковое состояние достигало критического. И зачем всё это вспоминать сейчас, глядя на неё? Ничего в ней не изменилось и это вызывает тихую радость, улыбку, которая кажется, никогда не появится на его лице. 
— Она будет в порядке, к сожалению, людей такого возраста настигаю разные недомогания. Не волнуйся, — когда заговаривает, не решается смотреть на неё, отводит, опускает взгляд. По крайней мере Крис свято верит, что «она будет в порядке» и собирается сделать всё возможное и невозможное, если понадобится ради этого «в порядке». А ещё у него язык не поворачивается обратиться на вы, ведь всё так напоминает те чудесные каникулы, а в них не было места формальностям и отдаляющих друг от друга, холодных вы.
Пока они молчали, можно было подумать зачем жизнь такая несправедливая, но он слишком много об этом думал, толком не находя ответов. Они скорее напоминают незнакомцев и чужих со стороны, они так звучат, так смотрят порой, пусть она и пыталась выглядеть иначе, дружелюбно, из вежливости. Он не верит в то, что возможно улыбаться в таком положении. Как подобает принцессе, Лили улыбается в любом положении. Хочется сказать, что это совершенно не обязательно, однако Робинсон предпочитает отстранёно молчать.  Но вы знаете насколько мощная сила притяжения? Стоит поднять взгляд, встретиться с красивыми глазами, в которых плещется и мягко светится янтарь, и не сможешь ни отвернуться, ни отмахнуться. Он не особо понимает о чём говорит Лили, но ясно понимает, что её глаза до сих пор невероятно красивые. Молчать. Слушать. Смотреть в глаза.
Есть на свете две неизведанные вещи — любовь и смерть. Великая тайна, спрятанная под покрывалами страха. Никто ещё не смог проникнуть в суть этих тайн. Вечная загадка. Небеса посылают нам любовь, Небеса обрекают нас на смерть. Они обе — любовь и смерть, как Рок, как перст Судьбы повелевают нашими жизнями. А мы не можем их понять, даже не может найти в этом смысл. Какой был смысл в этой любви? Зачем Небеса послали ему эту любовь? Странно ли думать об этом, когда Лили выдаёт все тайные проходы и секреты дворца, которые очень бы пригодились; ведь за месяц не освоиться самому, а месяц здесь продержаться надо. Лили поведала много полезной и не очень информации, и это всё свалилось на голову кучей каких-то одеял; он плохо, очень плохо понимает смысл всего. Он не понимает, почему влюблён в её голос, почему готов слушать её вечность и почему она звучит получше любой колыбельной, убаюкивающе, наводя умиротворение и желание провалиться в сладостный, желанный сон. И всё же, вопреки всему, смотрит внимательно и пытается слушать не менее внимательно. Пока... пока не оказалось, что даже во дворцах бывают перебои и отключение электричества. Свет погас. Полутьма наполнила её спальню, легла тёмно-синим слоем на всех поверхности. Немного безразлично — со светом или в темноте, ничего особо не меняется. Даже в полумраке улавливает неладное своим пристальным взглядом — прихрамывает, хмурится невольно. Поднимается с кресла, разворачивается к полкам и комодам, на которых расставлены те самые фотографии, её фотографии, — маленькая, прелестная девчушка и красивая девушка, беспощадно выкравшая его сердце. Крис всегда носит с собой маленький фонарик, на случай если кто-то лишится сознания или появится необходимость проверить реакцию зрачков на свет, и сейчас эта вещица как никогда полезна. Белесый лучи прыгает с фотографии на фотографию, а он невольно у л ы б а е т с я. Продолжает рассматривать и слушать, не оборачиваясь. Да, ему теперь прекрасно известно какой нелёгкой оказывается жизнь монархов, особенно женщин-монархов. Робинсон даже мысли не допускал о том, что был всего лишь развлечением на две недели, пусть кто-то пытался это вбить в голову, пытался изо всех сил. Робинсон верил, что такого быть не может, Лили не способна на это, н е т. Лили невероятно красиво улыбается на фото. Оборачивается. Усмехается по-доброму. 
— Нам не привыкать к таким неожиданностям, — кажется, для них совершенно обычная ситуация, ночью, в её спальне, в полном отсутствии света. Снова он вслушивается, она звучит не очень радостно, болезненно скорее, и горечь ощущается, горечь её слов ложится на язык, слишком хорошо чувствует. Крис получает ответы и объяснение, отсутствие которых лишало всякого покоя после её таинственного исчезновения; должно полегчать? Должно, да только ни черта не легче, и благо он не злился на неё втихаря, иначе сейчас было бы невозможно стыдно. У него возникает лишь одно желание — обнять, отнять боль, поселившуюся в её душе, прошептать «всё хорошо, мисс Лили». Но даже он не всегда следует своим желаниям, закапывая их как можно глубже, переключая себя на другую волну, вспоминая какой невыносимой стала жизнь. «Ты убил себя» звучит громко в голове, расходится эхом по всем тёмным уголкам сознания, въедается, заседает плотно. Протягивает руку и поднимает фотографию в рамке, всматривается под рассеивающимся светом лунного луча. Дрожь по спине и рукам. Крис спрашивал у небес, у вселенной, у Всевышнего, по какой такой причине ему не дано просто разозлиться, просто не чувствовать ничего, уши закрыть, раствориться в темноте, превратиться в иллюзию, способную бесследно раствориться. Ему будто отвечают: ты ведь сам хотел этого, ты с а м хотел. Отставляет фотографию, быть может не на место, быть может потом её сдвинут на пару миллиметров. Выключает фонарик. [float=right]http://funkyimg.com/i/2KADC.gif[/float] Поворачивается к ней лицом и прячет руки в карманах серых пижамных штанов. Холод сковывает тело, холод, возникший из ниоткуда, или это лунный свет столь х о л о д н ы й. Взгляд мёртвый не потому, что темно, и никто не увидит, отрешённость не потому, что ненавидит её и вытерпеть не в силах. Однако о причинах никто не узнает. Всё когда-нибудь заканчивается, и что-то надо просто пережить. Наверное, он слышит то, чего боялся. Громкие заголовки. Фотографии. Гоняются. Перед ним оживает во всех подробностях и ощущениях тот мрачный, дождливый день, когда узнал правду, когда не отказался верить, когда сестра с пугающим равнодушием держала в своей не дрогнувшей руке пистолет. От многих воспоминаний мы не в силах избавиться. Хорошие и плохие — они все будут следовать за нами и по позволению свыше, существовать вечность. Вот она, настоящая, только подними глаза. А у тебя всё хорошо? Крис определённо точно лишился способности говорить, проглотил язык и так далее, молча наблюдая как Лили становится всё б л и ж е.  Сжимает руку, и на этом в с ё.
В холодном ветре коридоров проходят они, он позади, погружаясь в задумчивость с головой; даже если он хотел остановить её, не сделал бы этого, нет. Ему совершенно не хочется прочувствовать всё то, что однажды прочувствовал и называйте это трусостью, глупым страхом, но таков и есть страх мужчины. Они не всегда герои.
Фотографии? Она всё знала. Фотографии. Девушка? Она знает, кажется больше, чем сам Крис. Однако у него не было ни сил, ни желания что-либо говорить, доказывать, оправдываться и прочее, прочее. Бессмысленно, ему казалось. Кристофер Робинсон не изменяет своей особенности не сказать ни слова, когда на его голову падает точно град, очень много слов. 
— Спокойной ночи, Лили.
Кристофер Робинсон никогда и ни в чём себе не изменяет.

* * *
Напиться — хорошая идея, напиться с её сестрой — отличная идея. Теперь он не может ходить каждый вечер в излюбленный бар с друзьями, и довольствуется звонками, через которые получает определённую дозу ободрения и дружеской поддержки. Этой ночью было особо паршиво, особо после того проклятого разговора, и весьма особо после приезда некого принца, по совместительству жениха Лили. Впрочем, Крис снова вбивает себе в голову мысль вроде «тебе плевать, забей на это» и встаёт ночью с постели, дабы пойти и напиться. Отлично. Усмехается, подходит ближе, не думая даже отказываться от столь заманчивого предложения. Совершенно безразлично что пить, главное п и т ь.   
— Вы можете хоть всему свету рассказать, меня это не особо волнует. Напиться — это не самое страшное для врача, многие медики увлекаются чем-то и похлеще.
Ему приятно общество Кристины по причине «с ней можно быть откровенным», ему редко приходится обдумывать фразу больше десяти раз, чтобы высказаться перед ней. В конце концов у него тоже испаряется чувство полного одиночества. Нас двое. 
— Только ваш прекрасный голос жаль, а так, разумеется, делайте что пожелаете.
Крис улыбается. Прислушивается. Поднимает взгляд на её красивое лицо. Выслушивает. Ещё немного и решит, что его судьба такова — выслушивать всех членов королевской семьи, молча.  — А знаете, что ещё? Не стоит так шутить. Не знаю откуда в вашей голове такие мысли, но каждый человек достоин серьёзных отношений. Хотя, — стакан с чем-то определённо крепким опускается на столешницу.  — я здесь не советник, у меня не было серьёзных отношений, никогда. Однажды мне сказали «перестань ждать и оно само придёт к тебе», теперь я ничего не жду. Да, с меня определённо достаточно, — глухо смеётся, заливая этот самый смех обжигающим, терпким алкоголем. 
— Не любите обязательства? Я тоже, — рассматривает жидкость в стакане.  — Я буду рад подружиться с вами, Кристина, — он однажды заметил, что её нравится её п о л н о е имя. Он снова улыбается и допивает остатки спиртного. Бутылка наполнена до середины. 
— Допустим, мы с вами несчастные, и пусть. Как думаете, справимся с этой бутылкой? Так странно пить бесплатно.
Горько усмехается.

* * *
Кристина действительно стала своим человеком, рядом с которым он и себя ощущал ч е л о в е к о м. Скарлетт была права, говоря о его скорой смерти в стенах дворца, однако ничто не повиляло на его твёрдое решение держаться ради Анны. Ради всех. Принял приглашение, потому что она пригласила, потому что хотелось контролировать этого чёртового недо-принца и его руки, или ещё что — непонятно.  Но несмотря ни на что, несмотря на Лили которой было неудобно, наверное, и она хотела бы оставить доктора во дворце, он здесь, держится рядом с Кристиной и моментами о чём-то беседует с ней. Принц Томас рассказывает истории, которые просто обязаны пугать, но на его лице вызывают лишь усмешку. Принц Томас тот ещё ребёнок. Скарлетт тоже любила жуткие истории про призраков и в своё время увлекалась ужастиками, пряталась во время самых страшных моментов за его спиной или широким плечом, удивляясь нерушимому спокойствию старшего. У него нервная система была удивительно крепкой, он спокойно за столом рассказывал о процессе разложения трупа, когда они это проходили по программе в университете, и реакция семьи была самой разной. Однажды Скарлетт стошнило, что же, её можно понять. Зачем-то он всё вспоминает, снова погружаясь в задумчивость, не замечая странного поведения коня Лили. Весёлую семейную беседу тоже пропускает, отделившийся пеленой мыслей и воспоминаний. Теперь он тосковал по дому и своей собственной семье. Напоминает что-то? У тебя было то же самое, Лили?
Окидывает её внимательно-прохладным взглядом, игнорируя первый вопрос. 
— Вас, — вас нарочито, будто дразниться или поиграть вздумал.  — не смущает ваш жених, который должно быть, всё видит? — отводит взгляд. — Ладно, раз не смущает, договорились.
Что за странная смелость, Лили?
Сможешь ли ты действительно быть моей? А если попрошу об этом?

Понесли навстречу ветру, понеслись движимые какими-то глупыми желаниями победить, глупой, пожалуй, смелостью; они похожи на детей, которые хотят что-то доказать друг другу или всему миру. Однако, ему казалось, что Лили на мгновение обрела настоящую свободу, и ради этого мгновения он готов хоть каждый день заключать пари, проигрывать, чтобы она могла наслаждаться этой свободой, пусть всего лишь жалкое... мгновение. У него некоторый опыт благодаря родителям, которые первое время активно занимались лошадьми, а потом перешли на другие виды дохода, и он точно знает, что смотреть всегда нужно в п е р ё д.
Никогда не оборачивайся, Лили.
Она упала, действительно упала, глаза не обманывают. У него в грудной клетке сердце начинает неистово колотиться, громко ударяя по ушам, заставляя оглохнуть снова. Он хотел крикнуть Лили», но получилось только прошептать Л и л и каким-то болезненным, глухим шёпотом. Кофе действительно стоит перестать пить, вовсе, или в таких ненормальных количествах. Спрыгивает на землю и чувствует в груди резкую боль, до того резкую, что сдвинуться с места не представляется возможным. Крепко сжимает поводья. Раз, два, три. Отпускает. Отпускает и поводья, и боль, заставившая сжаться. Мы оба больны друг другом, это неоспоримо. Потирая ладонью грудную клетку, подходит ближе, не в состоянии выразить всего беспокойства. Падать с лошади — это ведь, тоже больно. Она умудряется ещё что-то говорить, неисправимая мисс Лили. 
— Помолчала бы лучше. Когда больно, надо беречь силы и молчать, или ты не знала?
Возмущается. Склоняется. Внимательно осматривает лицо, оценивает её состояние, вполне неплохое для человека, свалившегося с лошади. 
— Хочу убедиться, что будущей королеве этой страны ничего не угрожает.
Они оба неисправимы. Крис принимает решение и не собирается от него отказываться, как бы сильно она ни была против. Сопротивления бесполезны. Голос звучит безапелляционно. Действия решительные и отработанные будто; он уже поднимал её на руки, ему даже нравилось. Поднимает и сейчас, усаживая на свою лошадь, не слушая о чём болтает Лили.
Находиться настолько близко — это сумасшествие для людей, у которых чувству друг к другу бушуют. У него не было другого выбора. Он даже усмехался и качал головой, когда сказались на ней последствия страшилок принца Томаса. Ему, как и всегда, нравилось быть близко. 
— Лили, я совсем не тот человек, с которым тебе должно быть неудобно, смирись уже с этим. Мне нужно подумать, я обязательно скажу тебе, чего хочу. Выполнимое или нет — это уже как получится.
Я знал, чего хотел, и знал, что это невыполнимо.  Хотя бы потому что тебя ловит в свои руки совершенно другой мужчина.

* * *
Во дворце царила некоторая суматоха, подготовка к какому-то событию и на этот вечер Робинсон получил пару часов свободного времени, и разрешение удалиться. Он, как и всегда, не особо интересовался тем, что происходит вокруг. Его целью было скорейшее удаление из дворца, на в о з д у х. На нём обычная белая футболка, обычные тёмные джинсы и в руках обычная чёрная куртка, и никаких костюмов, никаких галстуков, сдавливающих горло. Однако, когда видит дворец, наполненный детьми, улыбами и смехом, невольно останавливается. Дворец действительно оживает, удивительно оживает, расцветает, как и его обитатели. Некоторые вещи способны поменять ваше мнение об этом месте и даже об этой стране. Когда-то, не так давно, королева интересовалась его мнением; а мнения нет до сих пор. Робинсон совершенно случайно забрёл в зал, держа ключи от автомобиля и куртку в руках, ведь он собирался уехать, и как можно дальше, желательно. Вокруг неё сидят дети, смотрящие с нескрываемым восхищением и сиянием в больших глазах; дети светились искренностью, и она им отвечала тоже искренностью. Она невероятно прекрасна, стоит признать. Он действительно собирался уйти, отгораживаясь от всего, что здесь происходит, потому что в его обязанности не входит участие в разных праздниках. У него и желания не было, по правде говоря. Склоняет голову к плечу, слабо улыбается, встречаясь с её красивым взглядом. Не замечает, что рядом стоит тот самый п р и н ц, и хорошо, что не замечает.
Она говорила с ним и признавалась ему. Он понимал это и становился всё более задумчивым с каждой минутой, с каждым словом, с каждым её взглядом. Ночных откровений было явно недостаточно, история не была закончена, следовало дослушать до к о н ц а.
Я скучаю по тебе.
Я тебя никогда не забуду.
Я не смогу без тебя жить.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2KADB.gif[/float] Когда они встретились впервые в Лондоне, Кристофер тоже прошёл мимо, молча, ничего не выразив даже своим лицом, которое каменело и леденело. Сегодня произошло нечто подобное. Он резко разворачивается и пробирается к выходу; пробирается, потому что наблюдающих за столь трогательным зрелищем достаточно, целая толпа. Только поверьте, нет ничего трогательнее этой сказки. Сказка с оттенками жестоких реалий, знаете, слишком трогательна. Выше его сил было оставаться там, смотреть на неё и осознавать без того воспалённым сознанием, что всё это п р а в д а. Принцессы признаются сказками. Любопытный факт должно быть. А он будет ненавидеть сказки, или полюбит?
Выбегает на крыльцо, быстро спускается, чуть ли не спотыкаясь. Да, конечно же чёртов дождь всегда выполняет свои обязанности и льёт в самое неподходящее время.
Она так сильно влюбилась в тебя, что не смогла сказать правду. Она так сильно хотела увидеть другой мир, что не смогла сказать правду. Она была поражена добротой и бескорыстием. Какой вздор. Реальность совершенно иная. И ты можешь её обвинять в чём-то?
И её душа задыхалась от боли.
А моя задыхается прямо сейчас.
Любовь рифмуется с кровью. Кровью заливается разбитое сердце.
Он уехал, и вернулся ранним утром, дабы успеть померить давление.

* * *
Немудрено что Робинсон терпеть не может Эдварда. Робинсон тот ещё чудак, тихо думает, что это его прерогатива лезть целоваться, держать за руку, обнимать и перебирать светлые пряди, нежно струящиеся сквозь пальцы. А этот мерзавец наглеет чем дальше, тем больше и это переваливает за все рамки терпения Криса. Он сидит на лавочке в саду и читает книгу — эти двое обязательно придут поиграть поблизости в гольф или теннис, он просто идёт по коридору, эти двое обязательно пройдут мимо, и недо-принц обязательно опустит ладонь на её поясницу, он делает привычный осмотр королевы, и эти двое обязательно зайдут, держась за руки, а она одобрительно кивнёт. Романтика. Так просто почувствовать третьим лишним, так просто начать думать «это я её нашёл на лавочке, а не ты, чувак». Сегодня Робинсон очень сосредоточен на плане подготовки к операции [если не он, кто-то будет её проводить], считая, что это необходимо. Он задумчив и погружен с головой в своё дело, игнорируя всё происходящее вокруг, насколько возможно. Сейчас идёт по коридору и не отрывает взгляда от всё той же папки, которая всегда с ним. Однако стоило поднимать иногда взгляд, чтобы избежать одного неприятного столкновения. Они сталкиваются почти лбами, Крис наконец-то поднимает взгляд, полный недовольства. Хмурится. Шаг влево. Шаг влево. Шаг вправо. Шаг вправо. Ребячество. Ещё одна попытка. Шаг влево. Тот повторяет его движение, они делают это синхронно или что происходит? Минут пять пытаются разойтись и никак не получается. Крис задирает подбородок, смотрит сверху вниз с особой важностью, будто ему есть чем похвастаться и гордиться перед этим недо-принцем. 
— Сэр, может быть вы пройдёте наконец? У меня время очень ограничено, я не могу здесь топтаться ещё целый час, — это ты, Лили, научила меня обзываться этим обращением. Робинсон выдал, именно выдал ровным, высоким тоном, игнорируя положение этого человека, и всё, что нормальный человек учёл бы при общении с ним. П л е в а т ь. Наконец-то они расходятся и Робинсон готов взорваться; бомба замедленного действия на своей грани.

* * *
Вскоре во дворце организовали приём, несмотря на осенний холод, на свежем воздухе. Гостей расположили в саду, там, где множество столиков и стульев в белых чехлах, украшенных большими бантами на спинках, там, где даже фуршетный стол, беседка в которой приглашённые исполнители играли и пели. Живой звук. Крис имел возможность пригласить кого-то из своих близких друзей или родных, и он с радостью сделал это. Сначала ему доставляло удовольствие общение с Кристиной за бокалом шампанского, потом он вежливо дал несколько советов королеве, как её личный доктор, разумеется, а потом позвонила она и сообщила что потерялась. На самом деле, если бы не один из официантов, Робинсон тоже заблудился. Сад Букингемского дворца слишком огромен, похлеще любого лабиринта, серьёзно. Возмущение этим фактом легко читается на её лице. 
— Не стоило этого делать, — первое, что скажет она, поправляя чёрный жакет на плечах; её платье было не менее чёрным, как и туфли на каблуке, как и клатч в руках. 
— Ещё немного и я готов свихнуться, тебя это не беспокоит совсем? — благо запомнил, как возвращаться обратно, и очень вовремя какой-то приглашённый певец громко запел. 
— Вовсе нет, это твой выбор, это его последствия, неси ответственность.
Легко догадаться что рядом с ним идёт именно Скарлетт, невыносимая, младшая сестра. Никого другого он не мог пригласить, и никого так сильно он не желал видеть, как её. Первым делом она высматривает среди толпы Джонни и даже сообщает об этом вслух. 
— Мне просто интересно, станет ли он стучать на меня, если застукает с бокалом в руках. Впрочем, — подхватывает с подноса стакан с апельсиновым соком. — я буду пить сок. Давай, расскажи, как тебе здесь живётся, — улыбается удовлетворённо, берёт его под руку и тянет за собой; благо здесь достаточно территории для неспешных прогулок и неторопливых бесед. Крис не задумывался, будет ли кто-то наблюдать или нет, было ему до этого дело или нет — это тайна, покрытая толстым слоем мрака. Рассказывает сестре обо всём, очень эмоционально, очень отличаясь от большинства англичан, собравшихся здесь. Они могли вместе хохотать, хватаясь за животы, вместе пить апельсиновый сок, воровать пирожные; Скарлетт безумно любит пирожные с кремом, крем — это главное, только знает об этом один Крис. Вытирает большим пальцем крем из уголков губ, ибо ей совершенно не идёт расхаживать с важным видом и испачканным в липком креме, лицом. И спустя час хождений под руку, весёлых разговоров они начали приближаться к неизбежном. Неминуемая катастрофа предвещалась намного раньше, даже не сегодня.
Останавливаются. Сестра внимательным взглядом скользит по Эдварду, даже не скрывая своей заинтересованности и немного пренебрежения. Говорят, они не очень похожи, и часто принимают их совсем не за брата и сестру. Им всегда было всё равно, впрочем. 
— А вы должно быть Эдвард, — вырывается и она теперь не остановится, протягивает руку.
— А это Лили, то есть Лилиан, — не выдерживает и Крис, перебивая Скарлетт. 
— О, давно хотела познакомиться с вами поближе, Ваше высочество...
— Да, мы только что обсуждали блистательные успехи Скарлетт, кажется, ей грозит повышение. Правда? Почему бы этим не похвастаться, дорогая.
Имя Скарлетт может носить кто угодно, верно? Не только его с е с т р а. Никто не обращал внимания на имя, между прочим. Крис и Лили, точно малые дети, взялись серьёзно мериться своими спутниками, не давая тем и слова сказать. У них появилась какая-то тема для беседы, и они хотели её обсудить, но этих двоих влюблённых не остановить. Ревность. Несомненно, взыграла самая настоящая ревность. Его ужасно раздражал тот факт, что Лили уверена в наличие д е в у ш к и; ему в голову пока никакие мысли не приходили. 
— Остановитесь! Пока здесь не началось «моя лошадь породистее и больше твоей», — громким голосом, влезая между ними и поднимая руки.  — Моя голова сейчас взорвётся от вашего блаблабла, ты можешь помолчать? Спасибо, дорогой, — это был самый настоящий сарказм, который она каким-то образом маскировала под нечто иное. Отворачивается от Криса, вежливо улыбается. 
— Я бы хотела переговорить с мистером Эдвардом, я его украду ненадолго, вы не против? Можете продолжать, пожалуйста, — улыбается как никогда вежливо и в то же время, подхватывает недо-принца под руку и очень смело у в о д и т. Скарлетт не пыталась оставить их наедине, ей действительно было интересно, и на этом она поставила свою точку.
Робинсон смотрит с обидой и разочарованием ей вслед, сто раз успев пожалеть, что пригласил; стоило пригласить действительно девушку, красивую, свободную и умную, желательно. А теперь стой и смотри, и делай что хочешь, ведь рядом стоит Л и л и. 
— Этот твой Эд тот ещё выпендрёжник. Вы прекрасно смотритесь вместе. Жаль, что ты его не любишь, — Робинсон не станет отрицать, если ему кто-то сообщит что «ты спятил окончательно». Произнёс достаточно серьёзно, окинул оценивающим взглядом, прежде чем начать удаляться. А дальше разыгрывается самая настоящая комедия, ещё одна комедия их жизни. Забавная и грустная. Он вырывается вперёд, она вырывается вперёд и уже не совсем ясно, кто кого пытается догнать, и кто кому пытается что-то доказать. Весьма вовремя известный певец Великобритании запел что-то о любви, в жанре поп; звучит совсем не грустно. Они играют в странные догонялки, петляя по дорожкам и тропинкам, отдаляясь от толпы всё дальше. Признайся уже, что нарочито это сделал. Признайся! По-другому Кристофер Робин не умеет. И почему он довольно улыбается даже после того, как ляпнул нечто скандальное и нежелательное? После всего, что произошло, ему бы п о м о л ч а т ь.
Крис многое успел сказать.
«Понимание — это не всегда любовь»
«У вас такая страсть, в о у»
«Ему бы только руки распустить»
«Вам обоим просто не позавидуешь»
Стоит упомянуть, что ситуация впервые вышла из-под контроля, вплоть до громкого «ненавижу» и этот феномен объяснить невозможно. Можно ли безумно любить и ненавидеть? Это всё скорее забавно, нежели грустно и драматично. Шаг вперёд, они слишком близко стоят, смотрят друг другу в глаза. Он ревнует до чёртиков во взгляде, отдающим кусочек голубого неба серому Лондону, ему в высшей степени надоело наблюдать как чужие руки скользят ниже талии, или выше талии, и как казалось, развратный взгляд касался губ, и ощущение не покидало, сегодня или завтра недо-принц обязательно сделает что так сильно желает. Робинсон не в силах подавить внутренний протест, и смириться с тем, что его Лили вовсе не его. Круг за кругом, обходят фонтан, снова и снова, пока он не схватит её за руки, пока оба не потеряют равновесие и не полетят прямо в фонтан, наполненный холодной водой с сильным, громким всплеском. Падать в воду для них дело обычное, и они об этом никогда не забудут.

Робинсон выныривает, подплывает [если это так можно назвать] к ней, ловит в свои объятья, сцепляя руки на спине; так внимательно смотрит ей в глаза, скользит ладонью по спине, останавливается на пояснице, притягивает её к себе, с н о в а, как в первый раз возле светофора. Плевать что холодно, плевать что мокрые насквозь. Вспыхнувшая страсть с о г р е в а е т. Пламя во взгляде и на губах, желание миновать все границы, наплевав на правила.
Поцелуй со вкусом лондонской осени; обжигающий, кидающий в жар, и все внутренности воспламеняются, испепеляются в нещадном огне. Поцелуй, превзошедший все возможные меры, вытекающий за рамки осторожности. Прости меня заранее, Лили. Ему всегда нравилось её целовать и никогда не хотелось останавливаться, отпускать. Её аромат пьянит, её совершенно особенный аромат; её мягкие губы сводят с ума и без того безумца. Сердце сгорает сладостно, здравый рассудок заплывает густым туманом. Мне так стыдно за то, что я скажу тебя потом, но сейчас ты можешь подарить мне две минуты внеземного счастья, м и л а я? Поцелуй на две долгие, казалось вечные минуты, и хотелось продлить их на ещё одну вечность.
Я скучаю по тебе. Я не могу забыть тебя. Я не могу жить без тебя.
Однако они оба знают, что это под запретом, это невообразимо и когда-нибудь придётся остановиться. Они оба знают, что осень, холодно и можно простудиться, правда он не ощущает холода, он чувствует лишь то, что не желает отпускать её и всё существо сопротивляется. Туман рассеивается. Глаза открываются. Ему придётся отпустить. Во благо... чего-нибудь или кого-нибудь. О себе можно подумать попозже. 
— Лилиан! — послышится издалека голос Эдварда. Через минуту послышится голос Скарлетт. Крис отказывается выпускать её из своих рук, ничего не слышит, будто вода в ушах, только неясный, приглушённый шум немного слышен. Смотрит на неё пристально. 
— Нас ищут. Я думаю... лучше разойтись в разные стороны.
Нам лучше разойтись. Забыть друг друга. Жить своими жизнями.
Ты так не считаешь, Лили?

— Мне стоит спрашивать, что случилось? Где Лилиан? 
— Лучше помолчи, мне очень холодно. Привезёшь мне варенье, если заболею?
— Какое же ты дурачье, Кристофер Робинсон.

* * *
«Я буду ждать тебя в саду ровно в четыре утра. Приди, пожалуйста»

Я думал об этом всю ночь напролёт, пытаясь найти выход и ничего лучше мне не придумалось. В один прекрасный момент взрослый человек должен стать взрослым», не только снаружи, но и внутри. Внутренний ребёнок продолжал бы настаивать на своём, а взрослый смиренно примет жизнь, какой она представляется. Не добавляя, не убавляя. Жизнь как она есть. Я обдумывал каждое своё действие начиная с того вечера, когда поднял её с лавочки. Пришёл к выводу что во мне всегда говорил, играл и существовал ребёнок. Мой вчерашний поступок был ужасно глупым, стоит признать. Взрослый человек должен смириться с тем, что у каждого своя жизнь и никто не вмешивается, не нарушает личное пространство. Я долго смотрел на фотографию её матери, не пойму зачем, но мне многое стало понятно. Я только представил, что будет, если все узнают правду; что будет с лицом этой женщины, и как это скажется на её болезни. Моя обязанность и долг — позаботиться о благополучии пациента. Поэтому я решил, что пора самому поставить точку и перестать сходить с ума. От любви сходят с ума дети, на самом деле. Я надеюсь, всем своим каким-то не очень здоровым сердцем, что больше никогда не вернусь к этому и сегодня всё решится раз и навсегда.

Кристофер сидит на деревянной лавочке, потому что на бетонных довольно холодно пятой точке, а плед в его руках совершенно для иной цели. Над плечами склоняются белые розы, распускающие повсюду терпко-сладкий аромат. Раннее утро. Обычно принято говорить вечером или ночью, а он выбрал утро, оставив ей записку. Да, снова пробрался в её комнату. Мир раннего утра расплывчатый, его очертания неточные, и ощущение словно утро порой прекраснее поздних ночей, даже если те светят звёздами. Повсюду плывёт туман, таинственная, бездонная тишина, ни единого шороха, пока не послышатся тихие, осторожные шаги, лёгкая поступь. Она приближается, плывущая в этом белесом тумане, и он теряет дар речи, осознавая, что ничего говорить не хочет. Отступать поздно. Стоит помнить всегда, что их время давно прошло и ушло, не обещая вернуться. Поднимается, ждёт пока Лили подойдёт ближе и указывает рукой на лавочку; ждёт пока сядет, накрывает клетчатым пледом плечи. Осторожно садится рядом, не спеша заговаривать с ней, потому что как только заговорит, обратного пути однозначно не будет. 
— Сколько у нас есть? Часа два? — часа два чтобы поставить точку и не страдать, не заставлять её страдать, ему казалось так по крайней мере, что после разговора никаких страданий не будет. Она ведь, тоже взрослая, верно? Помолчит минуту, поёрзает на месте, вдохнёт глубоко. 
— На самом деле, откровенные разговоры, откровенно говоря, заводят меня в тупик. Поэтому, я долго молчал. Мы всё же... не смогли узнать друг друга достаточно за две недели.
Невероятно б о л ь н о вспоминать те две недели, особенно сейчас, но снова и снова он обращается к здравому смыслу и отрезвляющим реалиям.
— Я хочу поставить точку, Лили, и всё прояснить. За вчерашнее... извини, это было глупо. Скарлетт — моя сестра, не понимаю почему я не додумался сказать об этом, — смотрит на неспешно плывущий туман, сглатывает ком, появившийся в горле, и снова замолкает на несколько секунд.   
— У меня нет девушки. Я не знаю почему ты решила, что она есть. После того, как ты исчезла я не мог думать ни о чём, кроме работы, и завести новые отношения за столь короткое время — это слишком даже для меня.
Крис не смотрит на неё, поворачивать голову не очень удобно, намного удобнее смотреть вперёд, рассматривать старинные скульптуры, например, объятые всё тем же туманом. Намного удобнее скрывать боль за холодом, и удобно, когда твои голубые глаза словно л ё д. 
— Прэтт действительно снимал тебя. Он сразу узнал и ему стало интересно понаблюдать что дальше. Мне он ничего не сказал, зная мою реакцию. Впрочем, ты и сама её знала. Вы оба не признались по одной причине.
Зашуршит бумажный пакет. Опускает на него ладонь. Подцепляет пальцами, набирается решительности и протягивает ей. 
— Так надёжнее, если они будут хранится у тебя. Я не хочу, чтобы этим кто-то воспользовался, обнаружив случайно в моём ящике. Ты можешь их выбросить, сжечь, или хранить, сама решай. Но как бы мне не хотелось оставить их у себя, я просто.... не могу.
Снова проглатывает ком в горле. Голос бесцветный, серый и сиплый, тон низкий и ровный. Ему стоило немало усилий сделать это, написать ту записку, назначить эту встречу и первым заговорить. Лондон странно влияет на него. Их действительно кидает из стороны в сторону, словно они посреди океана в шторм. Спасутся ли? 
— Лили... я может и был кинут, но по-королевски, — слабо, ощутимо горько усмехается.  — но я никогда не пытался тебя ненавидеть, злиться или обвинять. Только не зови меня хорошим человеком, умоляю. Мне не было всё равно, мне было просто... — больно? Сколько усилий потребуется, чтобы произнести одно несчастное слово? Б о л ь н о. Признать свою слабость перед девушкой, как это вообще делается? 
— Мне было очень неприятно, — прикрывает глаза, от болезненных ощущений пролегают складки между бровями, довольно заметные. — Чем больше я думал о тебе, тем неприятнее было. Как у любого мужчины, пожалуй, у меня были какие-то планы, — наконец позволяет себе опереться о спинку лавочки, дабы почувствовать себя живым, способным ещё двигаться и шевелиться. Подует ветер, колыхнёт розы, лепестки срываются и падают на плечи. 
— Но я никогда не думал, что ты способна играть с чужими чувствами, и я уверен, ты этого не делаешь, тогда не делала тоже. Возможно, сейчас я тебя понимаю. Тебе надо было определиться, как и всем людям. Я рад, если за то время ты смогла что-то понять о себе.
И показала мне другую, более настоящую себя. Голос чуть разбавляется красками, каким-то эмоциями, хотелось отделить от себя каплю искренности, не казаться столь отдалённым, незнакомым и прохладным как это утро. 
— Ты поступила правильно, — заявляет уверенно, на тон выше.  — люди, которые выбирают нелёгкий путь, не скидывают ответственность с плеч всегда достойны уважения.
Я сполна осознал, что значит «ответственность на плечах», тяжёлая, почти непосильная. Это лишь начало и ответственность обещает задавить ещё сильнее. Мы должна справиться.
— Если откинуть всё, что было у нас, сослаться на человеческие отношения, я хочу, чтобы у тебя было всё в порядке. Вашей жизни действительно позавидовать тяжело. Но даже вы можете быть счастливыми, я уверен.
Откинем наши чувства. Мы просто обязаны сделать это, не спрашивай почему и зачем. Ты сама всё знаешь. Мы должны прийти к этому прямо сейчас. 
— В итоге, я хотел сказать, что... мы можем забыть обо всём. Я не считаю тебя несерьёзным, жестоким человеком, я хотел бы быть на твоей стороне, а не на противоположной.
На самом деле он помнит каждое слово, сказанное той ночью, и тем вечером, когда вокруг неё расселись любопытные детишки, когда много пар глаз восхищённо глядели на неё. 
— Обижаться на тебя было бы слишком по-детски, не находишь?
Наконец-то поворачивает голову в её сторону, смотрит ей в глаза и ладонь медленно раскрывается; на ладони ц е п о ч к а. Не спрашивая разрешения, не говоря ничего, пододвигается, протягивает руки и застёгивает цепочку на шее. Ветка, облепленная белыми розами, вновь покачнётся, лепестки падают на её красивые ключицы. Грустно. До невозможности грустно, что она станет женой какого-то принца из какого-то королевства, который ему совершенно не нравится. Близко. Опасно близко. Дыхания сливаются и перемешиваются. Взгляд опущен. Пальцами аккуратно захватывает белый лепесток, едва отличающийся по оттенку от её нежной кожи. 
— Она тебе очень идёт. Без неё ты будто не Лили... я хочу, чтобы ты всегда оставалась «Лили». Я оставлю себе ручку и твой голос, и я никогда тебя не забуду, — отстраняется, уголки губ приподнимаются в несмелой улыбке. 
— Прости меня, Лили. Ты можешь ещё немного поспать.
Ему нужно готовиться к операции и продумывать всё до малейших деталей. Ему невыносимо смотреть на неё, и должно быть, его извини за вчерашнее» объясняет всё. Робинсон не сдаётся, потому что он не начинал сражаться, а если начнёт, об этом непременно узнают все. Как бы сильно не был влюблён, его решение остаётся таковым, неизменным. 
[float=left]http://funkyimg.com/i/2KAF8.gif[/float] — Кстати, попробуй как-нибудь подержать ноги в настоявшемся отваре из ромашки. Где-то полчаса. Если я личный врач твоей мамы, значит и тебе могу дать совет. Наверное.
Ещё раз неуверенно-грустно улыбнётся, прежде чем подняться и протянуть ей раскрытую ладонь. Всё заканчивается началом, немой сценой, когда они молчат подобно незнакомцам. Ей полагается выйти вперёд, ему — на два шага позади. Они растворяются в утреннем тумане. Накрапывает дождь. 
Я скучаю по тебе.
Я не смогу жить без тебя.
Мы должны быть сильнее.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ

темные, темные одинокие ночи
отныне мне друзья
я сбился с пути
у меня не осталось ничего
каждый миг, каждый момент
как мне выдержать их?
я снова и снова повторяю себе:
я забыл тебя
так почему же воспоминания о тебе
заставляют меня плакать?

http://funkyimg.com/i/2KAxB.gif

мне слышатся слова, написанные в твоих воспоминаниях
моменты прошлого спрашивают: господи, почему мы вот так расстались?
господи, эта разлука, выпавшая нам
господи, это лишь твое решение
господи, случилось то, что должно было случиться
ты сам это предначертал

у меня не осталось ничего
каждый миг, каждый момент
как мне выдержать их?
на пару моментов я был близок тебе
и вот уже разошлись дороги
я начал отдаляться от тебя
и показалось, что вместе с этим отрывается

http://funkyimg.com/i/2KAxC.gif

кусочек меня самого
так помолись же за меня
и сама же избавь меня от этой боли
став твоим, я не смог быть твоим
и теперь я говорю себе:
я забыл тебя

0

9

___________________________♦◊♦____________________________
Мы называем это чайными вечеринками. И что вы думаете, когда слышите это заветное слово «вечеринка»? Наверное, как минимум громкую рок-музыку, короткие мини-платья, горы чипсов с разными вкусами, фонтаны газировки. Ну и какая вечеринка без чего-нибудь разбитого или, скажем купания в бассейне голышом? Короче говоря, все вечеринки это всегда нечто безумное. Но не здесь. На нашей в е ч е р и н к е играл живой оркестр из музыкантов [виолончелист, кстати, несколько раз, видимо от волнения, сбивался с общего ритма] и никаких длинноволосых рокеров в кожанках здесь было не увидеть, если вы только не хотите посмотреть, как у престарелой графини Чамберленд случается сердечный приступ и она падает замертво со словами: «Антихристы! Много антихристов!». Все снова надевали костюмы, кто-то особенно постарался и надел на себя цилиндр и взял трость, рассматривая мир через стеклышко монокля. Эдвард, кстати, тоже умудрился, как выразился бы Том, [который за неимением шоколадного фонтана впихивал в себя очередную корзинку с киви] «выпендриться», снова надев парадную форму и натянув белые перчатки. Он смотрел из-под козырька фуражки, которая почему-то налезала ему на глаза. Доктор Кингсли, вежливо пожимая протянутую ему монаршую руку [он то ли сжал ее сильнее, чем следовало, но гримаса отразившаяся на лице Эда не могла от меня укрыться] усмехнулся чему-то своему, а потом, я уверена, что услышала его басовитое бормотание: «Военный, но не знает, как правильно носить фуражку. И руку пожимает как девица». Это немного повысило мое настроение. Так вот, вечеринка. Прием. Чайная церемония. Мы обходились без чипсов, но зато здесь были пирожные с разными вкусами, фруктовые корзинки, кексы в шуршащих обертках с маком и сгущенкой. Папа бы назвал это «адом диабетика и стоматолога», но для детей, которым удалось попасть на прием здесь снова был рай на земле.
Я переходила от одного стола к другому, Эд приставлял руку с перчаткой к козырьку, вежливо здороваясь с лондонской аристократией, которой он приходился по вкусу – красивый, в форме, сдержанный, будто настоящий англичанин и обходительный, но не навязчивый. Эдвард отлично ориентировался в светских привычках и, петляя между стульями и стола с чайными парами, чувствовал себя как рыба в воде. Он вообще на каждом приеме будто преображался. Тетя Нора кажется и вовсе сама влюбилась в Эда и в какой-то момент я очень захотела предложить ей самой его сопровождать а я бы перекусила эклером с банановой начинкой и поговорила бы с Триной, Сэмом или еще кем-нибудь.
Общество с удовольствием обсуждало последние новости, аккуратно обходило в разговорах острые углы, в десятый раз справлялось нашим здоровьем. Том помогал маленькому мальчику в костюме Спайдермена крутить тарелку на палочке [мне кажется он бы согласился на что угодно, только не слушать щебетание Энн Беннет и уж точно не позволять таскать себя под руку]. Я следила за ним краем глаза, улыбалась, при этом успевая отвечать на многочисленные, но безобидные вопросы от графов и герцогов. Музыканты в беседке сменили композицию. Парочка приглашенный вяло пританцовывала на площадке, некоторые разошлись по саду – в саду Букингемского дворца не мудрено было потеряться. 15 гектар все же [и кстати в прошлый раз чья-то живность, которую взяли с собой съела все мамины бегонии]. Но все считали своим долгом пару раз пожаловать на то, что холодно. И если обычно общество привыкло жаловаться на все, начиная от налогов и заканчивая неудобной обувью, то сейчас я готова была согласиться. Не знаю зачем было устраивать чайную вечеринку осенью, хотя обычно мы устраивали ее в мае. Будто мама торопится и боится не успеть.
Хотя, может быть во всем были виноваты синоптики – они обещали, что сегодня должен быть теплый осенний денек [насколько теплыми могут быть деньки осенью октября] «преимущественно без осадков». Про порывы ледяного ветра улыбающаяся ведущая в синем платье почему-то не сказала [папа говорил, что прошла ведущая прогноза погоды нравится ему больше, пытаясь заставить Тома углядеть в даме в телевизоре что-то привлекательное, но Том не особенно «фанател» от ведущих, о чем он поспешил доложить]. Таким образом, я постоянно придерживала шляпку, чтобы мне не пришлось гоняться за ней по всему саду. Вы скажите, что очень романтично было бы – делай это Эдвард, но я скажу, что уж лучше буду носиться с глупыми криками по всем 15-ти гектарами травы и зеленых насаждений, но не стану, ни в коем случае не стану делать хотя бы что-то романтичное. Капроновые колготки от холода не особенно спасали и я предвосхищала те мгновения, когда мои ноги медленно и верно обледенеют, а колени начнут трястись. Когда мы говорили с леди Вуд о лошадях, то я на самом деле мечтала только о горячей ванне [и я не могла подумать, что ванну я приму, просто далеко не горячую]. На мне было вязаное кремовое платье с кружевным верхом марки See by Chloe, правда шерсть мало спасала от октябрьского холода. Не спасал и наброшенный на плечи белый пиджак. Я почувствовала, что пожалуй с эклерами пора завязывать, когда кожаный ремень в тон ткани начал впиваться в мой живот. Мои замшевые туфли на плетеной танкетке периодически заваливались, но я сохраняла грациозное равновесие, чувствуя, как рука Эда иногда оказывается на моих плечах – пока никто не видит.
В принципе, ему доставляло какое-то извращенное удовольствие изображать счастливую пару. А у меня пока что не было выбора – свет все еще его обожал.
И Крис. Конечно же Крис. Конечно же, удерживая шляпку, поедая пирожные, общаясь о лошадях, замерзая, натянуто улыбаясь на замечания Эда – я исподтишка выискивала тебя в толпе. А когда находила – изображала, что не смотрю. Но боковым зрением я замечала любое движение, любой взгляд и любое слово. Вообще-то, согласитесь – это немного странно. Я говорю, что «все понимаю и на это все, я ни на что не претендую», но в итоге слежу за каждым действием, рассказываю сказки, в которых разве что не признаюсь в любви в открытую и начинаю сердито отворачиваться каждый раз, когда смех Кристины становится громче обычного. Мое поведение можно было расценивать как глупость.
Тетя Нора и дядя Генри стояли около матери. Папильон тети Норы с подозрением поглядывал на Крекера, но тот предпочитал не удостоить первого своим королевским вниманием, которым он удостаивал столики с закусками. Я шикнула на спаниэля, чтобы он вел себя прилично, прежде чем извиниться и уделить хотя бы каплю своего драгоценного времени Трине и Сэму. По крайней мере сегодня подруга не жаловалась.
— Эт-то потому, ч-что здесь ее к-кумир, — Эд надвинул очки на переносицу. Ветер сотворил с его волосами вообще неизвестно что. Трина пару раз самоотверженно пыталась пригладить шевелюру Форсайта, но это было бесполезно и как только она оказывалась на расстоянии уже совершенно недопустимом и ближайшие к нам дамы перешептывались [поведение мисс Эшвуд и ее планы уехать куда-то на Гандурас или в Северную Африку и так становились поводом для притчи во языцах] он начинал краснеть и бледнеть из-за чего на его лице возникал совершенно другой оттенок. А после этой фразы, мне показалось, что она непременно наступит ему на ногу.
— Кумир? Мы вроде бы не приглашали знаменитостей в этот раз. Сегодня более близкий круг…
«Более близкий круг». Тут было в общем случае несколько сот человек, фотографы из проверенных изданий, несколько скучающих за столиками для прессы журналистов, которые периодически начинали спорить друг с другом как бы лучше написать наряд, а потом кажется соревновались в том, у кого снимок выйдет лучше. Несколько сот человек – близких и не очень, которым поступило наше приглашение и от которого они не смогли отказаться даже несмотря на холод. Может все дело было в Эде – многим постоянно хотелось как можно чаще видеть нас вместе. Сейчас он о чем-то беседовал с каким-то капитаном.
Трина сердито посмотрела на Сэма – думаю при таком взгляде бедняга должен был расплавиться или провалиться сквозь землю. Он тоже почувствовал этот взгляд, мгновенно опуская голову и начиная возиться с Крекером. Подруга дернула головой – карие глаза засветились отчаянным упрямством.
— Не «звездульки». Как ты могла не сказать мне? — она смотрит на меня, бровь выгибается. — Если хотела сделать сюрприз, то он определенно удался, чтобы ты знала, — и она с заговорщическим видом слегка толкнула меня в бок.
А я хлопала глазами и не понимала к чему она клонит, собственно. У нее действительно был довольный вид, будто Кэтрин Эшвуд только что выиграла крупную сумму денег в лотерее. Или нет – как минимум провела операцию на открытом сердце и самостоятельно. Тут я подумала, что вы должны были бы с ней или сойтись или постоянно огрызаться друг на друга [понятия не имею почему я примеряю тебя к своим друзьям…о чем хочу, о том и думаю, в принципе]. Трина, в отсутствие аристократической элегантности, но с острым умом, упрямством и острым языком, повернутая только на одной своей медицине, о которой она могла твердить ночи напролет и ты. Однажды, подруга присутствовала на…кажется, она назвала это «домино» - параллельная пересадка органов. Она узнала, что в Америке, при такой же операции, интернам разрешали забирать почки в банке. И, каким-то образом, ей удалось протащить э т о домой. Разумеется, ее мама, справившись с обмороком при помощи нюхательной соли, заявила, что пока она жива, человеческие органы не будут стоять у нее в холодильнике рядом с банкой с малосольными огурцами. Прислугу в доме Эшвудов тогда поласкало несколько раз подряд. Трина умоляла меня подержать банку с раствором у нас, мол «ее не обязательно держать в холодильнике – а у вас есть такие места, куда никто не заглядывает». А я, пытаясь сделать так, чтобы по моему лицу было не понятно насколько мне кажется отвратительной эта идея, отказалась. В итоге мы не разговаривали несколько недель, а Лекси, которая тоже пришла в себя от праведного шока окрестила это: «Конфликтом почек». Трина, которой пришлось от почки избавиться, заявила, что интернов-хирургов никто не понимает. Что они вам не «дерматологи» [не понимаю этих вечных конфликтов], а ей, Трине единственной из всех желающих доверили эту чертову почку. Иногда она ела мюсли и смотрела операции по замене сердечных клапанов. И тем не менее она была моей подругой. И я позволяла себе посмотреть минут двадцать этого вместе с ней только чтобы не обидеть.
Сэм вздохнул, нахмурился, понимая, что я продолжаю, как сказал бы мой брат «тормозить», поднялся от Крекера, которому почесывал животик и кивнул куда-то за мою спину: «Это т-тот самый. К-который ссмо-ттрел на т-тебя». Какой-то внутренний инстинкт просил меня не поворачиваться, потому что я итак поняла все мгновенно.
— На парах в медицинской школе, нам рассказывали об этой операции. Это почти что сутки на ногах. Что доктор Кингсли, что доктор Робинсон, проводили операции на открытом мозге при человеке в сознании. Ты подумай. И я много читала.
И я много читала. Когда подруга чем-то заинтересовывалась она уплывала в это с головой. Однажды она заинтересовалась летучими мышами и их повадками, ходила по поместьям и усадьбам с «бэтменами» - ловцами мышей, наблюдая за их жизнью, вроде как даже написала статью.
— То, что он теперь ваш доктор это очень здорово. Я действительно мечтала с ним познакомиться. Хотя конечно, немного жаль.
В моей душе что-то провернулось, в мозгу мгновенно засело какое-то мерзкое существо, которое насторожилось, ощерилось и собиралось ляпнуть что-то грубое. Эдвард говорил о самолетах. Собственно…о чем еще может говорить Эдвард.
— Чего жаль? — я старалась звучать непринужденно и заинтересованно, хотя уже догадывалась к чему клонит Трина.
— Хирурги должны оперировать. А вы заставляете его пить чай и говорить о погоде с чисто английской вежливостью. В каком-то смысле растрачиваете природный талант
Существо в моей голове отказывалось это сознавать. Более того оно, сощурившись и набычившись собиралось качать права. Существо заявляло, что: «Ничего никто не растрачивает» и «Зато он рядом» [хотя когда-то я считала и до сих может быть так полагаю, что это скорее мучение из мучений]. Существо отказывалось признавать хотя бы маломальскую правоту Трины.
— А я убеждена, что ему здесь самое место, — подбирая слова, моя улыбка становится натянутей некуда. Еще немного и мы как в детстве поссоримся из-за зеленого слоника или полосатых колготок. Драматичная история.
— Ну да, как балерине на стройке.
Сэм переводил взгляд то на меня, то на Трину, не зная очевидно как сделать так, чтобы мы не устроили здесь побоище и не поссорились. От ссор он начинал только сильнее заикаться и теряться. Как и от повышенного голоса – в этом я недалеко ушла от него. Не выношу повышенных тонов. В итоге, Сэмюель Форсайт не придумал ничего лучше, как вновь обратить наше внимание на объект с п о р а, сказав тоном, с многочисленными запинками следующее: «У него красивая девушка».
И тут я начисто забыла о Трине, существо в голове начало трансформироваться как минимум в огнедышащего дракона и я начисто забыла о существовании Эда, всего лондонского общества, родственников и дворца.
Мне показалось, что в прошлый раз девушка была другой. Вряд ли я бы смогла забыть чьи-то огненно-рыжие волосы, согласитесь. Ей шел черный. Некоторым этот цвет идет особенно. Мое лицо начало неуловимо изменяться.  Знаете, все говорят, что у меня теплые глаза. Это как ореховая паста, ну знаете эту пасту Nutella с шоколадом. Мои глаза всегда оставались тепло-шоколадными, с вкраплением янтарных капель – все зависело от освещения. Сейчас же мои глаза начали напоминать чернозем осенью. Казалось, что мои глаза похолодеть никогда не могут. Впервые я пожалела о том, что приглашенные могут приводить с собой с п у т н и к о в.
Дракон в голове сварливо пророкотал что-то о: «Это ваш праздник. Не имеет право!». И я готова была с ним согласиться. Трина несколько раз о чем-то спрашивала меня, но абонент был вне зоны досягаемости зоны действия сети и она махнула на меня рукой. Я нашла для себя отличное развлечение тем пасмурным днем – я терялась между кустами, ходила между столиками, рассеяно кивала на «природу-погоду» и наблюдала за ними. На то, как они хохочут, на то, как улыбаются друг другу, словно давние знакомые. Когда его рука потянулась к ее губам, убирая с уголков губ крем я: 1) пожалела о том, что мы вообще выставили это проклятые пирожные с кремом – больше никакого крема до конца моих дней; 2) сжала локоть Эдварда настолько сильно, что он непроизвольно ойкнул. Надеюсь, я ничего ему не сломала.
Дракон плевался пламенем во все стороны и я в кои-то веки поняла, почему наш символ это л е в. Лев, который всегда будет на нашем гербе. Если я не могла превратиться в дракона, то львом была по праву. И мы будто начали играть в игру: «Кто проведет рядом со своей парой больше времени». Я полагаю, что Эдвард даже опешил от моего неожиданного прилива энтузиазма, касаемо его персоны. Я заглядывала в его лицо, чтобы из-за его плечей разглядывать Криса и его спутницу; брала его под руку, смеялась над его шутками, которые за частую были совершенно не смешными, но окружающие нас люди, как только слышали мой смех мгновенно начали гоготать в ответ [вообще-то сдержанно смеяться]; я неожиданно превратилась в рыбу-прилипалу, но при этом никак не могла не следить за другой парой. И они хорошо смотрелись вместе. Чертовски хорошо, на самом деле. У нее были рыжие волосы. Ассоциации с Агнес мгновенно всплыли в голове.
И как только я поняла, что мы движемся друг на друга словно «Титаник» на айбсерг, то решила во что бы то ни стало доиграть свою роль. Роль самой счастливой невесты на всем белом свете, черт возьми [хотя Эд кажется передушился своими духами]. Я не знаю, как Эд относился к Крису. Было в них обоих что-то враждебное по отношению друг к другу. Хотя может быть все дело в том, что Крис был заметно выше и костюмы ему шли б о л ь ш е. Неважно.
Я киваю, сдержанно и вежливо, внутренне гордясь тем, насколько я умею быть воспитанной. Ты молодец, Лили. Ты настолько молодец, что признайся, ты ревнуешь. По глупости своей ревнуешь. Говоришь одно – делаешь другое. Я вспоминала мгновенно вспыхивая внутри, как держала тебя за руку, как чувствовала твою руку на своем плече. Я не могла, отчаянно не могла, признавая это в душе, смириться с тем, что и целуешь ты ее также. Как меня. Я не могла смириться с тем, что не была особенной, что стала никем, как только все выяснилось. Что ничего не вернуть назад. Что это не с моих губ ты убираешь пальцем крем. Что это не я на ее месте – я где-то с совершенно противоположного берега. И это чувство толкало меня на очень странные поступки.
Он назвал меня «Лили», потом быстро исправился, но в моей голове прочно засело именно это Лили. Впервые я была благодарна Джонни за тот документ про конфиденциальную информацию. По крайней мере я могла быть спокойна относительно того, что они с этой красивой, безусловно красивой девушкой обсуждают меня, мои глупые поступки и идиотские выражения лица [будто им больше делать нечего]. Но она сказала, что «давно хотела со мной познакомиться». А вдруг он что-то и рассказывал? Хотя кто не хочет познакомиться с будущей королевой Британии? Особенно, если ты сам так или иначе британский подданный.
— Очень приятно познакомиться, мэм, — я чуть сжимаю ее пальцы и быстро отпускаю, превращаясь в того самого типичного англичанина, который не любит долгих рукопожатий. — Надеюсь, дворец и прием вас не разочарует. 
С детства меня учили быть вежливой. И не важно к кому должна проявляться эта вежливость. Она просто должна была быть. Вежливость, нейтралитет – мы не вступаем в конфликты. Мне должно быть все равно. У него есть девушка, у меня жених, который тоже вежлив, как и обычно. Все, черт возьми, чудесно! И не важно, что это не меня ты кому-то представляешь. И не важно, что она тебе возможно нравится, ты женишься на ней в один из солнечных погожих деньков, она родит тебе дюжину детей с именами Винни и кто-нибудь там, купите домик с белым заборчиком, а потом у вас появится собака. А потом появятся ссоры из-за нестиранных носков или отгрызенных ножек у табуреток [единственная мысль, которая пришлась мне по вкусу].
Блистательные успехи.
Огнедышащий дракон сплюнул на траву крупногабаритный уголек и зашипел.
Самое оно, конечно, при мне обсуждать то, какую редкостную красотку ты подцепил. Прости, что не могла похвастаться тем же.
Дорогая
Черт возьми, он именно так ее и назвал, глядя прямо на меня и ничуть не смущаясь. Видимо к моим чувствам он не испытывал никакого…уважения. Моя мама назвала папу «дорогой». Это особенное слово. Я совершенно точно уверена в том, что оно особенное. Мои губы поджимаются, улыбка становится все более ироничной – плохой знак. Нельзя так себя вести, Лили. Ты же сама хотела, чтобы он все забыл. Чтобы был счастлив, чтобы у него все было хорошо.
«Да хотела! Но! Но!...Не так быстро! Даже по покойнику горюют чуть больше! Можно сказать постель еще не остыла, так как так можно?!»
— Что же, весьма…впечатляет. Вам следует г о р д и т ь с я, — я была обязана сказать хоть что-то хорошее. А потом, посмотрев на Эдварда с самой милой улыбкой, на которую была способна, заявила: — Кстати, Его Высочество получал награду в армии.
И тут понеслось. Если честно мне кажется я вспомнила столько достоинств Эдварда, сколько он и не имел, превратив его в какого-то архангела Гавриила и святого. Мне кажется он для себя открыл массу своих положительных качеств и побед. Удивительно, как он не засиял от самодовольства изнутри. Впрочем, спустя какое-то время мы начали забывать о своих спутниках, продолжая при этом расхваливать их как угодно.
«А Эдвард умеет управлять самолетом. Сам. И он обещал меня прокатить!»
«Он сам собрал несколько моделей старинных самолетов!»
«Ему идет военная форма!»
«А Эд знает три языка, а на китайском умеет писать!»
«Эдвард разбирается в костюмах!»
«От него…» — тут кажется даже моя богатая фантазия начала иссякать. «…приятно пахнет!».
Это заходило слишком далеко, мы плевались друг в друга комплиментами по поводу своих вроде как половинок, постепенно начиная обращать на себя внимание тех, кому следовало бы пить свой ч а й.
Я даже не уловила то, что Эдварда куда-то увели, не уловила то насколько он спокойно на это отреагировал и, так и не смогла в отместку за эти ванильные «дорогая-дорогой» назвать его также [боюсь, меня бы стошнило]. Вместо этого я, чувствуя как кипящий котел злости переливается лавой через края, притопнула ногой. Серьезно. Словно ребенок малый, которому отказались покупать конфету.
Мы были чертовски злы.
И не менее сильно влюблены. Иначе, нам было бы все равно.
Он разворачивается ко мне, нас вроде как оставили наедине – хотя праздник вокруг обрадованно набирает обороты. У мальчика в костюме Спайдермена наконец получилось раскрутить тарелку, а Энн Беннет кокетливо хлопает ресницами.
Крис говорит. Говорит слово «выпендрежник», я почему-то теряю дар речи на какое-то мгновение, задыхаясь от возмущения. Потому что он прав. А я не готова была сейчас с этим согласиться. И как только я нашлась, что ответить [Кристина бы сказала, что я «тугодумна»] он пошел вперед. И я, принцесса Великобритании, пошла за ним, ускоряя шаг. Потому что последнее слово должно оставаться за мной, за почти что королевой и вообще…он…это неправда!
— Почему мы прекрасно смотримся вместе? Потому что я тоже выпендриваюсь? Это теперь так называется? — следуя за ним, отдаляясь слегка от толпы и сворачивая к розовым кустам и тутовым деревьям.
«Ты его не любишь».
Дракон издал рык, превратившись в льва.
Меня будто ударили по щеке. Залепили хорошую такую пощечину. Правда. Не люблю. Терпеть не могу. Мне давно претит эта мысль, мне из-за него сама мысль о браке претит. Но не могла же я признаться в этом сейчас – моя гордость не позволила бы. Признайся я в этом – это значило бы, что проиграла, это значило бы унижение и признание очевидного – я несчастна. Он же возможно счастлив со своей дамой. А я не могла этого вынести.
— Откуда вам знать, с э р, что я испытываю к с в о е м у жениху? Вы пролезли ко мне в голову? В душу заглянули? Может быть это не любовь с первого взгляда, — я тщательно подбираю слова, злюсь, не понимаю с чего ради мне все это высказывают, если за все это время как-то даже и не подумывали. —…но я испытываю к Его Высочеству совершенно теплые чувства, понимаете? Хотя конечно, вы же у нас совершенно неожиданно эксперт в амурных вопросах. Благодарю, но обойдусь без вашего вмешательства в мою жизнь! Раз в вашей все так прекрасно!
С этими словами я перегоняю его, сворачиваю в маленький дворцовый лабиринт, злобно срывая какой-то цветок, обрывая у последнего лепестки, ускоряя шаг. Теперь поставила точку я. Хотя нет, никакую точку мы не поставили. Это только начало. Потому что меня в покое оставлять никто не собирался, я тоже не собиралась сдавать позиций. Я была принцессой с короной на головой. Принцессы не признают свое поражение, если честно. Потому что по логике вещей – мы никогда не проигрываем. Монарх – всегда прав.
— С другой стороны ты действительно не особенно долго страдал. Кажется, несколько недель твоя девушка выглядела иначе! Не понимаю, почему вообще чувствовала себя виноватой – не особенно-то много это все значило для тебя!
Наши догонялки сопровождал голос знаменитостей, слова о любви, ветер, если не в ивах, то в облетевших дубах и кленах. Я вырывалась вперед и не желала слушать ничего, что он мне говорил, танкетка туфель раздраженно звучала то по мелкой крошке камней, то по декоративным булыжникам, то по трещавшему под ней песку, то терялась в траве. Кажется, я тоже пролезла к нему в голову. Хотя в итоге, для меня результат на лицо – новая девушка, новые отношения, которыми он настолько гордился. Не хотела ничего слышать.
— Понимание? Ох, ну я рада, что у вас с ней все так хорошо, что есть и понимание и любовь! Хотя может все дело, что тебя тянет на кого-то рыжеволосого! Как на Агнес. Предупредил бы сразу – я бы и близко не подходила к тебе со своим комплексом блондинки! Все мы не без фетишей!
Если бы сейчас кто-то из скучающих там репортеров нас услышал, то сорвал бы настоящую сенсацию. Но нет, они все еще делали записки о том, что «лорд Лесли играл в подковы, а принц Том играл с детьми», а тут разыгрывалась настоящая драма. Или комедия. Со стороны наши догонялки друг за другом, в попытках доказать свою правоту и в невозможности проигнорировать никакую из фраз, брошенных в сердцах. Мы просто спорили, доказывали что-то, за каждым словом мы пытались крикнуть: «Мне все равно!» и еще больше показывали, что нет, не все равно.
— А что завидуешь? Нашей «с т р а с т и»? — выгибается бровь, хотя внутренне меня передергивает от этого слова. Как только представляю эти поползновения в мою сторону конечностей Эда. Но внешне я этого не показываю – только доказываю обратное. Будто моя главная мечта в этой жизни, это позволять через чур уверенному в своей неотразимости принцу лапать меня за те места, которые я бы хотела оставить для его щупалец девственно нетронутыми.
— Следите за своими руками, сэр! — я уже специально перехожу на вы, что свидетельствует не о попытке обратиться уважительно, а скорее на поддразнивание или издевательство. — Не понимаю, почему вы вообще следите за его руками!
Хотя бы кто-то следит за его руками.
Мы останавливаемся около фонтанчика. Фонтанчика со скульптурами и ангелочком наверху. По крайней мере это хотя бы не «Писающий мальчик». И нет, до меня не доходило, что ты тоже можешь ревновать. Ревновать к Эду, которому я нужна ровно настолько – насколько ярко сияет корона на моей голове. Нет, скорее я думала о том, что это какое-то вымещение злобы на мне, странная месть, да и девушка у тебя была красивой – грех жаловаться. Почему все твои девушки такие яркие и красивые? Нельзя хотя бы раз выбрать какую-то скромную серую мышку? Сохранить мое чувство собственного достоинства?
Дальше никто не шел. Мы ходили вокруг фонтана, размахивая руками, что было уже совсем не по-королевски. У тебя вырывается «ненавижу», мой дракон окончательно собирается разразиться пламенем. Жаль, что я действительно не умею его описать.
— Ненавидишь? Меня? Его? О, вот мы и подошли к правде? Долго скрывал? — я дрожу, вздергиваю подбородок, подхожу ближе впервые не испытывая от этого смущения или неловкости. Он делает шаг ближе и я не отступаю – глупая птичка, и делаю шаг в его сторону. В карих глазах полыхнет пламя, дракон взмахнет хвостом и оскалится. Дальше я наговорила еще много всего, глядя в голубые, теперь снова по-настоящему голубые, будто ожившие глаза. На этот раз я не растерялась. — А что такого? У тебя есть девушка, у меня есть жених? Или что? Ты думал, что я ни на кого другого и посмотреть не смогу? Что я не смогу разлюбить т е б я? — мы обходим фонтан еще раз, кажется последний, когда я чувствую, как кто-то дергает на себя [понятно кто], моя нога подворачивается, танкетка уже не удерживает равновесие. Стоило бы покачнуться на траву. В худшем случае в кусты. Но нет. Разумеется я теряю равновесие, и, ухватываясь по инерции за лацкан его пиджака тяну за собой следом. В этом можно усмотреть интересную иронию: «Если я упаду – потяну тебя за собой», но это не так. В глубине души я бы не позволила тебе падать со мной – не важно куда. В фонтан или в преисподнюю.
В голове, как только ледяная вода фонтана смыкается над моим лицом, проплывает фраза о том, что когда мы остаемся наедине мы всегда промокаем. Это неизменно. Правда думать в такой ситуации тяжело – вода в фонтане пахнет еще хуже, чем в озере, а температура в октябре в Англии отличается от июльской в Италии. Так, градусов на двадцать. Я выныриваю, судорожно глотая воздух, холодный и студеный, уже прикидывая мысленно то – сколько проваляюсь в постели с температурой или воспалением легких. Откашливаюсь судорожно, разгребая руками воду и отталкивая от себя искусственные кувшинки на резиновом покрытии – я тихо пискнула испугавшись, что мокрая субстанция настоящая. Шляпа плавала где-то рядом, конечности начало сводить от холода, копчик болел от соприкосновения с дном – фонтан не был таким глубоким, как озеро в конце концов. Все, что я могла произносить тогда это «ах» или «о боже мой». Любой водостойкий макияж не справился бы с этой задачей – кажется еще немного и тушь попадет мне в глаза. Не хотелось думать о том, как выглядят волосы.
Я успела подумать только о том – как незаметно проскользнуть во дворец и не выходить до конца мероприятия.
Я не успела выразить свое глубочайшее возмущение фразами вроде: «Это все из-за вас!» или «Вы с ума сошли?!». Я хотела было начать выбираться, спасаясь от этого жуткого холода, но почувствовала, что не смогу.
И снова, как когда-то в озере, я, упираясь мокрыми холодными ладонями в его промокшую насквозь рубашку, оказываюсь в миллиметре от лица. Он снова держит крепко, так крепко, как только он мог и мне хочется сдавленно прошептать: «Не надо». О боже мой не надо, потому что я снова запутаюсь, потому что я, отчаянно настроенная на слово «невозможно» почувствую в этом н а д е ж д у и шанс. Не давай мне ее. Разумеется, ничего я не прошепчу. Попробую сипло выразить свою точку зрения: «Отпус…», но договорить я не смогу и не увижу в этом никакого смысла. Еще секунда, прежде чем меня, замерзающую, дрожащую, неожиданно замолкнувшую и совершенно беззащитную поцелуют. И я в это разумеется не поверю.
Этого не может быть. Мне казалось, что я смогу пережить что угодно, когда ты рядом, но когда твои холодные от студеной воды фонтана губы, касаются моих, в общем-то не слишком то и более теплых, сминают их, когда твоя рука касается поясницы, а в нос влетают вовсе не промозглые и сырые запахи осенней листвы, а т в о й запах, я поверить в это не могла. Тот самый запах, который я чувствовала прикасаясь губами к футболке, это был ты целующий меня и мне, как и тебе было трудно остановиться.
Две минуты? Я думаю, что могла бы подарить тебе всю жизнь.
Если бы мне дали знак, что на это есть ш а н с.
Я бы попыталась.
Мысли, возмущения, ревность, все – начисто вылетает из головы. Остаются только требовательные движения губ, нерешительные движения – моих рук, осторожно опускающихся тебе на плечи, чтобы сохранить баланс. Я боялась утонуть если не в фонтане, то в т е б е. И я тонула.
Да, наверное, мы не должны были этого делать. Не должны были, потому что это снова возвращает нас к перекрестку, где все было возможно. После которого ты запутал меня, после которого я призналась тебе и у нас было время чего-то невероятного. А сейчас… сейчас мы не думали, мы просто с какой-то жадностью целовали губы друг друга и я совершенно не желала тебя отпускать.  Я совершенно не желала, чтобы это заканчивалось. Во мне снова будто что-то зажглось, такое робкое и такое пламенное. То, что наверное никогда не потухало, просто стало гореть чуть менее заметно. Нет, я не хотела расходиться. Я смаргивала с ресниц капли воды, вглядываясь в твое лицо, мои руки все еще покоились на твоих плечах, не решаясь дотронуться до лица, а ведь сейчас наверное самое время. Я вглядываюсь, мои глаза остаются затуманенными, мои губы все еще сохраняли вкус твоих. Ты очнулся раньше меня – я даже не слышала криков, своего имени, сказанного чужим голосом. У меня сразу пронеслось столько вопросов [разве что без свадебных колоколов].
«Нас ищут».
Но ты не отпускаешь.
Не отпускай, скажи мне, что есть шанс, что я глупышка, совершенная глупышка, которая этого не понимает, что нас еще можно спасти. Ты ведь врач, ты спасаешь.
Я не учла, что врачи никогда не дают ложных надежд.
Я хотела сказать, что «ну и что». Ну и что, что ищут. Я не верю, что можно так целовать по ошибке, или со зла. Я не верю, что можно оказаться неискренним, когда целуешь так. Ты ведь не такой человек. Я ведь в каждом движении губ чувствовала это: «Я скучаю по тебе». И все, что я могла тогда делать отвечать своими губами. Я тоже скучала. И я тоже не могу без тебя существовать. Это ведь правда.
Не отпускай меня – так не будет лучше никому, не слушай то, что я говорю. Это говорит корона. Корона настолько пугает?
«Разойтись в разные стороны».
Я дрожу, но киваю, мои руки мучительно медленно отпускают твои плечи – пожалуй единственное правильное место, где им стоит находиться, и я вылезаю из воды. Холодный воздух мгновенно окутывает все тело, одежда тяжелая, шерсть платья совершенно промокла, шляпа так и останется плавать в этом фонтане. А мне почему-то кажется, что что-то не так. Мне бы радоваться, что это случилось. Что я снова почувствовала, как это бывает – как целует кто-то, кого любишь. И кто…ты любишь меня?
Ты никогда не говорил.
Колготки разумеется сначала прилипают к телу, а потом начинают остро реагировать на окутывающий нас осенний холод, вздрагиваю при каждом шаге, надеясь, что не наткнусь на Эдварда. Сейчас моя голова так гудела, я все еще чувствовала твои губы на своих так что он был последним, кого я бы предпочла наблюдать рядом. Бездумно сворачиваю куда попало, натыкаясь на Трину, которой очевидно в отсутствие ее кумиров становилось находиться на мероприятии невыносимо.
— Не хочу напоминать, но октябрь. Пляжный сезон закрыт, — скептически осматривая весь мой внешний вид.
А я поймала себя на мысли, что начинаю улыбаться. Улыбаться, едва дотрагиваюсь до губ. Может быть я только этого и ждала. И выгляжу в ее глазах как дурочка. Возможно как ударившаяся головой. Но нет, приложилась я другим местом.
— Как-то ты слишком счастливо выглядишь для той, кто искупалась в ледяной водице, — замечает она, провожая меня окольными путями до одного из входов во дворец.
– Потому что я думаю, что… счастлива.
Нет, Крис. Я так не считаю. Потому что я никогда не буду счастлива, если в моей жизни, не будет тебя. Не будет тебя не как врача, друга, проблемы, а как человека, которого я люблю. Но было бы неплохо, чтобы прежде чем что-то решать, ты спросил у меня. Или не верил всему тому, что говорит за меня корона. С другой стороны, я не думаю, что корона на моей голове тебя не…смущала. Просто в тот момент, мой разум под благовидным предлогом сумасшествия отключился, а сердце стучало как бешенное. Кажется, оно даже стучало не там, где должно. И меня затопляло чувство, что все возможно. Такое чувство появлялось только, когда рядом был ты.
Джонни передал маме, что я намокла [куда же без донесений], она несколько раз спросила меня как можно случайно упасть в фонтан, на всякий случай меня укутали в плед, извинившись за мое отсутствие и собирались отпаивать молоком с медом [не люблю это, но что поделать], пока мистер Драмонд, не подмигнув мне, не предложил чай с коньяком или бренди. Тоже отлично согревает. И этот вариант мне пришелся по вкусу больше.
Я несколько раз перечитывала записку, улыбалась, что почерк не изменился. Только появилось «пожалуйста». Раньше ты бы наверное написал: «В четыре утра. В саду. Приходи». Как с тем платьем. Мне стоило бы насторожиться, на самом деле, но как я могла, если с чего-то решила, что такие записки настраивают вовсе не на признание ошибок, а на признания в любви.
Глупая, очень глупая пташка.
Я тем утром, в своем белом платье и накинутым на плечи платком, который никак не спасал от тумана, опускающегося на плечи свой влажной тяжестью, я была похожа на мотылька, который привычно летел на огонь, чтобы сгореть. Не обжечься – сгореть.

В густом и плотном тумане, в котором едва-едва можно было углядеть очертания античных статуй, символично изображающих времена года и кустов роз, склоняющих изящные белые и молочно-белые головы вниз, я не сразу его разглядела. Он встает [это в принципе необязательно], я киваю, сама не знаю зачем и сдерживаю зевок. Хорошо, я не спала этой ночью. Я вертелась на своей кровати, словно угорь, обнимая подушку, то хихикая, то становясь серьезнее некуда, то касаясь своих губ, то снова усмехаясь в подушку. Том наверняка решил, проходя мимо моей комнаты, что у меня завелись большие крысы, но если он стучался, я претворялась спящей. Плечи кусает осенний утренний холод. Наверное, я действительно хочу простудиться, верно?
И снова клетчатый плед, наброшенный на плечи – совсем как тогда, на том островке. И я бы могла вспомнить это, могла бы мечтательно заговорить о том времени, забывая, что ты не любишь говорить о прошлом, а я, увы стала этим прошлым. Прошедшим. Но после поцелуя, после мучительно-прекрасных пары минут, я начисто об этом забыла, решив, что шанс есть. Что ты любишь меня. Что я не права, считая, что ненавидишь и не сможешь простить. Что в твоей жизни я не просто перелетная пташка.
— Благодарю, — я киваю, укутываясь в этот плед и замечаю, что мы неожиданно держим расстояние друг от друга на этой лавочке, на которой в принципе может поместить только один. Где-то в ладонь. Вряд ли это добавляло мне энтузиазма. — Все проснутся в половину восьмого, так что я бы сказала, что два часа у нас точно есть.
Как хорошо говорить «у нас». Будто мы вместе. И нет этого странного расстояния и неожиданной осторожности. Я улыбнусь неловко, разглядывая розы, совсем поздние. Мне показалось, что я кожей почувствовала с о ж а л е н и е. Чувство мне не понравилось и я решила, что во всем виноват туман.
Я взрослая. Нет, ни капли, когда дело касается отношений. Я очень наивная. Я каждое действие в свою сторону принимаю за чистую монету. Я чувствую его глубокий вдох, ловлю изменения настроения. Нет, не похоже о том, что мне признаются в любви. Скорее, нас ждет серьезный разговор. Повернусь к нему, хотя боже, лучше бы я сидела в профиль и не смела крутить головой. И в какой-то момент я снова провалилась. В черную яму, из которой собственно постоянно пыталась выбраться последние месяцы.
Никто не собирался переубеждать реалисты короны внутри меня. Никто не говорил, что мы сможем переписать звезды, изменить судьбу, что это зависит от нас, что это в наших силах. Что это в о з м о ж н о. И когда я это поняла, медленно отворачивая голову мой взгляд стал непроницаемым. Как при разговорах с министрами, высшим светом и Эдом [хотя нет, тут обычно мой взгляд выражал сопротивление]. Я сидела, наблюдала за тем, как легкий утренний ветерок с Темзы, колышет садовую растительность, как туман постепенно оставляет в покое садовые статуи и ловлю себя на мысли, что теперь не смогу смотреть на белые розы.
Я услышала фразу «я хочу поставить точку» и поняла, что точку поставят на мне. Тоже самое пыталась сделать я, под эгидой «да, так будет лучше – я не хочу быть для него обидой, я ему не нужна». Я прямо-таки почувствовала эту точку в районе своего лба, пальцы по привычке начали теребить край мягкого пледа. Вечное движение, когда я волнуюсь. Когда я думаю. Когда я в отчаянье.
П р о с т и.
Когда-то я боялась, что ты станешь извиняться за поцелуи. И я не хотела этого слышать и знать. Глаза стали совершенно безучастными и стеклянными. Я все смотрела перед собой, выпрямив спину, будто я на каком-то судебном слушании и мне выносят приговор. Я уверена, что ты хотела как лучше. Ты говорил о сестре. Как глупо с моей стороны было так себя вести, боже. Стоит принести извинения. Ты еще что-то говорил.
— Прости… — эхом, глухим и грустным я повторяю это слово, вместо того, чтобы как-то принять к сведению все остальное. Он извинялся. Ошибка. Я не верила, что эта ошибка. А он вполне верил. Мне очень жаль. — Ничего страшного.
Тогда мой голос показался мне отчаянно-чужим.
Он говорил, кажется о том, что у него нет девушки. Что впрочем теперь теряло значение, хотя я вела себя бесконечно глупо. Ему было не до девушек, после того, что я сделала. Все правильно. Мы оба не смотрели друг на друга в тот момент, я смаргивала утро с глаз, пытаясь сделать так, чтобы плечи не горбились под тяжестью того, о чем он собственно говорил. При слове «фотографировал» я напряглась, вспоминая все свое отчаянье, когда я вообще об это услышала. Вспоминая, как неприятный холодок пробегал по телу, когда я представляла как кто-то, притворяясь, что ничего не знает, фиксирует каждое мое действие.
«Вы оба знали мою реакцию».
То есть Крис не сказал тебе, потому что боялся потерять? Потому что любил? Несравненно. Глаза темнеют, сохраняя совершенно непроницаемое выражение. Казалось, что я его вообще не слушаю, но нет. Его слова проникали под кожу болезненными шипами, но ужасно правдивыми. Я ребенок, который не хочет знать правды. Наверное ложь иногда вкуснее горьких пилюль. Мама любила говорить, что мы должны выносить любого рода правду. Важно только знать эту правду. Значит, мне следует это вынести.
Шуршит что-то, я медленно поворачиваю голову. Мне кажется, что все тело настолько онемело, что я даже поворачиваюсь со скрипом, будто телу необходима смазка. Некоторое время смотрю на протянутый конверт – легко догадаться, что там, а взять не могу. Потом протягиваю медленно руку. Кладу его себе на колени. А его вес неожиданно придавливает к лавке. В этом конверте была другая Лили. Или это я сейчас – другая Лили? В этом конверте были фотографии, которые делали незаметно, врываясь во что-то сокровенное для меня. Их не продали, но не будь рядом тебя или пресловутого Джонни, то… не все в этом мире благородны. Вот она реальность. В этих фото. Не могу его открыть. Руки, которые я не знаю куда спрятать начинают сжимать этот пакет. Пожалуй, теперь я слишком много молчу.
— Тебе бы хотелось их оставить… — мой голос выдает то, что я совершенно не верю в это. Не теперь. Зачем оставлять это у себя? Такое оставляют у себя, если не могут забыть. Ах да, кажется понимаю. Я даже догадываюсь, что еще ты мне вернешься. Я отлично знаю, как люди умеют вежливо отказываться. Они говорят: «Как бы мы не хотели приехать, увы, мы не можем, но в следующий раз…». Но следующих разов никогда не бывает. Зато это делает людей вежливыми.
Нет, Крис, в то утро я хотела понимать все это иначе, углядеть за этим боль, искренность или еще что-то. Я просто сидела с видом полнейшей безучастности, словно оставила вместо себя манекена. Я просто сижу и повторяю за тобой слова, будто таким детским способом они лучше отложатся в голове. О да, я начинаю запоминать. Я просто сижу и жду следующего шага. Не могу тебя поторопить с этим? Просто отдай ее обратно. Когда нам что-то дарят мы не имеем права отказываться. А обычные люди – имеют.
Кинут по-королевски. Да, отлично звучит. Отлично описывает то, что я сделала. И чего я ожидала. Поцелуи – ошибка. Встреча – ошибка. Надежды – нет.
Не зови хорошим.
Я была права, что ты не ненавидишь меня. Спасибо? Я должна была это сказать? Облегченно выдохнуть, будто снял с моей души груз? Вообще-то да, мне следовало бы выдохнуть с облегчением. Но я этого не сделала. Что-то не давало. Ты не ненавидел, но и любить не собирался. А значит…значит тебе р о в н о. Прости, что своим воспаленным мозгом понимаю это именно так. Я, как та пташка сейчас очень больно ударилась о прутья.
«Мне не было все равно».
А сейчас что тогда?
— Ты думал обо мне и тебе было… н е п р и я т н о.
С чего ты взял, что это хотя бы немного лучше, чем больно? Это еще хуже. Я все повторяю за тобой, осторожно, грустно, потерянно и задумчиво. Словно ребенок, которому говорят: «Нельзя это трогать», а он смотрит круглыми невинными глазами и соглашается. Грозит сам себе пальцем и говорит: «Нельзя». Неожиданно мой голос становится совершенно тонким, хрустальным, будто вот-вот рассыплется. Отличные же эмоции я вызывала. Хотя я и предполагала, что будет что-то подобное. Ему не было все равно. Не должен же был он радоваться тому, что избавился от меня. Ему не было все равно. Это хорошо, Лили. — А сейчас планов, разумеется нет…
Еще одна отметка в голове. Мужчины не особенно любят девушек с коронами на голове. И как только она появляется все действительно меняется. Ты просто выходишь из их жизненных планов.
Рад. Возможность что-то понять о себе. Звучит так, будто я записалась к психологу и он успокаивает меня. Что я все сделала правильно.
— Да, возможно…Ты прав… — я склоняю голову, не чувствуя ни ветра, ни лепестков на ключицах. Ничего не чувствуя. Я не сделала ничего по-настоящему правильно для себя. И продолжаю ошибаться.
На этот раз я отворачиваюсь, отворачиваюсь почти что всем корпусом, едва ли не сваливая фотографии на землю, поерзаю на лавочке. Он искренний, он пытается. Он пытается дать понять, что хочет, чтобы у меня все было хорошо. Обычно так прощаются. Желают всего наилучшего. Черт возьми, я делала тоже самое тогда, в спальне. А сейчас с чего-то взяла, что кто-то будет меня переубеждать. 
Если
Откинуть
Все
Мне в пору хрипло рассмеяться.
Это слишком просто, Крис. Я просто не смогу взять и откинуть это вот так п р о с т о. Я столько раз пыталась. А теперь, когда ты снова рядом, на расстоянии ладони, которое как обычно непреодолимо, это совсем невозможно. Откинуть. Как будто это старый башмак, который можно выкинуть на песок. Но он прав. Мы взрослые люди. Он прав. Мы д о л ж н ы.
— Счастливы…
Я кажется говорила тебе. Я не могу без тебя жить. О каком счастье идет речь? Или ты действительно полагаешь, что я обрету его с Эдом, только потому, что нас обвенчали в колыбели? Ты желаешь мне счастья, я желала тебе того же. И правда точка. Понятная точка. У тебя вышло лучше, чем у меня. Я медленно оборачиваюсь, снова сижу в профиль – бледная, постепенно замерзающая, натягивающая клетчатый плед на подрагивающие плечи. Сама не понимаю, почему мне так холодно.
Отпускаешь меня на эту свадьбу.
А что…может что-то и вправду получится?
«Я хотел бы забыть обо всем».
Пожалуй, я представляла, как ты это говоришь мне. При самой первой встрече. Разве что другим тоном и желательно кидая мне в голову цветок. Не после поцелуя. В итоге я просто принцесса. Трудно увидеть во мне еще хоть что-то.
Но ты хочешь быть на моей стороне. Сейчас я бы предпочла, чтобы ты был на противоположной. Неужели не понимаешь, насколько невыносимо наблюдать тебя на своей стороне и…только.
— Да, пожалуй слишком по-детски, — я все еще попугай, который очень умен и сообразителен, чтобы покорно соглашаться со всем, что ты говоришь и ничего не высказывать в ответ. Гениальная храбрость. — Давай забудем…обо всем…
А потом, я вздрагиваю. Я знала, что ты это сделаешь. Пальцы вцепляются в оборки платья, обе руки сжимают ткань. Я бы хотела дернуться – ты снова слишком близко. Близко, чтобы отдалиться, а я даже не могу остановить. Я не могу остановить, удержать. Это как наблюдать, как песок просыпается сквозь пальцы, как не можешь остановить воду, как она всегда будет пробегать мимо.
Привычная эмаль лилейных лепестков касается груди. Моя цепочка. Пожалуй то, что когда-то говорила о моей искренности. Можно ли вернуть эту искренность с такой же искренностью? Почему-то снова захотелось, как тогда при поклоне, сказать «не надо».
Чувствую, как подушечки пальцев касаются ключиц, смахивая осыпающиеся лепестки розы. Даже не вздрогну, задумчиво дотрагиваюсь до эмалиевых лепестков. Она вернулась ко мне. И это действительно точка. Он ее не выбросил. Не утопил. Лучше бы утопил.
— Зачем? — я наконец оборачиваюсь к нему, улыбаюсь краешками губ. Улыбаюсь понимающе – он все сделал правильно, так бы любой поступил. Я смотрю даже кажется жалея, улыбаюсь, а в глазах наконец появляется выражение. Выражение прощания.  — Ты можешь слушать мой голос по телевизору. На твоем месте при таком раскладе я бы избавилась от всего. Зачем тебе помнить обо мне, если ты хочешь все забыть? Ты снова не даешь мне определиться, Кристофер Робин. Если хочешь все забыть, то нужно действительно забывать в с е.
Удерживаю свои руки, чтобы не поправить ему волосы. Теперь это неуместно и стоит четко разграничивать границы. Теперь определенно. Боже, какая же ты глупая пташка, Лили. Какой глупый мотылек. Как и все мотыльки, впрочем.
— Ты сказал, что хочешь оставаться на моей стороне. Есть поговорка. Aut Cesar, aut nihil. Или Цезарь или ничего. Или, проще говоря – все или ничего. В нашем случае она очень подходящая. Если я не могу быть всем, то тогда я бы предпочла стать никем, — я склоняю голову, но нет, не плачу. Удивительно спокойно. Это правда. Я уже говорила, что не хочу быть другом, хорошим человеком или той, с кем можно помолчать. Я не могу этого вынести, потому что всегда буду надеяться, но это неправильно. Мне не на что надеяться. — Так что постарайся…постарайтесь. Воспринимать меня так. Я глубоко убеждена, что мы справимся. Благодарю вас за совет и…плед. Я не замерзла благодаря вам, сэр, — смотрю на протянутую мне ладонь, набираюсь сил, пожимаю ее в ответ.
Туман окутывает будто плотнее, хотя должен спадать.
Я улыбаюсь в ответ.
Так улыбаются принцессы.
Но не Лили.
Я хотела сказать прощайте, но кажется сказала «хорошего дня».
Мы были вежливы. Сдержанны. Искренни.
Подавлены. Измучены. Б-е-з-н-а-д-е-ж-н-ы.

___________________________♦◊♦____________________________
Итак, за одно октябрьское утро все встало на свои места и не собиралось более никуда сдвигаться, как я думала. В то утро я вернулась к себе, стягивая с плеч платок, вспомнила, что у меня в руках все еще те самые «тайные» фото, не долго думая вытряхнула их из конверта на постель. Я вытряхнула их все, чтобы рассмотреть получше. Я всматривалась в каждую с такой внимательностью, будто не узнавала собственного лица. Удивительно счастливое выражение лица. Удивительно хорошие снимки – так как я люблю. Непосредственные, не деланные. Крису стоило сказать мне. Я бы заплатила еще больше, чтобы они были у меня, потому что они мне нравятся. Когда на одну фотографию упала капля, я испугалась, что крыша протекает. Оказалось, что я вздумала реветь. Плакать. Плакса. Я спрятала фото обратно, туда же, где все еще хранила ручку и футболку. А что? Я не обещала забывать. Я не говорила, что хочу. Потом умылась холодной водой. Потом снова. Потом долго смотрела в окно, как постепенно сумерки превращаются в утро, как туман сходит на нет, как солнце редкими лучами показывается из-за туч. Я слышала неясную возню в коридоре – прислуга уже проснулась. На часах шесть. Не знала, что просидела здесь так долго. На одном месте.
Я не думала. Смотрела перед собой и не думала. Я не знала, куда следует двигаться дальше. Наверное, как и планировала до его приезда. С другой стороны почему бы и не попробовать что-то другое? У меня нет выбора, у меня нет других вариантов. Просто нужно перестать гнаться за фантомами.
Таким образом, на утро, не выказывая ничем, что не спала всю ночь и не засыпала под утро, за завтраком, я интересовалась скачками, метеосводками. Ни разу не сказала «нет», когда мне говорили об Эдварде, что вызывало всеобщее удивление. От разговоров с Томом и прямых вопросов я уворачивалась как могла. С того утра я погрузилась в свои обязанности, откидывая все остальное. И если моими обязанностями также являлось и общение с Эдом, посещение вместе с ним каких-то дорогих ресторанов с безумно дорогой едой [и даже я иногда не знала с какой стороны к ней подобраться], балетов и спектаклей, прогулок по саду и многочисленных приемов – я решила, что так надо, набирала в грудь побольше воздуха и ш л а. Я позволяла ему думать, что лед тронулся и он кажется выглядел все более довольным день ото дня, а я не замечала все более недвусмысленных намеков с его стороны. Казалось, я добровольно обрекала себя на кому, из которой не смогу очнуться. Такое чувство, что я добровольно садилась в поезд, с которого никогда не смогу сойти. Если только не выпрыгну на полном ходу. Но теперь в этом окончательно не было смысла.
Мы с Эдом петляли между гостями, позировали для нового номера журнала и даже давали совместное интервью. Мы с Эдом. Однажды даже танцевали вальс. В Букингемском дворце закатывали праздник по случаю его Дня Рождения [и я мягко дала понять, что кроме вальса ему не на что рассчитывать в качестве приятных дивидендов], поэтому не станцевать с ним я не могла. У меня было синее шуршащее платье с многочисленными блестками, раскиданными по нему, создавая светящийся звездный эффект. И мы кружились, он вполне уверенно вел меня по залу, но удивительно не попадал в мой ритм. Или это я не попадала в его ритм. Не знаю, мы разумеется были слишком хорошо обучены танцам, чтобы ошибаться в шагах, но как по мне все это выглядело слишком рвано.
И нужно отдать мне должное. За то время я ни разу не посмотрела в твою сторону. Да и у тебя наверняка не было причин смотреть в мою.
Я выполнила обещание превращаясь в н и к о г о. Нет, я не вела себя с тобой нарочито холодно, резко или отталкивающе. Вовсе нет. Я вела себя с тобой вежливо, говорила «Доброе утро» и «Доброй ночи», иногда могла позволить завести какую-то беседу, которую ты не всегда готов был поддерживать, потому что природа и погода это иногда скучно. Иногда я спрашивала о каком-то заболевании или рассказывала о своей подруге, которая всегда мечтала познакомиться. Буднично интересовалась здоровьем Зои и мой голос незаметно теплел, когда спрашивала о Питере. Это то, чего требовал от меня этикет и правила приличия, если мы каким-то образом оставались одни. Если мы одни не оставались, то ни о чем личном я не спрашивала, не позволяя себе ни больше, ни меньше. Да и вообще отчаянно доказывала тебе, что и не позволю. Что мне больше не неловко. Что я больше ни на что не претендую. Что я никто. И тебе не будет жаль, когда ты уволишься – а я была уверена, что уволишься.

По утрам, после завтрака, мама обычно склонялась над своим красным ящиком, перетряхивала его. Первый раз я, заинтересовавшись, спросила: «Почему?», а она ответила, что-то, что хотят каким-то образом от нее утаить, обычно складывают на дно ящика, а то, что не имеет особенного значения – на верх. Мол, таким образом они думают, что она, как ленивая женщина, просто не успеет до них добраться.
И в это утро я тоже перебирала все эти доклады, некоторые зачитывала вслух, а она в свою очередь кивала, иногда хмурилась. Мама никогда не делала вид, что это от нее не зависит. Ящик для документов с позолоченным: «Королева». И ключ от него тоже был в единственном экземпляре и только у нее. Кивнула вошедшему Крису, снова утыкаясь в доклад министерства финансов.
— Что там, Лилиан? — она всегда зовет меня полным именем, когда кто-то заходит и этот кто-то не член семьи. Хотя при Крисе иногда позволяет себе и вольность вроде Лили. Не имеет значение.
— Фунт стерлингов укрепляется на фоне доллара и евро. Они замечают незначительный рост в первой декаде нового года…
Иногда мне очень хотелось посмотреть на то, какое там давление и какой там пульс. Иногда мне казалось, если взглянуть на маму со стороны, что что-то не так. Но потом, она оборачивалась ко мне и вроде бы все казалась нормальным. В порядке нормы. Возможно я накручивала. Была парочка прошений, вроде реконструкции какого-то особняка, который принадлежал нашей семьи. Мама сказала, что подпишет после. Надувается. И сдувается. Не знаю почему я нашла это зрелище таким завораживающим. Или я просто не хотела оставлять маму – считайте это чутьем ее дочери.
— Вот и начинаешь чувствовать себя постаревшей, — ее голос звучит привычно спокойно, без резких скачков или лишних эмоций. — когда тебе измеряет давление какой-нибудь симпатичный молодой врач, вроде вас, доктор Робинсон, — она позволяет себе улыбнуться, хотя излишнее проявление чувств…считает излишним. Кажется, мама была в хорошем расположении духа. — начинаешь думать о старости.
Отец, который сидел в кресле, что-то сосредоточенно высматривал на ноутбуке, крякнул неопределенно, закрывая крышку, оправляя пиджак. Снова идеально-белые манжеты и воротнички. Ему стоит позавидовать иногда. В его волосах настолько мало посеребренности, что и не скажешь, что папе чуть-чуть за 50. Да и если бы кто-то попробовал бы намекнуть ему на возраст, он попросил бы не забываться.
— Куплю тебе креслу-качалку и укрою пледом. Чтобы ты соответствовала образу, — он поцелует ее в макушку, она слабо отмахнется. Интересно, почему все действия мамы начинают казаться мне слабыми в последнее время. Потом в ее кабинет притащился, да-да именно притащился Том, он тянул за собой рюкзак и явно был не в духе. Могу предположить, что сегодня было чуть больше уроков истории, чем ему бы хотелось.
Когда отец сказал, что будет лучше, если он пойдет в обычную школу, а не в Итон, то мы восприняли это с энтузиазмом – хотя бы кто-то из нас почувствует свободу и отвыкнет от своей особенности. Но кажется в обычной школе эта особенность проявлялась еще больше и я не понимаю, как Том так долго вообще продержался. Когда вошла Кристина, я поняла, что что-то не так, что нас всех здесь собрали зачем-то и для чего-то. Мама помолчала, сняла очки и выдала то, что выкатило на нас ведро холодной воды.
— В начале ноября, я планирую сделать небольшую операцию. Говорю вам, чтобы это не стало неожиданностью, — буднично, будто извинялась за чихание.
Я совру, если скажу, что мы обрадовались. Как такому можно обрадоваться? Кристина отреагировала спокойнее остальных – выгнула бровь и склонила голову набок. Том начал допрос с пристрастием: что, как, почему, что за заболевание, а сколько длится операция и т.д. Папа будто и вовсе не удивился – наверняка они это уже обсуждали. Я же впервые за это время очень внимательно смотрела на Криса, вглядывалась с каким-то болезненным выражением, пока мама сказала, что это не вежливо. Так пялиться.
— Ты поэтому пригласила доктора Робинсона работать у нас? До операции? — спрашиваю я, наконец переводя взгляд на маму. В принципе, все становилось на свои места. Но что-то не складывалось. И пока Том не довел своими вопросами всех до нервного приступа, все продолжали переживать и каждый по своему. Болезнь дедушки так просто вообще не забывается.
— В моем возрасте, подобное… вполне понятно, — мне показалось, быть может, но мама запнулась на это фразе. — И не надо так на меня смотреть, ничего серьезного.
Они сказали, что киста или вроде того. Они сказали, что для жизни это не опасно, просто не стоит переживать, если вдруг какое-то время ей придется провести в больнице или ее голова будет перевязана. Ничего такого в этом нет. Она звучала очень убедительно, но вряд ли она также убедительно звучала для меня. Том полез за телефоном – не знаю не собирался ли он проверить всех возможные источники, чтобы не превратится в настоящего гугл-специалиста по данной форме заболевания. Родители выглядели спокойными, значит и мы должны? Должны ли?
Ничего серьезного…
Я остановила его в коридоре. Ускорила шаг и нагнала намеренно избегая любых контактов руками или голосом. Выпрямилась, чтобы идти рядом, а не впереди подстроилась под его шаги.
— Могу я спросить? — наверняка ты догадался о чем. Все мы от природы не доверчивы, будто это у нас в крови. — Я доверяю вам как врачу, я уверена, что все пройдет прекрасно, но…действительно ничего серьезного? После смерти нашего дедушки мы все немного нервно относимся к такому.
Я не начинала расписывать как всем было отвратительно-плохо, когда дедушка умер, не собиралась вдаваться в личные подробности, сохраняла необходимую дистанцию. На самом деле за это время я успела свыкнуться с той мыслью, что все идет как надо, что наше поведение – фактор нормы.
— Можете подробнее об этом рассказать? Знаю, врачи не любят, когда их допрашивают ничего не понимающее в этом родственники, но все же…   
Я действительно говорила, как родственник пациента с врачом. Смотрела внимательнее некуда и прислушивалась к твоему голосу. Я даже пыталась в нем не пропадать. Пыталась, но на самом деле славливая некоторые нотки, невольно поджимались пальцы. Твой голос постоянно сбивал меня с толка, но я слушала, иногда кивала тебе с самым серьезным видом. Я не знала, что ты успел стать заложником слов «доверяю». Маминого и моего. И пока мы шли по бесконечному коридору Главной Галереи с картинами, пока шли за эти 50 метров ты успел рассказать мне то, что меня так интересовало. Потом, как только он закончился, я кажется сказала: «Благодарю», после чего мы разошлись в разные стороны – я в западное крыло, а ты в восточное.
Впрочем, мы еще долго привыкали к той мысли, что маме вообще может требоваться операция. Нашей маме. Королеве. Операция – это будто не про нее. А Том действительно стал чем-то вроде эксперта, то и дело кидаясь умными фразочками и поглядывая на Криса, будто только и ждал, чтобы его поправили, чтобы набычиться или заспорить. Отец советовал ему пойти в медицинский и тогда он начнет принимать его точку зрения. А мы оставались друг для друга… никем. И я думала, когда неделя за неделей, путаясь во встречах с Эдом или каким-то мероприятиями официальными и не слишком официальными, что так и будет. Что мне не придется делать ничего сверх красивой нормы вежливости. Но все испортила Лекси.

0

10

___________________________♦◊♦____________________________
Алексис Стюарт. Приехала к нам из Майами, сохраняла неподражаемый американский акцент, занималась серфингом в Брайтоне, который конечно «совсем не как пляжи в США». Лекси…была добрым человеком. Добрым, казавшимся кому-то недалеким, но мне отчего-то сразу понравилась. Иногда она напоминала наивного ребенка, который, постоянно стукается головой об стенку, даже если уже натыкался на эту стенку ранее. У нее даже был отличный жизненный план: найти любовь всей жизни – устроить шикарную свадьбу на берегу моря, где она будет похожа на Русалочку [уж не знаю каким образом] – родить детей – жить долго и счастливо. Никаких тебе трудностей, передряг и бытовых неурядиц – в мире Лекси этого всего просто не существовало, существовала только сказка. Лекси была блондинкой, но не в плохом понимании этого слова. Да, она иногда не могла назвать точное количество планет в Солнечной Системе, зато знала все виды оттенков туши и какое платье надевала Мерлин Монро в 50-х. Она не понимала откровенного сарказма Трины в свою сторону, но зато умела утешать. Кстати, они с Триной…скорее терпели друг друга. Трина была моей подругой с детства, еще с тех пор, когда мы поссорились как раз из-за того зеленого слона, привезенного из Индии [фигурка, разумеется…] и когда в моей жизни уже вполне сознательной неожиданно появилась Лекси с ее американским акцентом, с ее суетой, парнями, чисто женскими привычками, бесконечно короткими юбками и розовым лаком для ногтей, то Кэтрин справедливо решила, что на ее место метит «какая-то блондинка». Сейчас же она с этим смирилась, но не представляю, что они делают, когда остаются наедине. Уверена, что все заканчивается Третьей Мировой масштабов чьей-нибудь спальни.
Отец Лекси был военным, который перебрался из Штатов в Англию и, как все военные, был человеком строгих моральных принципов. И планы безалаберной дочери его не особенно устраивали, хотя он и любил ее, иногда называл принцессой, в конце концов подарил машину, когда ей исполнилось 18. Но увлечение дочери парнями не одобрял, никак не понимая, что Лекси в каждом втором видела «один раз и на всю жизнь».
«Жизнь» - любила говорить Лекси. «Это лотерейный билет. Если повезет – то выиграешь и вытянешь свое счастье на белом коне. Не понимаю, почему вы любите так все усложнять?».
Мама Лекси умерла, когда ей было шесть. И я не думаю, что она будучи очаровательным белокурым ребенком что-то о ней помнила. Но однажды, когда я заваривала чай, она с грустным видом рассказала, что помнит как ее мама заваривала чай. И это было очень вкусно. Больше она ничего не помнила, видимо.
На плохие новости у нее был «блок» и иногда серьезно поговорить с ней было невозможно. Этот большой ребенок будто не хотел признавать, что в мире случаются бесконечно плохие вещи. Но уж если она это принимала, то реагировала очень остро. Лекси была из тех, кто плачет, если в фильме собаке переехала лапу машиной или из тех, кто…вообще на все реагирует очень эмоционально. Эмоционально смеется, плачет и влюбляется.
И той ночью, да-да именно ночью. Она. Все. Испортила.

Мой мобильник, вслед за моей головой, возбужденно завизжал мелодией, которая показалась мне отвратительной. Мы легли спать в 22:00, сейчас было около полуночи. Я почувствовала себя кротом, которого заставили включить свет – абсолютно подслеповатой. Я попробовала прочитать надпись на экране, но все размывалась. Я кажется как раз вошла в фазу глубокого сна. Но телефон продолжал действовать мне на нервы своим рингтоном и я провела пальцем по экрану, до сих пор толком не понимая, кто звонит.
В трубку послышались сопения. Знаете такие, будто вас еще немного и обслюнявит огромный сенбернар. Сопения продолжались некоторое время и я начала беспокоиться, что среди ночи мне действительно позвонил герой фильмов о Бетховене. Но потом послышались всхлипы. Собаки всхлипывать не умеют… Среди неясного бормотания я уловила характерное: «Душка» и поняла кто это.
Полночь.
— Лекси, уже первый час ночи… — мой голос звучал вымученно и устало. И можно меня понять – сегодня снова весь день на ногах. И я действительно воспользовалась его советом. Отмокала вечером в ванночке с ромашкой. Ногам вроде бы полегчало. Я чуть не сказала: «Давай в другой раз», как мои барабанные перепонки чуть не разорвало, словно от атомного взрыва.
— Он меня ббббросил! — она превращалась в нашего Сэма. — Мы…расстались!
Я честно очень хотела бы ей посочувствовать. Даже сказать что-нибудь утешительное. Но я и сама проживала не лучшие времена, а еще хотела спать. А если начать утешать Лекси, то в итоге прослушаешь всю историю какого-нибудь двухдневного знакомства, но при этом она затянется на часа два. Вроде: «Я сидела в кафе. Я надела те джинсы из ограниченной серии, кстати насчет них, когда я их заказывала…» и постоянно нужно возвращать ее к предмету разговора.
— Лекс, мне очень жаль, но…
Наверное, с моей стороны это было порядком бесчувственно, но… я хотела спать. И в последнее время мой эмоциональный диапазон напоминал бревно. И тут она неожиданно поспешно выдала мне то, от чего закружилась голова и загудело в ушах. Во-первых, мол не он ее бросил, а она, что конечно же было очень важным уточнением, но не для меня. Во-вторых, он бросил ее [тут я попросила повторить несколько раз] в Т о р к и. Для справки – этот прибрежный городишка, этакая тихая английская Ривьера, находился в добрых ста милях от Лондона. И я даже знать не хотела какого черта она там забыла. Или ее парень. В-третьих, когда она с ним порывала, у нее сломался каблук, она подвернула ногу и упала с лестницы, ударившись головой. Но с ней-де, все в порядке, больниц она боится, крови м н о г о нет. И в четверых у нее нет денег, чтобы вернуться, а к своему теперь уже бывшему она возвращаться не собиралась. Итого: она стоит с возможным легким сотрясением мозга [я не говорила, что Лекси очень удачлива?] около какого-то бара с сомнительным названием, на дороге в ста милях от дома и хочет, чтобы я ее забрала. Именно я, потому что у нее «тяжелая моральная травма» и чужого водителя она не вынесет. Да и где я найду согласного ее отвезти водителя в такой поздний час?
— Лекси, а если позвонить твоему отцу… — я знаю, что сейчас на ее красивом и бесконечно несчастном лице появилась гримаса ужаса. А вообще, интересно она серьезно думает, что мне уехать из дворца также просто, как ей оказаться в Торки?
— Нет-нет-нет-нет! — в такие моменты ее акцент начинал проявляться сильнее обычного. — Он обещал мне, что если я еще хоть раз принесу на хвосте проблемы из-за парня, то он заблокирует мои кредитки и отправит меня в монастырь! А мне так не идет черный!
Зная ее отца, угрозы останутся угрозами, а вот то, что ее кредитки так или иначе будут заблокированы – факт неоспоримый. Он был человеком слова. Да и потом, куда больше меня беспокоил тот факт, что она ударилась головой. Мало ли в каком она состоянии, а учитывая ее «фобию больниц», чтобы затащить ее туда мне потребуется помощь.
Сейчас я сожалела, что не умею водить.
Я зачем-то пообещала, что что-нибудь придумаю. Сама не знаю зачем.
Я вроде бы не Капитан Америка.
Поразмышляв над этим еще какое-то время, простонав нечто нечленораздельное я приняла единственно верное решение: 1) набрать с собой еды и желательно одеял, если захочется поспать. 2) забрать Лекси, посмотреть что с ее головой. 3) вернуться до того, как дворец решит проснуться и объявить меня в национальный розыск.
В плане была еще одна деталь и я не понимала каким вообще боком должна была исполнять ее в действие. Почему я не умею говорить «нет»?

Я постучалась в дверь коротко и несколько раз, стараясь делать это как можно тише. Мне открыли не сразу. Когда открыли я почувствовала эту…эту ауру знаете. Сонного мужчины. И поверьте мне – нет ничего более домашнего и уютного. Иной раз захочется уткнуться в грудь и ни за что не отпускать. По крайней мере от него пахнуло теплом. А я стояла на пороге, с корзинкой, куда тихим сапом уложила свои сендвичи и одеялами на перевес. Уверена, что он сейчас подумал нечто вроде: «Она собирается пригласить меня на пикник среди ночи?» или «Она решила устроить пижамную вечеринку?». Если ты подумал тогда что я лунатик, то тоже обещаю не обижаться. Пижамная вечеринка тоже подошла бы, но я была не в пижаме. Сложить руки перед собой не выходит, я уже его разбудила и обратной дороги увы, не было.
— Вы как-то сказали, что хотите быть на моей стороне… — я понятия не имею как мне сказать что: «Моя подруга долбанулась головой, за сто миль отсюда, а я, увы, не умею водить, к тому же ей нужен врач, который не будет светить ей в глаза белым халатом, если вы не хотите увидеть бешеного опоссума в действии». —…так вот, мой друг сейчас попал в передрягу. Моя подруга, — не знаю к чему было вот это добавление. Не все ли равно. Да, я не придумала ничего лучше, как попросить помощи у т е б я. И нет, я не считаю, что это сближение. Совсем н е т. — она сейчас где-то на Южном шоссе, около какого-то бара «Три Кита». В Торки. Это… Это в ста с небольшим милях от Лондона. Я знаю, что это немного безумно, но…— мое бормотание слишком неконкретно. Возьми себя в руки. Если ты действительно полагаешь, что между вами все закончилось, точки расставлены и все такое, то тебе не будет многого стоит сказать все прямо. Я поднимаю глаза, сжимая ручку корзинки тверже. — Мне нужно туда попасть. И еще желательно, чтобы вы осмотрели ее голову. Она никогда не признается, но наверняка там как минимум сотрясение. Мне некого больше просить и еще желательно, чтобы это оставалось между нами. 
Мы смотрели и буравили друг друга взглядами. Не знаю не хотелось ли тебе спросить: «Ты серьезно?», но я сделала все, чтобы мой тон звучал максимально серьезно и деловито. Нет, подумай сам, я пришла к тебе ночью, в таком виде вряд ли для того, что бы потом неожиданно из-за моей спины выпрыгнул Том и крикнул: «Попался! Олух! Розыгрыш!». Это выше моих сил, если честно. Правда Том и появился из-за моей спины.
Посмотрел на нас обоих, неожиданно и совершенно не сонный [видимо снова допоздна играл в приставку или в сетевые игры, где придумывал для себя дурацкие никнеймы, будто специально], а потом выдал, видимо решив избавить нас от любого рода сомнений:
— Я еду с вами. Когда выезжаем?
___________________________♦◊♦____________________________
Итак, на часах 00:24. Пустая автомобильная трасса заполнена рядами однотипных фонарей, которые источают холодный свет и бросают косые тени на землю. У навигатора в его машине я диагностировала хронический б а р а х л и т. За нашей спиной сидит мой брат – тот самый, который третий на очереди на престол. Он режется в портативную приставку Samsung и будто не обращает на нас никакого внимания, но на самом деле он то и дело от нее отрывался, проигрывал уровень за уровнем, только что бы буравить нас самым подозрительным взглядом из возможных. На его коленях пыхтит Крекер, который если не пукает, то отрыгивает периодически, когда машина развила скорость достаточную, чтобы его закачало. Также, наше веселое путешествие завершала парочка бывших. Каково это ощущать себя бывшей или около того? Не знаю. Хотя нет. Черт возьми. Я изначально знала и понимала насколько это будет неловко. Хотя мне должно было быть все равно. Но это была личная просьба, соответственно просто вежливо я себя вести вроде как не могла. Нужно было добавить искренности. А за этим могли тянуться последствия. Короче говоря в нашей машине собралась компания, которую скоро, как я надеялась разбавит еще и плачущая блондинка. Прости, Крис. На это я не рассчитывала. Забавное путешествие с королевской семьей, верно?
Начнем с того, что двое из нас здесь откровенные безбилетники о чем я и сообщила Тому, когда он расселся на заднем сидении. Так и сказала – «Ты безбилетник». Он сказал, что он мой младший брат, будто пресекая дальнейший спор. Во второй раз я попробовала его испугать. Обернулась к нему, до того момента, пока машина еще только разогревалась, освещая пространство впереди себя холодным светом фар.
— Ты конечно можешь поехать с нами. Но учти, что как только мы найдем Лекси здесь будет очень много женских проблем, соплей, слез и криков, — не знаю кого из них я таким образом хотела напугать, надеюсь не обоих. Я как-то не обратила внимание на лицо Криса в этот момент, возможно словила бы какое-нибудь усмехающееся выражение или… или выражение которое говорило бы: «Я на это не подписывался!», после чего он бы выбежал из машины с криками и проклятиями. Возможно я немного перестаралась. Хотя зная Лекси, я думаю, что даже преуменьшила масштаб катастрофы.
Том поудобнее устроился на сидении, закидывая ногу на ногу, что обычно было запрещено, а теперь он очевидно чувствовал себя в своей тарелке или почувствовал привкус в о л и. Или просто считал, что в данном случае никто ему подобного запретить не может. Полномочий нет. Он рассматривает свои кеды, будто обнаружил там что-то очень интересное, почешет нос, а потом заявит:
— Да все в порядке. Я же живу с вами. Не думаю, что будет хуже ваших месячных.
После этой фразы я, резко развернувшись на своем сидении, вцепилась в ремень и отказывалась произносить какие-то слова ближайшие полчаса. Том же уткнулся в приставку.
Теперь насчет девятилетнего спаниеля, которого сейчас покачивало и Том не мог заставить его сесть и попросту не пялится вниз – не хватало, чтобы в салоне пахло…собачьей рвотой. Крекер, как только заподозрил, что я собираюсь сбежать из дома и без него, совершенно неожиданно поднял лай. Он скулил, а как только его оставили за дверью он взвыл. Он неожиданно под старость лет решил показать характер и свое отношение ко всей этой выдумке и наотрез отказывался отходить от двери. Том в итоге просто забрал его с собой и Крекер вроде как успокоился. В итоге, вместо двух человек в салоне оказалось трое…не считая собаки. И только одному богу было известно с чего ради Том так не хотел оставлять нас наедине. Но по мере продвижения по узким и не очень улочкам, чтобы выехать уже на межгородскую трассу, он вел себя все страннее и страннее. Нет, не подумайте. Я не хотела оставаться с Крисом наедине. Вовсе нет. И с чего бы? Но я справедливо полагала, что Лекси как огромной проблемы вполне достаточно, а все это затруднит и без того затрудненного Криса [каждый раз, когда он зевал я испытывала угрызения совести]. Учитывая наши отношения, которые удалось установить на хлипком уровне вежливости, я не знала куда себя девать в нестандартной ситуации. В какой-то момент, я, которая полагала своим долгом разбавлять беседу, решила поинтересоваться насчет музыки:
— Может что-то послушать? Что мы слушали тогда в Италии? — нет, я не флиртовала. Не думаю, что умею. Не понимаю зачем вообще у меня вырвалась эта Италия. Я обернулась к нему, продолжая при этом барабанить указательным пальцем по приборной доске. В профиль. Я могла наблюдать его в профиль. А так как теперь я могла прикрываться одеялом безразличности, в этих взглядах не должно было читаться ничего странного. Я смахнула с его плеча уже совершенно сонную муху, которая то и дело умудрялась садиться ему на нос. И тут, между сидениями проявлялось лицо Тома. Надо сказать, что оно так или иначе проявлялось как только он считал, что момент становится слишком близким.
— Я посчитал. Что если мы будем двигаться с постоянной скоростью в 87 километров в час, то мы прибудем на место через 2 часа и 27 минут.
Его голова не хотела убираться от сидений и от нас. Я хотела было ему сказать, что между нами не может случиться ничего такого, о чем он надумал там своим подростковым извращенным мозгом. Потому то между нами расставлены точки наподобие забора. Но Том смотрел так скептически и еще пару раз подлезал под руку, что пожалуй, это становилось бесполезным.
Мы проехали еще пару километров, однотипных районов, ночных клубов, пару раз сверялись с тем самым навигатором и я еще пару раз интересовалась с вежливостью принцессы: «Никто не хочет поесть?» - понятия не имею, как он должен был есть, находясь за рулем. Навигатор жизнерадостно демонстрировал, что нам нужно повернуть налево. Потом направо. Показывал, что до пункта назначения оставалось два часа. А потом неожиданно заявил, что час. Я подумала, что мы таким образом миновали какую-то пробку. Навигатор оказался тем еще предателем. Хотя что в моей жизни вообще было… правильно? Даже несчастный навигатор в машине…такого себе бывшего не работал правильно.
Заметил это Том. Том, который проиграл очередной уровень, его приставка медленно но верно садилась, а оставалось у него доисторическое «Нинтендо» и он заметно погрустнел. Следить за нами – такое себе удовольствие. Я сидела отвернувшись к окну, разглядывала ночную столицу, потом трассу, потом фонари. Иногда комментировала что-то, но без особенного энтузиазма, стараясь ему не мешать вести машину. Из динамиков неслось что-то про любовь и предательство. Прекрасно дополняло атмосферу. На самом деле, проснувшись среди ночи и бросившись помогать своей подруги я наверное была не в себе. Я даже хихикала как-то нервно.
— Мне кажется ваш навигатор не работает, доктор Робинсон, — констатирует Том. — Он вообще-то уже полчаса показывает, что мы разъезжаем по Манчестеру.
Разумеется, сообщить об этом чуть раньше он не мог. Я чертыхнулась к экранчику. Если честно, по его мнению мы вообще сейчас должны были тонуть в водах моря. Потому что стрелочка двигалась по ровному голубому пространству. Прекрасно.
— У вас есть в машине карта? Бумажная карта? — я пошарилась по барадчку, надеясь, что не обнаружу при этом чего-нибудь этакого. Женской помады или колготок. Или еще чего-то, что ввело бы меня в еще более немой ступор. Карта нашлась. Огромная такая, что когда я ее разложила, невольно ударила Криса локтем и благо не закрыла обзор, хотя уголок карты определенно царапал его щеку. В картах я разбиралась также, как в мужчинах. Видимо п л о х о. — Наверное, мы на А-83… Или мы на М-82…
Том, поглядев на мои мучения, решил, что еще немного и я заведу нас непонятно куда. В лес например. Или мы реально свалимся в Суэцкий канал.
— Ты уверена, что правильно ее держишь?
— Ты справишься лучше? – вся эта ситуация была ужасно глупой и неловкой.
Том, моего раздражения не оценил, забирая карту, подсвечивая ее телефоном, хмурился, вел пальцем по дорогам и тропинкам, забираясь на сидения с ногами и в кедах. Не знаю, проверял ли он таким образом Криса на выдержанность или так увлекся. А я не знала как подобрать момент получше, чтобы извиниться за это и заставить Тома спустить с сидения ноги. Потом пообещала себе, что оплачу отмывку заднего сидения. На скорости 87 километров в час Крекера действительно тошнило и Том периодически затыкал нос рукой: «Он пукает».
Я отвечала, что мой пес не пукает. Том предлагал понюхать самой и морщился, пытаясь разобраться с картой. Благо мы ехали по прямой.
Вряд ли ты таким образом представлял себе путешествия с королевской семьей. 
— Нам нужно сейчас съехать на развязке. Налево, — руль прокрутился, мы действительно поехали налево. — Другое налево.
Я посмотрела на Тома взглядом, который не сулил ничего хорошего, а он пожал плечами.  Мол, там две развилки влево – одна ведет на Брайтон, а другая как раз туда, куда нужно нам. В итоге, когда мы в третий раз проезжали один и тот же баннер с коровой, которая предлагала натуральные продукты от фермеров и в третий раз мне показалось, что она смотрит на нас как на идиотов, мы поняли, что катаемся кругами и явно едем не туда.
— По статистике изнасилованиям на трассе ночью подвергаются до 40% жертв. Лекси не хочет зайти внутрь этого бара? Он кстати не указан на карте. Если кто-то ожидал, что какой-то «Бар Три Енота» будет указан в официальных путеводителях. Только если у них на стойке не стоит золотая статуя этих енотов, разве что…
— Три кита.
— Зная Лекси это может быть и «Три Бизона». Я оставил маме сообщение на автоответчике. Что мы не успеем к завтраку. И извинился.
Последнее он добавил видимо под моим угрожающим видом. Его статистика меня не успокоила, как и не отвечающий телефон подруги. Я надеялась, что он просто разрядился. Энтузиазма нам также не добавило то, что за нами потянулся хвост полицейский мигалок. И тут я на всякий случай догадалась спросить у Криса знает ли он все правила ПДД, действующие в Соединенном Королевстве. Крекера от быстрой езды все еще укачивало.
Что вы обычно делаете, если вас определенно преследуют полицейские машины? Как любой законопослушный гражданин останавливаетесь? И я, как принцесса и будущая королева именно это и должна была сделать. Попросить сделать. Но вместо этого севшим голосом неожиданно говорю, что нужно прибавить газу. Том удивленно смотрит на меня, пытаясь сделать так, чтобы Крекер не лез к нему в лицо – пес хотел подобраться к окну, чтобы «подышать».
— Да ладно, просто поговорим с ними.
— Сплю и вижу, как буду улыбаться полицейским и объяснять почему мы превысили скорость. Пригласить их на чай? Дать автограф? Вижу заголовки: «Принцесса в бегах».
— Во дворец пригласить? Самое оно. Посвяти их в рыцари подвязки. Сэр Толстый Коп и Сэр Тонкий коп. 
Тома это все забавляло. Когда машина прибавила газу, он даже высунул руку в окно, кажется помахал им. Благо не высунул голову, явно не понимая, что это их раздражает. Или почувствовав ночную свободу. Если честно я испугалась, что брат продемонстрирует какой-то другой жест. И тогда бы на первой же остановке, которая нам в итоге требовалась, я бы дала ему денег на такси и отправила домой первым рейсом. Правда учитывая то, что он перерос меня на три сантиметра, затолкать его в такси будет сложновато. Он даже кажется улюлюкнул, перекидываясь со своего сидения. С картой этот несносный ребенок кажется разобрался. И начал командовать. В духе принцев, он тыкал руками в повороты, говорил где лучше свернуть или срезать. Несносный гений. Полицейские, которые очевидно собирались домой после ночной смены явно не испытывали желания гнаться за машиной, откуда им машет по-королевски изящно и расслабленно какой-то подросток. И мы могли вздохнуть, выезжая по дороге, которая должна быть правильной, кажется. А когда Крекер действительно пукнул, то я очень вежливо попросила остановить [на самом деле это выглядело как: «Вы остановитесь, если вам дорога обивка!»] машину.
И пока Том с Крекером прогуливались в ближайшем лесу, а мы остались около машины, можно было вздохнуть. Мы выехали на верную дорогу, за городом небо было усеяно звездами, чувствовался запах хвойных и сырости. Я поежилась. Молчать и стоять у машины, напряженно всматриваясь в лес, надеясь, что не случится ничего…хуже. Допустим Крекера укусит белка-мутант. Барабаню по капоту. Не знаю, не станет ли это тебя раздражать. Ничего не знаю.
— Вы точно не голодны? Я взяла то, что первым попалось под руку – но апельсиновый сок всегда бодрит. Вообще-то я взяла термос и растворимый кофе. Вы же любите кофе… — не мое дело помнить твои привычки на самом деле, но я должна была спросить, да и торчать у машины в молчании смертников как-то не очень. Выходит так, будто я специально для него готовила эту корзинку. И вообще все изначально так и задумывала. —…у меня есть чай.
Я не собираюсь больше ничего делать специально.
Тома не было видно, но и криков тоже слышно не было. Значит можно было надеяться на то, что никого не утащил никуда бурый медведь. Мне кажется, что эта ночь настолько безумна, что может произойти что угодно. А здесь было хорошо. Сосны и ели росли так плотно, что за ними не было видно местности, от почвы пахло хвойными иголками. Небо над головой было потрясающе красивым.
— Том…хороший ребенок, — понятия не имею должна ли я оправдываться, но говорить без задних мыслей в принципе не плохо. — Он…просто все знает. Так вышло. Тяжело было совсем никому не рассказывать о своем безумии. Так что он просто присматривается. Я скажу ему, чтобы перестал. Нас с пяти лет учат правильно махать рукой при встрече, но его не научили, что махать полицейским плохо, — хохотну глухо, разглядывая это бархатно-синее полотно утыканное алмазами звезд. — Кстати спасибо, что терпите нас. Я знаю насколько это безумно выглядит со стороны. Я действительно благодарна.
Надеюсь, хотя бы благодарности будут уместны. За все это время я впервые совершала что-то настолько спонтанное и мне даже начинало нравиться. Пусть на этот раз я и не находилась под действием снотворных. Пусть на этот раз мы просто вернемся обратно домой и все будет по-прежнему. Но я впервые за долгое время спрыгнула с этого поезда, несущегося на огромной скорости непонятно куда и кажется даже ничего не сломала себе.
— Звезда упала! Видели?... — тыкая пальцем в небо.
Я позволила посмотреть на него, улыбнуться, чуть искреннее чем обычно.
Я снова была в джинсах и толстовке с кроличьими ушами [да это первое, что попалось мне под руку] на капюшоне. Хорошо еще что к ней не прилепили заячий хвост.
Том вернулся, я оттерла от его щеки то ли сажу, то ли еще что-то, он мрачно сообщил, что чуть не вмазался в дерево и что Крекер погнался за белкой. Благо, моя собака больше не пукала.
___________________________♦◊♦____________________________
В итоге, дорога от Лондона до маленького городишки, где проживало всего-навсего 43 тысячи человек, заняла чуть больше трех часов. Том ворчал, что его прогноз не оправдался именно из-за навигатора. Какое-то время он дремал, укрывшись детским одеялом со Спайдерменом [да мне под руки попались детские одеяльца в запасе еще был Спанч Боб], проснулся уже тогда, когда впереди начала виднеться полоска моря. Рассветы осенью поздние, но море слабо освещалось редкими утренними сумерками. Торки действительно был маленьким и будто игрушечным с рядами аккуратных яхт, пришвартованных у пирса, запахом соленой воды и улыбающимися пенсионерами. Да, они встречались даже ночью и здесь их, как и собак, которых они держали на поводке было большое множество. В принципе тихому курортному местечку и полагается быть таким – спокойным, располагающим к размеренной жизни и клубу «кому за 60». Они прогуливались по специальным дорожкам, украшенными цветочными клумбами и с удовольствием отвечали на вопросы куда ехать [при этом я, каждый раз, когда окно опускалось с целью узнать где там «Три кита» надевала очки. Его черные очки. Не хватало, чтобы меня узнали. Ведь пенсионеры знатные любители поглазеть в телевизор]. В этом городке тебя окружает неожиданно мягкая для осени погода, теплый климат и укрытая от всех ветров бухта. И самое главное – в отдалении ты слышишь море, под которое ты засыпаешь и просыпаешься. Торки хвастался небольшими дорогами, ведущими вдоль побережья, которые открывали потрясающие виды на моря. Ночью оно освещалась огнями с берега и далекими мигающими точками кораблей. Море напоминало мне о дедушке. Цветная подсветка бухты, словно рождественская гирлянда украшала ее ночью и вот, заезжая на холм уже казалось, что здесь совершенно все сверкает. Но сверкает ненавязчиво и изящно. Торки в отличие от Брайтона был куда менее густозаселен и известен, но был куда спокойнее. Вся жизнь в городе как бы сфокусирована вокруг небольшой гавани и причала для яхт, где пёстрые толпы отдыхающих напоминают средиземноморские курорты, особенно ночью. С одной стороны гавани, сверкая своими медными куполообразными крышами, стоит Pavilion, в нём в своё время размещались помещения Дворянского собрания и бальный зал, а в наши дни после основательной внутренней перестройки разместились всевозможные магазины, с другой над известняковыми утёсами возвышаются многочисленные высотные отели и многоквартирные дома, отделяющие гавань от главного городского пляжа под названием Эбби-Сендс. Я какое-то время завороженно наблюдаю за всем этим, тихо говорю Тому просыпаться. Он забавно взъерошенный, Крекер постарался вылизать его полностью, после чего он всю дорогу до тех самых «Трех китов», которые мы наконец выяснили где находятся – что ему нужны влажные салфетки.
Пару раз я перекусывала. Жевала сендвичи в сыром и листом салата без всякого энтузиазма, стараясь не крошить в салоне – папа говорил, что мужчины не любят, когда в их машинах мусорят. Я дремала сама, продремала Стоунхендж, маленький зеленый Оксфорд тоже остался где-то позади, как и парочка каменный церквей. Море нашептывало свои истории, море рассказывало о них также хорошо, как и дедушка. Мы свернули с морского проспекта, проехали какие-то маленькие и миленькие домики и увидели этот бар. И Лекси, которая сидела на чемодане, который бог знает, зачем ей понадобился. Ну да, в таком месте как паб для пенсионеров вряд ли кто-то догадался бы ее изнасиловать. Разве что игрой в бридж.
— Том, останьтесь с Крисом…доктором Робинсоном здесь, а я поговорю с ней. И потом позову вас. Не думаю, что осматривать громко плачущую особу будет привлекательно, — и выбираюсь из машины.
___________________________♦◊♦____________________________
Беседа не была содержательной, как легко догадаться. Она кинулась мне на шею, на моей черной толстовке благо не оставалось следов от туши, и все что мне оставалось это похлопывать ее по спине, натягивая капюшон посильнее, потому что я боялась, что нас заметят. В принципе да – она его бросила. Споткнулась. Упала. Думала, что любовь. Согласилась поехать отдохнуть к морю, покататься на водных лыжах [осенью? Моя бровь изогнулась] и взяла «немного вещей». Целый чемодан. При этом денег она не взяла, потому что «мужчина платит». Я не стала ее в этом переубеждать, отодвигая светлые волосы и разглядывая запекшуюся кровь на виске. Будет странно, если мистер Стюарт этого не заметит. Я успокаивала ее, думая о том, что было бы неплохо самой куда-нибудь рвануть, куда-нибудь далеко и надолго. Может Эд не так плох…может быть. Когда она немного успокоилась я с преувеличенно-бодрым видом помогла ей закинуть ее чемодан, в который она кажется забросила половину своего гардероба и сообщила, что мол у меня есть «кое-кто», кто, мол, может ей помочь. Предполагая реакцию на слово больница я заранее сказала, чтобы при ней его не произносили. Ее мама умерла в больнице. И пусть Лекси не помнила мамы, но отчаянно помнила больницы. Думаю, Крис, иногда твоя внешность играет тебе на руку. Она даже перестала шмыгать носом. Главное, чтобы не решила, что ты ее судьба по жизни. Иначе – это будет трагедия.
— Ну как? — через некоторое время, после того, как осмотр был закончен. — это не опасно? И мы сможем довезти ее до Лондона?
Начинало светать. Медленно и неохотно.
Судя по тому, как защебетала моя подруга – вполне сможем. Только Том бы не закатывал глаза так часто и не пыхтел, что теперь ноги не вытянешь на заднем сидении. А потом Тому захотелось-таки есть. И я бы с удовольствием предложила ему оставшиеся сендвичи кофе и чай [я молча протянула стаканчик с кофе Крису и уже не собиралась слушать «нет», отходя к машине и начиная копошиться], но тут он с упрямством принца заявил, что «это неинтересно» и что «сендвичи дают и дома».
— Там же только сыр. Вроде «Приятная сырная долина» или «Вымяпомрачительный чедер» или «Бодливая корова». Не хочу.
Упрямый. 
А потом с сияющим видом сообщил, что будет кебаб. На противоположной стороне от паба для пенсионеров располагалась закусочная, которая называлась «Крышесносный кебаб». Название вселяло некоторые опасения, если серьезно. Там, грозного вида турок, раскатывал руками [без перчаток] лепешку. Я почему-то подумала о волосах из его бороды, которые падают в еду. В этой забегаловке напротив было шесть пластмассовых стульев, 14 банок диетической колы, неоновая вывеска без буквы «б» и ром-баба, которая явно пролежала на прилавке не один десяток лет. Огромная глыба коричневого мяса медленно переворачивалась на вертеле. Интересно, что это может быть за животное. Может безногий буйвол. Особый подвид.
— Том, нам скоро ехать и… может в другой раз? Сендвичи я хотя бы делала сама.
Но крышесносный кебаб уже мелькал перед его глазами как бифштексы перед глазами Алекса из «Мадагаскара». И через какое-то время, выпросив деньги, он с сияющим видом вернулся, а машину сразу наполнил запах горячего мяса. Кебаб был завернут в белую бумагу с пятнами жира, нарезанный зеленый салат топорщился по обе стороны от мяса, словно усы Джонни. Из пасти Крекера немедленно спустились два каната слюны. Тому повезет, если его джинсы останутся в целости. Да, выглядело очень аппетитно.
— Никто не хочет попробовать? Я попросил поменьше соуса чили.
Я, думая о волосах и бородах черного цвета, вежливо отказалась. Лекси как обычно была на диетах. И все должно было быть идеально. Мы ехали, Лекси мучила Криса вопросами по поводу и без, становилась слишком любопытной и удивительно не уставшей, может перевозбудившейся. Она обрадовалась, что он американец, рассказала о жизни в Майами и нашем малопримечательном знакомстве. Тогда она даже не поняла, что я мол, принцесса. Как знакомо.
Мы не успели покинуть Торки, как Том попросился «на выход» [не смотри так на меня – 20 минут назад я не хотел!]. Ладно. Еще через 20 минут это случилось снова. Я собиралась возмутиться, что мы не в увеселительном путешествии и он не ребенок – может и потерпеть, но как только я обернулась, чтобы это сказать Лекси уже держала руку на его лбу и категорично сообщила: «Лили, я думаю, ему плохо». Это гениальное заявление, ведь достаточно было посмотреть на его лицо и цвет его лица, которое посерело, как небо над Лондоном, чтобы догадаться.
— Том…
Он не отвечает, но дышит тяжело.
— Том, где именно болит?
Он отдувается, качает головой, а губы шепчут что-то. Лекси пытается прийти на помощь со всей искренностью на которую этот ребенок [в смысле Лекси] способен.
— «У меня турбулентность»? «Я хочу тунца».
Мне кажется, если бы он был в состоянии он бы ее стукнул. Даром, что младше. Я присматриваюсь, смотрю с жалостью, оборачиваюсь к Крису. За время этой глупой поездки мы кажется привыкли к достаточно близкому обществу друг друга и никого это не смущало: то я протягивала бутылку воду, то поднимала козырек в машине, потому что он мешал, то сверялась с указателями. Это было…взаимовыгодное сотрудничество.
— Туалет. Нужно его выпустить.
Пусть и туалетов нигде не было. И как только машина остановилась около какого-то магазинчика [надеюсь никто и никого не узнал, а то это весьма неловко, когда принц вбегает со скоростью буйвола, снося какие-то стенды с шоколадками в поисках заветной двери] Том, держась за живот, который видимо отказался переваривать остатки кебаба, понесся внутрь. Я оглядела оставшихся в машине и спросила, видимо чисто для того, чтобы окончательно доказать свою полезность:
— Так сэндвичи никто не хочет?
Лекси улыбнулась и качнула головой.
— Только если они не с кебабом.

Я с отчаяньем поняла, что в ближайшие несколько часов мы никуда не поедем. Было около 4 утра – над морем стояла дымка, ветер приносил крики чаек и оставлял соленые поцелуи на волосах. Около магазинчика оказалась заправка [а дальше этого пункта Том все равно дойти был не в состоянии – я не могла смотреть на это измученное лицо] с небольшой гостиницей, в которой разумеется нельзя было находиться с собаками и кроме всего прочего был один свободный двухместный номер. Да тут всего было два номера, уж если на то пошло. Лекси сходила и узнала. Мои пальцы снова нервно забарабанили по приборной доске. Раскладка проста. Том определенно остается в ближайшие часы в номере и поближе к белому фарфоровому другу. Я бы могла пойти с ним, но я уже когда-то говорила, что меня узнают с завидным постоянством, а значит я останусь в машине. Не страшно. К тому мог пойти Крис, но Лекси заявила, что ходят слухи [чего она только не наслушалась от болтливых пенсионеров] о маньяке-молотобойце, который заваливается в машины и убивает девушек. Поэтому оставаться там она не могла, а Том не мог ждать пока я разберусь кто и с кем будет спать. Интрига стояла невероятная и…
— Я бы предложила вам розовое одеяльце с «Хеллоу-Кити», но оставила его дома, так что если вы не против Спайдермена, то укрывайтесь им. Одеяло с Губкой Бобом мое. Надеюсь, вы любите детские одеяла.
…и я готова была взвыть от отчаянья, потому что в мои планы никаким боком не входили ночевки вместе с Кристом в одной машине, под детскими одеяльцами. Мы вроде бы ехали спасать Лекси, а вышло, что спасаем Тома. Или их обоих. Кто бы спас нас?
Крекер перебрался ко мне колени, я задумчиво трепала его шерсть, разумеется отвернувшись от Криса. И разумеется, никто из нас не мог спать, хотя мы не спали половину ночи. Мимо нас с ощутимой скоростью проносились большегрузы, спешащие в Лондон. За эту ночь столица стала казаться чем-то очень далеким. Машину в предрассветных сумерках освещали фары, слышались приглушенные голоса людей, на которые я старалась не обращать внимания.
Потом я начала теребить свое одеяло.
Потом Крекер завозился.
Потом у меня возникло желание выпить, сама не знаю почему.
Мы ерзали на сидениях, я сворачивалась калачиком или наоборот вытягивала ноги. Звезды окончательно исчезали с небосклона.
— Кебаб точно был крышесносным… — «А Лекси все испортила. Испортила то, что я не хотела ввязывать его в свои личные проблемы». А я чувствовала дыхание. Его дыхание. Я успела забыть за все это суматошное время, как хорошо было засыпать и просыпаться с тобой, Крис. Я обо всем успела забыть. Как хорошо просто лежать, вдыхать твой запах и ощущать себя в полнейшей безопасности. Неожиданно для себя я начала думать о том, что эта машина, в которой мы провели несколько часов спонтанной поездки среди ночи, становится чем-то уютным. В моей голове пробегали целый толпы мыслей, которые не должны были пробегать. Которые эти недели я вполне надежно скрывала. О чем я не думала. Так всегда, когда настолько интимно проводишь время с тобой.
Но
«Я хочу все забыть»
Точки.
Откинуть все.
Мы же взрослые люди.
Я не ношу цепочку, но она всегда у меня с собой. В сумочках или карманах толстовок, как сейчас.
— Знаешь, я даже рада, что так вышло… — совершенно неожиданно, совершенно уверенная в том, что ты не спишь, медленно поворачиваюсь к тебе, смотрю в глаза немигающе. Это как испытание теперь. Смотреть и пытаться ничего не выражать. А я не умею. Не умею ничего не испытывать и, как оказалось забывать. Мне просто не оставили выбора. А сейчас протяни руку и… и снова преврати тебя в сон? Нельзя наступать на одни и те же грабли. — Я про эту поездку. Я когда-то говорила, что живу под колпаком и жизнь проносится мимо меня. А мне все это время казалось, что я провожу свою жизнь в поезде, который несется куда-то и никогда не остановится. В такие моменты как этот чувствуешь себя…ж и в ы м, — я слабо улыбаюсь в темноте салона. Крекер спрыгнет куда-то под ноги. — Ты побрился потому что это напоминало обо мне? Я действительно то еще неприятное воспоминание, так? – зря я задаю эти вопросы. Но я продолжаю улыбаться, отворачиваюсь, чтобы не начать привычно тонуть в отчаянной-синеве твоих глаз. Твои глаза были похожи на море. Дедушка говорил, что все голубоглазые особенные. Поэтому он полюбил бабушку. У бабушки тоже были голубые глаза.
Какое-то время молчу, снова начинаю сминать одеяло в руках [ты наверное уже давно заметил за мной эту особенность]. Я начинаю думать, чего не делала до этого. Проблема в том, что не все умеют отпускать. Не всех все решается с помощью «отрезать и зашить». Иногда приходится покопаться. Мы лежим, смотрим в потолок, говорим о странных вещах, чтобы потом на утро, плохо выспавшись в тесном салоне, вернуться во дворец и я стану никем. Как и планировала. Но пока мы не вернулись я могу говорить о чем угодно.
— Знаешь тогда, в Италии. В полицейском участке. Я сказала это, чтобы нас выпустили. Я сказала, что ты мой муж, который специально из Америки прилетел на роды моей сестры, которая не может родить без меня. И как это пришло мне в голову…
И как жаль, что это была неправда. Мой будущий муж где-то там, в Лондоне, с интересами далеких от моих, на самом деле к моей персоне в принципе порядком равнодушный.
Мне нравится, что ты рядом. Мне всегда будет это нравится, но как же больно от того, что в итоге это только м и р а ж. И впереди меня не ждет ничего хорошего. Ничего такого, что я бы назвала хорошим. Цепочка – моя искренность, подарок бабушки и дедушки, прожигала карман. Я закрываю глаза, пытаясь говорить как можно более сонным голосом.
— Спасибо… за сон в летнюю ночь. Я кажется не говорила.
И разумеется я не спала до самого утра. Я только притворялась.

Крики чаек здесь шумели по утрам повсюду. Пронырливые птицы сидели на капотах и козырьках крыш, требуя рыбы. Солнечный свет здесь совсем не походил на осенний, сохраняя в себе остатки лета. Мягкий воздух окутывал меня, под шум моря все же должно быть очень приятно засыпать. А я сидела на корточках около раскрытой двери с твоей стороны и… наблюдала за тобой спящим. Наблюдала, как трепещут во сне такие длинные ресницы, как тихо двигаются губы или хмурятся брови. Сидела и смотрела как нежное осеннее солнце здешней Ривьеры касается твоих волос, касается персиковым цветом, кожи. Это завораживающее зрелище на самом деле, наблюдать как ты вот-вот проснешься, замечать изменения в лице и понимать, что это все, что я могу. Наблюдать, пока ты спишь. Чтобы убрать от себя любого рода сомнения, я легонько касаюсь плеча.
— Доктор Робинсон… — ты не просыпаешься, будто специально. Мой голос звучит с утра настойчивее некуда. — Мистер Робинсон…
Пальцы сильнее удерживают плечо. Мне казалось ты и вовсе должен был проснуться. Солнечные зайчики падают на лицо.
— Крис…
И тогда мои глаза встречаются с твоими. С утра они кажутся мутновато-голубыми. Знакомое выражение. Я отдергиваю руку, складываю перед собой, как обычно. На мне все те же, разумеется джинсы и все та же кроличья толстовка. А солнце кажется таким теплым, что я бы избавилась от нее. Но не об этом.
— Не хотите прогуляться со мной к морю? Погода дивная, — бодро ответствую я на твой прищуренный от солнца взгляд. — Я была в аптеке, купила кое что для Тома. Я думаю ему нужно еще пару часов отдохнуть. Что касается Её Величества, то я все уладила. Правда, она сказала, что в следующий раз одного сообщения от Тома про «приключенческую поездку» будет недостаточно. Лекси перекусила сэндвичами. У меня осталось яблока, могу я предложить его в качестве закуски? Сейчас море должно быть особенно красивым.
Прогулка начиналась вокруг мыса в северной части бухты Торбэй, мы двигались в северном направлении, прошли вдоль берега моря, и тропинка вывела нас к большой трещине в скале под названием Дэдихоул Плейн, образовавшейся в результате большого оползня, который по местным легендам был вызван дьяволом. Затем тропинка спускается к дамбе, которая построена рядом с пляжем Мидфут Бич где, как и на любом уважающем себя пляже, имеется пункт проката лодок и педальных катамаранов. Можно было бы постоять у моря здесь, но как только в меня чуть было не попали воллейбольным мячом [благо ты просто в какой-то момент дернул меня на себя] я решила, что мне нужно что-то тихое.
Обогнув этот пляж, и продолжая двигаться дальше вдоль берега моря, мы добрались до крошечных песчаных бухточек, обрамлённых скалами Ваткомб и Мейденкомб. Скалы были белесые – усеянные сборищами чаек. Ветер ворошил мои волосы, приятно целуя лицо, которое я с удовольствием подставляло в его объятия. Море в Торки было невероятным, даже осенью, когда английское море суровое и серое. Здесь же о серости оно будто не слышало. Переливалось всеми оттенками лазурности, серебрилось под солнечными лучами. Казалось и о наступлении зимы это место не слышало. Как только ленивая и мягкая, нешумливая волна накатила на ноги, я как-то глупо ойкнула, отбежала, почувствовав, как намокают кроссовки. А потом рассмеялась, подбегая ближе. Я превратилась неожиданно для себя в ребенка, играющего с волнами, которые то тихонько накатывали, будто снисходительно, то откатывали. И я смеялась, не обращая внимание на то, что выгляжу нелепо. Раскидывала руки и очень неловко бороздя ногами песок снова нападала на море. Крекер заливисто тявкал, по случаю такого веселья.
Мне было… тот небольшой период времени х о р о ш о. А еще я понимала, что это хорошо закончится совсем скоро. Я пыталась вобрать в грудь как можно больше свободы, тепла и моря, пару раз даже позволила себе подурачиться вместе с Крекером в воде – джинсы оказались мокрыми, как и Крекер, а вода слишком холодной. Пару раз я брызгала и в тебя.
Но это ничего не значит.
Я кажется понимаю, что погасну, как только вернусь. Как только выйду замуж. Ты говорил, что я буду счастлива. Но я могу быть счастлива, только… с тобой неужели ты не понимаешь? Это не важно.
Потом я сидела на прогретым солнцем белом валуне, солнце золотило волосы, касалось лица, оставляя нежные поцелуи на коже и не обжигая – оно уже не было в своем летнем зените. Грудь возбужденно опускалась и поднималась от всей это беготни.
— В Италии я так и не побывала на море. Подумать только, — я потягиваюсь, зеваю, предательски выдавая то, что совсем не спала. Солнце остается в глазах янтарными отблесками. Время тикает. И возвращаться все равно придется. Так глупо. Так грустно. Так безнадежно. Я обхватываю колени руками, периодически бросаю камни в море, пытаясь запустить «блинчик» [ну, когда они пропрыгивают по воде, а не тонут сразу]. У него получается лучше, чем у меня, а у меня не получается вовсе.
Мой голос становится задумчивее.   

— Когда мне было 11 мы поехали вместе с родителями в Австралию. Это был мамин традиционный тур после коронации по странам Содружества. Там было здорово, я видела дельфинов и они прелестные. Они очень умные. И улыбаются так мило. Я даже отличала их по форме плавников. Не смотрите так – я серьезно отличала их всех, — на моих волосах застряли морские брызги. Я прикрываю глаза, вспоминая серебристые пляжи Сильвер Бей, что далековато от Сиднея или Брисбена, но куда чище и там водятся настоящие киты и дельфины. Я вспоминаю истории от наблюдателей за китами. Вспоминаю песни китов. А потом понимаю, что скоро все должно закончиться. Эта поездка. Как когда-то закончилась поездка в Австралию. Или Италию. Ты действительно думаешь, что потухать без возможности загореться лучше. Я ведь и пришла на этот пляж, чтобы запомнить то, что я могу не только тухнуть. — Местные наблюдатели за китами рассказали мне одну легенду. Красивую и грустную сказку. «Однажды самец синего кита влюбился в Луну. Когда другие киты уплывали за косяками планктона, он поднимался на поверхность и любовался Луной. Он грустил. Он смотрел на неё каждую ночь, но не мог дотронуться до неё. Он был просто точкой в море, Луна не видела его, и он плакал. А однажды он решила заплыть в самую тёмную часть моря и выпрыгнуть из воды выше, чем все остальные, но Луна всё равно была очень высоко, до нее нельзя было дотянуться. Тогда он послал ей поцелуй. В этом поцелуе было столько любви, что на следующую ночь в воде появилась еще одна Луна…» — забрасываю еще один камень в море и он тонет. Разумеется тонет. Иногда мой голос прерывался звуками волн и криками чаек. Иногда я сама говорила тише, не уверена, что ты слышал всю сказку целиком. Окончание все равно было безмерно грустным. И это было очень похоже на нас. Но если ты думаешь, что это я луна, то ты ошибаешься. Мне до тебя тоже уже…не допрыгнуть. Я помолчу, наслаждаясь морским бризом, прежде чем порывшись в карманах не достать цепочку. Она сверкнет золотом и эмалиевыми лилейными лепестками в солнечных лучах, маленкие бриллиантики в сердцевине ответят тем же, пуская солнечные лучи на мое лицо. Зайчики. Солнечные зайчики. Какое-то время она будет раскачиваться между пальцами.
— Дедушка и бабушка надели ее на меня, при крещении вместе с крестиком. Они обнаружили ее в фонде и, учитывая мое имя решили, что это очень удачная метафора. Лилия для Лили, — я помню, как дедушка называл меня цветик. Помню, с какой любовью смотрел на это украшение. Помню, как отдала его тебе. И как оно вернулось. Ко мне. И как не могу его носить отчаянно. — Дедушка любил море и говорил, что если я заскучаю по нему в Австралии, то всегда могу подойти к морю и поговорить с ним. Ты прав, я без него совсем не Лили. Вот только… кажется, что и Лили я быть больше не смогу. Эд…возможно сделает мне предложение раньше, чем я думала. И я подумывала согласиться, — я не знаю зачем это говорю. Всем должно быть все равно. Но с Лили тоже, наверное нужно попрощаться. Сжимаю нагревшуюся цепочку, но она все равно приятно холодит ладонь. — А если она больше ничья, то лучше, чтобы так и оставалось. Ничего наверное уже не будет так, как раньше.
Замахиваюсь, в воду плюхается что-то и отдается в душу.
Цепочка, падая в воду, удивительно не блеснула под солнечными лучами.
Где-то окончательно утопилась моя искренность.
Кто-то позовет по имени, я обернусь, спрыгивая с камня и отряхиваясь от мокрого песка. Том, бледный и измученный машет рукой. Кажется, ему лучше.
И пора возвращаться. Потухать.

0

11

___________________________♦◊♦____________________________
За одним из ужинов, которые мы с Эдом почем-то должны были проводить в кругу семьи он сказал, что у него есть билеты на концерт классической музыки и он бы, цитирую: «с удовольствием сопроводил меня туда». Я пискнула что-то о том, что «классическая музыка не для меня», чем вызвала недоумение в глазах родителей. Ладно, хорошо. Очень даже для меня – вся моя комната с плакатами композиторов и дисками с «Временами года» кричали об этом. И у меня не оставалось выбора. С тяжелым сердцем я отправилась выбирать платье. Нарядов было четыре. Сначала, я надела так называемый артистический наряд – зеленое платье с оборками, расшитое янтарными бусинами. В конце концов люди, посещающие концерты должны быть артистичными и яркими.
Не знаю каким образом платье выбирала мужская половина семьи.
— Нет, — отрезал отец. — Так могла бы одеться моя мама, но не моя дочь.
Второй наряд был очень строгим, черным платьем, скроенный по косой, с белым воротничком и манжетами. Я полагала, что в нем есть парижский шик.
— Ты собираешься подать нам мороженое? – Том выгибает бровь и становится маленькой отцовской копией.
— Выходит чудесная горничная, детка, — отец усмехается. — Ты можешь почаще носить его днем.
— Сейчас ты попросишь ее протереть плинтуса, пап.
— Они и правда запылились.
— Завтра, — я начала цедить сквозь зубы обращаясь к этим весельчакам со всей серьезностью в голосе. — я вам обоим в чай подмешаю «Мистер Мускул».
Наряд номер три – широкие желтые брюки я забраковала, чувствуя, как понесутся ассоциации с «ногами-бананами» и медвежонком Рупертом, поэтому сразу надела четвертый вариант – винтажное платье темно-красного атласа. Это платье казалось королевским, стройнило, подчеркивало грудь, хотя я и не любила красный. Оба замолчали. Такие платья нужно носить очень уверенно. Папа поглядел на меня, развернулся, чтобы позвать маму.
— Мне кажется отлично выглядит. Доктор Робинсон вы у нас здесь единственный мужчина старше 17 и младше 50, так что могу предположить, что нам любопытно услышать мнение со стороны? Что думаете?
На самом деле под твоим взглядом щеголять в этом красном платье мне было неловко. И я не могла смотреть тебе в глаза. С другой стороны, к тебе обращаются как к работнику. Все в порядке. Ничего личного. В наших отношениях нет ничего личного.

Я не была удивлена, что местом для нашей встречи Эд выбрал именно «Савой», да и вряд ли в Лондоне можно было сыскать место изысканнее [уж не знаю, каким образом звезды так сошлись и что так сильно ударилось о кольца Сатурна, что знаменитый симфонический оркестр, который мне так нравился выступал именно здесь]. Этот отель, без которого трудно представить себе Лондон, находился недалеко от «Ковент Гарден», вокруг него шумела улица Стрендом и виднелась Темза вместе с набережной королевы Виктории. Сверкающий, начищенный пол [всегда боялась споткнуться на нем или поскользнуться] гранд-фойе, портреты знаменитостей, посещавших это место, среди которых в детстве мне особенное удовольствие доставляло находить членов нашей семьи – в то время я готова была напыжиться от гордости за свою семью. Сейчас же это вызывает только сдержанную улыбку для папарацци. О боже, сколько ко входу в отель приехало журналистов, репортеров и газетчиков, а еще просто зевак, которые выжидали, когда можно будет сфотографировать королевскую и такую красивую пару, когда Эдвард с элегантностью принца подаст мне руку, когда мои ноги опустятся на асфальт, когда он снова возьмет меня под руку – чувствуешь себя неизменно животным в зоопарке или какой-то и вовсе невиданной зверушкой. В общем, «Савой» сверкал. Сверкал своей огромной монолитной вывеской и утверждал, если кто-то еще в нем сомневался: «Я самый фешенебельный отель Лондона!».
Мои туфли и правда чуть было не разъехались по этому скользкому полу, но я удержала равновесие или же позволила Эду за меня его удержать. Кажется, это пришлось ему по душе.
Я бы выделила несколько видов реакции на нас обычных людей – мои родственники наверное назвали бы их рабочим классом. Большинство пялились. Кое-кто улыбался, будто хотел заглянуть в душу, кто-то спрашивал театрально-громким шепотом: «Почему они не держатся за ручки?», на что мне хотелось развернуться и ответить: «У меня аллергия на прикосновения и он болен псориазом», просто чтобы посмотреть на реакцию, но я, разумеется сдерживалась.
И вот, что я скажу вам о среднем классе. Они делают вид, будто не смотрят, но на самом деле смотрят. Они слишком вежливы, чтобы по-настоящему пялиться и они называли это «уважением личного пространства». Вместо этого они проделывали странный трюк: ловили нас с Эдом в поле зрения и старательно на нас не смотрели. А когда мы проходили мимо немедленно смотрели нам вслед, даже если продолжали с кем-то беседовать. Но говорили не о нас. Потому что это было бы грубо.
И к таком вниманию аля «зоопарк на колесах» быстро привыкаешь, если живешь нашими жизнями. И если не знаешь, что на тебя просто могут не обращать внимание, могут не тыкать камерами в лицо или не… следить за тобой все с той же камерой.
Мы пробирались через фойе симфонического зала, где элегантные люди стояли небольшими группами с сумками и программками в одной руке с джин тоником в другой. И я была уверена, что кто-то торопливо зашарился в своих сумочках, претворяясь, что ему срочно понадобился платочек или ключи от машины, но на самом деле всем нужны были мобильные телефоны. Не знаю, насколько мой затылок был фотогеничен, но мы вежливо кивали преданным поклонникам, кому успевали, а я мечтала попасть на свое место и только.
Эд привычно выглядел безупречно – новый костюм, что я вежливо, нужно сказать и заметила, сказав, что: «Тебе очень идет», пытаясь походить на невесту или влюбленную [что еще они там делают?], а не только на злой рок. Честно пыталась. Я думаю после этого моего замечания он наконец понял, что нужно похвалить мое платье.
«Ты отлично выглядишь»
Прежде, чем я успела тихо ответить, придумав какой-нибудь другой милый комплимент и отчаянно стараясь не обращать внимания на его руку, которая каким-то образом оказалась на моем плече [я пожалела, что у этого красного платья короткие рукава], вошли оркестранты в смокингах и нарядных платьях, преимущественно черных и блестящих – строго, но со вкусом, так что зрители замолчали. Я невольно ощутила легкий трепет – это всегда случалось со мной, когда я попадала в консерватории и театры. Это странное ощущение, когда забываешь обо всем, прислушиваясь к тому, как из оркестровой ямы доносятся дивные по своей красоте звуки – они будто проникают в тебя и питают тебя.
Кладу руки на колени и выпрямляю спину – быть может согласиться на это предложение было не такой уж плохой идеей. Может быть Эд не такой уж плохой, может быть у нас все получится. Эта надежда и вдохновение от концерта, который маячил перед моим лицом придавали сил. Оркестранты начали настраивать инструменты и внезапно зал наполнился единственным звуком — трехмерным и живым. Волоски встали дыбом, перехватило дыхание.
Эд покосился на меня и его лицо отражало следы веселья: «Прекрасно» - как бы говорил он. «Мы получим от этого удовольствие». Другого его выражения лица я предпочла не замечать.
Дирижер вышел вперед, дважды постучал по пюпитру и наступила полная тишина. Я ощутила, как зрители в нетерпении замерли, полные ожиданий. Затем он опустил свою палочку, и внезапно все наполнилось чистым звуком. Я ощущала музыку как нечто материальное — она не просто струилась по мне, но лилась сквозь меня, затопляя зал, до предела обостряя мои чувства. По коже пробежали мурашки, ладони вспотели. Музыка вновь пробудила мое воображение, я думала о том, о чем не думала несколько месяцев, меня охватили казалось давно забытые чувства и мысли унеслись прочь, как будто само восприятие растянулось и утратило форму. Мне не хотелось, чтобы это заканчивалось. Это глупо, может быть для той, кто слышала тысячи оркестров и у которой был абонемент в консерваторию, но я хотела остаться в этом зале навечно. И даже когда была сыграна последняя партия я не хотела, чтобы музыка заканчивалась. Музыка звучала во мне. Музыка может отпереть закрытые двери, перенести в мир, которого не представлял даже сам композитор. Музыка оставляет отпечаток в окружающем воздухе, как будто несешь ее остатки с собой.
Зал разразился восторженными аплодисментами – хлопали все, даже консьержи «Савоя», заглянувшие на секунду в зал. После, что мне показалось немного лишним, нам сказали, что именно для нас подготовили сюрприз, вытащив на сцену большую корзину роз и как утверждал дирижер бутылку «очень хорошего шампанского». Не уверена, что смогла бы удержать эту корзину без помощи, но нас мигом запечатлели фотографы [такое чувство, будто они с неба свалились по команде Господа: «А сейчас…птичка!», а иначе как они так вовремя ухватываются за момент?]: меня, дирижера, Эда и еще пару музыкантов, потому что корзина действительно была адски тяжелая. После, я выразила каждому восхищение, пожала руку, поговорила об их работе и под одобрительные возгласы сыграла что-то совсем простенькое и незатейливое на клавишных. Не думаю, что заслужила такой бурной реакции, но расставались мы с моим любимым оркестром будто старые друзья. Я удержалась, чтобы не согласиться на селфи.
Как только мы снова оказались в фойе, а несчастным консьержам пришлось тащить корзину до самой нашей машины, загружая подарок в багажник, Эд повернулся ко мне.
— Ну, классическая музыка точно не для тебя, — вспоминая мне отговорку за столом.
Впрочем, он улыбался.
— Мне ни капельки не понравилось.
— Я заметил.
— Особенно, мне не понравился тот отрывок в самом конце, когда скрипка играла одна, без оркестра.
—Я заметил, что тебе не понравился этот отрывок. Более того, мне показалось, что на твои глаза навернулись слезы отвращения.
Я усмехнулась в ответ. Сейчас он не казался мне таким уж невозможным, как до этого. Он не пытался проявить какие-то сверхнежные чувства, входя в свою манеру подцеплять, но в общем-то беззлобно, даже пробовал шутить. И я действительно была благодарна. На этот раз. В каком-то смысле этот вечер отвлекал меня от различного рода мыслей, позволяя отвлечься на что-то приятное. Хотя бы на музыку.
— Мне ужасно понравился концерт, — признаюсь я и совершенно искренне. — Спасибо. Спасибо, что пригласил меня.
Эдвард улыбнулся, в тот момент мне показалось м и л о. И я с чистым сердцем, просветлевшей головой и довольной улыбкой направилась было вслед за несчастными носильщиками, корзиной роз и бутылкой шампанского. Хотя нет, бутылка шампанского осталась в руках моего ж е н и х а. Сделав несколько шагов в сторону выхода я почувствовала, как пальцы смыкаются на моем локте и вопросительно обернулась. Вокруг нас начала собираться толпа зевак, любопытствующих, сделаем ли мы что-нибудь милое на публике, хотя все знают, что мы даже за руки взяться не можем.
Его красивое лицо неуловимо изменилось. В нем появилось какое-то другое, расслабленное выражение, которое мой внутренний инстинкт вкупе с инстинктом самосохранения назвал опасным. Неожиданно, в горле пересохло. Дольше торчать на обозрении у публики, которая начала подозревать, что что-то не так, было нельзя, Эд удержал меня за локоть, подбираясь поближе [подбираясь, будто он какое-то хищное создание]. Теперь мои инстинкты уже вопили о том, что нужно бежать к машине, запереться изнутри и не выбираться, пока я не окажусь на пороге своей спальни. Я кисло улыбнулась, пытаясь скрыть нарастающий приступ паники.
— Они сняли для нас номер. Хотят, чтобы мы побыли наедине в более спокойной обстановке. Хозяин отеля выделил «Люкс». Отказаться было бы неуместно.
«Беги – выдерни свою руку у него и беги».
Я с тоской посмотрела на припаркованные у входа черные машины, потом на довольного и безмятежного Эдварда. Да, отказаться на глазах у всех было бы неуместно. Как и соглашаться на всю эту авантюру. Как и приводить меня в о т е л ь. Насколько такое принято в Бельгии? И я на подгибающихся ногах пошла за ним, спасительная дверь оказывалась все дальше. Будем надеяться, что мы просто поиграем в шахматы или посмотрим вечернее шоу. Ведь именно этим пары занимаются в отелях?
Неожиданно захотелось вспомнить статистику изнасилований в номерах отелей. Том говорил, что статистика сильная вещь и не подведет. Но боюсь она не играла мне на пользу, потому что процент был бы слишком велик.

Он странно вел себя еще в лифте – иногда мне хотелось нажать на кнопку вызова диспетчера и громко закричать что-то вроде: «Это принцесса Великобритании и до меня домогается мой жених!». Я чувствовала на своей спине его изучающий взгляд и пожалела о том, что не надела на себя лыжный костюм. Мне неожиданно показалось, что платье слишком короткое, что он вздумал изучать мои ноги, а про взгляды ниже лица, куда-то на грудь я и вообще молчу. Пока мы поднимались на какой-то очень высокий этаж отеля [кажется за 40-ые этажи] мне стоило больших усилий избегать этого мятного дыхания, от которого начинало мутить, а волшебство музыки испарялось с каждым пройденным этажом. Пожалуй, из окна в случае чего будет выпрыгнуть особенно тяжело. Но я все еще пыталась улыбаться и верить, что мы будем играть в настольные игры и рассказывать страшилки. Или устроим пижамную вечеринку. Господи, поднявшись на этот треклятый этаж я уже готова была взвыть. А он еще нарочито долго открывал дверь, прижимая меня к стенке [неудивительно, что у него так долго не получалось, он даже не смотрел на замок, решив, что это очень романтично очевидно]. Я вдохнула с облегчением, когда дверь открылась и избавила меня от необходимости применения силы, чтобы оторвать его бренное тело от своего.
Трёхкомнатный Королевский Люкс венчает коллекцию номеров «Савоя» и они действительно постарались, хотя мне он казался слишком пафосным с претензией на итальянский ампир и отчасти напоминал дворец, но во дворце не было репродукций. Вдалеке виднелся балкон, который было видно из-за раздвинутых тяжелых портьер: стеклянный купол и французские окна в гостиной с потрясающей перспективой на набережную и оперный театр. Я осторожно заглянула в ванную, почему-то содрогаясь от вида махровых халатов [мало ли что взбредет в голову Эда, например искупнуться, а меня не прельщал его вид в халате]. Интерьеры этого номера выполнены в стиле итальянского ампира и создают торжественную атмосферу. Над головой висела люстра Swarovski сверкая мне в лицо своими кристаллами. Неожиданно я подумала о том, что если она упадет на голову моего жениха, который доведет меня до седых волос я не буду против. Я завидела установленную в люксе чайную станцию и капсульную кофемашину и решила, что все время пока мы здесь пробудем я буду претворяться, что завариваю чай.
И я не видела здесь, во всем этом богатом и весьма аляповатом великолепии ни одной настольной игры. Зато кровать с балдахином определенно притягивала мое внимание. Но не в том смысле, в котором подумал Эд – я поймала его внимательный взгляд, которым он проследил мой собственный и ухмыльнулся. Это улыбка не говорила мне о том, что мы достанем какой-нибудь «Имаджинариум» или решим поиграть в «Дженгу». Я осталась стоять у двери ванной комнаты, будто защищая ее от посягательств Эда на «помыться» и отказывалась проходить дальше. Он же определенно чувствовал себя куда более расслабленно и спокойно, проходя вглубь, снимая пиджак, ослабляя галстук и расстегивая пуговицы на рубашке. Я замерла. Я следила за количеством пуговиц, которые он расстегивает с каким-то ужасом и как минимум остановившимся сердцем.
Я считала. Цифры успокаивают.
Одна. Не надо больше, пожалуйста.
Вторая. Да хватит.
Третья. Замираю. Вроде бы его пальцы остановились на этом. Чертовы щупальца.
Я вздёргиваю подбородок, складывая руки на груди, пытаясь занять позицию пооборонительней. Я принцесса. Он принц. У меня есть Британия, где-то там есть Джонни [теперь даже мысли о Джонни согревают] и моя семья. Она не допустит глупостей. Проблема только в том, что моя семья во дворце, а мы здесь, в «Савое» в чертовом люксе и с престранными намерениями. Эд развалился на диване, лениво дотягиваясь до бутылки шампанского и так удачно расставленных бокалов. Шампанское шипит и мне кажется зловеще.
— О чем ты хотел поговорить?
«Пожалуйста скажи, что о защите окружающей среды, к примеру и для этого нужно тащить меня в люкс».
Он откинулся на мягкую спинку. Рубашка топорщилась. Мои ноги окаменели, но сдавать своих позиций я не собиралась.
— Брось, Лили, все хорошо. Мы же вроде как не чужие. Давай просто расслабимся, пока на нас никто не смотрит. В конце концов мы никогда не пили наедине.
«И это было чертовски хорошо!» - отчаянно вопил мой мозг и это еле не сорвалось с моего языка.
Он поднял свой бокал и протянул мне мой с видом «я не кусаюсь». Мне же хотелось огрызнуться, что я не в уверена в этом и что «кусаюсь я». Пить мне совершенно не хотелось как бы невинно это не выглядело. Но долго так стоять и никуда не ходить я не могла, он продолжал настаивать и я совершила вторую ошибку за сегодняшний вечер. Села рядом с ним.
Шампанское постепенно выдыхалось из моего бокала, в бокале Эда же скорее оно уменьшалось с геометрической прогрессией. Мы пили [он пил] и молчали иногда перебрасываясь фразочками, которые ничего не значили. Я же с тоской представляла себе дом, папу, сидящего перед телевизором. Представляла прибор для измерения давления, который то сдувался, то надувался и тебя с этим танометром в руках. Я сидела рядом с Эдом и черт возьми представляла тебя. Может поэтому и была такой спокойной внешне. Наверное, когда все стало совсем очевидным, Эдвард заговорил первым, допивая свое шампанское.
— Ты думала о том, как хочешь обвенчаться?
Если бы я хотя бы немного притронулась к шампанскому, пусть и делала вид из вежливости, что действительно его пью, то поперхнулась бы. Неожиданно я вспомнила старенькие кожаные, пропахнувшие солнцем и виноградом сидения красного Форда. Вспомнила твои колени и ткань джинс. Я помнила белую футболку, которую иногда замечаю на тебе у нас [но наверное это другое]. Тогда ты тоже спросил меня о свадьбе. Точнее я ответила на твой вопрос тогда. А еще ты сказал, что я очень красивая. И ты целовал меня на заднем сидении этой машины так, как не будет никто.
— Иногда я хотела скромное венчание, ну знаешь… в маленькой церкви, около моря. И без пафоса. И что бы у меня была вуаль… — я улыбнулась впервые за то время, пока мы находились в этом номере. Но не потому что расслабилась, а потому что вспомнила свои римские каникулы и человека, которому никогда и ни за что не быть моим. Которому сначала я усложнила жизнь и который поставил точку, а я все продолжаю думать о нем, забывая на мгновение в какой опасной ситуации нахожусь. Мне казалось, стоит повернуть голову и я увижу твои голубые глаза – внимательные и глубокие. И услышу твой голос. Твое «мисс Лили» и твое «Глупышка». Мне казалось, что я почти физически ощущаю твое присутствие. Но это был не ты. О боже это был совсем не ты.
Мужчины же о таком очевидно никогда не забывают.
Для него моя неожиданная податливость и расслабленность, моя неожиданная улыбчивость стала сигналом к какому-то странному набору действий. Я даже не сразу поняла. Не сразу увидела, как он медленно отставляет бокал с шампанским куда подальше, разворачивается ко мне, как его лицо и его зеленые глаза с оттенками голубизны, оказываются слишком близко от моего. Я поняла только тогда, когда его рука каким-то образом до этого оказавшаяся на моем колене, поползла вверх по ноге, задирая заодно за собой и платье. Медленно и верно, а я следила как завороженная и загипнотизированная за этой конечностью, которая все ползла и ползла вверх. И вот тогда я пожалела о том, что не надела тот самый лыжный костюм. А лучше скафандр.
— Эд… — я еще пыталась быть вежливой, отодвигаясь, по крайней мере предпринимая последнюю попытку оказаться как можно дальше, отрезвев от собственных счастливых воспоминаний. Но мой маневр не особенно удался, мне попросту не дали. — …что ты делаешь? — голос дрогнул предательски, его лицо замелькало перед глазами. Меня действительно начало тошнить от мяты от осознания, что сейчас может случиться то, чего я не хочу или если и хочу, то уж точно не с ним.
В мозгу проскользнула предательская рациональная мысль: а может пустить все на самотек? В конце концов выбора у меня не будет. И если я все же выйду за него замуж, то это н е и з б е ж н о. А мои иллюзии, мечты и прочее останутся мечтами. Наши дороги – дороги незнакомцев, так почему нет?
И я совершила третью ошибку. На какое-то время отказалась от сопротивления.
— Да брось, — как же мне надоела эта фраза. — мы же все равно поженимся и это когда-нибудь случится.
Будто прочитав мои мысли, которые я после этой фразы сразу же отбросила. А вот он, кажется отбросил последние сомнения, в какой-то момент я оказалась через чур плотно прижатая к дивану, чувствуя кожей бедер, все еще затянутых в колготки, холод его ладоней. Почему-то я так и думала, что у него будут холодные ладони. И это совсем не то, что я хочу чувствовать.
Глухой и очень тихий щелчок. Рвутся колготки, я чувствую, как по ноге поползла отвратительная стрелка. И становится уже совершенно и безнадежно все понятно. Моя рука еще как-то пытается остановить его, я пытаюсь поймать в его лице хотя бы намек на понимание. Но не нахожу. Не знаю насколько шампанское способно так уж пьянить.
— Но я не хочу, — мне казалось, что это понятно как день. — я не хочу, ты хороший по-своему, но я не хочу… — я казалась себе ребенком, загнанным в ловушку. И я так и шептала бы несчастное и умоляющее: «Не хочу, пожалуйста, послушай меня», пока он не поцеловал меня, что в принципе и пытался сделать на протяжении этих месяцев, только я находила отговорку, чтобы сбежать. Его губы были холодными и казались твердыми, или это мои оказались неподатливы – я не знаю. И еще немного и с моих плечей стянули бы платье, мне бы стало невероятно холодно, а я чувствовала себя совершенно беззащитной. Мой мозг отключался, у меня неожиданно терялись силы, чтобы что-то предпринимать. Я не чувствовала н и ч е г о. Так, наверное не должно быть.

Самое главное, что стучало в моей голове, так это то, что делая все это или пытаясь сделать – он не любит меня.
Целуя мои губы – он не любит меня, а я не люблю его.
Когда его рука оказывается на моей груди – он не любит меня.
Когда его губы касаются плечей, шеи и ключиц, а пальцы – бедер — он не любит меня.
Меня любил кто-то другой. И тут я вспомнила. Что королевы не умоляют. Что я не беззащитна. И у меня есть корона. И я не позволю случиться ничему, что он задумал. И я не ребенок. Я принцесса. И я не люблю его. Я вывернулась, оттолкнула со всей силы на которую вообще была способна в такой ситуации, а потом и вовсе при очередной попытке вернуть меня к пригвожденному состоянию на диван дала пощечину.
Буду рассказывать детям, что впервые дала пощечину принцу Бельгии. И тогда он шарахнулся в сторону, а я шарахнулась с дивана.
— Этого. Не. Случится. Ни за что. Ты понял меня? — на его щеке к моему внутреннему удовольствию краснел след от пощечины. Я неплохо ему влепила, учитывая кольцо на моем пальце. Кажется до крови. Никто не думала, что могу бить с такой силой.
— Ты сошла с ума?! — к нему вернулся дар речи и, надеюсь соображать. И возможно бешенство и возмущение. Сомневаюсь, что девушки ему отказывали.
Мое сердце начало колотиться с бешеной силой, в мозг кажется снова начал поступать кислород. Мысли о том, что могло случиться приводили меня в ужас. Корона говорила, что я все делаю правильно. Вздергиваю подбородок. Он дрожит. Я сама вся дрожу. Но мой голос нет.
— Это ты сошел с ума! Это ты испортил все своими собственными руками, Эдвард. Притащив меня в эту комнату и решив, что до меня можно вот так легко домогаться. В следующий раз подумай головой. Ничего не случится.
Он кажется все еще не мог прийти в себя. Сомневаюсь, что ему давали пощечины хотя бы когда-нибудь. В его глазах плескалась ярость, но сейчас он ничего сделать не мог, так и сидел на диване. Он усмехнулся. Болезненно. Точно неплохо ударила. Отлично. Не уверена, что я вообще тогда чувствовала, но думаю нечто вроде удовлетворения и злорадства. Стоило ударить еще сильнее.
— Легко? Слушай, ты думаешь, мне так приятно это делать. Да тебя же целовать все одно, что камень! – он сплюнул кажется. Мерзость. — А я потратил на это слишком много сил и денег. Притащил этот оркестр в самый дорогой отель Лондона, купил эти розы и это чертово шампанское, чтобы в итоге мне зарядили по лицу. Чего ты так боишься? Что тебя не оставят девственницей до тридцати?
Никогда мой голос еще не звучал т а к. Никогда еще мои глаза не превращались в две черные луны, не выражающие ничего. Он хотел сказать еще что-то, но посмотрев мне в лицо осекся. Кажется, на нем появилась совершенно особенное выражение. Наверное, когда-то Елизавета Тюдор именно с таким выражением отправляла кого-то на гильотину. Не знаю. Может это у всех королев в крови.
— Так это было не ради меня, не ради того, чтобы сделать мне приятное, — я медленно и четко выговариваю слова, осмысливая до конца то, что только что услышала. — а для того, чтобы переспать со мной и потом таким образом ускорить свадьбу, потому что ты догадывался, что я никогда на это не соглашусь, а тебе не хочется вечно прозябать в своей стране как третьему принцу Бельгии. Король-консорт звучит представительнее… — я хрипло рассмеюсь, осознавая все до конца. — Сколько усилий, чтобы затащить меня в постель! Браво! — я захлопаю в ладоши, вызывая у него опасения, что я повредилась рассудком. Я снова рассмеюсь. Где-то в уголках глаз застынут слезы. — Так вот, что у тебя вышло. Если раньше я сомневалась, стоит ли выходить за тебя, то теперь я не сомневаюсь, что сделаю это только если ты женишься на моем трупе! Только через него ты получишь кресло рядом со мной! И эту страну! Ее я буду защищать от таких как ты. Не провожайте меня. Ваше Высочество.
И только оказываясь в коридоре королевских люксов я понимаю, что понятия не имею – куда дальше. Выйти в таком виде на улицу нельзя, будет скандал. Где черный вход – понятия не имею, а спрашивать у кого-то нельзя также – показаться в таком виде перед людьми позор. И я бреду по коридору все с теми же мутными и пустыми глазами, пока не натыкаюсь на дверь «уборная для персонала». Только понимаю, что оставила туфли в номере. Только понимаю, что прошла в таком виде несколько поворотов и длинных коридоров. И только понимаю, что мои руки дрожат, когда я закрываю за собой кабинку. Дрожат руки и стучат зубы. И все же я выуживаю телефон из сумочки и набираю номер, который мы все знаем наизусть и который у него не меняется. На экране высвечивается: «Джонни», а через пару гудков [он всегда отвечал через эту пару гудков] слышится спокойное и даже не сонное [я не удосужилась посмотреть на часы, но к счастью было около десяти]: «Да, Ваше Королевское Высочество?».
Этот голос спокойный и размеренный неожиданно вызвал еще более нервную дрожь. Неожиданно мне захотелось разрыдаться. Повисло молчание. Он терпеливо ждал. Не торопил – это было не в его компетенции. И я понятия не имею – почему я позвонила именно ему. Мне почему-то казалось, что помочь сейчас может только Смит. Не Джеймс и уж точно не родители. Джонни. Молчала я – молчал он. А потом, склоняясь, удерживаясь за держатель полотенец хриплю:
— Джонни, забери меня отсюда.
— Машина…
— Нет, — мой голос безвольно треснул, он это понял. — приезжай ты. И…можешь взять какую-нибудь обувь? Я в уборной для персонала…это кажется 43 этаж…   
— Я понял, Ваше Высочество. Я приеду как только возможно. Не переживайте и не выходите оттуда.
— Джонни…
— Это конфиденциально. Я понимаю, Ваше Высочество.
Никогда бы не подумала, что буду так ждать Джона Смита в маленькой каморке, с табличкой «Уборная для персонала – курить запрещено».

И я понятия не имею, как он меня нашел. Через полчаса он стоял около меня с коробкой новых туфель, как всегда выглаженный и готовый к любым неприятностям. И я впервые увидела, как лицо Джонни принимает…человеческое выражение. И его можно было понять – представляю, в каком виде я появилась перед его глазами. С порванными колготками, спутанными волосами, растекшейся тушью, которая отвратительными черными разводами красовалась на моих щеках [оказалось, я плакала, но так и не поняла – когда я успела]. От губы тянулся след от размазанной помады. Красноватый след, казавшийся вульгарно-омерзительным. Я почувствовала его взгляд, скользнувший по плечам, на которые я не додумалась натянуть платье полностью, по шее, осознав, что там остались какие-то пятна [как это правильно называется?] дрожащую и потерянную. Я постаралась прикрыть шею ладонями. Бледную, словно мраморная плита, так вот на этом моем бледном лице красовалось только два темных пятна – мои глаза оставались безжизненно-мертвыми черными дырами.
Он постоял немного, склонил голову, приветствуя меня, раскрыл коробку с туфлями [он вспомнил, что на мне красное платье], помог переобуться, потому что мои ноги меня плохо держали, потом скинул с плеч пиджак, накидывая на мои плечи. Я почувствовала острое чувство, которое подействовало на меня обжигающе – это была благодарность. «Мой долг – защищать королевскую семью...» - его слова, воспринятые мною враждебно, прозвучали с новым смыслом.
А потом я шла следом за ними какими-то обходными коридорами и путями, пока не оказалась на свежем холодном воздухе. Где-то еще щелкали камеры журналистов. Он ничего не спрашивал и ничего не говорил, будто прикидывая что-то в голове, а я залезла в машину. Кажется, он сказал водителю «домой». В салоне пахло мятой. Чертова мята. Меня мутило. Где-то на Лондонском мосту, я попросила остановить, потому что добавлять в салон запах рвоты мне совершенно не хотелось.
Потом я долго всматривалась в темнеющие просторы Темзы, на огни London Eye и Биг Бена. На другой стороне уже виднелся д о м. И я вспомнила, что в багажнике остались цветы. Та самая корзина.
«…купил эти розы и это чертово шампанское…»
Джонни помог дотащить ее до перил моста, а я перевернула я наблюдая, как красные розы тонут в черных водных массивах Темзы. И кажется, мне немного полегчало. Насколько можно полегчать в такой ситуации.

У меня была удивительно твердая походка, когда я поднималась по лестнице, я удивительно вежливо и спокойно передала Джонни пиджак, который он повесил на одну руку и следовал за мной тенью до самой родительской гостиной. Пожалуй, это была последняя капля. Пожалуй, я должна рассказать. И я собиралась это и сделать – сказать и разрыдаться. Вот только едва оказавшись около заветной двери я услышала. Услышала, как мама смеется – очевидно папе удалось сказать что-то невозможно веселое и забавное. Потом слышался задорный голос папы, мама смеялась громче прежнего. Том что-то бурчал с набитым ртом. Может мистер Драмонд приготовил что-то вкусное? Время было позднее, но они не спали. Моя рука застыла на ручке двери. Взгляд стал уже совершенно непроницаемым.
— На вашем месте, Ваше Высочество, я бы рассказал все Её Величеству. Потому что это недопустимое оскорбление всей монархии, — его голос звучал из темноты и совершенно спокойно. И был прав. А я не могла открыть дверь. Они были такими счастливыми, а я…порядком несчастной. Избитой морально и представляла жалкое зрелище. Как и в детстве когда я плакала замечали избранные. Потому что я не делала из истерики акцент.
Я не могла.
— Позже, Джонни. После маминой операции. Я бы хотела…чтобы меня оставили одну.
На самом деле это последнее, что я хотела бы.
И я исчезла за поворотом раньше, чем послышался веселый голос: «Наша Лили вернулась, Джонни? Мы смотрим прекрасную комедию, пусть присоединяется, если захочет».
Джонни же снова был в растерянности, в растерянности вернулся в свой кабинет, в растерянности какое-то время сидел на стуле не двигаясь. Потом, взяв себя в руки, снял телефонную трубку и сделал несколько звонков.
— Мистер Шелби? Это личный секретарь Её Величества. Его Высочество принц Эдвард еще в номере? Если да, то передайте ему, что с этого дня он переезжает к своим родственникам в графство Суррей. Они просили передать, что очень хотели бы его видеть. Дальнейшее его пребывание во дворце более невозможно, пока не поступит иное распоряжение от Её Высочества. На этом все. Спокойной ночи.
Джонни вообще-то начал надеяться, что распоряжение поступит разве что о депортации. И неожиданно показалось на фоне этой истории куда более желательной «дружба» принцессы и их личного врача. По крайней мере это казалось чем-то благородным. А Джон Смит любил благородство. Так как считал себя истинным джентльменом.
А я шла по коридору до своей комнаты, впервые затерявшись на поворотах, новые туфли, купленные Джонни натирали – но только слегка и то потому что были новыми. Понятия не имею где он нашел работающий обувной. Понятия не имею, что делать. В итоге вместо своей комнаты я наткнулась на спальню дедушки. Оказавшись внутри, в гнетущей темноте, в отсутствие его запахов, в отсутствие кораблей комната оказалась еще более мертвой, чем с ним на кровати. Дедушка бы погладил меня по голове и заверил, что все пройдет. «Все проходит – и это пройдет. Так говорил царь Соломон, цветик». Голос отражался во мне эхом, но комната неожиданно стала чужой. Здесь больше никого не было. И я, пошатываясь вышла прочь, добрела до своей комнаты, взялась за ручку. Постояла так какое-то время, сжимая пальцы на этой ручке, а потом развернулась.
112 шагов.
Мне нужно туда. Как бы неуместно это не было.
Картина Моне, портрет королевы Виктории. Он больше никогда не путал комнаты.
Я постучалась. Постучалась второй раз. Не услышала, даже если мне сказали: «Проходите». Постучалась третий раз. Постучалась бы и четвертый, едва не стукая в его грудь, как только дверь открылась, так и застыв с поднятой рукой, будто собираюсь его ударить.
И тогда я медленно подняла на него глаза. Пустые, вымученные, черные луны, провалы, полные какого-то ужаса и безысходности. У него все еще были такие же красивые глаза – не знаю разбудила я его или нет. На меня пахнуло знакомым ароматом и еле удержалась от того, чтобы не повиснуть на его шее, уткнуться в грудь и попросить защитить меня, потому что у меня нет сил. Но я стояла на пороге, покачиваясь, будто выпила лишнего. А я даже не пила.
— Я могу войти? — голос звучит чуждо и несчастно. — Так странно, я поняла, что мне некуда идти. Я скоро уйду, обещаю.
Наверное, стоило хотя бы переодеться. Наверное, я надеялась, что в относительном полумраке не видно не пятен на шее, ни моего общего потерянного вида. Но меня пропустили в комнату, в которой я забралась на кресло прямо с ногами, скинув туфли, ничего не говоря и не объясняя, сжимаясь в комок, пряча лицо в коленях. Здесь было тепло, а мне нужно было тепло. Я раскачивалась на кресле, молчала, только сильнее напрягая плечи, только сильнее сжимаясь. Не то чтобы чужие прикосновения как-то ощущались на коже, не то чтобы мне было противно от себя. Не то чтобы мне было теперь противно даже думать о таких вещах. Но думать об этой свадьбе было для меня невозможно. Я раскачивалась и твердила: «После операции», понятия не имею, что ты думал обо мне тогда. Хотел предложить успокоительное? Плед? Указать на выход?
В какой-то момент я резко остановилась. Подняла голову, мутнеющий взгляд и спросила неожиданно спокойно и безучастно:
— Не хотите со мной переспать?
Это вырвалось так легко, будто я спрашивала у тебя не хочешь ли ты сыграть в крикет или пойти на пробежку со мной. Это вырвалось так безысходно, что сложно было поверить, что я в своем уме.
А мой взгляд остановился. Не на тебе – на какой-то картине, я даже не разбирала, что на ней нарисовано.
— Он сказал… — севшим голосом, чувствуя, как что-то опасливо подступает к горлу. —…что это все равно случится. И я подумала, что уж если случится, то лучше…с тобой… с вами… он сказал, что… что я это все одно что камень. Может он прав…
Да, я не была в своем уме, медленно опуская ноги на ковер, разглядывая какое-то время свои туфли. Тошнота снова подступала в горлу, вместе со слезами. На пошатывающихся ногах подхожу к тебе. Не имею права. Точка. Все забыть. Но мне так плохо, я понятия не имею что мне следует делать, куда спрятаться и у кого попросить помощи. Смотрю на тебя своими черными глазами, постепенно лед трескается, постепенно ломаюсь я вместе с голосом. Слезы брызнули из глаз прежде чем, я, не думаю ни о чем [разумеется я бы не сделала ничего подобного если бы подумала], обнимаю тебя. Так я обнимала Тома, ты тоже был теплым, знакомым и вроде бы домашним. Что бы ты мне не говорил. И мои пальцы по своей чудной привычке перебирают складки на твоей футболке, сжимая так сильно, что ткань трещит и натягивается. А я плачу, я не требую обнимать себя в ответ. Я ничего не жду, но мне нужно было кого-то обнять. Снова. А еще мне нужно было, чтобы меня кто-то защищал. А ты вроде как Капитан Америка.
— Я думала…я полагала…что может что-то получится…что выбора у меня нет… что может так лучше…но я не смогла…это противно, я не хочу с ним, я не хочу…  — я всхлипывала через каждые несколько слов, а потом слезы душили. И плакала я по-особенному глухо, будто боялась, что кто-то услышит. — Да, ты прав…тогда у фонтана…я не люблю его, я не хочу эту свадьбу, я боюсь, не хочу…
Я была словно маленький ребенок, который ищет поддержки и не может ее найти. Я была несчастным и беззащитным существом у которого корона больше не срабатывала. И я позволила себя обнять. В кои то веки. Без обиняков.
Бог знает, сколько я повторяла это «не хочу», а в какой-то момент я потеряла связь с реальностью, в какой-то момент просто-напросто обмякла в руках, но всхлипывала я кажется даже находясь без сознания или же я уснула? Я не знаю, не знаю, я очнулась в рассветных сумерках с головной болью и растрепанном состоянии, обнаруживая себя в чужой кровати и вспоминать все оказалось слишком мучительно. И я вспомнила, что наговорила, качая тяжелой головой, но удивительно тихо покинула твою комнату. Не сказала простите. Не сказала, что «забудь». Это было очевидным. Забудь об этом. Прости, что мешаю ставить точки.
Посреди коридора я встретила Тома – встрепанного и сонного. Он посмотрел на меня. Я вспомнила, что нахожусь в ужасном состоянии.
«Ты не спала в своей комнате».
«Не спала…»
«Что он сделал?»
И мы оба знали, что речь не о Крисе.
И я рассказала, стараясь опускать не самые лицеприятные подробности.
Том уже не спал и заснуть не мог. В конце он сказал только одно, подбородок снова упрямо выпятился вперед: «Хрен Моржовый». И я нашла в себе силы разрыдаться снова.
А на утро, и даже не следующее утро я вела себя как обычно, будто ничего не было и быть не могло. Будто я не предлагала тебе странные вещи, не плакала и вообще – все это тебе приснилось. От любых разговоров на эту тему я уходила и пресекала их. Будничным тоном интересовалась состоянием мамы, говорила: «Доброе утро, доктор Робинсон» и мы расходились в разные стороны. Еще через какое-то время я решила, что так даже лучше. Ничего личного.
На этот раз я не ходила на крыши, пусть Том и ходил за мной настоящим эскортом, развлекая как только возможно. Случилось кое-что странное. Мне стало все равно.

0

12

___________________________♦◊♦____________________________
Я безразлично откусывала от мягкой свежей булочки маленькие кусочки, окончательно напоминая певчую пташку, которой настолько опостылела жизнь в ее клетке, что она кроме всего прочего разучилась петь, а теперь клевала хлебные крошки с видом совершенно незаинтересованным в происходящем.
Никто не спрашивал меня о том вечере или даже ночи, приняв как данность то, что на следующий день я сидела со всеми вместе за столом, намазывала булочку сливочным маслом как ни в чем ни бывало и была в порядке. Только взгляд отца становился все более тяжелым, будто вопросы так и вертелись у него на языке, но он не решался спросить – я чувствовала, что его пальцы все сильнее смыкаются на вилке и ноже, которыми он пытался разрезать бифштекс вечером и невольно задумалась о том, как опасно, если они с такой же жесткостью сомкнуться на горле Эдварда. Я думаю, что такие мрачные мысли предавали мне сил и определенное злорадное удовлетворение, которое я, впрочем, прятала за вежливыми ответами и благодушной усталой улыбкой. Меня также устраивало то, что Эдвард на какое-то время переехал из дворца к родственникам в поместье, обещая вернуться на неделе ноября [хотя я подозревала, что он опасался встречи с моим отцом, если бы я только ему рассказала] и я могла вздохнуть относительно спокойно, предаваясь задумчивой печали и снова начиная упиваться трагичностью своей жизни. Постепенно, это начинало увлекать.
Я засиживалась в библиотеке с книгой в руках и Крекером на коленях, с жадностью проглатывая в себя знаменитые и не очень произведения классиков и только классиков, усаживаясь на диван с ногами. Я могла просидеть в библиотеке весь день, наслаждаясь тишиной, покоем и неожиданным понимающим отношением со стороны родственников, нежась под мягким светом старинного торшера и затейливых авторских строчек. Я даже заказывала книги через интернет, они приходили на наше собственное почтовое отделение, откуда мне в комнату их доставлял Оливер – шустрый, расторопный подросток, которому на самом деле было двадцать с хвостиком, но по его слегка несуразному и вечно растрепанному виду этого было и не сказать. Я распаковывала бесконечные бумажные пакеты с книгами, вдыхая приятный запах типографской краски и новехонькой бумаги, шла с ними в библиотеку и оставалась там до вечера. Так, за неделю с небольшим я успела проглотить столько литературы, сколько не успевала за все это время. Мое затворничество разумеется разбавлялось словом «обязанности» и «расписание» и тогда я натягивала колготки, осторожно влезала в туфли и открывала какое-нибудь здание, участвовала в каком-нибудь параде, пару раз меня приглашали на радио BBC, где мы разговаривали о политике, проблемах современного общества и разумеется не могли обойти мою возможную свадьбу [а Эдвард продолжал очаровывать всех с изяществом барышни – пару раз его видели в Лондоне, где он сдержанно и в своей публичной манере говорил…возможно о любви, но слишком витиевато, чтобы мой глупенький женский мозг это понял и когда я это слышала или видела мне хотелось вернуть смертную казнь].
А расквитавшись со своими, так называемыми обязанностями, я снова терялась в просторах дворца, радуясь, что он такой огромный и, не желая встречаться хотя бы с кем-то. Иногда я разбавляла свой досуг лошадьми, задумчиво прогуливаясь с Буцефалом по просторам сада, иногда даже не верхом – мы гуляли, разговаривали [мой спутник был на редкость приятным собеседником – он фыркал и рокочуще всхрапывал временами. Думаю, Эд ему тоже особенно по вкусу не пришелся], а когда начинал накрапывать холодный дождь, над Лондоном нависали жесткие серые тучи, похожие на куски рваной шали из грубой шерсти, а из моего рта и ноздрей Буцефала вылетали клубки белого стылого пара, я медленно и не спеша шла назад. В итоге моя жизнь начала превращаться в череду бесцельного выполнения каких-то действий, под эгидой того, что человек должен двигаться, чтобы жить. Это было похоже на трясину или какой-то сонный флёр, будто во мне что-то треснуло и трещина никак не хотела затягиваться хотя бы прозрачной пленкой. Но мне было неожиданно безразлично делать с этим что-либо, или я чувствовала, что это бесполезно, не желая более тратить на все это хотя бы какие-то усилия. Впрочем, каждое утро я исправно интересовалась здоровьем мамы, пытаясь прочесть в ее голубых глазах хотя бы какой-то намек на точный ответ. Но ее «все хорошо» и спокойный взгляд, казавшийся слегка рассеянным не давали мне этих ответов, поэтому приходилось с ними мириться. В конце концов, может Том прав и от этого не умирают и статистика вещь серьезная. К тому же, у меня были все поводы доверять т е б е.
Итак, я сидела за очередным завтраком, не чувствовала вкус теста и то, что кофе, которое я отважилась попробовать за этим завтраком было невозможно горьким, потому что я не удосужилась положить туда хотя бы ложку сахара. Отфыркиваясь от знатной горечи, которая с запозданием осела на языке и в мозгу, я будто издалека слышала голос Кристины, который постепенно набирал для меня ясности с каждым словом и мой безразличный взгляд так или иначе становился все более, если не заинтересованным, то сфокусированным и осмысленным. Хотя изначально речь шла об очередной странной затее.
— Это ежегодное мероприятие в «Блэкмур-хаус» и мне казалось раньше никто не был против, — сестра поводила плечами, ее нож начинал отвратительно скрипеть по тарелке, вызывая толпу неприятных мурашек по всему телу. Том от этого звука беспокойно ерзал на стуле и готова поспорить молился о скорейшем окончании завтрака. Или о том, чтобы Кристине никогда не давали столовый нож в руки. — Все как обычно – хорошая и оригинальная компания, качественный алкоголь и таинственность. И мне уже 24 смею напомнить.
Блэкмур…
Поместье Блэкмур стояло на окраине леса Эппинг и кажется, о нем ходило слухов не меньше, чем о призраках, которые населяют знаменитый лондонский лес. Когда-то, оно принадлежало семье Блэкмур, которая веками селилась в этом лесу, графы из этой семьи постоянно женились на своих кузинах, славились нелюдимостью, которая будто бы передавалась им по наследству. Постепенно, этот большой дом, напоминающий чем-то Кенсингтонский дворец [за исключением того факта, что Блэкмур был куда более мрачным и печные трубы каминов были куда выше, напоминая зловещие шпили замков], начал приходить в упадок, как и его престарелые хозяева – последний из рода Блэкмур умер двадцать лет назад не оставив за собой наследников и поместьем долгое время никто не занимался. Его не продавали, но и не реконструировали – крыша начала протекать, штукатурка облупливалась, а деревянные половицы начинали тихонько подгнивать и скрипеть. Дом пропах сыростью, мхом и затхлостью. Дорогие картины покрылись паутиной и вековым, казалось слоем пыли. Свято место, как известно, пусто все же не бывает, и постепенно это место начало привлекать людей сомнительных намерений: охотников за приведениями, которые вооружившись рюкзаками, батончиками «Сникерс» и фонариками [а также какими-то своими приборами и досками для спиритических сеансов, в общем всякой оккультной ерундой] пытались найти духов и призраков и, наверное, позвать их на чай, а иначе я не понимаю зачем им все это; подростков, которые, сбежав из дома, прятались под широкими лестницами Блэкмура и с наслаждением выкуривали свои самокрутки, закашливаясь от едкого дыма, прятали свои «нычки» в многочисленные щели, с надеждой вернуться в никому не интересный дом следующей ночью, где их дурь никто не найдет, а когда в Блэкмуре завелись сектанты, чертившие на стенах пентограммы и устраивающие жертвоприношения, то местные жители графства всерьез забеспокоились о своей безопасности. Всем чудились дьявольские звуки, исходящие оттуда – то чьи-то не самые, кхм, приличные стоны, то звуки тяжелого металла, то просто чей-то нездоровый смех. Этот дом всех пугал. Пугал до тех пор, пока в Лондоне не завелись чудаки-Маккалены.
Чудаки не только потому что ирландцы, а все ирландцы в принципе жуткие чудаки так или иначе. Чудаками они были в главной степени потому, что купили этот дом, со смехом послушав рассказы о нем, а потом с присущей им активностью разведя там строительные работы. В итоге, через год с небольшим, поместье преобразилось – заменили полы, крышу, разбитые окна, внутри перестало пахнуть сыростью, а подвал перестал протекать. Дорожку, заросшую всеми возможными растениями начиная от репейника и заканчивая крапивой [Лиза Маккален, завязывая волосы в тугой хвост, жаловалась, что «росло бы здесь хотя бы что-то полезное] посыпали крошкой и поставили фонарики, а вокруг дома постепенно развели палисадник. И все бы хорошо, все вздохнули спокойно, Блэкмур теперь был по-своему красивым и уютным поместьем. Пока хозяева, со свойственной им спонтанностью, не решили отправиться в кругосветное путешествие, а потом не осесть где-то в Европе – может быть в Париже, как шептались соседи [ведь только Париж понимает таких чудаков, но я добавила бы к этому списку Рим] и не оставили дом своему сыну Лео, полное имя которого весьма поэтично звучало, Леонард, но для «своего» круга он оставался Лео. Лео был…не то чтобы актер, скорее воображал себя режиссером или сценаристом, он мог днями и ночами строчить сценарии, содержание которых было столь витиевато и непонятно, наполнено каким-то только ему понятным символизмом, что долго на это смотреть было невозможно.  Это как смотреть на картину абстракциониста и с видом знатока пытаясь понять, почему здесь синий и желтые квадраты и что в этом такого современного и гениального. Но «знатоки искусства» в один голос кричали о его таланте. Знатоки – такие же чудаки как и он, поэты, которые загробным голосом читали свои произведения при свечах, вгоняя всех в праведный если не ужас, то вполне себе крепкий сон; неудавшиеся актеры, которые в погоне за славой не смогли покорить не то что Бродвей, но и даже третьесортные лондонские театры, художники разных сортов – были, кстати, и неплохие портретисты, а также фотографы, которые пытались обнажить все несовершенство этого мира или просто называли себя «заядлыми реалистами». Была здесь парочка талантливых людей, которых общество так или иначе не понимало. В общем, вокруг Лео каким-то образом собралась целая толпа отверженной богемы. А Блэкмур-хаус они между собой называли «Вилла Аркадия», намекая, что это райское местечко [я уверена, что тараканы и мыши, живущие в подвале готовы были с ними поспорить по этому поводу] и пристанище одиноких сердец.
Бомонд на Маккаленов, как на выскочек и нуворишей конечно же фыркал и воротил нос. Но у них все же водились деньги, поэтому приходилось «терпеть их вульгарное общество». И тем не менее раз в году, благочестивые аристократы все как один поворачивали свои высоко задранные носы в сторону одинокого и таинственного поместья, которое ночью окутывал плотный туман, вязкий и холодный, вокруг которого горели холодным светом фонари и действительно повсюду создавалась атмосфера полнейшей таинственности. Это событие в первые выходные ноября, сразу после всеми любимого праздника-всех-святых, и носило название «бал масок». И благодаря этому балу вокруг поместья стало ходить не меньше слухов, как и в то время, когда оно находилось в полнейшем запустении. Кто-то, прикрывая ладонью рот, содрогаясь утверждал, что теперь «этот нечестивый ирландец» [иногда я действительно не понимаю в каком веке мы живем] устраивает там оргии и дебоши. Кто-то говорил, что там собирается тайное масонское общество или и вовсе там создали новый куклус-клан и обсуждают как бы избавиться «от всех черных». Кто-то говорил что там устроили незаконное и нелицензированное казино и раз в году туда собираются все, мол, знаменитости и даже мэр Лондона, чтобы спустить в нем все деньги. И учитывая то, что попасть туда тоже можно было исключительно по особенному приглашению, достать которое было делом не из легких и которое представляло для себя своеобразный пропуск, все на самом деле мечтали узнать, что происходит за закрытыми кованными дверьми поместья-замка.
Сначала, приглашенный получал карточку на которой значилось во-первых, дать свой ответ по поводу того будете ли вы присутствовать на балу, во-вторых назвать свое имя и выдумать историю. После этого в один прекрасный день тебе приходил пропуск в загадочный мир «райского местечка».
Так вот, на самом деле… «Бал масок» это порядком прозаичное мероприятие, на котором не было ничего этакого. За исключением того, что нравилось всем, абсолютно всем аристократом, знаменитостям и богатым людям – анонимность. На одну-единственную ночь всем было запрещено задавать вопросы по поводу того, с кем он разговаривает, на одну ночь все становились м а с к а м и [при этом саму маску надевать было совершенно необязательно, но любители покрасоваться этим частенько грешили] и превращались в героев, которых они указали в обратном письме. Ты мог представляться Робин Гудом, закидывая за плечи колчан со стрелами и лук, а мог утверждать, что приехал из Непала, где проводил время за мантрами, созерцанием и целомудренными молитвами. И никто не мог оспорить то, что ты рассказываешь. То, что происходило на балу никогда не выносилось за порог, а знающие люди, у которых достаточно секретов ценят подобное. К тому же создавалась атмосфера тайны и магии. Вот ты разговариваешь с какой-нибудь «Гвиневрой из Лионесса» [никто кроме меня не смотрел «Первого рыцаря» с Ричардом Гиром?] и она мягким голосом повествует о таинственных рыцарях Камелота, возможно оставляя тебе поцелуй на память – и никаких обязательств после. Никаких скандалов, можно говорить что вздумается, ругать начальство и друг друга. Здесь всем становилось безразлично сколько у тебя в наличии лошадей, чем ты по-настоящему занимаешься и прочее. Все отдыхали, танцевали то средневековые танцы, то вальс, кто-то сидел и распивал вино и виски, а кто-то играл в карты [но надеюсь не на раздевание] кто-то не напрягался с нарядом, приходил на бал в обычных смокингах. Даже если все узнавали в вошедшем какого-нибудь лорда Лесли, то никто не обращался к нему «Ваше сиятельство», все просто равнодушно кивали и проходили мимо, будто на одну ночь все начисто забывали о рангах, статусах и прочем.
Если вы чем-то заинтересовали хозяина этого мероприятия – вас пригласят и не важно кто вы.
Если вы много кого-то спонсируете – вас пригласят.
Если вы знамениты – вас пригласят.
Иногда все это напоминало тайное общество, которое на утро вновь превращалось в изысканных и аккуратных леди, и джентльменов, с большим или не очень состоянием, ворохом проблем и правил.
На «Балу Масок» не было правил. У маски никогда не бывает ни чина, ни лица. На одну ночь ты можешь стать кем угодно. И в общем-то все. Ничего криминального, как мне известно со слов Кристины там не происходило. Иногда крутили диафильмы, иногда бал был приурочен к какой-нибудь тематике, но в общем-то никто пытался не думать, все расслаблялись.
И да, как вы догадались, я приглашения подобного рода никогда не принимала. Ходить по сомнительным домам, пусть и наполненным внутри своеобразным блеском и изяществом, надушенных тайнами и выдумками меня не прельщали. И у меня всегда было «много дел», я находила причины, чтобы отказаться. Это ей нравилось общество знакомых и малознакомых людей, а я содрогалась при картинках, которые вставали у меня в голове вроде закуренных помещений, полуголых девиц, разливающих шампанское по бокалам и прочего. Кристина разумеется могла усмехаться сколько угодно, называя это «монашеским образом жизни», но я пыталась обезопасить себя так, как могла.
Вот и сейчас, я сидела с видом порядком безучастным, когда Кристина и мама пытались доказать друг другу, что это хорошее или плохо мероприятие. Мой вид оставался бы безучастным и дальше, если бы не одна вещь. Одно слово, которое она бросит мне в лицо, будто забавляясь.
— Лили, ты, кстати, не пойдешь? – она заранее знает, что я отвечу, но ей будто удовольствие доставляет тот факт, что она сможет услышать от меня вежливый отказ, а потом будет потешаться над тем, что я закоренелая зануда и не умею веселиться. Но память о руках Эдварда так или иначе прочно сидела в моей голове, так что я старалась избегать такого скопления народа. Да и под внимательным взглядом матери, мне было бы проще всего сказать «ни за что». Потому что взгляд мне явно об этом твердил.
Да, вы можете сказать, что все мы взрослые и современные люди, и такая странная опека со стороны родителей с современностью плохо вяжется. Может быть, но у мамы были свои понятия на этот счет. Я передернула плечами, снова откусывая от своей булочки кусочек и гадая, сколько нужно положить ложек сахара в кофе, чтобы его можно было пить. Боже, как в тебя влезает столько этой…с позволения скажу, что я не люблю кофе, но не хочу оскорбить твои вкусовые рецепторы. Да и мне должно быть все равно на то что ты пьешь и делаешь. Пусть это и не так.
— Нет, благодарю. Я думаю ты и без меня отлично повеселишься с сэром Маккаленом и остальными, — подцепляю пальцами кусочек сахарного крекера и вздыхаю. Я почти уверена, что именно такого ответа все от меня и ожидали. Да и я действительно не собиралась туда идти. Очередное мероприятие с претензией на оригинальность и особенность, а все дело лишь в таинственности самого поместья, ей богу.
Кристина кивнет, будто на другой ответ и не рассчитывала, я поднесла крекер, посыпанный сахаром к губам, игнорируя жаждущий взгляд моей собаки, у которой к старости разыгрался какой-то волчий аппетит – Том пожалел беднягу, отдавая ему свой бекон [мы совершили ужасную ошибку позволив Крекеру попрошайничать еще с детства и теперь его уже было не отучить от этого].
Итак, я хотела поесть спокойно и у меня почти получилось. Пока моя голова не разорвалась на мелкие кусочки внутри, пока шарик в голове не лопнул с таким грохотом, что я оглохла, ей богу.
— Я так и думала, что ты откажешься, так что пригласила Кристофера… то есть доктора Робинсона. Странно ходить на балы в одиночку, не думаешь? – и красивые карие глаза в этот момент показались мне черными и вызывающими. Она будто ждала от меня чего-то, может быть того, чтобы я вскочила и сказала: «Нет!», может быть того, чтобы я побледнела или порозовела или еще чего-нибудь.
Мама свернула утренний выпуск газеты, задумчиво поглядывая то на меня, то на Кристину. Гадала, что между ними такого происходит? Или почему она говорит это мне таким тоном, будто это должно что-то значить [и о да, это значило безмерно много] и почему это должно что-то значить. Мама не любит чего-то не понимать, не любит слишком сложных загадок и секретов, а я, между тем, не люблю этот взгляд Кристины. И мне не нравится эта затея.
Впервые за все это время, впервые с той трагично-отчаянной ночи, которая разумеется вертелась где-то у меня в голове, я кажется п р о с н у л а с ь. И что-то в душе ёкнуло и упрямый ребенок, который привык все же добиваться своего, упрямый вредный ребенок высоким голоском сообщил: «Не хочу».
Я не хочу, чтобы этот бал состоялся.
Я не хочу, чтобы ты соглашался на него идти.
Я не хочу, чтобы вы шли туда вместе.
И вообще – я если мне так плохо, то как тебе может быть так легко.
Впервые за все это время я вообще хотя бы что-то почувствовала и на какой-то миг в моих глазах снова заиграли хотя бы какие-то оттенки. Преимущественно это была злость, непонятно откуда проявившаяся обида, горьким привкусом застоявшаяся во рту и, кажется, совершенно глупая и щекочущая ревность.
Я сжала руками салфетку под столом, расправленную на коленях. Неожиданно для меня моя вежливая и незаинтересованная улыбка начала превращаться в оскал. Я слишком устала за эти месяцы, мое сердце измотала эта неопределенность, эта боль, эта трагичная привязанность и я отказывалась быть понимающим ангелом. Неожиданно и эгоистично я решила, что это несправедливо.
— И что же… — тщательно подбирая слова, мой голос начал звучать опасно-враждебно, будто я еще немного и глухо зарычу. —…он ответил? Он с о г л а с и л с я?
Как так получается? Да, я понимаю, я незавидная рыбешка. За мной тянется страна, Эдвард, которого я не люблю и какие-то обязанности, прошлое, которое н е п р и я т н о вспоминать, да и вообще я продолжаю вспоминать, что чем больше обо мне думали, тем более н е п р и я т н о становилось. Но все же. Но все же как можно было даже не попытаться? [эгоистичный ребенок во мне ликующе завопил при этих мыслях] Или я все же была такой уж скучной, по сравнению с сестрой, с которой можно было бы и улыбнуться и выпить лишний раз. Или я не стоила того, чтобы пытаться? Камень, как выразился Эдвард? А раз, не стоила, то и на бал принимать приглашение можно было. Готова поспорить, предложи я такое – ты бы сказал нет. Ведь это неуместно. А можно было бы и переубедить меня, в конце концов!
Мой подбородок задрожит, вздернется и губы подожмутся во вселенской обиде. Эгоистичный ребенок, который спрятал корону подмышку, продолжал нашептывать всякие глупые мысли на ухо.
Если я несчастна – никто не может.
Если я сказала, что невозможно еще не значит, что правда, разве в фильмах после таких фраз те, кто любит не продолжают б о р о т ь с я? Что за трусость в конце концов?
Как можно танцевать и пить вино в компании каких-то богемных художников и певцов, если я здесь потухаю, угасаю и становлюсь бледной копией самой себя, потерявшейся в библиотеках и книгах? Это все действительно настолько мало для вас значило? С э р.
Эгоист во мне возликовал и готов был наградить мое эго лишней порцией торта. Хорошая девочка.
Для сестры, с которой может у нас и не было никакой связи, но все же с которой у нас был всего год разницы, я была словно раскрытая книга, где на каждой странице можно было заметить что-нибудь интересное. И считывая невидимые другим символы, она получала все больше удовольствия.
— Ну, я сказала, что одной, девушке там не будет комфортно, вот и все. У меня было лишнее приглашение. Лео ведь меня обожает, — она отрывает своими музыкальными пальцами виноградную ягодку и отправляет себе в рот. — В конце концов наш доктор Робинсон хороший человек, да и мы д р у ж и м, — она окинула мою напряженную фигуру равнодушным взглядом, будто только что сказала нечто из разряда: «Я люблю клубнику» и продолжала. — так что он согласился. Да.
Мне стоит исповедоваться в том, что в этот момент я подумала о том, что было бы неплохо чтобы виноград пошел не в то горло.
Я сама не понимаю почему это так злило. Потому что я не могла пойти? Потому что у нее была свобода, как и раньше, как и с детства, а у меня никогда ее не было? Потому что как только я представляла себя в комнате дворца, а их в большом зале с приглушенным светом Блэкмур-хаус, то меня обдавало праведным гневом, словно кипятком. И нет, я не могла с этим смириться, продолжая мять салфетку на коленях, задыхаясь от бессилия и уязвленного самолюбия королевской особы. Глупо? Нужно было предложить самой? Нужно было сказать, что я тоже пойду? Но Кристина будто специально сначала спросила об этом, а потом добавила свое «пойду с Крисом», будто чтобы моя гордость не позволила мне поменять свое решение. А моя гордость сейчас начинала разрастаться до вселенских масштабов. Пожалуй, это время измучило меня не менее сильно, чем время, проведенное без дедушки в первые месяцы.
Он с о г л а с и л с я.
— Что же, — мне кажется Том изогнул бровь, потому что уловил в моем голосе совершенно не свойственное мне выражение угрозы. — в таком случае мама, — я порывисто оборачиваюсь к ней. — нам не стоит волноваться. Я надеюсь, что они отлично могут провести время в м е с т е. За Кристиной присмотрят. Прошу меня извинить. Мне нужно подписать пару поздравительных открыток, — позволяя себе выйти из-за стола раньше, чем мама закончит трапезу. И я готова поспорить, что сестра улыбалась. Торжествующе или еще как-то. И я видимо казалась наэлектризованной и от меня так и отскакивали маленькие молнии, что даже Том не решился следовать за мной, а я не удосужилась сообщить какие именно открытки мне нужно подписать. С другой стороны к Рождеству нужно было успеть подписать еще около 200 писем и открыток, поэтому мама начинала еще с лета и у нее на столе еще должна была оставаться целая гора. И я с непривычным для себя остервенением решила подписать их все. Впрочем, как я предполагала, мои мучения будут только увеличиваться, а время до бала покажется бесконечностью.
Мне должно быть все равно.
Мне должно быть плевать.
Но мне не плевать. Господи боже, насколько же мне не плевать.

На кухне многими этажами ниже всех тоже интересовало только это. Мистер Драмонд на этот раз превзошел сам себя и стол служащих был завален остатками того, что на стол королевской семьи не поместилось. Теперь он чистил себе яблоко, ровными движениями, умудряясь в итоге создать яблочную спираль, которая ни разу не порвалась и устало поглядывал на стрекочущих горничных, управительницу с ее невозможным котом и Клауса-Санта-Клауса, который жевал [хорошо, что кто-то изобрел вставную челюсть иначе он бы смешно шамкал губами] горбушку хлеба, намазав хлебную корку чесноком [Мадонна, пусть он только потом пожует мяты – Драмонд готов был ему предоставить] и буравил взглядом н о в е н ь к о г о. Драмонд и сам иногда поднимал глаза от своего яблока на врача всея королевской семьи, отмечая про себя, что он, хоть и также как все собравшиеся домашние слуги [всего во дворце около 400 сотрудников и каждый ел где придется, но ему казалось, что в столовую постоянно кто-то забегал и что-то хватал себе по карманам, чтобы успеть перекусить, если не хотел тащиться до столовой] получал зарплату, но невыразимо отличался от них. Может тем, что жил наверху, может тем, что общался со всеми корононосными чаще них. Может в том, что королевская семья определенно проявляла к нему интерес. В общем, он оставался для них интересным экземпляром и любопытных находилось много. А для Клауса он был словно красная тряпка для подслеповатого быка – иностранец. Драмонд с мрачным удовлетворением полностью очистил себе яблоко, перекидываясь через весь стол за графином со смородиновым компотом, который кто-то забыл закрыть и теперь там наверняка заведутся мухи. Клаус — ископаемое старой закалки и любой «не англичанин» для него автоматически становится чуть ли не шпионом, который непременно стащит планы замка и передаст «немчуре». И не волнует его, что Вторая Мировая силами союзников и иже с ними закончилась больше семидесяти лет назад. Да и на такие случае во дворце был свой жандарм, который сейчас наверняка расправлял белоснежную салфетку и ел свою овсянку. Иногда шеф-повару казалось, что Патрика Клауса тут держат именно потому, что он похож на музейный экспонат и сам по себе является живой историей. Не важно, с его ворчанием можно смириться.
Все они здесь – простаки, некоторые не особенно образованные, но хорошо делающие свою работу, кто-то здесь из потомственных, но пафосным никто не был. Кроме Клауса, разумеется.
Сам Драмонд не знал точно своей национальности, как и родителей. Вроде бы фамилия английская. Но сам он приехал из Австралии, появившись во дворце мальчишкой, после того, как ему предложили поехать следом за королевской семьей [они тогда прибыли в Сидней и заехали в их богом забытый городок] и помогать на кухне. Бог знает, что нашел тогдашний шеф в нем – черноглазом и черноволосом мальчишке, который больше походил на испанца, а иногда напоминал всем, что его родители могли быть из Турции. Может дело было в чутье. Да, Драмонд полагал, что все дело в чутье. В том, как он отличал одну специю от другой и в один прекрасный день спас от красного перца, на который у него была аллергия герцога и короля-консорта заодно. Драмонд всегда мог разложить блюда на составные части и с закрытыми глазами разгадать, что не так или какое блюдо перед ним. Или это была благодарность. Через какое-то время старый Валетти стал чем-то вроде отца или деда для него, который родителей в глаза не видел, отправил на стажировку, научил тому, чему мог научить и вырастил копию себя. Разве что в ширь Рафаэль [будь проклято это имя] не раздался, хвала небесам. Но в любом случае он прочно обосновался в Англии и наблюдал, как из одиннадцатилетней девочки, с которой он познакомился еще там, в Сильвер Бэй, вырастает прехорошенькая девочка, которую он своими силами научил готовить. Шеф-кондитер и шеф-повар в одном лице, сладкому отдавал особенное почтение. На именины Её Высочества, он трудился над тортом несколько недель – выпекал коржи разного диаметра, с цукатами и орехами, а затем вымачивал их в бренди, пока они не стали цвета красного дерева. Потом он покрывал каждый кусок сахарной глазурью, потом еще несколько недель работал над сахарной фигуркой принцессы и ее Крекера. Драмонд старался с удвоенной силой во всем, что касалось принцессы.
В общем-то, новенький врач интересовал его не меньше Клариссы и Мэри – горничных, которые в своих белых передниках то и дело поглядывали на него, подавая то одно, то другое блюдо, но он оставался равнодушно-насмешливым, как и всегда, а иногда придирался, если к его блюдам не проявляли уважения. Невежи.
—Так вы пойдете на этот бал? – они даже говорят одинаковыми голосами, хотя внешне ни капли не похожи. Щебечут так, что голова разболится.
На кухне вечно ходили сплетни, которые все приносили на хвостах – от этого его охватывали странные приступы раздражения. Клаус похож на старого ворона – одного из тех, что держат около Тауэра, как символов династии. Говорят воронов шесть, но Драмонд был уверен, что их вообще-то восемь. Просто два улетели сюда. Одного звали Джонни, а другого – Патрик.
— Говорят, что там устраивают спиритические сеансы.
— И приводят диких животных.
— И устраивают оргии.
— Да-да, а еще говорят, что у нашего архиепископа есть жена и двое детей в Ньюгемпшире, — не выдерживает Драмонд, потому что никому такое пристальное внимание надоедает. Как и этот щебечущий бред. — Дайте ему поесть, он заработает несварение.
Драмонд поглядел на Криса, усмехнулся, черные глаза светились все тем же юношеским задором, как и 14 лет назад в серебристой бухте. Драмонд был непомерно высоким на самом деле, но считал себя статным, его волосы сохраняли буйный цвет вороного крыла и было в нем то, от чего обычно праведные мамаши оберегали своих дочек. Проведя без теплого австралийского солнца столько лет он сохранял бронзовый оттенок кожи. Разве что нос казался крупноватым. Но Драмонд только пожимал плечами.
Иногда он избавлял его от английских завтраков, а сама прислуга вряд ли питалась ресторанными блюдами – на них во дворце был заведен свой бюджет. Иногда выставлял хлопья и мюсли, кто-то позволял себе поджаривать тосты и брать то, что есть. Просто сам Раф [все одно звучит лучше, чем Рафаэль] не особенно любил, когда на его территории толкаются.
— Эй, мистер Робинсон, — обращая внимание на себя, подбрасывая яблоко и передавая через стол ловким движением руки, будто только и делает, что постоянно кидается фруктами. — Держите, это полезно, — повар подмигивает, не обращая внимание на разочарованные взгляды девушек, которым определенно хотелось продолжить беседу о б а л е. Обычно сотрудников на такое не приглашают. Обычно сотрудники и не едят с королевской семьей, а тут это иногда случалось – иногда королева приглашала его поужинать с ними, наверху. Нет, не подумайте жаловаться особо им было не на что – им платили зарплату и исправно, работа была в основном чистая, пусть и трудоемкая. Просто л ю б о п ы т н о.
Они собирались по пятница в местном баре, перетирали сплетни и жили своей большой рабочей королевской семьей слуг. Уже давно. И не знали каким боком подобраться к любопытному американскому экземпляру.
Клаус потянулся на стуле. Тот скрипнул также, как скрипят его суставы. Потянулся, выпрямился тяжело и пробормотал. Пожалуй, слишком громко, чтобы все услышали.
— Не хорошо тем, кто с л у ж и т, — тяжелый взгляд старческих глаз. — крутиться возле тех, кто п л а т и т. Нужно знать свое место.
Опять старик за свое.
— Не обращайте внимание, мистер Робинсон. Я уверен, что он думает, что на дворе все еще 1900-ые. Или и того раньше.
В общем, так или иначе, чем больше ты не хочешь привлекать к себе внимание во дворце и чем больше ты не хочешь о себе распространяться – тем интереснее ты становишься для окружающих.
И Драмонд на своей шкуре знал этот факт.
____________________________♦◊♦____________________________
В Букингемском дворце есть множество потайных уголков, где можно укрыться от посторонних глаз и отдохнуть от пристального внимания на самом деле. Стоит только свернуть с проверенных путей-дорожек, повернуть куда-нибудь, куда обычно не сворачивал и пожалуйста. Ты в каком-нибудь закутке-уголке. Я же, одевшись потеплее, вышла в сад. Указательный палец болел – я слишком сильно нажимала на ручку, когда писала слова поздравлений с Рождеством [смешно писать об этом, когда выглядываешь в окно и замечаешь бурые листья, обветренную кору деревьев и слякоть под ногами] графам, герцогам и каким-то знаменитым и важным для короны людям. Но когда я поняла, что пишу графу Эстер: «Ну и идите на свой бал, вы…», испортив открытку с румяными от мороза детишками в шапочках Санты, то это так или иначе означало, что пора с этим завязывать. И я ни разу не отвлеклась. Нет. С каждым вдавливающим движением пера ручку в бумагу я только крепче задумывалась о своем незавидном положении, об Эдварде, о котором надеялась забыть, о той ночи, да обо всем вместе. Если бы на мне сейчас была цепочка, она бы непременно выжгла мне кожу на груди, ей богу.
Мне нужен был свежий воздух и время на размышления. Я взяла с собой корзину, чтобы срезать последние из оставшихся роз. Цветы так или иначе меня успокаивали. Но как только мы с Крекером занялись этим вроде как умиротворяющим занятием я поняла, что к примеру белые розы, ассоциируются с тем, кажущимся уже таким далеким туманным и промозглым утром, когда мы разошлись, словно корабли в гавани. Их нежные молочно-белые лепестки и снежно-белые цветки напоминали мне только об одном единственном человеке, о фотографиях, которые в беспорядке лежали в той же коробочке, где и ручка, со ставшим скрипучим от заезженности голосом. И я срезала их первыми, подсекала ножницами стебли, складывая в корзину, действуя раздраженнее с каждой секундой своего пребывания здесь. На красные я не могла смотреть без отвращения. Меня снова мутило.
Я представляла себе безрадостные картины того, как я буду находиться здесь, во дворце, смотреть в окна, бродить призраком [призраком девственницы, но уж лучше оставаться им, боже мой, уж лучше им, нежели оказаться в руках такого мужа, как принц Бельгии] по коридорам, а где-то на «Вилле Аркадия» будут пить вино, смеяться и загадочно улыбаться люди в масках и без них, а аромат дорогих духов будет стоять в воздухе. Я уже сказала, что я не пойду. Соглашусь – все станет очевидным. Да и с чего бы. Последний месяц я окончательно поняла, что все разрушено.
Проблема в том, что это он оказывался взрослым, а я, как бы не претворялась, не скрывалась за оболочкой короны, не умела з а б ы в а т ь. Неожиданно, обрезая розы, я вспомнила весь тот разговор с н о в а, от начала и до конца.
— «Мы можем все забыть», — будто передразнивая его, щелкая ножницами все активнее. Пожалуй, цветы нельзя было давать мне в руки. — Мы можем все забыть и пойти веселиться в этот сомнительный дом, на этот дурацкий бал. Ну и пожалуйста, ну и не нужно, — умом я все еще готова была понять, что он был прав, что я сама говорила ему о том же [но разве нельзя было увидеть, что хочу я совсем не этого, когда я говорила об этом? Или обо всем следует говорить прямо? Почему все мужчины предпочитают видеть то, что слышат и никаких намеков?].
Крекер посматривал на меня внимательными большими темными глазами, прислушиваясь к раздраженному щелканью и моему раздосадованному голосу. По крайней мере, сама того не понимая, я снова начала вести себя по-человечески и кажется оживала. Даже такой странной ценой. Дворец возвышался за моей спиной и я чувствовала, как он окружает меня. Иногда это даже успокаивало. Присутствие крепости, куда ты можешь сбежать, даже если на дом он походил с натяжкой, когда так и не смог стать уютным.
В конце концов я ведь не хотела идти на этот бал. У меня ведь всегда были дела. Да и с мамой нужно проводить больше времени – я понятия не имею чем обернется эта операция, я считала своим долгом помогать ей тем, чем могу быть полезна. Мне не до веселья. Я собираюсь стать серьезной, вдумчивой и деловой женщиной. Девушкой. Не важно. Собираюсь серьезнее относиться к своим обязанностям, а как только вернется Эд, заявить, что выйду замуж за него только ногами вперед, а именно что «в гробу я видела эту свадьбу». Эти злорадные мысли тоже придавали сил. О да, пусть они делают то, что хотят. Мне не хочется на этот бал. Не хочется. Мне не хочется танцевать с тобой. Мы во всем разобрались. Для нас единственный выход остаться незнакомцами. О да, я с удовольствием. О нет, не хочу танцевать, как мы делали это когда-то, заглядываться в твои глаза и чувствовать твое дыхание у щеки, касаясь кончиком носа твоего. Боже, ничего я не хочу.
Боже, кого я обманываю.
Подумав об этом я укололась о розовый шип, с шипением одернув руку. Лепесток белой розы окрасился в красные цвета. Волосы выбивались из-под шелкового платка, который я завязала на голове, прежде чем выйти на улицу. Ветер задувал сильнее. Если не срежу все цветы сейчас они ведь все равно погибнут. Обещали, что ветер будет только усиливаться.
Шаги, под которыми хрустела галька заставили меня обернуться. Обернуться, сощуриться и отвернуться. Готова поспорить, что мои глаза то подергивались прозрачной пленкой жгучего х о л о д а, то загорались тем, что называют пламя. В моих глазах расплескалось столько эмоций, которые я не могла, да и не хотела скрывать, что я поспешила отвернуться к кустам, отвечая на приветствие сестры, не прекращая своего занятия.
Вы действительно подружились.
Жаль, что у нас с детства никогда так не получалось.
Кристина осторожно погладила головку розы пальцами. Я же срезала их с раздражением, которому стоило удивиться. Перебросившись фразами о том, что погода сегодня «ужасная» и что природа сегодня «унылая» я, стараясь говорить так, будто мне глубоко безразлично все это начала.
— Я думала, что вы не любите танцевать, доктор Робинсон. Я имею ввиду, — четко выговаривая слова, поддерживая стебель, чтобы не гнулся и не кололся при этом и отказываясь смотреть в лицо. Кажется, это вообще первый раз с того вечера-ночи, когда мы заговорили. Или я заговорила. Голос не казался мне чужим, но в нем появилось что-то безмерно колючее. — что вы похожи на того, кто презирает подобные сборища.
Мне казалось, что шипы из роз каким-то образом перебежали по всему телу, и начали топорщиться у меня из всех мест. Казалось – возьми меня сейчас за руку и обязательно уколется, как и я о свою розу. Розы вообще имеют свойства колоться, так что не стоит об этом забывать, когда имеешь дело с этим цветком. Хотя он выглядит вполне невинно.
— Из всех нас подобные сборища с детства презирала именно ты. Или не имела достаточной смелости, чтобы их посетить. Ведь там никто не говорит куда наступать и не готовит для тебя заранее продуманный сценарий. Это как подыгрывать кому-то на фортепиано. Нужно уметь подстраиваться. А ты не умеешь.  Не срывайся на человеке, боже, — она звучит скучающе-задумчиво, будто она говорит о самых обыкновенных вещах на свете. Снова. Будто это само собой разумеющееся, что я не такая, как она. Не такая открытая, не так легко принимаю всех незнакомцев к себе и вообще, что похожа на маму. — Никогда не смогу понять, почему ты вечно всем недовольна, — она пожимает плечами.
По крайней мере вы еще не ходите взявшись за руку, как это любят делать дети, когда дружат. Идут под ручку и размахивают ими. Мол, мы лучшие друзья. Да, с Кристиной легко. Безусловно – она общается с тобой и будто не жалеет, если вы перестаете. Легко отпускает и ты не испытываешь угрызений совести. А взглянув на меня…что там? Неприятно? Воспоминания? Я не умею отпускать. Мне не на что злиться. В конце концов мы все решили. Он сам сказал, что хочет поставить точку.
«Так увольняйтесь тогда. Только это поставит точку. Я уже поняла, что все ваши точки я буду превращать в запятые, точки с запятой и многоточия. Я не могу. Я не могу, слышишь?».
— А я никогда не смогу понять, почему ты от всего приходишь в такой восторг или почему тебе нужно принять участие во всем. Если бы ты с таким же энтузиазмом выполняла нечто вроде помощи в благотворительных столовых, то корона бы засияла, — цежу сквозь зубы.
Она права и это злит еще больше, будем честными. Права, что мне никогда не хватит смелости. Что я та самая правильная девочка, которая делает, что ей говорят и когда ей говорят, потому что слишком боится потерять чье-то расположение или слишком зависит от разочарования близких. Потому что хотя бы кто-то из нас не должен причинять родителям проблем. Я была старшей и значит это должна была быть я.
— Для таких вещей у нас есть ты, — и тут она смотрит на меня и мы возвращаемся к тому, от чего всегда начинали.
Я хотела оставаться в тени и мне бы не было обидно [вот только сейчас мне было обидно и больно от этой тени] в ней оставаться, а она пыталась из нее выбраться. Ей шел высший свет, а ко мне он скорее присматривался. Или я была для него слишком хороша, как говорил отец. Наконец, я поднимаю глаза на него, встречаюсь с голубым взглядом – стылый ноябрьский воздух застревает в легких и кажется превращает любой яркий и насыщенный цвет в нечто серое с оттенком.
Во мне забурлили самые разные эмоции. Я бы могла сказать сейчас столько всего, о чем бы потом жалела. Что он не должен идти на этот дурацкий прием-бал-что-то-там-еще, что уж если идет, то должен идти со мной. Что я не хочу и не могу быть никем, но и другом быть не могу. Что я, как и тогда на красноземельной тосканской дороге, не хочу просто дружить, просто хорошо общаться, просто быть пролетной птичкой в твоей жизни.
Белокурые волосы высвобождаются из-под платка, скользкая шелковая материя сползает с головы куда-то на затылок.
Постепенно взгляд снова становится холодно-усталым, с нотками бесконечной безразличности. Я вспоминаю, что уже наговорила много глупостей и что вообще-то сама пыталась избегать дальнейшего сближения все это время с того октябрьского дня. Все это в итоге не имеет значения.
— В любом случае, — заканчивая с розами, корзинка итак наполнилась. Теперь она свисает с руки, а я снова складываю свои руки перед собой. — я бы советовала перед тем, как идти туда научиться танцевать. Боюсь, одними «покачиваниями» вы не сможете обойтись.
Кристину, как обычно, это ничуть не смутило. Ее бы не смутило кажется, даже если бы я сказала, что он неизлечимо болен и танцевать не может. Она только улыбнулась, глаза приобрели кошачье выражение. Между нами всегда было что-то похожее, но посмотри на нас со стороны иной раз и прохожий бы усомнился бы в нашем родстве. Серьезно.
— Ну, научиться танцевать вальс не так уж и трудно. И «там», как ты говоришь, никого танцевать особенно не заставляют. В конце концов, мне не сложно подучить, если доктор Робинсон захочет.
— Удачи с этим. Оставлю вас, — обхожу, отхожу, под ногами только громче захрустит галька.
Крекер тявкнет, прежде чем засеменить следом. Надеюсь, что вышло по крайней мере гордо. По крайней мере корону на голове удалось сохранить. Мне безразлично. Не нужен мне этот бал.

____________________________♦◊♦____________________________
Я разбирала корреспонденцию мамы, стараясь не отвечать на вопросы об Эде, да и вообще стараясь не отвечать на что угодно из того, что касалось свадьбы. Мама казалась задумчивее обычного в последнее время, а еще мне казалось, что на ее столе появились неизвестные мне лекарства. Раньше я их не замечала. Иногда она будто теряла связь с реальностью, уходила в дебри каких-то мыслей. Может она вспоминала. Вспоминала, как молоденькой, но ужасно серьезной девочкой отказывалась танцевать с каким-то герцогом, а потом не смогла у всех на глазах отказать в танце Тони, да он собственно и не спрашивал особенно. Кажется, это было на третьей палубе какого-то теплохода, где собрался лондонский бомонд.
Может, это были далекие воспоминания детства, когда они угадывали в очертании облаков зверей и птиц вместе с Ричем, а он хмурился, но не спорил. Да и вообще они обычно молчали.
Может быть мама думала о ней, о Лили. Будто угадывая странно-напряженное настроение своей дочери, но почему-то не решаясь спросить. Собственно говоря, мы обе не решались сказать друг другу очевидного, поэтому просто молча сидели над бумагами. За окнами стоял промозглый ноябрь 2015-ого, до Рождества оставалось два месяца, но никакого рождественского возбужденно-радостного настроения разумеется никто не чувствовал. Мы утешали себя тем, что в декабре будет лучше.
— Сколько еще открыток и писем следует подписать? – я не заставляла ее выходить из этой задумчивости, давая ей время побыть наедине с собой.
— Еще 189, — читая бумаги из министерства иностранных дел. Наверное, мне действительно самое время интересоваться государственными делами.
Мы помолчали, снова каждый думал о своем. Рядом с мамой на самом деле очень удобно думать, но далеко не так удобно говорить. Ее взгляд задумчиво скользил по моей фигуре. Может быть она думала, смогу ли я стать хорошей королевой или смогу ли я стать хорошей мамой. Лично я не была уверена ни в том, ни в другом.
— У Тома синяк, ты видела? Неужели он подрался в школе?
— Что же, по крайней мере возможно у его обидчика точно такой же. Папа был бы разочарован, если нет.
— Ваш папа говорил, чтобы вы никогда не делали того, чтобы сделал он. Я не знаю, стоит ли интересоваться у твоего брата что происходит. Подростки очень хрупкие…
— Да, очень хрупкие.
Я не стала говорить ей, что в этой семье мы все какие-то неудачно-хрупкие.
Мы бы и еще так проговорили, обо всем и ни о чем, путаясь в бесконечных шуршащих бумагах с вензелями министерств и ведомств, которые необходимо было подписать. На самом деле редко какой-то документ остается без подписи, для многих этот красный ящик, стоящий у мамы на столе, является формальностью. А у нее сохранилась привычка все прочитывать, что бы это ни было и, быть может, над этим раздумывать. Она по крайней мере не превращала свою должность в повод для насмешки.
Я решила принести ей чай, как только заметила, как краска медленно отливает от ее щек и мы решили сделать перерыв. Я сказала, чтобы маме заварили зеленого чаю с мятой, сама хотела было спуститься к мистеру Драмонду – иногда я думала, что если бы не стала королевой, то могла бы стать наездницей или торчать на кухне. Привычная суета, запах сладкого, жареного и острого иногда развлекали, а иногда успокаивали. К тому же, мистер Драмонд так или иначе всегда умудрялся поднять мне настроение. Так было с детства, когда он исподтишка, молоденьким мальчишкой с жутким и непонятным австралийским акцентом, строил мне рожи и изображал нашу гувернантку, которая в сотый раз повторяла, как правильно и лучше держать чашку и не прихлебывать.
Но до мистера Драмонда я не дошла. Остановилась на нашем этаже, перед дверьми в музыкальную гостиную. Сквозь зеркала было заметно, что стулья вынесли и теперь, кроме рояля, там в принципе ничего не стояло – место появилось неожиданно много. Папа и Том расположились прямо напротив, Том периодически что-то проверял в своем телефоне, отец читал книгу, в содержание которой он однозначно не всматривался. Впрочем, знаете — Том тоже не особенно вглядывался в телефон. Скорее, обоих мужчин нашей семьи интересовало то, что происходило за дверьми, которые были открыты и можно было разглядеть происходящее. Женское любопытство всегда будет играть со мной злую шутку.
— И что там такого интересного? На что вы так любуетесь, как будто там увидели голливудскую знаменитость? Дженифер Лопес заглянула на чай, а я не знаю? – я постаралась, чтобы голос звучал бодро. В конце концов, если я буду звучать подобно унылой камбале, то отец все узнает, заметит и выпотрошит из меня правду, как из той же камбалы. 
Том привычно увернулся от того, чтобы в его волосах копалась моя ладонь, но потом все же мужественно это стерпел, хотя и уточнил «не могла бы я быть так любезна и не трогать его волосы», на что я с упрямой улыбкой ответила, что «нет».
— Кристина учит доктора Робинсона танцевать, — выдержав мои приставания к его кудрявой голове ответствует Том, кивая на открытое пространство гостиной.
Мне показалось, что сейчас я снова начну рычать. Иголки начали воинственно топорщиться во все стороны. Моя бровь иронично вздернулась вверх и, о боже мой, я понятия не имела, что вообще способна на такое выражение. Отец прикрыл книгу, кивая на фигуры, аккуратно вальсирующие в свете электрических ламп [из-за хмурой ноябрьской погоды во дворце нещадно гоняли электричество]. Когда они сбивались с ритма и ее голоса, неожиданного терпеливо отсчитывающего: «Раз, два, три», они начинали заново. Кристина всегда хорошо танцевала, всегда любила это и не важно что – я уже говорила, что ей все удается лучше. Моя улыбка стала дрожать, глаз нервно задергался. Мне все равно на этот бал. И все равно, что ты с таким божьим рвением решил к нему готовиться. Меня – девушку с ворохом проблем за плечами не должно это интересовать.
Не должно.
Мне все равно.
— Это настолько интересно? — я готова поспорить, что весьма.
Я вообще терпеть вальс не могла. Мне нравились покачивания на одно месте именно потому, что они отличались от любого вальса. Но может быть, как я уже когда-то думала, дело в том, что я никогда не танцевала вальс с нужным человеком. И жаль, что тебя учу не я. Да я и не могу.
— Ну, не так уж интересно, но мы поспорили, — отец откладывает книгу с видом «лучше бы это была Дженифер Лопес». — Поспорили – сколько он продержится и не распсихуется. Или когда у твоей сестры иссякнет терпение. И кстати, у твоего брата последний круг и я выиграл. Потому что пока он неплохо держится. Том посчитал, что 20 кругов не больше. После 20-ой попытки остановится.
Стоит завести тираду о том, что происходит с моей семьей, когда ее лишают деятельности. Когда погода плохая. Или им действительно приносит наслаждение за подобным наблюдать? А может быть все наши, просто наблюдали за этой дружбой с любопытством и осторожностью, потому что от моей сестры можно ожидать чего угодно, а нам нужно быть к этому готовыми.
Никто не поставил, что ты дойдешь до конца. Считай, что в моей семье всегда есть азарт и интерес, мы всегда хотим выигрывать, всегда отдаем долги [и не плохо было бы, если бы и я не ходила у тебя в должниках]. Еще раз брошу взгляд на вас, понимая, что у тебя действительно получается, что Кристине не надоедает из-за какого-то ее принципа не останавливаться, что вы или же ты один очень красиво смотритесь в этом самом вальсе. Один. Два. Три.
О нет, об этом бале мне не дают забыть совершенно.
— Тогда, я тоже сделаю ставку, — мрачно разглядывая это красивое зрелище, заявляю я. Да, это не скачки и обычно я никогда не участвовала в этих спорах Тома и папы, считая, что это глупо, да и моя удачливость неизменно подводила. Но сейчас, когда мой подбородок снова начинал дрожать с обидой маленького ребенка, я хотела сделать хотя бы это. — я поставлю пятьдесят фунтов на то, что они не остановятся, пока не протанцуют один круг без единой ошибки, а потом не разучат еще пару тройку танцев. Они дойдут до конца и поедут на бал. На этот чертов бал, — я разворачиваюсь резко, на пятках, вызывая взгляды полные недоумения у отца и Тома и шагаю в противоположную сторону от танцующих, сильнее сжимая руки в кулаки, сминая ткань юбки.
Да, я действительно больше не надевала лимонное платье. А между тем, оно и было у меня одним из любимых.
Том занес мне мой выигрыш вечером. Я посмотрела на деньги в его руках с удивленным видом, а потом мне захотелось, чтобы они воспламенились. В нашей семье всегда все серьезно. Слава победителям.

0

13

Мы лежали на кровати, Том листал комиксы, устроившись на моем плече и закидывая ногу на ногу, я не придумала ничего лучше, как разглядывать потолок, иногда заглядывая на страницы и славливая какие-то диалоги. Синяк на щеке к счастью прошел, но никто из нас так и не решился спрашивать откуда он – как только мы пытались поднять эту тему он мрачнел, опускал голову, ресницы начинали трепетать и он замыкался, отказываясь после подобных допросов вообще с кем-то разговаривать. Я предпочла бы, чтобы он сам все рассказал, а не ограничивался лаконичным: «Упал». Но он не торопился, а я не торопила его. Так мы и лежали в моей комнате, на моей кровати. Он – на моем плече, а я закидывала ноги на спинку кровати. Посмотри на нас – и мы ничем не отличались бы от обычных братьев и сестер, разве что между нами царило подозрительное миролюбие. Да, Том оставался для меня особенным и неожиданным ребенком, появившимся без особенного предупреждения и неожиданно, доставлявшим мне куда меньше хлопот, чем моя сестра. Я знала, когда у него выпал первый зуб, поступив в университет, я присылала ему деньги на карманные расходы, потому что когда тебе десять лет, то родители не позволяют пользоваться финансами. И я всегда гордилась, что знала о нем больше других. Том вырос. А я, кажется, отказывалась.
— Знаешь, я прикинул, прикинул вид маминого заболевания, частоту развития осложнений, удачный процент успешных операций и опыт доктора Робинсона [почитал статьи] и в итоге посчитал, что шанс успеха 95%. Нам точно не о чем волноваться.
Я лежала, сканировала глазами потолок, периодически посматривая на часы, будто они умеют отмерять дни. Бал уже завтра. Да, я все еще думаю о нем и о том, как же хорошо они будут смотреться там без_меня. Пусть я и избегала «Виллы Аркадии», но я не могла избежать факта своего сумасшествия. А еще того, что возвращение Эда было не за горами. И я говорила об этом Тому. Говорила и говорила, а он хмурился и хмурился, но остановить меня было сложновато. Я пропускала мимо ушей ворчание вроде «я не твой психолог», «ну и что», «ну и зачем мне знать», но когда я доходила до Эда он мрачнел еще сильнее и я уверена, что в его нечленораздельном бурчании можно было понять: «Хрен моржовый». Я не возмущалась. Потому что хрен моржовый он и есть, пусть это и весьма неприлично.
— Тебе просто нужно не обращать внимание. Ты же говорила, что между вами ничего н е т, — от этой фразы, пусть брат и не вкладывал в это столько трагичного смысла, было что-то болезненное. — Подумаешь, бал. Кристина скорее всего не будет с ним танцевать, а он поехал туда чтобы развеяться. Говорят, в этом году там много актеров… — его голос стал чуть мягче и мечтательнее. Хотя у брата в принципе был удивительно подростковый голос, который если и ломался где-то в 13 лет, то не перешел за оттенки басовитости.
Я продолжала скользить взглядом по комнате. По фотографиям, которые он тогда, стоя с фонариком, направленным на рамки, разглядывал. По креслу, на котором он сидел. Теперь даже моя комната превращалась в обитель воспоминаний о Кристофере Робине. Это неизлечимо. Потом взгляд падает на тумбочку, где лежит невскрытое приглашение с просьбой ответить до бала о своем намерении прийти в Блэкмур-хаус не позднее завтрашнего дня. Взгляд стал более осмысленным.
Никто не просил меня называть свое настоящее имя.
Никто не просил меня уведомлять всех и вся о том, что я собираюсь поехать куда-то. Я могу сохранить свой принципиальный отказ, но кто узнает в какой-нибудь девушке в маске принцессу Лилиан, если даже в ответном приглашении будет лишь назван твой выдуманный псевдоним.
— Знаешь, Том…ты прав… — на самом деле я же даже не слушала то, что мне пытались втолковать, на моем лице начинала играть лукавая, по-настоящему лукавая улыбочка, будто я только что задумала как минимум украсть Рождество.
Почему я должна сидеть взаперти и отвечать за свои поступки? Может хватит. Если кто-то может пойти. Значит и я могу пойти. Если кто-то может забывать так легко, значит и я могу. Я не обязана постоянно быть несчастной. А о моей ш а л о с т и никто не узнает. Мы умеем хранить секреты.
Брат же, обрадованный тем, что к нему прислушались радостно подхватил, не понимая того, чего это я так мерзко хихикаю.
— Вот, вот и я говорю что тебе не стоит…
— Мне просто стоит пойти на бал.
—…ходить на бал. Что?!
Но я не слушаю, подрываясь с кровати так, что голова закружилась, вскрывая конверт, который так поэтично и, впрочем, так ожидаемо, пах каким-то французским парфюмом и был написан от руки перьевой ручкой. Будто меня и правда приглашали в тайное общество. За все время, что я получаю не вскрывая эти конверты – этот первый, содержание которого я прочитываю. Бегло пробегаюсь по строчкам. В голове уже созрело и платье и то, что я напишу в ответ. И то, кем я буду.
Нет, я не собиралась преследовать их – пусть они делают то, что хотят.
Но я отчаянно хотела доказать всем и себе в том числе, что я, как и тогда в Италии, способна на безумные поступки вроде танцев в бочонке с виноградом. А в данном случае на бал-масок. Что я не скучная дама, которая зачахнет над камелиями, а девушка, о которой можно сожалеть. Что я могу быть кем-то еще кроме принцессы. И что я могу удивлять. Я не «Лили-без-сюрпризов» и уж точно не зайчиха трусиха. И потом, все любят немного таинственности.
Когда мой брат увидел, что меня не получится отговорить и мое одухотворенное лицо, наблюдая за тем, как я ношусь по просторной комнате, с письмом в руках, усаживаясь за письменный стол, чтобы потом экспрессом передать письмо в Блэкмур-хаус, он со стоном упал на кровать, закрывая лицом ладонью, бесконечно прекрасно пародируя знаменитый facepalm.
Принцесса едет на бал.
Я снова почувствовала себя живой.
____________________________♦◊♦____________________________
Холод кусал за ноги, забираясь под подол платья и я пожалела о том, что не догадалась взять хотя бы манто. Ноябрьские вечера кажутся чем-то совершенно зимним, но ноябрьские ночи это вообще отдельная ария зимних холодов. Буцефал, почувствовав свежий воздух и возможность разбежаться наслаждался. Серый силуэт мелькал между деревьями леса Эппинг, где когда-то я повредила свою несчастную лодыжку. Темнело быстро, людей на тропинках попадалось крайне мало, а когда мы свернули к Блэкмуру они и вовсе исчезли, хотя я ожидала услышать жужжание автомобильных двигателей и шуршание шин эскортов, доставляющих участников ежегодного торжества [кто-то и вовсе называл все это вакханалией] к месту сбора. Но нет – лес был таинственно тихим и нелюдимым. Поскрипывали стволы старых деревьев, мокрая холодная листва отскакивала от копыт, когда мы перешли на галоп. Теперь морозец кусал за щеки, капюшон длинного, перламутрово-розового плаща, постоянно спадал с головы, каким бы глубоким и хорошо закрывавшим эту самую голову он не был. На самом деле я переживала лишь за то, что от моей прически, над которой я и пара стилистов колдовали целый вечер, ничего не останется или что я потеряю какие-нибудь шпильки по дороге сюда. Мы казались бело-розовым облаком в этой мрачной осенней глуши, когда вдалеке заблестел окнами и фонарями тот самый таинственный Блэкмур-хаус.
На самом деле я опаздывала, пусть и ненавижу опаздывать. Мне пришлось дождаться, пока все лягут спать, а я сама вялым тоном, отказываясь от еды [желудок сводило от волнения] и смахивая все на головную боль, сказала, что останусь на вечер в своей комнате, что учитывая все мое прошлое состояние было объяснимо и никто не заподозрил неладное, кроме разумеется Тома, который и был призван «прикрывать тылы», хотя весь ужин он только и делал, что строил мне л и ц а. Лица – это когда он качает иронично головой, выгибает брови и комментирует лицом каждое действие. Я тихонько пнула его ногой под столом, попадая по коленке. Хорошо, что я была не на каблуках.
Когда же я дождалась этого вечера, когда все успокоились и утихомирились, я смогла надеть свое платье, в спешке заказанное из магазинчика нарядов разных эпох. Когда-то мы заказывали там платье для тематического вечера 19-ого века, посвященного королеве Виктории. Удивительно, что за сутки они смогли подобрать для меня то, что было нужно мне. Светлое, такое нежное-нежное розовое платье, напоминающее мне чайную розу или розовые камелии, растущие в маминой личной оранжерее. В нем не было мешающей мне пышной юбке, как у платьев принцесс, но зато были бесконечно прекрасные длинные рукава, которые при взмахе руками напоминали крылья бабочки, а теперь, когда мы легким галопом скакали к месту-X они и вовсе развивались на ветру вместе с плащом, доставленным оттуда же и магически-завораживающе посверкивающий серебром и перламутром в свете редкой луны, выглядывающей из-за туч. Я старалась не думать о том, что туман уже начинал опускаться, что совы ухали весьма зловеще и о том, что тут где-то должен пробегать кто-то безголовый. Спасибо, Т о м.
Впрочем, главной прелестью этого платья я находила платочек, который я, отказавшись от идеи маски, казавшейся мне пугающей, приспособила как вуаль. Я говорила, что люблю вуали еще там, сидя у него на коленях в автомобили. Вуаль крепилась к прическе, цепляясь за в общем-то скромную диадему с вкраплениями настоящих бриллиантов. Нет, я не хотела быть фальшивкой даже здесь. Вуаль была прелестной и меня немало забавил тот факт, что я смогу быть никем не узнанной даже, если бы кто-нибудь захотел нарушить правила и узнать кто же я такая. Я казалась себе гением. Я предвосхищала себе это представление. К тому же, я решила, что платье непременно должно быть р о з о в о е. Возможно, это будет тебя раздражать. Или ты не захочешь ко мне подходить. Возможно обиженный ребенок, которого однажды решили не переубеждать, все решил делать на зло. Но я продолжала собой гордиться. Я буду розовым безумием, которое будет действовать тебе на нервы. Тут нужно было сказать громкое: «Ха-ха!».
Я не могла взять машину, потому что это бы вызвало лишний шум и проволочки. А я всеми силами души обрадованная своей затее, которая казалась мне схожей с побегом из посольства [главное, чтобы последствия не были столь же болезненны], хотела сохранить все в тайне. Тайна п л е н и т. Поэтому, выбегая на ноябрьский холод в этом легком, воздушном платье если не Золушки, то хотя бы Авроры, в туфельках, если не хрустальных, то по крайней мере которые нигде мне не давили и позволили бы танцевать хоть всю ночь на пролет, я направилась к конюшням, с великой осторожностью стягивая с дверей тяжелый засов и впуская в теплое пространство овса и села холодный ветерок. И мой белый [все серые лошади кажутся белыми] конь меня узнал, заволновался и захрапел, он прял ушами, смотрел на меня, всхрапывал, будто почувствовал неожиданную свободу. Он благосклонно воспринял тот факт, что мы едем не на соревнования и стоял смирно, пока его седлали. Только фыркнул тихонько, когда я, поцеловав его в изящную и большую морду, попросила: «Только тише, малыш, умоляю». В малыше была сотня килограмм, но он послушно шел за мной, а как только убедился, что я достаточно крепко держусь в седле, тронулся с места. И я почувствовала, что дай ему волю и он бы сейчас ринулся в карьер. Таким образом все было до нельзя романтично: я, розовое платье, белый конь, таинственное приглашение. 
Хотя опаздывать и не входило в мои планы, но как только я спешилась около поместья, отдавая поводья в руки подоспевшего лакея, от поняла, что не просто опоздала, а кажется и вовсе явлюсь последней. Что же. Мне нечего терять.
На входе, помогая мне снять мой плащ, стоял человек в маске, напоминающей воронью. А еще маски, которые надевали врачи во времена инквизиции, когда не хотели заразиться чумой. Вообще-то жутковатое зрелище и я подумала, что может слухи и были правдивы и сейчас какую-нибудь девушку вроде меня решат предать огню, как ведьму. Или не знаю…устроить ритуальные игрища. Но пока я делала шаги вперед, к главному залу [«чумная маска» просмотрев мое приглашение и кивнув, назвав меня по имени, которое было указано там, показала рукой на дверь впереди] мои сомнения сходили на нет. Нет, увы, ничего сверхординарного.
Главный зал Блэкмура был большим, хорошо освященным, с огромной хрустальной люстрой над ним, оркестром, который собрали из приглашенных на бал музыкантов [кто-то был в маске, кто-то без нее], по углам расположились столики с закусками, на втором этаже, с балкона которого открывался вид на зал и танцующих, расположился бар. Ничего зловещего кроме той «чумной маски» мне не попадалось. Колыхнулась ткань вуали, как только мимо меня пронесся официант в римской тоге – понятия не имею почему он так вырядился. Собственно здесь все официанты вырядились именно так и я готова поспорить, что им было чертовски неудобно.
Вниз, к череде развлекающихся на диванах, карточных столах и собственно танцующим [сейчас играло что-то фокстротное и чьи наряды позволяли отрывались вовсю] вела лестница, которая показалась жалкой имитацией лестницы нашего дворца, разве что без золота и она была ниже. Итак, игра начинается. Сегодня я не Лили, не принцесса, не наследница и даже не Винздор. Сегодня я та сама Прекрасная леди Ровенна, из книги Вальтера Скотта «Айвенго». Всякий англичанин ее знает [ну, или хотя бы должен был слышать]. На самом деле мне больше нравилась Ребекка, но я была блондинкой, да и мое платье больше подходило именно под этого персонажа. Возлюбленная Айвенго на которой он женился. И теперь, если кто и спросит, даже если узнает [спаси Господи конечно], то я представлюсь так и только так. Ведь первое и единственное правило этого мероприятия – не задавать личных вопросов, не интересоваться личностью и не подавать вида, даже если узнал. Все мы здесь – м а с к и.
Определенно опаздывать, кажется интересным занятием, пусть я никогда и не умела – точность вообще-то вежливость королей. Пока я спускалась с этой лестницы, чувствуя себя точно Золушкой на балу [не терять бы туфельку и не превратиться в тыкву], пара-тройка масок и прочей богемы, оглянулась на меня, оркестр как раз замолк, что создало в зале нечто наподобие вакуума — я спускаюсь со ступенек, на меня смотрят, мне не привыкать на самом деле ко всеобщему вниманию, да и я не уставала напоминать себе что я сегодня…не совсем я. И я спустилась, расслабленно забирая с подноса, услужливо преподнесенному мне официантом шампанское, делая глоток.
На самом деле – не очень-то и хорошее, бывает и получше, но я сделала еще пару глотков и еще. Выпив бокал, я кажется, неожиданно для себя и для удовольствия заинтересованных в моей таинственной персоне, скрытой за этой розовой вуалью, расслабилась и окончательно развеселилась, оказавшись в обществе знакомых и не очень людей [в основном мужчин].
— Что же, господа, никто не пригласит даму на танец? Я смогла выйти из своего замка всего на одну ночь, — мой голос для меня звучал как-то иначе, вроде бы я даже кокетничала и впервые не видела в этом ничего зазорного. Подумаешь – легкий флирт. Мне нужна была разрядка, которую, как я полагала я заслужила.
«Маски» задергались, парочка незнакомых мне молодых людей в смокингах и костюмах-тройках заспорили, кто будет первым, [кажется недалеко от нас я узнала племянников сэра Конора] но в итоге вперед вышел кто-то в костюме Генриха VIII. Поправив шляпу, «маска» протянула руку.
Как раз кто-то заиграл на лютне.
— И куда же пропал ваш благородный Айвенго, леди Ровена? — голос был бархатистым и обволакивающим. Нет, никакого сравнения с твоим голосом, разумеется, но я думаю многие девушки были бы от такого в восторге. Низкий, мужской голос. Пожалуй, персонаж, выбранный им ему отлично подходил.
— А что вы сделали со своей Анной Болейн, сир? Ну, мой рыцарь ускакал на охоту, а мне пришлось посетить эту скромную и уютную обитель…Ваше Величество, — вуаль скрыла мою усмешку. Боже мой, как же забавно было называть кого-то собственным титулом. От этого мое предприятие показалось мне еще более забавным.
Нет, на самом деле мой рыцарь никогда меня не заберет, да и вообще наверняка отлично проводит время. Не знаю в чьей компании – дамы, сестры или вина. Нет, мой рыцарь если и ускакал, то к своим обязанностям и своей жизни. И лучше бы ему скакать быстрее. Мы продолжали улыбаться друг другу, делать какие-то комплименты, что сходило бы за приятный флирт и заигрывания, которые я никогда себе не позволяла, но теперь за вуалью и в образе любви Айвенго – почему нет? Иногда «король Англии» через чур сильно сжимал мою руку или наклонялся слишком близко, но меня это не особенно смущало.
— Так я могу украсть вас на сегодня? – спрашивал он этим особенным голосом, который, я полагаю, должен был сводить всех с ума, но на меня такое не действовало. Впрочем, он был мил и обходителен. 
— Только если сохраните мою голову в целости, — игриво замечаю я.
Не понимаю, что подмешали в шампанское.
После еще череды танцев, которым нас с Кристиной учили, еще паров бокалов шампанского, которое не ударяло особенно в голову, позволяя просто чувствовать себя расслабленно и неожиданно в своей тарелке, я поняла, что ищу глазами… да, я искала тебя. Кристина, в красно-черном платье с высокой прической-париком, кстати без маски, будто ей и нечего скрывать с видом: «Да-да, я принцесса, посмотрите, кто не узнал меня», кажется была Анной Карениной и этот образ показался мне трагичным. А где же был ты? Она как обычно блистала и сияла в своей компании, где я разглядела и узнала собственно Леонарда Маккалена, который надел фрак. Скользя задумчивым взглядом по толпе и рассеянно реагируя на комплименты я смогла рассмотреть т е б я. Наткнулась, потому что в какой-то момент почувствовала чей-то внимательный взгляд на своей спине. Я вообще всегда замечаю, когда смотрят. И, лишь слегка обернувшись, продолжая играть полнейшую незаинтересованность, я увидела твой силуэт, а сердце забилось тревожно и неправильно.
Нет-нет, все ведь не ради тебя. Я просто хотела на бал. А наши дороги разошлись, как бы я не плакала куда-то тебе в грудь о своей несчастной жизни.  Нет-нет, мое сердце не должно замирать. Не должно, но как только я оборачиваюсь полностью, то оно замирает, останавливается и моя довольная улыбка предательски тускнеет, превращаясь в нечто нежное и задумчивое.
Боже, я не совру, ты действительно выглядишь бесподобно, даже если это самый обычный смокинг [признайся, что не хотел усложнять]. Боже, ты больше чем кто-либо здесь, кто прячется за чужие личины, только бы не показывать свою, походил на принца, походил и не походил на себя. Ты был таким бесконечно красивым, что, я сделав глубокий вдох забыла сделать выдох, поэтому просто отвернулась и надеялась, что вышло не слишком резко.
Вокруг меня тоже образовалась своя компания из поклонников, мы обсуждали политику, нашу семью, музыку и искусство. И они забавно хорохорились передо мной. Но я чувствовала, что ты на меня смотришь и постепенно это начинало не то что раздражать, но беспокоить. Я плавно перемещалась из одного конца зала в другой, а ты каким-то образом оказывался там же. Я брала вино в том самом баре – снова видела тебя, твои голубые глаза, твою фигуру и постепенно все ближе. Ты будто незаметно для других, следовал за мной, то теряясь в толпе приглашенных, то вновь появляясь и я начала бояться, что однажды все же столкнусь с твоей спиной, ей богу. Или уткнусь тебе в грудь – ты появлялся и исчезал слишком незаметно. Я скрывалась за колонной – ты оказывался за следующей. Это своеобразная романтичная игра в прятки или догонялки.
А может быть это были кошки-мышки. Как бы там ни было я начала бояться, что ты меня узнал. Мне было совершенно все равно узнают ли меня Лесли или Миллеры, но если меня узнаешь ты, я, пожалуй, п р о п а л а. Вся затея была в том, чтобы отдохнуть, доказать, какой я могу быть и, возможно п о д р а з н и т ь с я. И только. Ничего серьезного. А твой взгляд начинал меня смущать, вытаскивая наружу самую обычную Лили, которая под вуалью еще немного и станет заливаться краской.
В итоге я только сильнее уходила во флирт и щебетание с масками и не только, улыбалась их шуткам и танцевала с ними все танцы, за исключением в а л ь с а. Нет, это был особенный танец и я, пожалуй, приберегу его напоследок.
— А вы любите петь? — зачарованно спросил еще совсем юный посетитель этого места, в котором без труда угадывался, даже в его костюме гусара, Тим Хадсон – юный математический гений, который поступил в Оксфорд в 16 лет. И он смотрел на меня так, будто я уже надела корону и мантию. Такой прелестный ребенок.
— Ах, — это глупое манерное «ах». От него мне смешно, но мне нравится их реакция. Все они будто подслеповаты. Так это работает так? Так это всегда получалось у Кристины? — на самом деле очень люблю.
— Леди, вы обязаны спеть, — заявил «золотой голос» нашего театра, своим особенным баритоном. Его не узнать было бы и вовсе странно.
Я хотела было отшутиться, но, когда поняла, что ты находишься в опасной близости от меня, действительно опасной, я решила, что самое время сменить локацию. Даже если для этого придется метнуться прямо к оркестру. Да, я улетала от тебя как только ты оказывался непозволимо близко и рядом.
На самом деле, как бы это ни было смешно, но я не любила выступать перед публикой. Отголоски этой нелюбви оставались до сих пор. Шепнув оркестру, что именно собираюсь исполнить, остаюсь на месте, разворачиваюсь к публике. Тут далеко не все, впрочем заинтересованы. Кристина права – здесь все могут заниматься тем, чем хотят. Никто не просит снять вуаль, а я пользуясь тем, что никто моего лица не видит, нахожу свою точку фокусировки. Из-под этой вуали так удобно смотреть на тебя, если честно. И твои глаза это идеальная точка фокусировки.
— Позволь мне тебя не любить, позволь не желать того, чего так боюсь и так страстно желаю, — мой голос удивительно не дрожит. Уверенность, постепенно поднимается из глубин души вместе со взглядом. Заинтересован. Заинтересован в незнакомке за вуалью? Узнал бы кто я, не стал бы подходить так близко, останавливаясь где-то по центру. На тебя очень удобно смотреть, знаешь?
— Не отбирай мою весну, не забирай мою жизнь. Знаю, что твой поцелуй был моим падением, — прислушиваясь к звукам виолончели и фортепиано, которые мне подыгрывают.
Я не сомневалась в том, что мне следовало исполнить. Да, твой поцелуй изначально был моим падением, моим fall и я не могу понять куда. Смотрю на тебя, прикрывая глаза, прислушиваясь к музыке и своему голосу, которых эхом разносится по притихшему залу поместья Блэкмур, и мне кажется, что я все еще та же Алиса, которая погнавшись за кроликом, не смогла его догнать, но все еще бежит за ним. Да, я все еще если не падаю, то проваливаюсь. И все еще помню, как ты целовал меня не так давно, как холод фонтана сходил на нет, как капли падали с губ. Я помню. Любой твой поцелуй – падение. И сейчас я тоже п а д а ю. Черт тебя возьми.
— Я слаба, я сбита с толку, ведь ты рядом со мной стоишь. Лучше бы было, чтобы я убежала, только нет, я останусь. Помоги мне тебя возненавидеть…
По крайней мере помоги мне тебя не любить. Сделай что-нибудь, чтобы я тебя разлюбила ну же. Не смотри на меня вот так сейчас хотя бы.
Не знаю, куда приведет меня путь: может к счастью, а может к страданию.
Знаю лишь, что не покину я эту мечту. Но помоги мне тебя не любить. О тебе никогда не мечтать. Тогда лишь буду освобождена, когда даруешь мне свободу ты.
Если я тебе принадлежать должна, то должен ты поклясться мне в одном… Дай мне лишь тебя любить. Если также любишь ты м е н я.

На последних строчках голос затих, задрожал, хрустальным перезвоном отражаясь от такой же хрустальной люстры, летая над заинтересованной публикой. Пожалуй, кого я только не заинтересовала здесь. Несколько «масок» протянули руки, чтобы помочь мне спуститься, кто-то сказал сдержанное «браво» и я снова оказалась во всеобщем внимании, приобретая уверенность, отпивая из бокала шампанского совсем не много и кажется, слишком осмелев.
Я шла по одну сторону от колонн, то пропадая, то появляясь, а ты снова был р я д о м. Меня же, окрыленную успехом, это в общем не смущало. И я, оборачиваясь к тебе едва-едва, интересуюсь:
— Ничего не хотите мне сказать? Вы весь вечер столь загадочно на меня смотрите, — в моем голосе звучит улыбка и я сдерживаю «хи-хи». Потому что оно слишком особенное, а вдруг ты запомнил, а вдруг узнаешь.
Мы проходим еще парочку колон. Не знаю насколько мои попытки флиртовать успешны и приятны лично для тебя. Но мне нравится дразнить тебя. Я поглядываю на тебя иногда, но больше ничего не спрашиваю. Вуаль колыхнется слегка, я улавливаю очень слабый запах твоей туалетной воды. Приятный запах, думаю, если окажусь поближе, смогу почувствовать сильнее. Но не знаю, насколько не рискованно будет оказаться поближе. Впрочем, это будет забавно, верно? Забавно, что ты подошел именно ко мне, заинтересовался снова мной. Я праздновала победу где-то в душе. Нет, я даже торжествовала, стреляя глазками в твою сторону так, как вообще никогда до этого не смотрела. Боже, я буду долго смеяться, вспоминая подобного рода поведение.
— Вам здесь нравится? Вы знаете, я заметила, вы совсем не танцуете. Вы не любите танцевать? — мой голос звучит так невинно, что совершенно непонятно, что я улыбаюсь. «Или в том, что Кристина научила танцевать только один танец?». Не знаю, внимательно ли ты слушал мой голос, но мне показалось, что ты меня не узнал. И я не знала – радоваться мне или же нет. Неужели стоит надеть вуаль и красивое платье [между прочим розовое, тебе же не нравится] и мужчины теряют голову или перестают узнавать в девушках что-то…давно забытое? Впрочем, твоя потерянность мне на руку. И моей забаве, которая я не думала, что выльется в нечто серьезное. Я собиралась театрально исчезнуть, как только наступит полночь, если честно. — А я так люблю танцевать, — заявляю я, ряды колонн наконец кончаются и мы каким-то образом оказываемся друг напротив друга и я действительно чуть было не врезаюсь в твою грудь. Действительно приятный запах, окутывает сильнее. Голова начинает подкруживаться.
И тут дирижер, взмахнув палочкой будто он фея крестная, подал заскучавшему оркестру знак, скрипки взметнулись вверх, фортепиано подыграло и, заиграл тот самый вальс. Да и если не тот самый, то это должен быть вальс.
Мы смотрим друг на друга не отрываясь. Кто-то выходит танцевать, кто-то остается, разномастные и пестрые платья закружатся перед глазами, этот карнавал самого настоящего безумия вдруг придет в движение, завертится в ритме этого вальса.
Раз. Два. Три.
Будто звякнуло что-то тревожно, будто мы вот-вот начнем что-то заново. Я постою неловко, в нашу сторону направятся мои «ухажеры на один вечер», еще секунда и кто-то опередит тебя, кто-то скажет: «Давайте потанцуем?», пародируя знаменитый фильм, а я уныло скажу конечно. Да, господи, я хотела потанцевать с тобой. Еще с того дня на крыше, все осталось также.
Да, хорошо я приехала на этот бал только чтобы не давать тебе с к у ч а т ь, посмотреть на тебя и из-за тебя. И этот вальс…
Ты протягиваешь мне руку.
— Но разве вы о д и н. Никто вас не ждет? — «Разве во дворце тебя никто не ждет, например какая-нибудь Лили и меня не волнует, что я перед тобой. В конце концов тут Кристина, хотя Том был прав и приехали вы вместе только для того чтобы она в первую секунду не засветилась в одиночестве». — Тогда, полагаю, мы можем потанцевать?
Вряд ли у нас было время на объяснения, потому что иначе меня бы натурально похитили. Да-да, к нам направлялась «маска» переодетая в пирата, причем с настоящей костяной ногой. Интересно, как он собирался танцевать. Оправдывая себя тем, что танцевать с тобой должно быть намного приятнее, чем с «одноногим Джо» [а вместо руки у него тоже крюк?] мы завальсировали по помещению.
Раз. Два. Три.
И удивительно в ритм, будто танцевали друг с другом все время, с начала времен и вообще были созданы для того, чтобы танцевать друг с другом и только вместе. Круг. Моя рука начинает казаться мне невообразимо маленькой и неожиданно слабеет, но ты держишь ее крепко. Как никто и никогда не будет держать мои руки. Лопатки чувствуют твою ладонь, все тело отзывается на прикосновение и я улавливаю твои шаги. Кажется мы и вдыхаем и вдыхаем одновременно. Один круг.
Вальс, в котором вздымаются и опадают не только наши грудные клетки, но и ленты чувств. Музыка распускала банты и завязывала их вновь. И я забываю на втором круге о том, что собиралась вести себя непринужденно-легко, дразниться и подшучивать. Впрочем, ты танцевал с незнакомкой. С незнакомкой в розовой вуали. Второй круг.
С каждым плавным, невыразимо плавным движением, колыхалась вуаль, можно было рассмотреть разве что мой подбородок, но не больше. Я следила за твоими глазами, взглядами и движениями губ. О губах, мне пожалуй думать не стоило. Третий круг.
— О, вы прекрасно танцуете, — все же нужно выполнять планы. Кокетничать, флиртовать, подсмеиваться тихонько. — Вальс вам нравится? Ваша девушка не станет ревновать?
Ты скажешь, что у тебя ее нет, разумеется. Я права? И будешь говорить правду. Так почему у меня такое чувство, что даже танцуя со мной, воспринимая меня как незнакомку, меня немного…предают? Бросают? Что за дурацкое чувство? И как забавно, боже мой, что ты меня не узнаешь. Глупый-глупый Кристофер Робин. Да, я могу праздновать победу.
Я могу не думать о шагах – меня учили этому с детства, я протанцевала этот танец миллионы раз. Но да, не с теми и не так. И я будто отдаюсь в твои руки иду туда, куда ты. На четвертом круге мы свернули в центр.
— Между тем я могу назвать точное число танцующих. И вы кажитесь таким загадочным, вам бы пошла борода, милорд, — ко мне, сквозь романтически туман, вновь вернулась игривость. О да, мне ли не знать, что тебе бы очень пошла борода. Мне нравились твои «колючки» на самом деле. Но ты их сбрил. И теперь я, под видом, «дамы с вуалью» [по крайней мере не с камелиями] могу советовать тебе, что тебе носить на собственно лице. Очень хочется хихикнуть. И о боже мой. Никогда не звала тебя «милорд». Отличная замена слову «сэр».
Каким-то образом мы танцевали все оставшиеся вальсы, на которые у оркестра хватило сил и терпения. Мы танцевали и танцевали, я опиралась на твои плечи, в какие-то моменты оказываясь слишком близко к тебе и это было потрясающе. И каким-то предательским образом я не отходила на тебя, разочарованные «маски» вздыхали и искали новые объекты обожания. Я то серебристым колокольчиком смеялась, то замолкала, слушая твой голос и наслаждаясь моментом, когда мы полностью принадлежали друг другу и не догадывались об этом. Последний танец из тех, что я собиралась застать был самым обычным. Знаете эти романтические медленные танцы, те самые покачивания. И так забавно наблюдать, как дамы в платьях пышных и не очень, стоят и покачиваются под музыку 70-ых. Покачивались и мы.
Полночь совсем скоро. Свет в зале потухает, словно где-то завелся Люмьер из «Красавицы и Чудовища» и попросил притушить свечи-лампочки. Уверена, родители танцевали тоже под нечто похожее. Никогда не спрашивала какую музыку они выбрали для свадебного танца. Приглушенные огоньки лампочек напоминают звездочки, раскиданную по залу и неожиданно опустившиеся на землю. Как странно и прекрасно танцевать в звездной пыли? Не замечал? Есть в этом что-то волшебное. И снова я могу разглядывать твое лицо, мое же становится совсем темным – снимать вуаль я и не думаю. Пусть этот вечер останется таинственным вечером.
— Вы любите загадки? — неожиданно спрашиваю я, хотя подозреваю, что не особенно. Вальсировать с тобой, покачиваться с тобой, поднимая руки с порхающими рукавами, завод я за шею. Пальцы касаются шеи, прежде чем руки снова окажутся на плечах. И я чувствую, неуловимо чувствую, как твои пальцы тянутся к вуали. Ну да, кто-то из нас двоих весьма и весьма не любит ж д а т ь. В темноте, охваченной блестками лампочек и музыкой, медленно вливающейся в уши, не видно наших лиц, но это похоже на безумие, пахнущее шампанским и твоей туалетной водой. Как можно сходить с ума еще быстрее, чем это случилось в Италии. Или я ошибаюсь, почему мы начали дышать тяжелее? На самом деле в какой-то момент я бы и позволила снять тебе эту вуаль, потому что з а б ы л а с ь. А как же мой триумф? Триумф оставаться неузнанной и совершенно незнакомой? Быть д р у г о й? И я успеваю успевать остановить твою руку, чтобы вуаль не поднялась на опасное для моей личности положение. — Если вам так хочется узнать, кто же я, пусть это и запрещено, то отгадайте мою загадку, пока я…не нашла своего Айвенго, — мой голос мягко скользит по твоему лицу. На самом деле я уверена, что ты не угадаешь. И загадку я придумывала на ходу, только чтобы сбить серьезность, только чтобы не дать приблизиться так, что не узнать меня уже станет невозможным. Я собиралась играть до последнего. — Все очень просто. Она засыпает, но она не Спящая Красавица. Она в резиновых сапогах, но не фермер. И она… в тиаре, но не королева.
Пока еще. Пока еще не королева. Я придумывала на ходу, считая, что мой план удался. И время вышло, музыка закончила звучать, свет не включали, тянули интригу, мы оставались в этом полумраке, а я привстала на цыпочки, опираясь на его плечи так, чтобы наши губы оказались на одном уровне. Выдыхаю в губы, прижимаясь лбом. На самом деле я уже не понимаю кого именно дразню – себя или тебя. Вроде бы хотела подразнить тебя. Как можно так легко поддаваться незнакомой девушке? Как о б и д н о.
Я и сама запуталась, кажется.
— Отгадайте загадку и я подниму вуаль, сэр, — когда до какого-то безумного поцелуя оставалось так бесконечно мало, шепчу в губы, и легко выпархиваю вспуганной дикой пташкой из рук, из которых когда-то вообще не хотела улетать. Из рук, в которых и сейчас бесконечно прекрасно. И пока в зале еще темно, легко и с п а р я ю с ь, взлетая вверх по лестнице, оказываясь в коридоре и выдыхая, вроде как облегченно.
На губах играет улыбка и теплится гордое осознание п о б е д ы. В полночь все принцессы превращаются в тыквы. Я же, собираюсь вернуться домой и выспаться. В Блэкмуре все равно будут веселиться до самого утра. Я иду по коридору, понимая, что несмотря на то, что находилась здесь не сказать, что так уж долго, но устала. И что ноги слабеют, но я продолжаю неспешно идти по коридору.
Пташка снова упорхнула.
Если честно, я всегда исчезаю из твоих рук.
И если честно, пташка слишком быстро радуется п о б е д е.
— Позволь мне тебя не любить, — мурчу себе под нос, забирая у все той же «чумной» маски-лакея свой плащ, который тот уже услужливо подготовил. Он накидывает мне его на плечи, я накидываю капюшон, завязываю плащ на груди. У любой сказки должен быть конец. — Глупый-глупый Кристофер. Но такой…
Собственно, я не успею договорить какой, выходя на улицу, направляясь к воспрявшему духу Буцефалу, который почувствовал мое приближение еще издалека. Я как раз забирала поводья, из рук конюха, ответственного за него сегодня. Собственно, я зачем-то обернулась, заметив на крыльце дома маячущую точку. Я приглядываюсь. Прищуриваюсь. А потом, с резвостью как минимум ковбоя, запрыгиваю в седло, чудом не теряя обувь, потому что это называется катастрофа.

Хорошо, предположим ты неожиданно стал понимать намеки. Или ты мастер отгадывания загадок, который на этом собаку съел. Может быть я многого о тебе не знаю. И не хочу знать, потому что мне почти удалось. И неожиданная гонка преследования не входила в мои планы. Очень надеюсь, что вы приехали сюда на такси и транспорта у тебя н е т.
— Давай, малыш, это твой шанс, — я хлопаю его по шее, отпуская, подталкивая и разрешая сорваться, как он это любит с места в карьер, всхрапывая обрадованно, а я пытаюсь удержаться в седле в платье и в туфлях. Капюшон снова постоянно спадает и с такой ездой я точно лишусь всех своих шпилек. Но я, если честно, убегала. — Нет, ну надо же… — выдыхаю, привставая и снова опускаясь, чувствуя каждую кочку и каждый поворот на такой скорости. В один мы еле вписались. —…за мной бы так бегал.
Нет, серьезно? Все дело в чем? Ты тоже выпил? Или девушки в розовых платьях тебе настолько нравятся? Этой твоей «мисс Лили» понадобилось намного больше времени, чтобы тебя расшевелить, а тут хватило нескольких часов? Если бы дух от быстрой езды не захватывало, я бы возмутилась громче и в голос, а так только крепче приходилось вцепляться в поводья, позволяя коню вести меня саму. И я молилась, чтобы моего белого коня ты не у з н а л. И как только я попробовала сбавить ход, оказавшись в лесной темноте, в окружении все тех же поскрипывающих деревьев, холода, который кусал за ноги и щеки, пробираясь под платье, я услышала глухой топот за спиной. И позволила себе обернуться.
И правда, не оборачивайся Лили. Никогда не оборачивайся.
— Да ты с ума сошел! — очень надеюсь, что это было сказано не слишком громко и что он не услышал, но я была скорее поражена таким упрямством. Или кражей чужой лошади. Это ведь чужая лошадь. Не собираюсь нести за это ответственность. Я только хлопну Буцефала по бокам сильнее, он снова припустит и я вместе с ним.
Крис, ты перепутал фильмы. Сегодня у нас по плану трагикомедия, а не экшн с погонями. И уж точно не мелодрама. И не сказка про Золушку. Вернись в свой жанр, пожалуйста. Жанр, где ты не гоняешься за таинственными блондинками в розовом. Я просто надеялась, что не пропустила нужный поворот, где дорогу уже будут освещать фонари, а не луна и откуда легко добраться до куда угодно. Кого я обманываю. Разумеется, я пропустила поворот и теперь на пути снова куча веток, которые удивительно, что не отхлестали меня по лицу. На этот раз я не собиралась п а д а т ь, как и останавливаться. Я не собиралась быть узнанной или проигрывать или…боже, как глупо. Зачем я вообще это затеяла.
Легко берем одно препятствие в виде поваленного дерева, а потом и второе – на этот раз куда толще и выше. Буцефал в родной стихии, а я надеюсь оторваться, затеряться среди деревьев. Ну да – отличная идея Лили, ты хочешь оставаться незаметной на белой лошади в темном лесу и в розовом стилизованном под старину платье. Можно было еще на спину напялить табличку с: «Я олух – следуйте за мной» да так, чтобы она подсвечивалась.
Дорога становилась все более незнакомой в темноте, где-то между деревьями мелькнул указатель – я даже не поняла куда, мы промчались мимо с такой скоростью, что кажется я бы не разглядела даже огромного неонового баннера. Пару раз я поворачивалась в тщетной надежде, что он отстал, но нет. В какой-то момент я уже начала надеяться, что лошадь просто не возьмет такое же препятствие, как и моя, пока не узнала в ней лошадь сэра Уильяма, а все его лошади исключительно конкурны. Везучая…зараза! Отлично, Крис, ты стал конокрадом. — Это противозаконно, чтобы ты знал! — и на этот раз я в сердцах надеялась, что он обязательно все услышит. — Преследование не законно! Говорю это как юрист… — гораздо тише.
На самом деле во мне теплилась слабая надежда на то, что он думает, что гонится за леди Ровеной, а не как не за мной. Я надеялась, что он полагает, что Мое Высочество спит и видит десятый сон, где я под руку с Эдом иду к алтарю. Если тебе это интересно, то это не сон, а ночной кошмар. Не важно. Мы все еще скачем неизвестно куда галопом, перепрыгивая через случайные препятствия. Это какая-то игра, в которой кто-то из нас должен первым свалиться? Или сдаться? Или на выносливость наших лошадей?
— Господи, ну пожалуйста, ну отстань, я не вынесу этого, — преодолевая очередной поворот, понимаю, что заросли только гуще, впереди виднеется какой-то пруд, не хватало только заехать в него. Хорошо желать, чтобы ты споткнулся там, где-то по дороге? Плохо? Нет, я не хочу, чтобы ты шею себе сворачивал, просто я понятия не имею, как могу объяснить свое поведение. Во дворце претвориться, что все это была неправда намного легче. Мне нужно только оторваться, правда голова уже идет кругом.
Нет, откуда такое упрямство? Нельзя было позволить мне просто упорхнуть и забыть об этом? В этом смысл этого мероприятия. Глупый Крис. И как ты так быстро догадался? Или ты сразу знал? Сразу обо всем догадался? Забавно было наблюдать за мной?
Прокручиваю в голове, что я ляпнула перед уходом.
Сэр.
С э р.
С
Э
Р.
Убейте меня кто-нибудь.
— Господи, Лилиан Винздор, ты самая глупая принцесса, которая… — и я снова не договариваю, уверенная, что мне удалось оторваться, потому что топот копыт за спиной стих и очень резко, будто ты… свернул куда-то в другую сторону. Откуда мне было знать, что ты не заблудился, а всего лишь с р е з а л. И как только я, проезжаю мимо нашего королевского охотничьего дома, на полном ходу, просто резко торможу, Буцефал взбрыкивает, поднимается на дыбы, опускается, а мне не остается ничего, как натянуть поводья и раздраженно выдохнуть.
Прекрасно. Ты победил. Снова.
Видимо, пришло платить долги, о которых я так часто говорила. Или исполнять твои желания.
Грудь тяжело поднимается и опускается. Лошади тоже дышат тяжело. Я очень вовремя успеваю надеть капюшон, но с лошади слезать даже не подумаю. Попробуй только заставь.
— И зачем вы гнались за мной? — мой голос очень плохо сдерживает отчаяние. Лицо я не показываю, отворачиваясь в другую сторону. — Это безумие! Вы могли упасть и сломать шею! И это не ваша лошадь! — я не знаю что нужно говорить, сердце отчаянно бьется в груди. Чувствую себя как птичка, попавшая в силки. И эта птичка все еще машет крыльями, пытаясь выбраться, но это бесполезно. Птичка в ловушке.
Ты злишься, что снова попыталась обмануть? Это была шутка, нужно понимать мой юмор. Ты обижен, что испортила тебе вечер? Так не нужно было гнаться за мной? Я несерьезно, я просто хотела подразниться, но кажется перестаралась. Я физически ощущаю твой взгляд на себе, физически ощущаю, как ты, спрыгивая с лошади, подходишь ко мне, пусть я и не смотрю, а капюшон надежно лицо скрывает. Я чувствую, как к горлу подступают слезы предательским фонтаном. Чего ты ждешь? Ни за что.
— Я не слезу, с э р. И было бы лучше, если бы вы отпустили меня. У вас это очень хорошо получается, — отвечаю я, не желая выглядеть глупо, не желая ничего объяснять и оправдывать свою глупость. Том был прав, Том был тысячу раз прав. Это изначально была ужасная идея. Я должна была оставаться дома, потому что я неудачница. Это невыносимо. Я хотела сохранить эту тайну, считая, что это ничего не значит, считая, что моя шутка отлично удалась. Я злилась на себя, что все испортила и дала себя поймать и узнавание неминуемо, если ты конечно уже не знал за кем гонишься [хотя зачем тебе гнаться за мной], на тебя, что ты вообще принял это приглашение и ты вроде как свободен, а я вроде как нет, даже на Тома, потому что не настоял на своем. Я терялась, злилась и не знала куда мне следует провалиться. И что ты подумаешь обо мне, боже… Самое главное и отчаянное, что я чувствовала при твоем приближении хотя бы на несколько сантиметров. Я все еще любила тебя. Все также. Ничего не изменилось. Месяц прошел, а ничего не изменилось.
И все, что мне остается, это продолжать упрямствовать.
— Я ведь сказала, что не скажу кто я. Или вы уже отгадали мою загадку?
…………………………………………………….
«Ты не спела мне песню»
«Спела!»
«Да, пташка, но не ту, что обещала».
Птичка не может упорхнуть на этот раз.
…………………………………………………………………..

0

14

— Мне кажется отлично выглядит. Доктор Робинсон вы у нас здесь единственный мужчина старше 17 и младше 50, так что могу предположить, что нам любопытно услышать мнение со стороны? Что думаете? 
— Я воздержусь от высказывания своего мнения, если вы не против. 
Конечно же, оно прекрасно смотрится на тебе. Любой мужчина заметит. Только я говорить об этом не хочу.

* * *
Тишину каждые пять минут нарушает шелест переворачиваемых страниц, каждый час настенные часы сообщают о неуловимости и быстротечности времени. Этой ночью не хотелось спать, голову заполняли не самые приятные и радужные мысли, а всё из-за платья. Платье. Красный цвет. Красный будто сигнал об опасности, только услышь его и вовремя явись на помощь. Увы, настоящим капитаном Америка ему не быть; он сидит в своей комнате, в старом кресле и читает книгу на немецком, посвящённую узкой теме об одном заболевании мозга. На других языках не нашлось, а он учил несколько в университете, потому что далеко не все книги переводят на английский. Иногда поглядывает в окно, поправляет очки на переносице, протягивает руку к чашке с чаем. Доза кофе в его жизни наконец-то начинает уменьшаться, не беспричинно. Подобное затишье может случиться только перед бурей; настораживающая, тревожная тишина и мнимое спокойствие. Непреодолимое желание увидеть её и убедиться, что всё в порядке. Дурное предчувствие. Взволнованный взгляд чаще обращается к часам, ушами норовит прислушаться к шорохам, шагам и голосам за дверью. Бывает иногда проходят горничные и довольно громко обсуждают актуальные события, случившиеся пять минут назад. Подобным образом можно быть в курсе всего, только сейчас никто под дверью не копошился, не проходил мимо и не хихикал тихонько. Несчастное сердце снова в тисках, настроение не самое хорошее, скорее упавшее на дно, тёмное и беспросветное д н о. Страница за страницей. Прочитано больше половины. Рука отчего-то дрожит, когда потянется перелистывать. Оставив книгу на коленях, потирает виски, а глупое сердце зачем-то колотится. Чай должен успокаивать. На подносе целый чайник. Или пора переходить на более действенные средства? Перелистывание страниц, сложные термины, старые, потёртые рисунки оперативных доступов, горячий чай, покалывание в груди — это продолжалось весь вечер и немного ночи, пока не послышался стук в дверь. Дурное предчувствие. Волнение. Ничего хорошего не предвещал этот с т у к, стук сердца тоже. Тот, кто стучал почему-то не услышал ни разрешения, ни приглашения войти, стучал и стучал, вынуждая его оторваться от книги и чашки с чаем. 
Она стоит с поднятой рукой и, впрочем, Крис не против хорошего, отрезвляющего удара. Правда, куда более отрезвляющим есть то, что видит перед собой. Красивые глаза, которые он так любит делают сердце ещё больнее своей изученностью, безысходностью и темнотой. Глаза его Лили совершенно другие, живые, светлые, влюбляющие в их обладательницу мгновенно. Красное платье. Чёртово красное платье. Ему захотелось сделать и спросить многое, но, как и она, он сдерживается, просто пропуская в комнату. 
«Я скоро уйду, обещаю».
Нет, не уходи, прошу.
Проклинай свою чёртову внимательность и взгляд, цепляющийся за в с ё, проклинай эти очки, быть может в их отсутствии видно было бы х у ж е. Комната стоит в мягком жёлто-коричневом свете от включенных ламп; проводит её взглядом, не замечая насколько крепко сжимается кулак. Дело в том, что некоторые новостные порталы успели выкинуть на свои сайты коротенькие статейки и фотографии, подогревающие интерес. Проклинай же себя за то, что смотришь это чёртовы н о в о с т и, и признайся, они тебе не дают покоя. Она выглядела непривычно, непривычно неряшливо и растрёпано; она и такой бывает оказывается, и ему почему-то хочется, чтобы в таком состоянии она приходила только с ю д а, только к нему. Теперь в том самом кресле сидит Лили, которую очень хочется спрятать в своих объятьях и защищать от всего мира. Лили с красными пятнами на шее, в красном платье, красный он отныне ненавидит. Будто ребёнок, успокаивает себя покачиванием и повторением одной фразы. После операции. Невозможно не проклинать свою совесть, которая решила заколоться настолько ощутимо, что сердце вздрогнуло. Крис наблюдал за ней молча, ничего не предпринимая, ничего не думая, утопая в потерянности окончательно. Даже очки снять не подумал. Она останавливается и поднимает взгляд, ему этого делать не приходится, и без того смотрел на неё постоянно. Этот вопрос им воспринимается так же спокойно. Прав Крис или нет, но ему кажется, что за вопросом кроется какой-то смысл.  Шаг назад. Ещё один. Н а з а д. Разворачивается к полкам, на которых стоят комнатные растения, берёт маленькую железную лейку и очень задумчиво смотрит как струя воды комнатной температуры выливается и мгновенно впитывается в сухую землю. Он был совершенно прав, совершенно правильно догадывался и дурное предчувствие снова не подвело. Главное, вовремя остановиться. Вовремя остановиться дабы не перелить воды, иначе без того старая мебель постареет ещё больше и вскоре развалится. Может ли девушка которую он так любил целовать, быть камнем? О нет, вздор, такого просто быть не может. А может ли её жених быть тем ещё кретином и бездушным существом? Вполне, Крис даже уверен в этом. Отставляет лейку, оборачивается, встречаясь с её тёмным, приближающимся взглядом. Она плачет. Впервые, пожалуй, Робинсон не теряется, а испытывает одно лишь желание — защищать. Впервые этого хочется так отчаянно, и всё равно Лили первой делает шаг вперёд. Лили обнимает. Застывает в одном положении, боясь пошевелиться. Странный страх, будто её можно спугнуть, будто она может упорхнуть или раствориться только притронься. Она действительно плакала и ничего запретного, невозможно Крис не находит в этом, в этих объятьях, в этих словах, во всём что здесь и сейчас происходит. Руки поднимаются не очень решительно, но поднимаются и крепко обнимают её, несчастно всхлипывающую и плачущую; уверенность и решительность нарастают постепенно, с минутами, которые сопровождаются слезами. Слёзы тоже могут ранить, застывая какими-то острыми льдинками; острыми концами они вонзаются в сердце, без того измученное. Робинсон снова не проронил ни слова, зато сделал кое-что, должно быть, запретное. Склонил голову и уткнулся носом и губами в светлые волосы, сделал глубокий вдох, крепче обнимая свою Лили.
Она засыпала и Крис осторожными движениями поднял её на руки, уложил в свою постель, укрыл одеялом, постоял над ней чуть больше пяти минут и вернулся на своё место, в кресло. Отсюда он тихо и незаметно [хотя замечать некому] наблюдал за ней, снова пил успокаивающий чая и листал страницы книги. Недо-принц навсегда останется недо, потому что это переходит в с е границы; красные пятна — это уже за границами, что вызывает невозможную, нестерпимую злость. Робинсон разочарован бесповоротно в людях из высшего общества, а ещё перестал уважать то самое слово джентльмен, ибо Эдвард ни черта не джентльмен. И, в конце концов, он не ждёт утра, подрывается с места, хватает свою куртку и уходит.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
http://funkyimg.com/i/2KH6h.gifᅠᅠhttp://funkyimg.com/i/2KH6g.gifᅠᅠhttp://funkyimg.com/i/2KH6J.gif
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
В подвальном спортивном зале тусклое, слабоватое освещение; холодно и сыро, пахнет старыми вещами, покрытыми слоями пыли, на стенах выцветшие плакаты каких-то спортсменов, плакаты с призывами к действию и одобряющими фразами. Футбольный мяч старенький, здорово побитый годами о землю и зелёную траву; подранные дырявые кеды, белые шнурки давно тёмно-серые, затасканные, и кто-то не желает прощаться со всем этим хламом. Посреди зала свисает с потолка на цепи боксёрская груша и он решил бунтовать, не надевать перчатки, просто обмотать руки белым боксёрским бинтом.
Удар, ещё один, и ещё, бесконечное количество ударов, а вместо груши перед ним был или Эдвард, или он с а м. Поколотить грушу и выместить на ней всю свою злобу — хорошая идея. Удар, удар, удар. Все силы кидается на эти удары, не останавливаясь ни на секунду. Удар. Не хотите со мной переспать? Удар. Он сказал, что… что я это все одно что камень. Удар посильнее предыдущего. Я не хочу с ним, я не хочу. Последний удар новой мощной волной сбивает грушу с цепи, как оказалось хлипкой и не очень надёжной. Секрет его хорошей формы вовсе не секрет, несмотря на то что большинство врачей высокие и худые, он решил порвать этот шаблон на себе; а потом это стало привычкой, необходимостью, выбить из себя всё что накопилось, если не выговорить. Выбить и вбить в несчастную грушу, которая сейчас здорово отлетает к стене. В общем-то до незабываемого [в полном смысле этого слова] отпуска у Криса имелся абонемент в спортзал, а до двадцати семи он здорово увлекался боксом. И что же теперь? Возвращает грушу на место, дышит тяжело и шумно, весь растрёпанный и взмокший, но, когда перед глазами возникает её разбитый образ, силы мгновенно восстанавливаются. Удар за ударом, легче не становится. Значит он будет бить до потери сознания, даже если не останется сил, будет б и т ь. Проклиная свои страхи, свою трусость, свои чувства.
Воспоминания — удушье. Её дыхание вблизи — верный путь к б е з у м и ю.

— Ты побрился потому что это напоминало обо мне? Я действительно то еще неприятное воспоминание, так?
Он немного помолчал, смыкая веки, а потом взглянул на неё оживлёнными глазами. 
— Ты замечательное воспоминание. Я просто решил, что... когда не можешь вернуть то, что тебе так нравилось, лучше забыть об этом. А может, — отворачивается. — меня просто так научили.
Странно, но они могли снова говорить о чём угодно откровенно; странно, но Крис грустно улыбался, потому что понимал — всё закончится завтра. Верно, она назвала точную причину почему он побрился. Улыбка становится шире. Вспоминает тот день, Лили которая, казалось, прилетела с другой планеты, и самого себя, такого совершенно другого. Оказывается люди способны меняться, не только внешне, но и внутри. Что-то изменилось. Он ещё не понимает, хорошо ли это или не очень. 
— Это очень мило. Всё почти так и случилось. Ты побывала на родах.
Обоим хотелось, чтобы эта милейшая выдумка была п р а в д о й.
Благодарят ли за такое?
Ему хотелось совершенно другого.


И он продолжает настойчиво, мужественно избивать грушу, которая еле-еле держится на цепи и вот-вот снова сорвётся. Груша будто живой соперник, его надо сбить, свалить с ног и отпраздновать внутри себя победу. Дело принципа. Иногда Робинсон становится принципиальным до тошноты. Второй час пошёл, ни одной нормальной передышки, в горле пересыхает, капли пота текут по вискам, всему лицу и шее. Кажется, футболка будет насквозь промокшей. А когда думаешь о чём-то мокром или промокшем, снова накатывает, снова хочется вмазать хорошенько, и он это делает с огромным удовольствием. Груша слетает, падает на пол, а над ней вздымаются облака пыли. Смотрит на неё, дыхание стало ещё более тяжёлым, протягивает руку, только нет силы поднять. Выбил в с ё. 
— Ну и к чёрту. Всех. Всё.
Он едва выговаривает слова, падает на пол и открывает бутылку с водой. Иногда, кажется, что ты один прекрасно справляешься; в моменты одиночества, когда побеждаешь грушу и валишь её на пол, определённо чувство победителя, и тогда ты уверен, что никто тебе не нужен.
Только не вспоминай то гадкое лицо и руки, которые хотелось оторвать и только.
Не вспоминай если сможешь.

* * *
Почему же он согласился пойти на бал? Кристофер с радостью ответит вам что сам того не знает. Его пригласили — он принял приглашение как принято делать среди воспитанных людей. Конечно, можно было найти миллион причин отказаться и ещё месяц назад это и произошло бы, а сегодня этого человека просто не узнать. Сидит за столом, фокусируется на одной точке очень сосредоточенно и вдумчиво. Он усиленно думает. Ему есть о чём подумать. Например, о предстоящей операции, и о бале в самую последнюю очередь. Перед ним большая высокая чашка с чёрным чаем и овсяное печенье с изюмом на блюдце. Вокруг что-то происходит, но его здесь будто и н е т, место будто пустует, его личность бесследно растворяется. Нет, разумеется, нет. Все его видят и даже проявляют некоторый интерес, выраженный в некоторых действиях и взглядах. Кристофер ожил лишь тогда, когда цепочка мыслей привела к чаю и он вспомнил что сам собирался выпить чай, который был ещё горячим и из чашки изящно струился белесый пар. Чай пахнет яблоком и шиповником, при этом оставаясь чёрным. Поразительно, но Робинсон совершенно равнодушно пьёт чай, будто и не замечает разницы между этим напитком и более привычным кофе. А кто-то замечает его самого. Поднимает мрачный, тяжёлый взгляд, готовый доказывать, насколько тяжело его было поднять и смотрит выжидающе на того, кто задал вопрос. Ждал он второго вопроса, потому что не понял, чего, собственно, от него хотят. Попробуйте оставаться адекватным и дружелюбным, когда на твоих плечах великая ответственность под названием «женщина с опухолью в мозге», если эта женщина ещё и королева страны, а её дочь вам о ч е н ь небезразлична. Страшные истории, впрочем, он слушает с огромным безразличием, и это не исключает несварения стоит заметить. Некоторые считают, что так много думать за столом опасно. 
— Благодарю вас, — выходит немного отстранёно, немного дружелюбно. Крис не хотел сейчас становится жертвой ни щебечущих девиц, ни кого либо ещё, более болтливого. На несколько минут его таки оставили в покое и позволили выпить немного чаю, немного подумать, совсем немного, потому что вскоре снова слышится обращение. По фамилии. Точно к нему. Самый лучший вариант — это завтрак в своей комнате или в старбаксе, другого не дано. Или Робинсон ещё не оценил всю прелесть пребывания здесь, среди этих милейших людей. Подняв глаза, в последний миг замечает летящее яблоко и удивительно ловко подхватывает, не давая залететь дальше кому-то в лоб. 
— Спасибо ещё раз, не могу оставаться равнодушным, когда кто-то печется о моём здоровье.
Лили советовала не пить много кофе, Лили тоже беспокоилась о его здоровье. Зачем Лили? Почему Лили? Забудь Лили.
Скрипит старый стул, старый Клаус поднимается с места чего невозможно не заметить и зачем-то Крис поднимает взгляд, не менее тяжёлый и сосредоточенный. Эта фраза стоит признать, неплохо ударила по голове, настолько неплохо что Робинсон нервно засмеялся, не обходясь одной лишь улыбкой. Брови лишь норовили соприкоснуться и стать одной полосой, а на лбу возникли складки и морщины. Болезненно. Нервно. Будто он виноват, что она спала на лавочке, будто он виноват, что родители иногда говорили «нужно помогать людям если они в беде». Он слишком близко к сердцу принял слова старика и ощутил сильное желание высказать всё, абсолютно всё что накопилось внутри. Или просто дайте ему грушу. 
— Уж поверьте, лучше всего оставаться на своём месте, тогда головой не тронешься, это точно, — ему всё ещё хочется смеяться, но сдерживается дабы не выглядеть крайне странным. Впрочем, Крис вспомнил вовремя свою позицию в отношении разделения людей на категории и классы. П л е в а т ь. Королева или горничная — это две самых обычных женщины, и на этом он ставит в голове точку. Ему всегда было всё равно и сейчас должно быть всё равно. Единственное, что не оставляет его в покое — Лили; самая обычная девушка с именем Лили, у которой жених тот ещё придурок и эту свадьбу необходимо сорвать немедленно. 
— Всё нормально. Я не боюсь откровенных мыслей и открытых людей. Если вам захочется мне что-то сказать, не стесняйтесь, говорите прямо в лоб. Спасибо за вкусный завтрак.
Подбросит яблоко, снова подловит и громко хрустнув, покинет наконец-то шумное помещение. Ему тоже не мешало бы взяться за работу, и начать продумывать коварный план «сорвём королевскую свадьбу». Он успокоился бы конечно же, узнай, что всё решилось.

* * *
Лондонский туман повис в небе над мостом, над тускнеющими парками, над уютным двориком, обустроенном для детишек. Детская площадка: качели, карусели, песочница, разноцветные лавочки — это будто единственное место, пестрящие красками. Из наполовину открытого окна доносится то детский плач, то детский смех, то кряхтения и возмущения, радостные и печальные крики, и казалось вот-вот тоненький, сладенький голосок надорвётся. В комнате темно и серо, до тошноты серо, если бы ему было дело до освещения; он сидит на диване, откинувшись на мягкую подушку, и прожигает дыру в экране телевизора пустым взглядом. Слышно, как «идут» настенные часы, слышно, как раздаётся звонок домашнего телефона из спальни, слышно, как оголённые ветки бьются об окно квартиры на первом этаже. Он давно в этом вакууме, отделённый от мира толстым слоем оболочки; он не слышит, не видит, не чувствуется, копается в своей собственной голове, разбирая каждую мысль на мельчайшие детали. А ещё, кажется, он ждёт. Открывается входная дверь, звенят ключи, опустившиеся на полку в прихожей, слышен стук каблуков и темный, стройный силуэт останавливается в арочном проёме. 
— Крис? Почему не позвонил? Я бы пришла раньше, чтобы приготовить твой любимый киш. Давненько его не готовили, да? — она снимает шарф и пальто, следом полусапожки и аккуратно выставляет их на обувной полке. 
— Крис ещё немного погуляет с Питером, у него выходной, — слышно, как бежит вода из крана в ванной комнате; она не любила мыло с особым запахом, поэтому всегда брала что-то вроде «морской волны» или «морского бриза». Она никогда не встряхивала руками, только если осторожно, держа над раковиной, дабы не разбрызгать воду по всем сторонам. Их махровое полотенце для рук ванильного оттенка и даже пахнет ванилью. Она любила ваниль, никогда не жалела для выпечки, на что он вечно жаловался. Неблагодарный. 
— Крис? — всё же замечает, что друг подозрительно тихий и неподвижный, иначе давно бы заваривал чай или делал кофе, или кинулся исследовать холодильник, или рассмотрел новый поезд Питера, которым тот ещё не играет, потому что слишком мал. Вытирает руки, цепляет полотенце за крючок с мультяшной мордашкой жёлтой утки и подходит к нему. Недолго постояв, отходит и хлопает ладонью по выключателю. Становится светлее. А он всё ещё не слышит, не видит и не чувствует, теперь буравя взглядом идеально вычищенный ковёр, который пылесосят ежедневно. Зои замечательная мамочка. Осторожно садится на край дивана, протягивает руку, невесомо касается пальцами тыльной стороны его ладони. Вздрагивает. Поднимает совершенно разбитый взгляд, хмурясь болезненно. 
— Что случилось? — её голос невероятно мягкий, успокаивает и разбивает окончательно вдребезги в один момент. 
— Мне надо было подумать, — ответ наконец-то севшим, хриплым голосом. 
— О чём? 
— О том... почему ты вышла за него.
Когда нам больно, мы можем говорить странные вещи, ничего не замечать вокруг, быть эгоистами, ранить чужие чувства. Когда нам больно, мы отчаянно нуждаемся в тёплой руке, нежной улыбке и добром слове. Зои постаралась не выглядеть слишком серьёзной и не воспринимать эти слова слишком серьёзно, смахнув всё на свою красивую улыбку. 
— Он, конечно, бывает невыносимым, но... в чём дело? — она не выдерживает больше минуты притворства, потому что понимает — он сейчас не шутит. 
— Я не хотел обременять тебя своими чувствами, Зои. Не хотел создавать тебе проблем, поэтому не признавался начиная с того дня, когда он привёл тебя в тот ресторан. Мне показалось что вы просто дружите... мне показалось, что у меня есть шанс.
Так странно это говорить замужней девушке, муж которой где-то неподалёку прогуливается с коляской, а перед ними на ковре игрушки для малышей до трёх месяцев, на журнальном столике бутылочка и соска, какие-то журналы и книги для родителей и молодых мам. Так странно признаваться вот так, в таких обстоятельствах, и это точно снег на голову в июле, иначе быть не может. Зои помолчит минут пять, или шесть, вместе с ней помолчит Крис, взгляд которого прожёг не одну дыру в широком чёрном экране телевизора. 
— У тебя был шанс. 
— Не воспользовался?
— Да. 
— Ты бы ответила взаимностью? 
— Да.
Она отвечает быстро, даже не задумываясь, будто обдумывала это столько лет, каждый день и каждую ночь, чтобы однажды отвечать быстро и четко, не колеблясь; она смотрит уверенно, чем-то до чёртиков напоминает Л и л и. 
— Но я замужем, люблю своего мужа и ребёнка, и поверь мне, искренне желаю тебе того же. Я ведь знаю, что ты больше не страдаешь из-за меня, верно?
— С чего ты взяла что я страдал? — нахмурится ещё сильнее, переводя на неё взгляд. Она пожимает плечами и улыбается с блеснувшим озорством в глазах. 
— Я вообще-то серьёзно сейчас говорю. Мне не было с кем поговорить тогда, потому что моя семья не оставила бы всё так просто, Крис мой хороший друг, и я просто не мог...
— Разрушить нашу свадьбу? 
— И сейчас не могу.
— Разрушить её свадьбу? 
— Поговорить. Я не могу поговорить, потому что любой покрутит пальцем у виска. Знаешь, что мне сказали? Цитирую: не хорошо тем, кто служит, крутиться возле тех, кто платит. Нужно знать свое место. Тогда я почувствовал своё место... где-то в Африке. Надо было сразу туда сваливать, а не в этот проклятый Лондон. 
— А моя совесть может оставаться чистой? — она вдыхает глубоко и шумно выдыхает с заметным облегчением, когда Крис кивает и уголки его губ таки дёрнулись в попытке улыбнуться. 
— Нет, не подумай,— удивительно, но смеётся.  — я люблю тебя как человека, как друга, как Зои, без которой моя жизнь была бы не той.
Замолкает на целую минуту, голос обрывается и глохнет довольно резко. 
— Я не думал, что способен любить ещё кого-то. 
— Почему же ты не скажешь ей? 
— Зои, это же просто смешно. У неё есть жених, её родители меня не признают, я «простой смертный», — двумя пальцами показывает кавычки.  — и что я могу? Она сама наговорила много чего. Я же... хотел сказать, что не злюсь на неё, а вышло... всё очень странно.
— Крис, хотя Лили и принцесса, внутри она самая обычная девушка, и как у всех девушек, её слова, мысли и желания расходятся в разные стороны. Говорит одно, но думает совершенно другое, и ждёт пока ты что-то сделаешь.
Он смотрит на Зои не моргая, покрасневшими, воспалёнными глазами. 
— И что я должен делать?
— Ты полюбил её, когда она была обычной Лили. Будь уверенным в том, что ты любишь её как человека без титула, положения и денег. Ты же именно так смотришь на неё? Не бойся, Крис, потому что с остальным можно разобраться.
Взгляд снова уплывает на ковёр и красивый, красный поезд. Должно быть, на рождество он будет кататься по своей железной дороге вокруг ярко мерцающей ёлки. Она говорила о том, что ему не дано понять в одиночку, она говорила как женщина и в этом вся суть. 
— Ты упустил однажды момент. Я не хочу сказать, что жалею или хотела бы вернуться назад. Мне жаль, что так вышло с твоими чувствами, и я сделаю всё, что могу, чтобы помочь тебе сейчас стать счастливым наконец. Женат на работе — это отлично, но однажды... ты поймёшь, что этого недостаточно.  Тебе нужна семья, Крис. Своя. 
— Ты думаешь, семья возможна с ней? 
— Да. Ей тоже нужна семья, в которой она будет чувствовать себя любимой женой и мамой, а не принцессой Англии.
Они помолчат ещё несколько минут, детский плач и смех всё ещё врывается в квартиру на первом этаже, воображение подкидывает красочные картины, рисуемые услышанным. Лили в роли матери выглядела бы очаровательно, стоит признать. А он никогда бы не подумал об этом, о чём Зои догадывалась. 
— Любишь её? Уверен, что она та самая девушка, которую не бросишь через месяц? Скажи ей об этом, этого достаточно чтобы вы оба перестали страдать. Не потеряй её, не повторяй своей ошибки. 
— Мы оба страдаем? 
— Конечно. Порой женщинам видно чуть больше, чем мужчинам, особенно знающим женщинам. Я просто новости смотрела. 
— Мне страшно, Зои. Я боюсь, что мне скажут... — снова смотрит на игрушечный поезд. —… поезд уехал.
Спасибо, Зои.

* * *
Итак, почему же Кристофер Робинсон принял это приглашение? Вопрос остаётся всё ещё открытым, вероятно. Их появление вышло довольно эффектным, и на большее он не рассчитывал, не пытался, даже не хотел. Быть может, ему хотелось отвлечься грандиозными впечатлениями от новых видов жизни, они ведь разные, совершенно разные. Вид жизни Робинсона весьма отличается от этого. Ему не хотелось думать, думать, бесконечно думать без возможности остановить довольно мощный поток; ему не хотелось видеть перед глазами тот разбитый образ чужой Лили, те следы неуважительного, мерзкого поведения, на шее, и ещё много чего попросту не хотелось. Даже если он слабак, который не способен справиться со своими чувствами, пусть будет т а к. Контролировать своё воображение — это порой слишком трудно, а некоторые картины отпечатываются в памяти надолго, даже на вечность. Ему не хотелось избивать грушу и собственные руки, потому что к моменту операции они не должны трястись и дрожать; ему жизненно важно поберечь свои руки. Книги в последнее время действуют очень слабо, как и забота о комнатных растениях, а встречи с друзьями стали чем-то более редким. Непросто совмещать их расписание и своё. Кто-то на ночной смене, кто-то на свидании, кто-то улетел в Индию на выходные и обещал привезти сувениры, и много специй. Как оказалось, каждый имеет право быть занятым собственной жизнью, а у Робинсона ощущение словно этой жизни нет. Никакой личной жизни. А про этот бал ходило много слухов, любопытство не оставляло до последнего: правдивы ли слухи? Разумеется, нет, слухи оказались всего лишь слухами и страшные истории вызывали лишь усмешку. Он искренне рад вниманию джентльменов, направленному к Кристине, потому что даже здесь ему хотелось некоторого одиночества. Проводить вечер в компании бокала вина и рассматривать костюмы, маски — это замечательно, отвлекает. Парой слов пришлось перекинуться с каким-то чудаком в роли Шерлока Холмса; чудак проводил расследование и сильно щурился, подозревая каждого в страшном преступлении. Крис остался без образа. Его устраивал чёрный смокинг и небольшая бабочка. Образ самого себя — тоже достаточно загадочная вещь, о которой знаешь самую малость. Никто не был против, никто не обращал внимания на положение и статус, что безмерно радует. Робинсон целиком был самим собой и не чувствовал себя странно, потому что здесь все были р а в н ы.
Она появилась для большинства неожиданно. Загадочная, опоздавшая девушка в розовом платье. Впервые Криса не мутит от розового, а взгляд мгновенно прикован к лицу, спрятанному за нежно-розовой пеленой. Она появилась и тогда почувствовался ненавязчивый, тонкий аромат таинственности и некого озорства.  Взгляды многих присутствующих заняты рассматриванием загадочной незнакомки; момент весьма удачный, когда затихла музыка и был слышен шорох тянущегося за ней розового шлейфа. Неизвестно что ощущали остальные, а он всем существом почуял нечто знакомое и до боли родное. Магнетизм срабатывает даже тогда, когда вы надеваете маски — видимые и невидимые. Один из вас ни о чём не догадывается, но вы не можете игнорировать внутреннее ощущение и силу притяжения. Это необъяснимо, нелепо, но ты вопреки всему стараешься быть б л и ж е. В первые минуты он уверен, что это обычное любопытство и интерес ко всему таинственному, чем усиленно оправдывает свой взгляд, вечно направленный ей в спину. Чуть позже он начинает подозревать себя в неладном, когда фигура оказывается ещё ближе, только лицо остаётся таким же размытым за тоненькой тканью вуали. У него был самый простой образ и самый скрытый, верно, потому что настоящий Кристофер Робин прятался где-то очень глубоко. И почему только воспоминания о нём, когда чуть ближе подходишь к ней? Она привлекает немало внимания мужского пола и ему должно быть всё равно, да только безразличие на этот вечер покидает своего обладателя. Чертовски не всё равно. Они оба исчезает и появляются, играют в никому неизвестную игру, и казалось, это может продолжаться бесконечно. Теперь он действительно не думает ни о чём, бесповоротно забывается, очарованный таинственностью незнакомки в розовом. На самом деле не таинственность притягивала, а не сбиваемое ощущение что этот человек, только этот необходим тебе сегодня и всегда. Всё становится хрупким, хрустальным, многозначительным и необъяснимым. Незнакомка снова теряется в обществе мужчин, а его снова подозревают в убийстве и не выдержав, Робинсон кидается парочкой сложных медицинских терминов, что должно быть, убивает все сомнения — это он. Радует лишь то, что наручников у этого типа нет и максимум — это пристальный взгляд, прожигающий насквозь. Когда девушка теряется из виду, он, не думая отталкивает надоедливого «детектива» и начинает её искать; поиски приводят к столкновению и довольно близкому, только лица до сих пор не разглядеть. Она, точно птичка, вспархивает, когда приближаешься. Она была рядом. Её нет рядом. Только пустота, врывающаяся в душу.
Лили до последнего отказывалась идти на бал и выглядела очень решительно. Между тем, Крис заметил, что отношения сестёр не самые тёплые, однако разбираться в этом он конечно же не стал, как и думать, и предполагать. Ему должно было быть привычно всё равно, и на их отношения, ни на странное поведение Лили. Пусть внезапные изменения в её характере настораживают и вызывают куда больше беспокойства. Возле оркестра стоит точно не Лили, а голос очень п о х о ж. Прекрасный, мягкий, иногда звонкий, иногда сипловатый, завораживающий голос. Он знает лишь то, что этот голос можно слушать вечность, и более ничего. Красивая песня, красивые слова, смысл, не доходящий до него. Женский голос словно нежный, тёплый ветер, плавно пролетающий мимо весенними днями; и чего на лету ни коснется — всё становится сразу иным. Заливает алмазным сиянием, всё повсюду серебрит, и его сердца касается. На последних строчках он разворачивается с единственным желанием раствориться среди блестящих костюмов и масок. Дурное предчувствие? Или, на этот раз хорошее? И, наконец, случается неизбежное. От судьбы бежать бесполезно, она настигнет вас, ведь так? 

— Нет, ничего, — резко отрезает, заводя руки за спину. — Вы очень красиво пели, — ей это сказали многие, и он ничем не отличился. Мимо колонн, между колонн, загадочно-таинственная прогулка и хрупкая цепочка, связавшая их на несколько минут разговора. Флирта? Слабо усмехается, кидая взгляды во все стороны и иногда, в её сторону. Дело в том, что он решил не признаваться во всём и сразу, посчитав это чем-то неправильным. Или неинтересным? 
— Нет, — снова н е т, снова слишком прямо, может с девушками так не ведут беседы, когда они такие лёгкие и озорные перед тобой.  — Я понял, что могу танцевать только с одним человеком, которого здесь увы, нет, — а этот человек прямо перед тобой и ты кажешься совсем слепым, глупым и безнадёжным. Он перестал прислушиваться к голосу и быть может, это его главная ошибка, но впереди целый вечер на её исправление. Долгожданное завершение ряда колон, ничто не мелькает раздражающе перед глазами, и она стоит напротив, всё ещё загадочная незнакомка в розовом. Она любит танцевать. Он любит действовать. Смотрит очень внимательно, пытаясь взглядом проникнуть под нежно-розовую, мутную пелену, смывающую все очертания лица. Ощущение начала? Ощущение, словно после этого вальса всё будет иначе? С этой незнакомкой? Или, с Лили? Его определённо настораживает всё, особенно собственные чувства, бурлящие внутри с небывалой мощью. Пока любитель действовать всматривается в размытое тканью лицо, мужской пол стремительно окружает, и кто-то успевает пригласить раньше, чем смелось подкатит к его горлу. И всё же, Робинсон не теряется, протягивает руку отчего-то уверенный, что будет танцевать с ней, а она с ним, и никаких больше ухажёров. Никто ли не ждёт тебя, Крис? Кто тебя мог ждать? Кто же... Качает головой слабо улыбаясь, оставляя вопрос без ответа. Никто не ждёт, никто не может ждать.
Её ладонь в его руке и это чувство заполняет всё внутри, навязчивая догадка селится в голове и не даёт покоя. Он никогда не забудет руку, которую крепко держал в своей; голос, который успокаивал, будто тёплое одеяло в зимний вечер, укутывал, или лёгкий ветер в летний день, непременно приятно касался сердца.
Они начинают танцевать, он забывает это осточертевшее раз, два, три, поддаётся ритму, приятной мелодии и неотрывно смотрит в глаза, насколько это возможно. Её руку держит крепко, ладонью чуть проскальзывает по спине, останавливая на лопатках. В танце очень важно чувствовать партнёра, так ведь говорят? Он чувствует, чувствует, как никогда, и это не сравнится с Кристиной, которая весьма терпеливо обучала его вальсу. Один круг, второй крут, любопытство нарастает с каждой секундой, желание поднять вуаль невообразимое, сильное, и держать себя под контролем сложнее и сложнее. Но даже когда лёгкий ветерок в танце поддёргивал вуаль, рассмотреть черт лица не удавалось. У в ы. 
— С чего вы взяли что у меня есть девушка? Я влюблён в одну девушку, стоит признать, но, чтобы признаться в этом всему миру, нужно много смелости, — и ему начинает казаться что именно сейчас образуется та самая смелость, которая способна подталкивать к самым безумным поступкам. Позже станет всё ясно, а пока он просто беседует во время танца с таинственной незнакомкой в розовом. И если затронуть тему танцев, невозможно не упомянуть сестру, которая точно спятила, ещё больше, чем её брат, записав обоих на уроки танцев. Она заявила, что желает однажды станцевать с парнем в ресторане.
Быть может, с того самого мгновения подозрения начали усиливаться. Издалека она очень похожа на Лили, а вблизи она остаётся незнакомкой и внутренний голос возмущён. Он говорит, что Лили осталась дома, Лили не могла явиться на этот бал. Впрочем, стоит ли прислушиваться к советам незнакомого человека? Это ведь, не она сказала. Не она. Кристофер промолчал, вежливо улыбаясь.
Они танцевали и это было похоже на бесконечность. Оркестр играл и кажется, силы у музыкантов совсем не бесконечны. Грустно. Ему нравилось говорить с ней, слушать её смех, улыбаться чуть шире, шутить быть может, иногда. Ему чертовски нравилось танцевать с ней и это не поддаётся никаким объяснениям. Робинсон испытывал некую гордость, потому что из всех желающих именно он танцевал с ней почти до самого конца. И, подозрения не уменьшались, напротив разрастались, и чем больше их, тем сильнее внутренний голос, отказывающийся в этом верить. Разум тоже говорил — абсурд, быть не может. Только одно сердце билось быстрее и стучалось сильнее, стоило только на сантиметр приблизиться к ней. Он не мог снова влюбиться. Он мог сам того не зная, распознать свою любовь.
Свет погас, остались лишь маленькие, приглушённые огоньки, разбросанные повсюду. Стоит признать с горечью, что все попытки рассмотреть её лицо тщетны, и шанса более не будет, так как т е м н о. Несомненно, это был волшебный миг, нарушаемый его диким любопытством. Можно было бы удариться в романтику и оставить всё так, как есть, но руки Кристофера Робина до жути непослушные. 
— Нет, не очень, у меня плохо получается их разгадывать, — она права, если ожидала подобный ответ, и ещё миллион раз она была права. У него последняя возможность — снять самостоятельно вуаль и развеять таинственность. Ждать он никогда не любил и никогда не полюбит. Неисправимый. Глупое сердце колотится. Несколько жалких мгновений до раскрытия тайны. Тяжёлое дыхание, полное очарование, и Кристофер Робин снова заворожен, снова бесповоротно и снова навечно. Очертание красивых губ и на этом в с ё. Ему остаётся лишь смиренно опустить руку. Загадки. Загадки. Нелюбовь к загадкам. Однако загадки преследуют его весь вечер и не оставляют в покое даже на секунду. Почему же ему понадобилось непременно узнать кто она? Он уверен, что не покинет это место, пока не узнает, и она тоже не покинет, пока он не узнает. Забавно, совсем недавно закончил читать этот длинный приключенческий роман, не лишённый романтики и красивой любви. Крис останавливается и задумывается, безвозвратно падая вглубь сознания. В тиаре, но не королева. Музыки более не слышно, таинственность полумрака очаровывала ещё больше всех присутствующих. Крис думает, прислушивается к громко бьющемся сердцу, которому давно всё понятно. Она опирается на его плечи, он сам чуть покачивается, потому что сильно задумался. Непозволительно близко. Опасно близко. Загадка. Сложная и простая в одночасье. Он думает лишь о ней. О загадке или... Лили? Шёпот в губы до боли знакомый, отдаётся горьким привкусом воспоминаний и приятным, тонким ароматом. Она появилась словно мираж, красивая иллюзия, она же испарилась точно мираж и красивая иллюзия. Прекрасный сон. Напоминает что-то? Напоминает кого-то? Сердце вздрогнуло. 
— Лили... — шёпотом.
Лили н е т. Лили улетела точно птица, которая пролетала лишь мимо, опускалась на ветви, и не позволяла дотронуться. Таинственная и загадочная, она растворилась в тумане. Крис понимает неожиданно что это последний шанс, последний раз, когда всё можно изменить. Крис вспоминает последний разговор с подругой о времени. Время быстротечно. Время можно упустить без возможности вернуть. А вернуть Лили ещё м о ж н о. Ему совершенно точно необходима Лили, иначе что станет с этой жизнью? Проживёт её, окончательно женившись на работе, и больше не будет Лили, которую он так любит.
Срывается. Бежит вверх по лестнице, оттягивая бабочку, которая душить начинает.
Не потеряй её.
Не повторяй своих ошибок.

http://funkyimg.com/i/2KH84.gif
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ. . . . .

Он бежал так, словно от этого зависела не только его жизнь, но и жизнь половины населения планеты, а то и всей. Он догонял её с огромной уверенностью и решительностью, не сомневаясь.
Выбежав на крыльцо с окончательно сбившимся дыханием, оглядывается по сторонам. Взгляд вовремя падает вниз. Она запрыгивает в седло и это значило, что у Робинсона лишь один выход. Сделать точно так же, запрыгнуть в седло, не столь важно, что чужое; чужая лошадь, однако удивительно послушная и удачно б ы с т р а я. Когда решается чья-то судьба и жизнь, не грех одолжить лошадь, вы так не считаете?
Крис никогда бы не подумал, что однажды будет гнаться за ней верхом. Крис о многом никогда бы не подумал, что случилось в его жизни. Жизнь перевернулась. Лошадь оказывается весьма умной, весьма сообразительной. Он наклоняется ниже, натягивает поводья и тихим голосом просит поторопиться. Других способов мчаться быстрее не знает, а вежливые просьбы нравятся всем, это ведь п р а в д а. Они мчались прямиком в лес, встречаясь с ветром в лицо, трепавшим нещадно короткие волосы и края расстегнувшегося пиджака. Она обернулась. Непослушная девочка. Не об этом сейчас. Копыта ударяются о сырую землю, разбивают её на комья, отлетающие во все стороны. Опавшие влажные листья липнут. Бьёт пена из больших ноздрей, бешено мечется грива, тяжёлые жилы на шее вздуваются. Лошадь бежит вперёд, бежит будто по просьбе, не собираясь останавливаться и противиться какому-то незнакомцу со странным, чужим запахом. Он тоже не собирался останавливаться и возвращаться, мысли о том, чтобы сдаться вовсе не было в его сознании. Не сегодня, мисс Лили. Ты можешь умолять, можешь говорить что угодно и убегать ещё дальше, но неизбежность обязательно догонит тебя. Поваленное дерево и стоило призадуматься, осилит ли лошадь препятствие. Осилит. Крис не сомневается в этой лошади. Он шепчет «я верю в тебя», натягивает поводья, затаивает дыхание и начинает снова дышать, когда препятствие оказывается позади. Лили снова и снова оборачивалась, кричала что-то за спину, но Крис ничего не слышал; её голос глушил шум в ушах и громкий стук копыт о твёрдую землю. Они не знали куда мчатся, и это не имеет никакого значения, потому что он должен был догнать её. Удивительно хорошая лошадь. Препятствие за препятствием. Робинсон готов, пожалуй, на всё, на любое безумие, только бы догнать Лили. Упрямый, непреклонный, упорно не слышащий её просьб. Они думали в этот момент совершенно о разных вещах. Крис не думал ни о чём больше, кроме важных слов, которые надо сказать ей прямо здесь и сейчас. Зачем она это сделала, чего желала добиться и какой в этом смысл — нет, это его вовсе не интересовало.
И в какой-то очень удачный момент, узнав дорогу, понимает, что прямо сейчас нужно срезать. Самый лучший и подходящий момент. Резко поворачивает, подгоняет лошадь, та на последних порах мчится, из последних сил. Оба дышат тяжело. Надо будет не забыть поблагодарить и хозяина, и лошадь. Ведь здесь решается нечто важное. Чья-то судьба.
Внезапно вырывается из густой темноты, перекрывая дорогу. Лошадь успокаивается, замедляет ход, поднимает ноги лениво, топчась почти на одном месте. Крис выдыхает с облегчением и зачем-то улыбается довольно, во всю ширь лица.   
— Но это того стоило, я должен был рискнуть, иначе... мог бы упустить кое-что важное.
Ты определённо перестаралась, Лили. Ты помогла мне многое понять.
Последствия неизбежны.
Спрыгивает с лошади и подходит к ней теперь совершенно спокойный, легко улыбающийся. Признать честно, он ждал этого упрямства. Он догадывался.
«У вас это очень хорошо получается».
Хорошо получается отпускать, Лили? Тогда сегодня этого не произойдёт.
Упрямая Лили. Он тоже упрямый и пытается заглянуть в лицо, надёжно спрятанное.   
— Нам нужно поговорить, Лили, — неожиданно твёрдо, и особенно твёрдо, особенно отчётливо её и м я. Крис не любит ждать разумеется, потому не желая больше терпеть этого упрямства, хватает за обе руки и тянет на себя; он уверен, что поймает и не разочаровывается в своей уверенности. Теперь она в его руках и на этот раз ей не позволят так же легко вспорхнуть, или раствориться красивой иллюзией. 
— Хочу, чтобы ты знала, будь кто-то другой на твоём месте, я бы никогда в жизни не сделал бы этого. Я гнался за тобой, на незнакомок мне всё равно, честно говоря. Потому что, — приближается к ней, создавая вновь опасно близкое расстояние. — потому что мне нужна только ты, Лили, — поднимает руки, опускает капюшон плаща и осторожными движениями снимает вуаль, которая удивительно продержалась на причёске всю эту безумную погоню. Теперь перед ним настоящая Лили, и он не может не смотреть на её лицо равнодушно, никак нет; он смотрит с некоторой нежностью, с немыми извинениями и безмерной любовью. Её красивое лицо, очертания которого запомнил слишком хорошо. Её лицо, покрытое разве что серебристым сиянием большой луны, которая величественно возвысилась над головами. Дыхание восстанавливается, но вид всё ещё забавно-растрёпанный, и он смотрит неотрывно на неё, снова и снова запоминая эти плавные, красивые черты. Молчание длится некоторое время, теперь таинственное молчание. Говорил лишь тёплый, нежный взгляд. Он мог смотреть так, по-особенному однажды на девушку, которая вышла за другого, а теперь может смотреть так только на неё, на Л и л и. Трогательно. Влюблённо. 
— Я сказал, что мне не хватает смелости, и в тот момент смелость появилась. Как только ты зашла в тот зал, я не мог не почувствовать тебя, неосознанно. Я не узнал тебя сразу, но то, что чувствовал, не спутать с тем, что чувствовал раньше, находясь рядом с тобой.
Он всегда её чувствовал, непременно, в с е г д а. Говорить об этом сегодня просто, слишком просто, словно за него говорит кто-то другой. Быть может, он говорил сердцем, которому приказывал м о л ч а т ь. Эта ночь пусть станет ночью откровений, и продлится вечно. 
— Я много думал, очень много, и понял одну вещь, возможно, сегодня. Ты нужна мне, как бы не отрицал, чтобы не говорил, ты просто нужна мне.
Помолчит ещё немного, околдованный её сияющими глазами и ароматом ночи. 
— Я люблю тебя.
Тихо, ему показалось что слишком тихо. Набирает больше воздуха. 
— Я люблю тебя, Лили. 
Заявляет весьма уверенно и решительно, снова твёрдо, не оставляя места сомнениям.
Не самое подходящее время? Место? Плевать, если он любит её и должен сообщить об этом. 
— Мне страшно, даже мужчинам бывает страшно, потому что... потому что вся эта жизнь далека от меня, а я далёк от неё и не представляю, что буду делать дальше, но это не отменяет моих чувств к тебе. Я не хотел становится твоей проблемой, но кажется, — вдыхает снова, не отводя взгляда от её глаз.  — вместе мы или нет, я всё равно остаюсь проблемой, а ты моей, и теперь я думаю, что первый вариант лучше, пусть у нас и будет куча проблем.
Быть вместе. Я хочу быть с тобой. Хочу держать тебя за руку и защищать от всех недо-принцев, которые только осмелятся посмотреть в твою сторону. Хочу только с тобой танцевать, понимаешь? Стоило произнести это вслух, но он снова говорил взглядом. 
— Но решение всегда будет за тобой. Я не знаю, уместно ли спрашивать у принцессы, согласна ли она встречаться со мной. Если Ваше высочество этого пожелает, — улыбается теперь озорно, голубые глаза засверкали игриво, продолжая отражать всю ту же нежность.  — я всегда готов, я буду ждать сколько потребуется.
Ладони скользят по плечам, он улыбается и отходит на пол шага назад. 
— Прости, стоило раньше сказать об этом. Возможно, в силу своей профессии я привык слишком много и тщательно думать, но в отношениях... я бы позвонил самому себе в прошлое и посоветовал вовсе не думать.
Не стоило думать, стоило раньше сказать, что я люблю тебя.

Безусловно, хорошая идея дать передышку лошадям и самим спрятаться от холода и ветра, который вылез из тёмного леса дабы порезвиться на просторах. Он пытался открыть дверь, пытался несколько раз, однако тщетно. Дверь заперта. Скорее всего причины понятны. Наивно полагать что дом останется в безопасности и вещи, хранящиеся внутри, если оставить его открытым. Недолго думая, Крис оборачивается к Лили, смотря очень вопросительно. Вряд ли у неё есть ключ, пусть этот домик принадлежит их семье. 
— Тогда у меня есть запасной вариант. Очень хорошее место.
Ветер действительно усиливается, угрожающе завывает и свистит, наклоняет голые ветки деревьев к самой земле. Улавливается запах дождя в холодном воздухе.
Ещё немного и они под угрозой снова промокнуть.
Хотелось бы сохранить это прелестное розовое платье.

Представшее перед глазами старинное поместье было средних размеров и с одного боку удачно пристраивалась конюшня, к которой Крис взялся тянуть сразу обеих лошадей. Чувствуя себя хозяином не иначе, открывает тяжёлую дверь, заводит в пустые денники; пустых здесь гораздо больше, нежели занятых. Занят всего лишь один. Теперь три. Теперь лошади в безопасности, по крайней мере укрыты от дождя и ветра; здесь даже находится вода, сухое сено и корм, и заниматься этим Лили категорически запрещает. Платье, ведь. 
— Можешь покормить их яблоками, заслужили, — кивает на большую корзину с красными яблоками, их аромат довольно сильный, заполняет всю небольшую конюшню. Яблоки — это не очень катастрофично, а он тем временем высыпает корм из проржавелого, грязного ведра. Может быть этих лошадей и кормят чем-то более изысканным, но сегодня никому выбирать не приходится. 
— Кстати, чью лошадь я украл? Уверен, ты знаешь. Завтра я отведу её к хозяину.
Если, конечно, завтра наступит, потому что ночь хотелось растянуть на вечность; они просто снова наедине, снова друг с другом на опасном расстоянии и больше ничего не имеете значения. Убедившись, что здесь всё будет в порядке, наконец выдыхает с каким-то уставшим взглядом и пропускает Лили вперёд, указывая рукой на выход.
Крис стучит дверным молотком, с которого на него очень грозно смотрел позолоченный лев, надеясь, что хозяйка в очередной раз зачиталась и не заснула слишком рано. Прошло несколько минут и можно было снова отчаяться, но за секунду до отчаянья кто-то закопошился за дверью, и она громко заскрипела. Старушка очень осторожно выглядывает в щель, щурится, пытаясь рассмотреть в темноте лицо, не дай боже какого-нибудь вора или того хуже, призрака. Робинсон зачем-то улыбается очень широко и очень подозрительно для неё. 
— Крис? Это ты что ли? — наконец послышится сипловатый, тонкий голос. 
— Да, миссис Джонсон, мы можем войти? Кажется... здесь дождь собирается.
Услышав про дождь, она спешно открывает дверь, снимает замок и цепь, дверь скрипит ещё больше и Крис успевает подумать, что нужно её смазать, хотя бы чуток полегчает старушке.
Ладонь опускается на поясницу, Лили пропускают вперёд, за его спиной снова жуткий скрип. Женщина внимательно всматривается, зажигает старые-старые светильники, прикреплённые к стенам, которые обклеены старыми, винтажными обоями. Когда мягкий свет касается лица таинственной незнакомки, она ахает от неожиданности, конечно же, для местных просто грех не узнать принцессу или любого другого члена королевской семьи. Но добродушная хозяйка довольно быстро ловит взгляд Криса, умоляющий проигнорировать этот маленький факт; факт, что в её доме появилась принцесса Великобритании. Допустим, не такой уж и маленький. 
— А, ты давно общался с моим внуком? — она мгновенно переключаются, теперь смотрит на неожиданного гостя со всем вниманием. 
— В последнее время у Ника много ночных смен, он спит днём, работает ночью, а я, наоборот. У него всё хорошо, не волнуйтесь, — поглядывая на беловолосую старушку, помогает Лили скинуть этот тяжеловатый, длинный плащ. 
— Теперь я хотя бы буду знать, почему негодник не отвечает на звонки, иначе зачем люди придумали телефоны? Что же, ты помнишь, где твоя комната?
Почему-то никому никогда в голову не приходило давать им две комнаты, даже пожилой женщине которая придерживается самых высоких моральных принципов и норм. Когда Лили прошла вперёд по коридору, он подхватывает женщину под локоть и наклоняется к её уху. 
— Я прошу вас, пусть это останется тайной, иначе Её высочество окажется в затруднительном положении. Я могу вам...
— Нет-нет, никаких «заплатить», — категорично. — я же говорила, что дом Ника — твой дом, и я обещаю, никто об этом не узнает.
Бабушка друга была замечательной. Низенька, хрупкая, довольно стройная для своего возраста старушечка, у которой аккуратно уложенные волосы белые-белые словно снег. Она любила читать до поздней ночи, пекла восхитительное печенье и пироги, впрочем, готовила вкусно как все бабушки. Она была англичанкой, которая едва пережила женитьбу сына на американке, и несмотря ни на что, любила всем сердцем своего рыжеволосого внука, Ника. Не меньше она любила и его друзей, особенно тех, кто не брезгал заходить к ней в гости.

0

15

Его комната, которую даже закрыли от остальных гостей, небольшая, но уютная, вместившая в себе и кровать, и диванчик, и даже камин. Под потолком висит люстра, точно из средневековья пришедшая, на электричестве разве что. Снимает пиджак. Дёргает бабочку, собираясь от неё вовсе избавиться, но взгляд останавливается на Лили и все мысли о бабочке вылетают множеством мелких... бабочек. Бабочки повсюду и внутри, в самой душе целый баттерфляриум. Подходит к ней совершенно свободно и спокойно, чувствуя наличие полного права на э т о, и не только. 
— И всё же, как красиво ты танцевала в этом платье... — тихим голосом, смотря и пропадая в её прекрасных глазах.  — Я могу тебе помочь? — звучит слишком серьёзно, пожалуй, будто у него какие-то намерения, но имелось ввиду совершенно иное, приличное на самом деле. Сообразив, что с интонацией было явно что-то не так, смеётся опуская голову. 
— Я хотел сказать... выбраться из этого платья, наверное, сложно. Или мне позвать миссис Джонсон? — хотя старушка могла давно улечься в кровать или полностью провалиться в очередное увлекательное произведение. Поэтому, решилось что лучше помочь самостоятельно, и чего он не видел, действительно. На спине обычная молния, её только найди под шлейфом из нескольких слоёв шифона, расшитого серебряными нитями. Шлейф получается снять определённым образом, и он постарался как можно аккуратнее его сложить, дабы не сильно помять. Следом молния, которая ловко скользнула вниз, и этот скользящий звук напоминает тесную кабинку туалета; именно тогда Крис всё увидел и сейчас нисколько не смущается, ощущая себя всё ещё свободно. Лёгкость на душе очень приятная, однако. 
Бельё ты подбирала в тон к платью? Оно розовое, — должно быть, Лили сама прекрасно знала, что оно розовое, а Крису следовало умолчать об этом.  — И правда, кружевное, — заявляет об этом совершенно обычно, даже буднично, и наконец отворачивается. 
— Дальше ты сама можешь справиться, чтобы не слышать моих комментариев, — а ему есть что сказать определённо, например о фигуре, ведь её фигура изящная и божественная, что он мог отметить, когда влетел к ней в ванную комнату, дабы спокойно переодеться. Кашлянув в кулак, открывает шкаф и видит всего лишь одну рубашку, свисающую с деревянных плечиков. Его рубашка. К сожалению, Ник не водит в этот дом своих девушек, да и в последнее время он увлечён серьёзными отношениями, потому никакой женской одежды в этом доме не было, не считая одеяний миссис Джонсон. 
— Это всё, что я могу предложить, — оборачивается, опускает белую рубашку на диван, замирает с задумчивым выражением лица.  — Она достаточно длинная, чуть выше колен будет, но... это лучше, чем ничего. Или нет... — любопытно, что ещё он способен ляпнуть и пока не произошло чего более неловкого, стоит удалиться. — Я принесу дрова, можно разжечь огонь в камине, холодно здесь.

Когда он вернулся с охапкой дров и хвороста, она сидела на этом диванчике, и кажется, перед ним самая прекрасная картина из всех возможных. Возвращаться туда, где она ждёт — может ли быть что-то прекраснее этого? Опускает дрова возле камина, поднимается дабы найти коробок спичек и просто не может пройти м и м о. Становится за спиной дивана, опускает руки на плечи, наклоняется и целует светлую макушку. Тепло, по-домашнему, уютно. Он сейчас понимает какая мысль способна убить. Настоящая Лили могла бы никогда не вернуться. Сердце предательски кольнёт, Крис выпрямляет спину и прячет руку в кармане чёрных брюк. На ладони нечто сверкающее в мягком свете ламп. Недолго думая, снова склоняется, протягивает руки и застёгивает на шее. Цепочка.

Она, настоящая Лили играла с морскими волнами и её смех рассыпался повсюду, рассыпался жемчужинами в его сердце. На её светлых волосах сверкали морские капли, точно маленькие алмазы. Она вся светилась в солнечных лучах и невозможно было не влюбиться ещё больше. Он выглядел немного уставшим, измученным тяжёлыми, серыми мыслями. Если улыбался, то натянуто, если пытался смеяться — получалось очень плохо. Лили рассказывала о дельфинах, рассказывала печальную сказку о луне и ките; Лили делала его самого ещё печальнее с каждой минутой, и он понимал что не желает её отпускать, не желает возвращаться т у д а. Ведь во дворце больше не будет Лили. А что значила эта сказка? Теперь все сказки для него имеют определённый смысл, но тогда воспалённое сознание отказывалось что-либо понимать.
Она достаёт цепочку, он настораживается, взгляд становится более внимательным.
Вот только… кажется, что и Лили я быть больше не смогу.
У б и в а е т.  Знаете ощущение, когда по сердцу разбегаются трещины? Оно готово разбиться. Эта цепочка для него была не менее значима, чем для неё самой. Лили замахивается, Крис резко поднимается с тёплого валуна и смотрит с огромным недоумением, как цепочка падает в воду. Тихий всплеск. Громкий взрыв в его душе. Он, как всегда, ничего не сказал, но смотрел не веря, смотрел и был готов кинуться в воду, если бы не Том, которому желательно быстрее вернуться д о м о й.
Крис расхаживает по своей комнате и набирает знакомый номер. Для него это предательство не иначе, предательство всего. Как она могла взять и утопить её? Как. Она. Посмела. 
— Ник! У тебя же выходной? Быстрее поезжай в Торки...
Ник переспрашивает серьёзен ли его друг сейчас, чем нестерпимо начинает б е с и т ь. 
— Я серьёзно! Отправлю тебе координаты, ты должен найти кое-что. Ник! От этого будет зависеть вся моя жизнь, я серьёзно. Ты же хорошо плаваешь, ты должен её найти.
Это было тем ещё безумием, но друзья для того и существуют, чтобы помогать. Ник взял с собой знакомого аквалангиста. Где только его достали? Нейна тоже не отказалась от помощи, и Крис уверен, что этим двоим было приятно провести время вместе. Они искали полтора суток, и кажется, не зря.


— Если ты ещё раз сделаешь это... мы будем вместе её искать, — серьёзно заявляет, выпрямляясь. На её шее снова красовалась лилия, прекрасная, сияющая, без которой настоящую Лили представить слишком тяжело. 
— Ничего не спрашивай, просто побереги её, — быть может, с принцессами таким тоном не разговаривают, и он сейчас нарушает тысячи страниц протокола, но речь о чём-то крайне важном. Большая ли катастрофа, если он не может иначе? Не может обращаться к ней как к принцессе, не может обдумывать миллион раз каждое слово и действие, и не желает спрашивать разрешения если захочется, например, поцеловать. Спички нашлись. Огонь постепенно разгорается. Трещат поленья. Покой тепло обволакивает душу, хочется улыбаться, даже если сил осталось на самом дне, всё равно хочется. 
— Я всё думал о твоих словах про болезни королев. Знаешь, что нужно делать? Профилактика. И сбегать поздно, если что, Ваше высочество, вы в моей рубашке, — усмехается, окинув её взглядом, опускается на колени и открывает тюбик с мазью не очень приятного запаха. 
— Потерпи немного, будет вонять, — выдавливает на палец горошину, полностью уверенный в своих действиях. Он сам готов встать на защиту всех королев и требовать сменить неудобные туфли на нечто удобное; его сердце просто не выдержит если Лили продолжит в том же духе, и всё это очень даже серьёзно. А пока, опускает её ножку на колено и массирующими движениями втирает охлаждающую мазь с уловимым запахом ментола. Для врача это обычное дело, но для него нечто большее; для него — забота, искренность в каждом движении, повторение трёх заветных слов, в каждом действии, и тёплая улыбка. 
— Ромашка помогла? Я знаю, ты не могла проигнорировать мой совет, — поднимает взгляд на её лицо, целиком и полностью удовлетворённый. Ещё некоторое время уделяет её ногам, и когда кожа становится достаточно тёплой, открывает второй тюбик, дабы сбить не очень приятный запах ароматом ромашки. Вытирает руки сухой салфеткой. Ногам должно быть легче. 
— Понравилось от меня убегать? — вспоминает вдруг, поднимаясь с колен. — Мне показалось или ты этого не хотела? В любом случае, я никогда не пожалею об этом.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
http://funkyimg.com/i/2KH92.gifᅠᅠhttp://funkyimg.com/i/2KH93.gifᅠᅠhttp://funkyimg.com/i/2KH95.gifᅠᅠhttp://funkyimg.com/i/2KH94.gif
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
А потом ему, да-да, именно Крису захотелось ещё немного потанцевать. Поместье могло похвастаться своим небольшим, но достаточно просторным залом со скользкими полами. Из подсвечников растут длинные свечи, лишь некоторые из них горят синими пламенем, словно маленькие дрожащие бабочки. Окна большие, широкие, от потолка до стены, точно в сказочном замке и художники Диснея точно вдохновлялись такими же; они открыты, шторы крепко закреплены, не шевелятся только прозрачные занавески, сквозь которые проливается лунный свет. Волшебно. Он держит её руку в своей, разворачивает к себе, чувствует пальцы на своих плечах, сквозь ткань рубашки. Вальсировать с ней можно бесконечно, бесконечно по кругу, по этим скользким, сияющим от чистоты полам. Не грех вспомнить уроки танцев с сестрой, отпустить всё и наслаждаться танцами посреди ночи со своей возлюбленной. Музыка играет в голове, они вновь удивительно попадают в ритм; они, несомненно, созданы друг для друга, созданы чтобы танцевать вместе и вечность. Лили вновь пленит своими сияющими глазами, светлыми волосами и фигурой, обрамлённой серебряным светом. Лили вновь кажется центром вселенной и вмещает в себе больше целого мира. Бесконечно любимая Лили. Не принцесса, не дочь королевы, обычная Лили, его Л и л и. Крис останавливается постепенно, переходя на покачивания, не отрывая взгляда от её лица, неспешно сокращает расстояние и невесомо касается её мягких, податливых губ своими, прохладными. Он ощущал всем существом, что этой ночью не сможет остановиться и вопреки всему, поцеловал её. Всё в мире — кружащийся танец, и встречи трепещущих рук. Танцевать и целоваться, кружится и терять голову. Ночь превращается в нечто особенное. Выпитое вино давно должно было выветриться, следовательно, он пьянеет только от неё, от её аромата, её глаз и опасной близости. Он собирается вести этот танец до самого у т р а. Надеюсь, наша старушка высоких моральных норм не будет против. Её комната далеко. Они продолжают медленно танцевать, Крис отрывается от желанных губ лишь для того, чтобы осторожно вывернуть воротник белой рубашки и провести дорожку из нежных поцелуев по шее. Он бы никогда не настаивал, никогда не стал бы пересекать границы если бы она не захотела; ему достаточно останавливающего жеста, тихого слова или взгляда, но ничего из этого не заметил. Она, кажется, была не против; он до последнего был предельно осторожным, держа в руках точно пташку, которая могла в любой миг вспорхнуть к небесам, усыпанным звёздами. Плавный, красивый танец по длинным коридорам, мимо портретов и картин, по мягким коврам и скользкому паркету. Он то нежно улыбается, пропадая в её глазах, то мягко касается губ, увлекая в недолгий поцелуй; целует нежные руки, подхватывает и кружит, осыпает лёгкими, озорными будто поцелуями шею и лицо. Их прекрасный танец плавно перетекает из зала, по коридорам и возвращается в спальню, где трескучее пламя в камине, где тепло и уютно, и весь мир собирается з д е с ь. Мир Лили и Криса, принадлежащий им и только. Пальцы так ловко проскальзывают и расстёгивают пуговицы [наверное, потому что его рубашка]; на её груди красуется цепочка с лилией и камни блестят как никогда ярко, слепят. 
— Откуда Том знает, что твоё бельё кружевное? — спрашивает серьёзно, выгибает бровь, внимательно смотрит на неё, окончательно убеждённый в том, что оно розовое и кружевное. Однако, долго это не продлится. Позволяет ей избавиться от ещё одной белой рубашки, подхватывает крепко держа за талию; один круг и падают на кровать, поверх которой положили когда-то толстый и довольно мягкий, совсем не скрипучий матрас. 
— Ты заставила меня полюбить розовый, Лили, — усмехается, прежде чем накрыть её губы томным, сладострастным поцелуем. А потом он будто ничего не помнит. Карусель ночи закружилась стремительно, закружила ему голову и это необратимо.
Лампы погасли из-за частых перебоев электричества и сильного ветра за окнами; слышно лишь потрескивание поленьев в камине, и рассеянный, оранжевый свет едва достаёт обнажённых тел, рисует мягкие тени. Ему была необходима Лили, этой ночью и всю жизнь, на все последующие ночи; без Лили он уже не мог представить свою жизнь, и можно сообщить, что это огромная катастрофа. Он был всё ещё осторожен, медлителен и нежен в каждом действии и движении. Ничего прекраснее с ним никогда не случалось, ничего более незабываемого и приятного, н и к о г д а. Он был готов отдаться ей полностью и навечно. Отдавался. Любил. Не останавливался. Крепко сжимал её руку в своей.

любовью к тебе окрыленный, я брошусь на битву с судьбой.
как колос, грозой опаленный, склонюсь я во прах пред тобой.

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
Сердце плещется в радости, когда неспешно открываешь глаза, смаргиваешь сонливость, стряхиваешь сон, видишь перед собой любимого человека, касаешься и понимаешь, что не сон, что реальность и прошлая ночь б ы л а, была реальной, о чём напоминает запах остывающих поленьев и углей, её аромат, воспалённые губы от бесконечных поцелуев. Пальцы скользят по нежной коже на шеи, проводят очертания красивых ключиц, задевают холодящую цепочку, выводят замысловатые узоры на груди. Она рядом, близко, лежит не на подушке, а на его руке и ему это вполне нравится, иначе не хочется. А что теперь, Крис? Что ты будешь делать? Задумчивым взглядом всё ещё рассматривает её в солнечном свете. Ветер разогнал серые тучи, удивительно, но в окне видны кусочки голубого неба. Немного задумчивости и губы трогает нежная улыбка; склоняется, а её губы неизменно мягкие, словно цветочные лепестки, и на вкус невероятно сладкие, словно мёд и нектар. О, боже, как же он любит её губы и это так сложно описать одними лишь словами. Тепло струится по горлу, сквозь кости и кровь, от одного невесомого касания. Сладостный миг затягивается на несколько минут, а потом он отрывается и падает на подушку, кажется, совершенно счастливый. 
— Доброе утро, Лили, — верится с трудом, что он говорил это тогда, в Риме, плохо верится, что всё происходило с ними, и верится так легко, что они провели эту ночь в невероятной близости. Сегодняшнее утро сильно разнится с теми, римскими утрами. Лондонское солнце ощущается и даже светит иначе, и она совсем другая. Нежная, хрупкая, похожая на пышные, белые лилии и ромашки. Ему хочется держать её в своих руках и объятьях, и не хочется думать, что кто-то однажды собирался так ужасно с ней обойтись. Стоит вспомнить только и брови невольно хмурятся. 
— Я не скажу, что спал хорошо, ты не давала мне спать, — заявляет серьёзно, поворачивая голову к ней. Никто не в состоянии был следить за временем, разумеется, но за окнами образовывалась светлая синева и густой туман, что значило раннее утро. Тогда он провалился в глубокий и спокойный сон, крепко прижимая её к груди. 
— Интересно, сколько сейчас.. — взгляд перепрыгнет на настенные часы, Крис вздыхает. Начало двенадцатого, и чтобы это могло значить? Только одно — они точно не спали всю ночь. 
— Я надеюсь, у тебя сегодня не было планов и расписания, — поглаживает гладкое, оголённое плечо рукой, которая должна была затечь, но ему вполне удобно, смотрит ещё несколько секунд на часы, потом на Лили. 
— Кажется, я сломал тебе один план. Не буду говорить, какой, пожалуй, — прозвучит категорично, покачает головой, имея ввиду тот самый план королевы Елизаветы. Ещё несколько минут он хмурится, потом радостно улыбается, рассматривая её лицо.
— И как хорошо, что здесь нет твоего, брата... боже, — пробирает на смех, как только вспоминает принца Томаса, которому покоя не было, если их лица оказались за несколько сантиметров до опасного расстояния. Теперь же ситуация до нельзя забавная и сложная, а Крис просто ненавидит прятаться и что-либо скрывать, особенно то, что ему нравится. Быть может, не самое подходящее время для размышлений над последствиями всего, что произошло. Нужно хотя бы немного побыть романтичным? Он старается изо всех сил, правда.
Принца Томаса здесь не было, зато была миссис Джонсон которая встаёт ровно в шесть часов утра и готовит завтрак. Наверное, её обеспокоило положение вещей, ведь гости не появлялись ни в восемь, ни в девять, уже двенадцать, а их всё н е т. Раздаётся стук, Крис вздрагивает и кидает потерянный взгляд на двери. 
— И кто теперь должен прятаться под одеялом? Твоя очередь, — о, непременно он помнил одеяло и весь тот вечер в подробностях, теперь выгибает бровь смотря на Лили вопросительно, будто она должна решить проблему. 
— Позвольте поинтересоваться, у вас всё в порядке? — тонкий голос на несколько тонов выше.
— Да, миссис Джонсон, я немного... не одет, — да, это чистая правда, он совсем не одет. — сейчас выйду, подождите на кухне.
Старушка благо соглашается и не решается войти, быстро разворачивается и удивительно для своего возраста, быстро удаляется от двери. Робинсон выдыхает с заметным облегчением, падает обратно на подушку, уставляясь взглядом в потолок, через несколько секунд тянет Лили за руку, заставляя упасть на себя — приятная тяжесть на груди. 
— Давай полежим ещё немного. Она скоро должна начать готовить обед, значит забудет о нас. Стоит ли нам появиться на кухне в разное время? Или скажем что встретились в коридоре? Или... скажем что я спал на диване? — переводит взгляд на тот самый диван, на котором валяются совершенно неприлично рубашки, бабочка и пиджак. Усмехается, проводит ладонью по обнажённой спине и утыкается носом в её мягкие волосы. Лежать вместе, вдыхать сладкий аромат, наслаждаться поздним осенним утром и последним солнечным теплом — ему это нравится. Они определённо точно сейчас не страдают, не упиваются горем, не проклинают свои чувства, наоборот, боготворят их, проникаются каждым мгновением, и друг другом. 
— Кстати говоря, Лили, не хочешь встретиться с моими друзьями? У Ника скоро день рождения, мы собирались закатить вечеринку в нашей квартире. У тебя найдётся свободный вечер для нас? Я просто хотел бы... — замолкает ненадолго, рассматривая её красивые плечи и снова невольно хмуря брови.  — чтобы у вас были хорошие отношения. Для меня это очень важно, потому что я люблю тебя и люблю их. Знаю, слишком много чести, но всё же мне хватает сейчас смелости попросить тебя об этом, — у неё чертовски красивые плечи, и он немного волнуется, хотя подобное совсем не свойственно, и ощущение чужое, не его, странное ощущение; будто расстёгивать пуговицы рубашки или бюстгальтера было намного проще. 
— В любом случае, я был бы очень рад, и ты могла бы увидеть Питера. Этот малыш подрос... его начинает интересовать молочная каша и это очень забавно. Если Питер есть кашу, в каше будут все окружающие. Поэтому, можешь надеть то, что тебе не очень жалко испачкать.
Стоит только вспомнить кроху, который мирно засыпал на его груди, губ касается нежная, ласковая улыбка, совершенно особенная. Когда-нибудь он хотел бы стать отцом, несомненно. Сквозь задумчивость прорывается всё та же улыбка, а руки поглаживают то плечи, то спину, пальцы перебирают светлые волосы, струящиеся сквозь. Ему никогда не было настолько хорошо, как тем чудесным, кажется сказочным утром. 
— Пора вставать, или она таки ворвётся сюда.
Так вышло, бабушка Ника стала первым свидетелем зарождения нового романа, и она могла бы в будущем этим хвастаться. Могла бы, но не станет. Хороший ли конец будет у этого романа? Драматичный? Трагичный? Не хотелось омрачать волшебное сияние счастья и атмосферы, царившей всё утро в этой спальне; хотелось полагать что будет что-то вроде хэппи энда.
Они позавтракали, Крис старался прятать счастливую улыбку, которая его полностью выдавала. Он одолжил одежду друга, а миссис Джонсон таки подыскала что-то для Лили. Для неё пришлось вызывать такси и Робинсон настаивал на том, что с лошадьми справится самостоятельно [или же, с помощью бабушки которая знала всё], и конечно же, перед тем как посадить её в такси, он не удержался от нежного, благодарящего за многое [чудесную ночь и не менее чудесное утро] поцелуя. Даже помахал рукой, когда машина начала отъезжать. Бабушка подкралась бесшумно и незаметно, она же низенькая и маленькая. Покачала головой, глядя на исчезающую за поворотом, машину. 
— Молодость. Я тоже была молодой когда-то, и мой сэр Джонсон вот так провожал меня. 
—Вы же сохраните это втайне? 
— А ты женишься на ней? Современное общество меня поражает, однако.
Крис усмехается. Женится ли он на Лили? Разумеется, он женится. 
— Женюсь, если вы никому не скажите.
Бабушка хмыкает и делает такой вид, будто раздумывает, выгодно ли это.
— Поймите, для нас это очень важно, особенно для меня. Я боялся стать для неё проблемой и боюсь до сих пор. 
— Ну-ну, сынок, не переживай, только будь смелее. Наша страна уважает сдержанных, воспитанных, но смелых людей. Если у вас до свадьбы дойдёт, не забудь меня пригласить.
Бабушка по-доброму улыбается.
Теплеет на душе.

* * *
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
http://funkyimg.com/i/2KHan.gifᅠᅠhttp://funkyimg.com/i/2KHak.gif ᅠᅠhttp://funkyimg.com/i/2KHam.gifᅠᅠhttp://funkyimg.com/i/2KHao.gif
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
Открывает дверь собственной квартиры, за которой уже было шумно. Пришлось отпустить её руку, несмотря на жуткое нежелание; он взял её руку перед тем, как сесть в машину и не отпускал пока не понадобились обе руки. Ему ужасно нравится держатся за руки. Необыкновенное ощущение. Словно этот человек полностью т в о й. Они немного задержались, потому что надо было кое-что купить по списку, а в супермаркетах как всегда длинные очереди, особенно под вечер. Лили пришлось оставить в машине, иначе никак, ведь это не Рим, а Лондон. Дверь открывается, в прихожей горит свет, впрочем, вся квартира хорошо освещена, темноту здесь никто не любит. Их встречает рыжий кот, узнав в Крисе хозяина, издает громкий «мяу», а потом начинает принюхиваться и расхаживать возле Лили; рассаживания заканчиваются тем, что он трётся о её ногу и довольно мурлычет. 
— Ты даже ему нравишься. Я, кстати не знаю как его зовут теперь, потому что Скарлетт не понравилась моя кличка.
Улыбнувшись, скидывает кроссовки, проходит совсем недлинный коридор, прошмыгивает на территорию кухни, потому что очень сильно захотелось пить. Друзья замечают и на их приветствия поднимает руку, слишком занятый удовлетворением своего желания; впрочем, один момент он упустил из виду, и теперь можно наблюдать его последствия.
Все дружно замолкают, как только в гостиной появляется о н а. Верно, никто подобного сюрприза на день рождения не ожидал, и даже те, кто с ней знаком. Зои смотрит так, словно вот-вот расплачется, Крис тоже был готов плакать на самом деле, Ник чуть было не спросил «какого чёрта» от изумления конечно же, Марк выронил из руки благо, пластиковый стаканчик, но теперь он виновен в том, что испачкал ковёр, Скарлетт когда удивлена хмурит брови и смотрит с огромным непониманием, а Алекс аккуратно приподнимает подбородок Нейны, которая широко раскрыла рот. И один только Робинсон мог в этот момент спокойно пить воду, напрочь забывая кого привёл в дом. Они все удивлены, поражены и просто не знают, что сказать. Они все очень похожи на Криса, у них есть способность видеть в королевской особе обычного человека, но всё же, компанию застали врасплох. Кажется, Марк потеряет сознание, Скарлетт остаётся только поддерживать его, опуская ладонь на спину. 
— Крис... — она выгибает бровь как её брат, растягивает его имя и косится в его сторону.  — ты ничего не хочешь нам сказать? — она первая, кто требует немедленных объяснений.
— Нет, а что я должен сказать? Поздравлять Ника ещё рано, он родится только через час, — оборачивается, кидает взгляд на часы, а потом на Лили, а потом до него наконец-то доходит. Скользит взглядом по удивленно-изумлённым лицам и широко улыбается. 
— Точно. Ну, на этот раз документ о неразглашении подписывать не придётся, — подходит ближе к Лили, смотрит на них и не понимает, чему так удивляться, серьёзно.  — я просто хотел бы попросить не распространяться об этом и этого будет достаточно. Будем считать, что Лили особенный гость. Но, я думаю ей будет приятно отдохнуть в компании, где никто... никто не будет обращать внимания на её статус. Но это не значит, что можно сморкаться прямо при ней, и делать подобные вещи, — завершает свою короткую речь и снова улыбается. Об их личных отношениях Крис умолчал, так как сам пока терялся, и не знал каким словом их обозначить. Я встречаюсь с принцессой? Принцесса — моя девушка? Как это вообще у них делается? И всё же, молчание длится ещё минуту, потом Зои вырывается вперёд, подходит к Лили с очень серьёзным видом и смотрит, смотрит очень внимательно. Чувство, будто она собиралась отчитать маленького ребёнка, не иначе, однако одно мгновение объясняет всё. Зои протягивает руки и крепко обнимает Лили, неожиданно пуская слёзы ей в плечо и шмыгая носом. 
— Как же я скучала по тебе!
Для кого-то возможно это покажется странным, кто-то не поймёт в чём дело, но они знали, те кому надо, всё знали и Зои плакала, действительно плакала. Отходя от Лили, она сжимает её плечи и улыбается с забавно покрасневшим носом. 
— С возвращением, Лили, — прошепчет.
Робинсон, наблюдавший за сценой, посчитал её до нельзя трогательной.
Зои не могла поступить иначе.
А потом подошла Скарлетт, отчего-то тоже довольная.
— В прошлый раз мы так и не познакомились. Надеюсь, этот балбес сказал вам, что я его сестра? — улыбается, стреляет взглядом в Криса и снова смотрит на Лили.  — Из-за некоторых обстоятельств я всё знаю. И если вы решили терпеть моего брата, вы просто супергероиня. Знаете, как он назвал нашего кота?...
— Скарлетт, — звучит с некоторой угрозой. 
— Кстати я Скарлетт, очень приятно, Лили, — она была искренне рада познакомиться с Лили, именно той Лили, которая очаровала её брата. 
— Ладно Марк, подойди сюда, я знаю, что ты хотел это сделать... и я знаю, что сам ты это не сделаешь, — хочется рассмеяться, но это было бы крайне неприлично, когда друг краснеет от стеснения и смущения, забиваясь всё дальше в угол. Всё же, желание познакомиться с принцессой Лилиан превосходит все особенности доктора Беннера и он, взяв себя в руки, решительно подходит к ним. Правда, в его глазах легко читается неверие в происходящее. Он очарован, и боже, как хорошо Робинсон понимает его. Лили очаровывает всех. 
— Лили, — готов поспорить Марк спросил бы, как я смею называть тебя по имени. это доктор Роберт Марк Беннер, кандидат наук, отличный хирург которому даже я готов доверить свою жизнь, просто мудрый человек и твой преданный поклонник.
На слове поклонник Беннер перестал улыбаться и недовольно уставился на Криса; его тайна выдана, ему теперь совершенно неловко, и он едва руку поднял для рукопожатия. 
— О-очень... приятно познакомиться с вами, мисс Лилиан. 
— Молодец, Беннер, — хлопает его по плечу, всё ещё сдерживая то ли улыбку, то ли хохот. — Остальные могут сделать это самостоятельно, — пожимает плечами так и оставляя Лили среди друзей, а сам берётся помочь сестре разобрать пакеты и закончить подготовку к праздничному ужину. 
— Я теперь думаю, не слишком ли простое наше меню.
— Успокойся. Чего мы только не ели в Италии, и всё нормально. 
— Так вы всё-таки... — на её лице всё написано. 
—Я не знаю, в нашем случае последнее слово будет за ней.

Прэтт тоже не упустил возможности объясниться и принести свои личные извинения. Впрочем, он был полностью открыт и искренен с ней, в чём Крис, наблюдавший со стороны, нисколько не сомневался. Напротив, даже гордился другом, которому понадобилось немало усилий и смелости, чтобы подойти к Лили. А потом проснулся Питер и об этом узнали все, громкий плач перебил весь гул, создаваемый голосами и мяуканьем кота, которому понадобился бекон. На самом деле Скарлетт при все своей холодности никогда не жалела дорогих продуктов для кота; она тайком подкармливала его беконом и другими вкусными штуками. Маленький Питер же постепенно начинает успокаиваться на руках мамы и рассматривать всех, но Зои пригласила Лили в спальню, быть может, чтобы поговорить наедине, или чтобы она познакомилась с малышом поближе — это будет известно только Лили, Зои и крохе Питеру. Когда Крис понял, что задумка вполне удалась, он ощутил то самое счастье, которое позабылось со времён последних каникул. Даже очень бывает счастливой, оказывается.

После ужина, после задутых свечей и разрезанного торта [Ник точно ребёнок малый, очень хотел попробовать торт] все разместились в гостиной в удобных позах. Кому-то подошёл диван, кому-то кресло, другие предпочитают ковёр, кто-то свободно усаживается на широком подлокотнике. Крис садится возле Лили, но на определённой дистанции, и лишь иногда его рука незаметно подкрадывалась дабы коснуться тыльной стороны её ладони; он, конечно же старался даже не смотреть в её сторону, иначе конспиратор из него так себе. Однако Скарлетт видела всё и качала головой, правда с одобряющей улыбкой на губах. Их компания любит игры и сейчас кто-то предлагает сыграть, все дружно соглашаются, и он прекрасно помнит, как они проводили время в машине, за играми. Тёплые воспоминания. Зои улыбнётся грустно. Играть решили в фанты, известные тем, что играли в них с далёких, прошлых времён. Скарлетт приносит шляпу Криса, тем самым выдаёт его. Шляпы чисто в английском стиле в его гардеробе — это нечто странное для тех, кто его хорошо знает. Сёстры и братья — они такие бесстыжие, выдают вас. Каждый закидывает каике-то свои мелкие вещи, он же закинул ключи от машины. Откидывается на спинку дивана, улыбаясь довольно. Улыбаться иначе причин нет, он сейчас просто доволен жизнью и всё на этом. 
— Ладно, кому завязываем глаза? — Скарлетт осматривает всех пристальным взглядом. 
— Давайте ей завяжем! — тычет пальцем в лицо сестры, на что Марк реагирует как-то странно, вздрагивает, будто нельзя тыкать пальцем в кого-либо кода рядом с тобой сидит принцесса. 
—Хорошо, я не боюсь, а вы все трусы, так и знайте.
Ник хохочет, видимо перевший сладкого, пока завязывает ей глаза платком, потом начинает прыгать перед ней и размахивать руками, на что она реагирует привычно холодно. 
— Хватит скакать, Ник. 
— Ты что, всё видишь? — он готов разочароваться. 
— Я слышу крик старушки с нижнего этажа. 
— Окей, давай, тяни, — протягивает шляпу, она протягивает руку и цепляет пальцами сразу же нечто гладкое, правила запрещают копаться в предметах, достать нужно первый попавшийся. Итак, она вынимает помаду тёмно-красного цвета и внимательно смотрит на Нейну. 
— Прости, дорогая. Я хочу, чтобы ты его поцеловала, — решительно указывает на Ника. Все замолкают, Марк, кажется, краснеет, а Нейна закусывает губу. 
— Ладно, в щёку, — она сразу имела это ввиду, если бы не реакция, которая пришлась по душе; особенно красный Марк порадовал, всё поглядывающий на Лили. Нейна поднимается с каким-то несчастным видом и Робинсон решает громко захлопать в ладоши, потому что подруга как никогда нуждалась в поддержке. И правда, сработало, лицо оживляется, глаза сияют, щёки покрываются румянцем и она, прикрыв глаза, чмокает Ника в щёку. Пока никто не видит, все только и ждут, когда эта парочка заявит о своих отношениях, Крис снова накрывает руку Лили ладонью и на этот раз, смотрит на неё улыбаясь. Скарлетт как всегда, замечает. 
— Молодец, это было не сложно. Теперь очередь... Зои.
Зои умудрилась схватить первым делом бумажник своего мужа и теперь она стоит, прожигает его взглядом, раздумывая над заданием. Она хотела отличиться, и у неё получилось. 
— Дорогой, нашему сыну нужно поменять подгузник, займись этим.
Это желание стоило громких аплодисментов, потому что никто не способен заявить нечто подобное с таким видом и таким тоном, разве что, Лили. Несчастный Прэтт отправляется выполнять задание, а совершенно счастливая Зои даёт «пять» Лили. 
Следующая очередь Марка и это удивительно, но в его руках оказался фантик от конфеты, который принадлежал Скарлетт; словно сам Господь распределял пары этим вечером, и ни разу не ошибся. Беннер смотрит на его сестру очень влюблённо, забывая, пожалуй, что за спиной сидит принцесса.
— Скарлетт... ты можешь ответить на мой вопрос?
Она уверенно кивает, правда, Крис начинает смотреть с подозрением. Будто друг собрался спросить «выйдешь ли ты за меня?» 
— Тебе больше нравятся красные розы или орхидеи? — спрашивает очень осторожно. 
— Я люблю розы, белые и красные, терпеть не могу жёлтые. 
— Отлично.
Они друг друга поняли. Они, быть может, тоже влюблены. Дальше очередь Алекс, той самой подруги Скарлетт, за ней был вернувшийся Прэтт, который здорово отыгрался после подгузников, за ним Ник со своим безумным желанием, потому что именинник. Наконец-то, завязывают глаза Крису. Никто не сомневался, что ему попадётся Л и л и. 
— Лили... — набрав побольше воздуха в лёгкие, будто собирается спросить нечто очень серьёзно. — тебе нравится здесь? — и он спрашивает вполне серьёзно, выдерживая паузу, смотря неотрывно в глаза.  — Это я просто так спросил, — смеётся.  — Хочу, чтобы ты придумала кличку моему коту, и не спорь Скарлетт. Раз уж мы не можем сойтись с тобой, пусть Лили решит этот вопрос.
Робинсон довольно улыбается, наблюдая за тем, как рыжий кот устраивается на её коленях. А потом в шляпе остались ключи от машины и это значило, что очередь Лили.
Пожалуй, Крис не умеет скрывать влюблённого взгляда, и это слишком очевидно. 

Yeh Jawaani Hai Deewani — Balam Pichkari /// Dil Dhadakne Do — Dil Dhadakne Do Title Song

— Ладно, ребята, теперь я научу вас танцевать!
Нейна выпила не очень много, но этого достаточно чтобы заплясать по всей гостиной и закричать очень громко и неожиданно. Она, как и многие индийцы любила песни и танцы, и её этому учили с детства; она же учила всех своих друзей, чтобы потом отрываться точно, как в индийских фильмах. 
— Давайте! Ник, будешь петь со мной, а вы оба танцуйте!
Если Нейна что-то задумала — это неоспоримо и безнадёжно. Крис не любит танцевать, однако всегда найдутся исключения. Крис танцует в кругу близких друзей, а вальс он танцует только с одной девушкой — Лили. Ник действительно подпевает на хинди, и никто не сомневается в том, что эти двое вместе где-то наедине разучивают слова.
Для кого-то это безумие, а для кого-то праздник и последствия совершенного счастья. Танцевать по всей квартире, не обращая внимания на возмущение соседей; громко распевать караоке, позволяя душе раскрыться и сердцу биться чаще. Нейна считает, что сердце живого человека должно биться сильно, ему надо позволять биться. И, должно быть, ей сердце сейчас колотиться. Второй припев невозможно было выдержать, даже Марк вырвался вперёд и взялся повторять движения, которые Ник с Нейной прекрасно демонстрировали.
А под грандиозное завершение праздника она заставила петь всех, угрожая своей большой обидой. Это была та самая песня, с красивым названием «позволь сердцам биться». Робинсон готов поспорить что его сердце билось громче остальных и желало слиться в единый дуэт с её сердцем. Их влюблённые сердце точно бились. Они снова были счастливы.

У каждого сердца свой ритм, своя мелодия 
Каждое сердце бьется особенно, в каждом — свой огонь 
И если эмоции зашкаливают, то, что поделать?
Если мысли одурманены, что с ними сделать?
Позволь каждому сердцу биться!

Укрась свои мечты, стань немного сумасшедшим!
Если в мире дела плохи, все ведут себя словно чужаки...
Какая разница, что скажут люди
Плевать на все их оправдания!
Позволь сердцам биться!

* * *
Он смотрит на неё внимательно, с каплей нежности и теплоты, с немой мольбой о доверии, пусть она и доверяла. Он смотрит на неё вторую минуту, молча. Невыносимо осознавать, особенно после всего что произошло между ними, что сейчас врёт, смотря в глаза. Не следовало заходить так далеко? Не надо было гнаться за ней? Не сдержать своё слово он не может и разрывается; разрываться оказывается очень б о л ь н о. Боль отражается на лице, как бы ни старался запрятать под маской «всё будет хорошо». Сегодня всё начинается и всё заканчивается; несколько дней Анна проведёт в госпитале, потом ей сделают операцию, потом она ещё некоторое время пробудет в госпитале и наконец, вернётся домой. Теперь почти всё время Кристофер будет проводить там, в госпитале; он даже считает, что будет ночевать в кабинете. Возвращаться на ночь во дворец или домой — это бессмысленно. Ему недостаёт капли решительности, малой капли; ему иногда боязно, ответственность сильно придавливает, прибивает к земле, особенно с е й ч а с. Он не выдержит если что-то случится, если Лили снова будет плакать и снова придёт к нему р а з б и т о й. Он никогда не забудет ту ночь. 
— Милая... — впервые вслух, впервые смотря в глаза и беря руку в свою.  — всё будет хорошо, обещаю, — а может и не стоило обещать, может быть лучший вариант — молча уйти. 
— Я присмотрю за твоей мамой, и ещё много кто, там будет доктор Кингсли. Вы сможете приезжать к ней, и, если ты приедешь, я тебе покажу больницу... — шумно выдыхает, вдыхает, и вместе с воздухом набирается сил дабы искренне улыбнуться.  — ты же хотела увидеть меня в белом халате? Не упусти эту возможность, — усмехается, кажется, привычно, но получается чуть болезненно, и слова даются непросто. Шаг вперёд. Протягивает руки и обнимает, первые секунды осторожно и трепетно, вторые секунды сильнее, прижимая крепче к громко стучащему сердцу. Никто не доложен увидеть, никто не увидит, будто они невидимы на две минуты; две минуты счастья. Опускает взгляд, склоняет голову и оставляет невесомый, осторожный поцелуй на её губах, глаза прикрывая лишь на миг. Ещё минуту смотрит на неё, отпускает, заводит руки за спину. Вовремя. 
— Её Величество готовы, машина ждёт, сэр.
Робинсон кивает, Робинсон улыбается, будто прощается перед войной со своей возлюбленной, не иначе. Робинсон широко шагает по коридору, чуть подбородок подняв. Крепко сжимает пальцы в кулаки. Ему понадобится много силы и уверенности, ему понадобится стать самим собой и откинуть всё, чтобы сделать это.
Машины отъезжают от главных ворот.
Кидает взгляд на окна, представляя её.
А ведь это ещё не конец, а лишь н а ч а л о.

прости меня, Лили.
я буду ждать тебя.

theory of everything — ending scene music

0

16

Я не собиралась спускаться. Внутри клокотала злость на саму себя, граничащая с горьким привкусом разочарования и проигрыша. Я не любила проигрывать. В детстве, когда Кристина со звонким смехом побеждала меня в игре в шахматы, где я к своему стыду не помнила, как ходит ладья или слон [да и вообще с трудом улавливала всю суть шахматных баталий], у меня обиженно трясся подбородок и убеждения, что «ты ведь не корону проиграла» плохо действовали. Вот и сейчас, ослабляя хватку поводьев, хлопнув пару раз Буцефала по крутой шее перчаткой и снова выпрямляясь, я чувствовала себя той маленькой девочкой, которая мечтала запустить шахматной доской в окно. Или же той девочкой, которую поймали на краже рождественского печенья [кстати даю слово, снова клянусь на библиях и конституциях, что никогда подобным не занималась]. Я низко склоняю голову, подбородок едва не утыкается в серебряную парчовую ткань на груди. В другой бы раз я, по привычке, дотронулась бы до своей цепочки, но теперь она покоится где-то на дне морской бухты в тихом курортном городишке, запруженном улыбающимися пенсионерами. Ни цепочки, ни чувства победы, но очевидно, что растоптанная гордость присутствует. И будем честными – на моем месте признавать поражение и объясняться не захотел бы никто. Да и у меня в голове не было хоть сколько-нибудь достойного объяснения своего поведения. И я упрямствовала, вцепляясь в луку седла, чувствуя, как вздымаются и опадают светлые бока подо мной, как колышутся серые трескучие ветки деревьев, как дыхание вырывается из мощной груди с фырканьем и белыми клубочками пара. Холодно. В моей голове лихорадочно крутились планы побега. Я думала: «Только отвернись, только отойди хотя бы сантиметр и меня будет не поймать». Я судорожно вспоминала, как быстрее добраться до тех мест, которые я знала, выйти на тропинку, а оттуда через сады и пролески до д о м а. И я чувствовала этот взгляд на своей скромной персоне, которая начисто растеряла следы таинственности, внимательный и испытующий. Мы будто решили посоревноваться с ним в упрямстве – Крис стоял рядом, пытаясь заглянуть в мое лицо, но я поворачиваться в его сторону наотрез отказывалась. Мои щеки под вуалью то краснели, то покрывались нездоровыми пятнами бледности и в самую последнюю очередь я собиралась смотреть на н е г о. А потом, разглядывая темные очертания лесной чащобы, я услышала заветное и роковое в одночасье. Заветное от него: «Лили». Такое твердое, разрезающее лесную ночную тишину на составляющие, вызывающее нервный трепет под сердцем. Мои пальцы предательски дрогнули.
Нам нужно поговорить, Л и л и.
По крайней мере я могу радоваться тому, что он гнался не за незнакомками в розовых платьях, а за мной. С другой стороны я могу представить, о чем он хочет со мной поговорить. И от этого желание сорваться с места и убежать возрастает в масштабах геометрической прогрессии. Но это не представлялось возможным, пока он стоит рядом, удерживая мою лошадь под уздцы, а я, несмотря на все свои проклятья в адрес приевшегося «сэр» или еще какой глупости, которая так меня выдала [мне не приходило в голову, что ты все понял и без моих «подсказок»], совершенно не хотела предавать его жизнь опасности.
— О чем нам говорить? — я постаралась, чтобы мой голос выдавал внушительную холодность и равнодушие. — Я не намерена отчитываться. — будто этого от меня кто-то требовал. Но в том, что я Лили отпираться не было смысла. И он это знал. Он узнал меня без всяких загадок и моих дурацких дразнилок.
Я с тоской представляло то, что мне могут сказать. Представляла, как вместо внимательности и интереса увижу в голубых глазах разочарование и раздражение. Я буквально физически слышала, как голос, в который я влюбилась с первой секунды, как сквозь легкую дымку сонливости услышала его: «Я думал, что мы все между собой выяснили. К чему это?». А я не хотела, чтобы голос, который мягко и нежно, согревая внутренности словно свеча, называл меня глупышкой и «мисс Лили», говорил мне это. И я поежилась – не от холода, а от своих тоскливых и безнадежных мыслей по этому поводу.
Я совершенно запутавшаяся в силках охотника птичка. Метаюсь из стороны в сторону и не знаю, где можно найти выход. Если бы ты однажды не показал мне небо, я бы и не пыталась вырваться наружу. А так… это как быть отравленным каким-то изощренным методом. Я почувствовала, как сердце неровными тонами колотится в груди и едва не застонала. Боже, не смотри на меня т а к, неужели ты не понимаешь, что я не изменилась, что мне невыносимо находиться с тобой рядом, но при этом изображать из себя ледяную фурию. Не смотри на меня так внимательно, ты же уже итак все понял. Отпусти меня. Отпусти, дай мне вздохнуть спокойно, потому что дышать и знать, что ты не мой и никогда моим не станешь, что для тебя проще забыть обо всем – невозможно.
Невозможно именно это, а не наше с тобой «мы» или «вместе».
Комок подкатывает к горлу. О, во имя всего святого, только не сейчас. Я прикусываю губу, упрямо смаргивая с глаз холодную, но такую колючую влагу. Она набегала на ресницы снова и я еще сильнее поджимала губы.
Боже, а ведь все было так чудесно. Я еще на один короткий миг смогла побыть дерзко близкой к тебе, я танцевала с тобой, я снова ощущала твои прикосновения, я снова была и н т е р е с н а. И я хотела сохранить это воспоминание только в хорошем свете, а не омрачать его горечью, которую боялась увидеть в твоих глазах. Я поэтому и боялась в них заглянуть, боялась развернуться лишний раз и окончательно провалиться в яму, из которой выбралась на один-единственный вечер.
Ладно, по крайней мере, я сейчас нахожусь гораздо выше него, в конце концов я могу быть как тот самый подозреваемый, адвокат которого говорит: «Вы имеете права не отвечать на вопросы» или как в юридической практике это называется. Это право хранить молчание. Я не смотрела на него и может быть очень зря. Если бы удосужилась, то увидела бы маневр раньше и постаралась бы сдержать равновесие. Да я бы просто не допустила такого в а р в а р с т в а. Но, возвращаясь назад я понимаю одну вещь – как х о р о ш о, что я не смотрела на его руки, как хорошо, что ему удалось меня догнать, как хорошо, что его упрямство так или иначе победило мое и как хорошо, что он никогда не любил ж д а т ь.
«Ладно, по крайней мере с лошади он меня не сдернет» - эта мысль придавала мне уверенности. Ровно до того момента, когда он взял и…сдернул. Со свойственной только его рукам легкостью, будто я снова совершенно ничего не весила. Иногда мне хотелось спросить, каким образом он так легко и непринужденно это проделывает, но в тот момент мне было совершенно не до этого.
Я, предававшаяся грустным размышлениям, упрямству и плохо сдерживающая эмоции, обернулась слишком поздно – тогда его руки уже сомкнулись на моих предплечьях, а я как на зло ослабила хватку, с которой держалась за луку седла. И, все, что я успела это сдавленно охнуть. И мое «ох», казалось таким глухим и сиплым, что создавалось впечатление, будто я даже сопротивляться не собиралась.
Несколько секунд и я обеими ногами оказалась обеими ногами на земле, невольно упираясь руками в его грудь [мои ладони ощущали биение его сердца, его тепло, ткань рубашки – пиджак был расстегнут] и понимая, что отворачиваться некуда. Запоздалое возмущение вырвалось в эти первые несколько секунд, я продолжала упираться:
— Вы с ума сошли! И что вы делаете? Чего вы хотите? Отпустите! — так глупо пташка, пытаться упорхнуть из этих рук. Запоздало также понимаю, как мне предательски необходимы эти руки, они были необходимы мне тогда, когда я рыдала и отчаянно прижималась к тебе и тогда, когда пыталась убежать о тебя. Даже сквозь вуаль, пытаясь задержать дыхание, пытаясь, чтобы все мысли, которые сейчас вертелись в голове и на языке не вытекли наружу, я чувствовала его дыхание, видела, в лесном сумраке глаза – я могла их различить. Я попалась. Попалась и пропала. Подобная близость с учетом наших отношений непозволительная роскошь и, если честно не выносима. — Ладно, хорошо! — звучит как-то истерично, а ты все еще удерживаешь меня, я чувствую твои руки за спиной – прочно и твердо. Упрямый. Упрямый-упрямый Крис. Тебе нужно было отпустить меня, забыть обо всем об этом, воспринять все это как мою глупость, да и только. — Это я! Да, я пошла за вами на этот бал, на который ты меня не пригласил, потому что «мы можем все забыть»! А у меня все не выходило! Я могу догадаться, что ты скажешь, не волнуйся, я просто дразнилась! Ничего такого, ничего обязывающего! — истерика едким облаком накрывала меня, а я, продолжая слабо и отчаянно отбиваться от любых его слов в мое порицание. Я, сопротивляясь как только можно, не могла принять того факта, что меня забудут. Эгоистично – я то забыть не могла. Я не хотела слышать укоров, возмущений, не хотела видеть [о, а я ведь знаю это выражение] иронии или твоего нахмуренного лица. И понимая, что я этого не выдержу, собиралась попросту опередить все обвинения в свою сторону. — И мне очень жаль, искренне жаль, что незнакомка, которая вас заинтересовала, незнакомка без жениха, которому в ней интересен только титул и может какие-то «постельные дивиденды», — тут мой голос предательски дрогнул, по спине пробежала неприятная дрожь, но я все еще также чувствовала твои руки и ощущения от этого так или иначе перебивало все остальное. Я пытаюсь собраться с мыслями, а ты смотришь на меня и у меня не получается. — с которой ничего не связано и за ней не тянутся обязательства и корона на ее голове не сияет так, что видимо меняет ее до неузнаваемости и ее в этом даже не пытаются переубедить…эта незнакомка оказалась мной, но мы можем об этом легко забыть, если это по твоему мнению так просто я тоже смогу!
Плечи передернулись, слезы обжигающе жгли глаза, стояли в них, посверкивая лунным светом, отражаясь от твоих – сквозь розовую ткань я не так уж и хорошо могла различить твой взгляд, я старалась стоять ровно, не горбясь, даже пыталась смотреть тебе в лицо – моего все равно не было видно. Пару раз попыталась вывернуться, но не выходило, пару раз стукнула слабо в плечо, будто пытаясь достучаться до тебя, словно до небес. Мне в какой-то момент показалось, что я выдала себя с потрохами. Выдала, насколько мне не было все равно, насколько я не счастлива, насколько не собиралась ничего забывать, насколько сильно л ю б и л а. Пару раз стукая, я уцеплялась пальцами за пиджак. Пахло сырой листвой, скорым приближением дождя. Ночные птицы, то ли настороженные разыгравшейся любовной сценой, то ли дождем и холодом замолкли. Утихло и тявканье лисиц. Не утихали только мои истеричные всхлипывания, а я кажется собиралась сказать что-то еще не менее глупое, не менее отчаянное.
— Вернись в свой жанр… там что-нибудь реально-документальное, пожалуйста! Отпусти меня уже! — я звучу как обиженный на весь мир ребенок. Но планов отпускать меня у Кристофера-почти-Робина-не было.
Ветер в кронах деревьев усиливается, на плечи упадут пару вялых холодных маленьких капель с веток – небеса пока раздумывали окатить нас холодным душем или пожалеть наши грешные потерянные души. Ветер пролетел ураганом по моей голове, засвистел в ушах и я замерла, слова застыли на губах, я и сама застыла в одном положении, останавливаясь от нарастающей истерики, от попыток вырваться, вообще от чего угодно.
«никогда бы не сделал…».
«…на незнакомок мне все равно…».
Мои руки так и остались на его плечах, знакомых и ставших за несколько тех недель лета и рая такими родными, они безвольно удерживались за них, локти ослабли, мои плечи опустились и я сдулась, словно шарик, будто разом из меня выкачали весь воздух. Остальные, заготовленные на случай скандала фразы, застряли в горле, а потом испарились вместе с кислородом. Я вдохнула, болезненно нахмурилась, и не смогла выдохнуть. Через тонкую ткань вуали я чувствовала его дыхание, его мучительную для здравого рассудка близость, моя решительность вырваться исчезла, в воздухе хрусталью повисло его «потому что…», будто невидимый приговор, будто после этой фразы как минимум земля исчезнет из-под моих ног. Я не понимаю, почему я тогда не упала, почему ноги не подкосились, как только ты осторожно выпустил меня, как оказались из объятий, а вовсе не из ловушки.
«Мне нужна только ты, Лили». 
Его голос казался мне чем-то невероятным, лес превратился в какое-то зачарованное пространство и грешным делом я подумала, что сплю. Остатки здравого смысла шептали, что: «Не поддавайся – это путь в никуда, все повторится и снова будет б о л ь н о». И я слабо, отчаянно и устало проговорю:
— Не надо, Крис… — тускло, хрипло, его имя болью отдается в сознании. Я бы хотела тебе рассказать, как мне нравится называть тебя по имени, дразниться исключительно по-доброму своим «сэр», дотрагиваться до твоего лица, приглаживать непослушные светлые волосы и сетовать на то, что ты куда-то подевал свои «колючки». Ты колючка Кристофер Робин. Я бы могла столько тебе рассказать, но меня убивает нервная дрожь, ходуном бродящая по всему телу и не дающая мне вздохнуть. У меня не остается сил. — Не путай меня, не давай мне шансов, не жалей меня, даже если я вызываю жалость… ты ведь и сам потом будешь жалеть об этом, а я не хочу… я не выдержу больше… не надо… — мои руки медленно падают с твоих плечей, застывая в нерешительности пару секунд на твоих предплечьях, а потом опускаются вдоль тела. Мне казалось, что мир закружился перед глазами. Сердце отчаянно кричало, что: «Ты же его отталкиваешь, ты же этого не хочешь!», разум грустно усмехался: «А что делать?». Я не могла поверить, я не была готова, я так устала бороться, сглатывая комок, вставший в горле. Он не проглатывался. И я стояла неподвижно, когда почувствовала, как ветер оставляет холодные поцелуи на макушке, как только с головы падает капюшон – не без твоей помощи. И я стояла неподвижно, когда розовый флер вуали больше не маячил перед глазами и лес больше не смотрелся таким сюрреалистично розовато-сиреневым. Лес был покрыт сине-серебристым сиянием луны, не терял своей загадочности и отрешенности от происходящего [хотя уверена, сова на ветке прожигала нас неодобрительным взглядом], земля серебрилась тонкими лунными полосами, плащ продолжать холодно блестеть в окружающей нас темноте.
И потом я подняла глаза, встречаясь с твоими, все еще полагая, что мне послышалось. Нерешительно, медленно, грустно, смаргивая непрошенные слезы отчаяния. Я очень хотела сказать тебе: «Останься, оставь меня рядом с собой». И когда я посмотрела в твои глаза, разглядывать которые мне не мешала ни вуаль, ни темнота, которые отражали если не лунный свет то мое, до болезненности напряженное лицо, то я вздрогнула, мои брови дернулись, будто я собираюсь разрыдаться, а я все вглядывалась в твое лицо, будто ждала, что ты скажешь предательское «но…» и снова скажешь, что это ошибка. Я ждала «но», а ты его не говорил. Я ждала «ошибка, прости», а ты не исправлялся. Но я видела твой взгляд и я не могла его не узнать. Твой особенный взгляд. Я узнала твои глаза, я узнала т е б я, впервые за долгое время и мне на какой-то миг показалось, что я снова стою на прогретой солнцем тосканской почве, что я снова на перекрестке в Риме, слушаю, как пищит зеленый сигнал светофора. Или я снова около теплой воды озера в Тоскане, на которое роняет лунный свет точно такая же луна, что сейчас над нашими головами, а ты просишь меня ничего не вспоминать.
Ты доведешь мое сердце до приступа, Кристофер Робинсон.
Я посмотрела в его глаза и поняла, что вместо черной дыры, которая с наслаждением меня засасывала все эти месяцы, неожиданно попадаю куда-то «над уровнем неба». Я оказалась где-то там просто заглянув в голубые глаза человека, от которого я никогда не ожидала этого услышать с н о в а.
Я хотела снова позвать его по имени, спросить, вглядываясь в это лицо: «Серьезно?», убедиться, что он не хочет пожалеть об этом. Я ничего не могла сделать, вдруг почувствовав себя в той родильной палате или за обеденным столиком в дорогом отеле, когда ты точно также смотрел на другую, не на меня, а я позволила себе это отметить. Когда на тебя смотрят так, будто ты являешься целой вселенной. Я не могла в это поверить. Все смотрела и смотрела, стояла неподвижно застыв и смотрела. Мне все еще хотелось расплакаться, но я точно не знала от чего. Может быть до меня начало доходить.
Его голос проникал в сознание тысячами солнечных лучей, распадаясь на искры, достигая сердца, души, расцветая пышными цветами внутри. Я слушала его, не могла не смотреть на него, не замечала, как трясется мой подбородок, но не от того, что меня обидели, а от того, что мне говорят что-то волшебное. Я испугалась, что это сон и на всякий случай нерешительно шагнула ближе, ближе на несколько сантиметров, дотягиваясь дрогнувшей ладонью до его рубашки. Он был теплым и осязаемым. Это не сон, каким бы он не казался трогательным. И я качаю головой, будто отрицая происходящее, но все крепче сжимаю его пиджак, не могу отпустить. Если это обман – пусть, я могу и хочу обмануться. Но твои глаза не умеют врать, а они говорили со мной еще лучше, чем твои слова. Если это сон – пусть, я не хочу просыпаться. Но ты был таким осязаемым, близким, я все еще улавливала запах туалетной воды.
И я вздрагиваю снова, когда слышу твое «ты нужна мне». Вздрагиваю дважды, потому что ты повторяешь. Я думала, что это давно не так, я думала, что все испортила. Я боялась, что испортила тебе жизнь. Но я нужна тебе. Н у ж н а. Ты сказал. Своим голосом, своими глазами, своими руками – сказал, что нужна. Это правда. Я задерживаю дыхание, будто предвосхищая, следующую фразу. Да я всем своим существом ощущала, что ты ее скажешь. И не могла в это поверить.
Дрогнут ресницы, взорвется что-то в голове ярко, красочно, возрождая что-то давно забытое.
Я люблю тебя.
Ведь я люблю тебя.
Я говорила это чаще – но никогда не слышала от тебя, возможно слишком торопя события. Это оглушает, но это говоришь ты, а я не могу удержать слез, которые снова появляются в глазах, которые предательски заметны. Но я все еще смотрю на тебя, мои руки отпускают твой пиджак, оставляя его в покое, ощущая, как в затылке бьется это «люблю». Тысячу раз я мечтала эту фразу, сказанную твоим голосом. Тысячу раз я думала о том, когда ты мне ее скажешь. Тысячу раз продумывала свой радостный ответ: «И я тебя тоже!», ответ был ребячливым и детским. Я не думала, что ты будешь признаваться мне в лесу, в ноябре, что ты будешь гнаться за мной, чтобы сказать, что любишь меня, хотя это я всегда бежала за тобой, не отходя ни на шаг.
И снова, чуть громче, оглушая окончательно.
Я люблю тебя, Лили.
И это окончательно решило все. Я наконец выдохнула, снова вдохнула, задышала и навсегда исчезла из этой реальности. Ты должен будешь простить меня, что я пропускала окончания фраз, предложений, что вместо улыбки мои губы поджимались и кривились, что я так плохо тебя слушала. Я не слушала и уже не хотела ничего слушать о проблемах, не думала о том, что собираюсь делать дальше, не слышала ничего о том, что моя жизнь чертовски отличается от привычной тебе.
— Ты любишь меня? — после моего продолжительного молчания эта фраза звучала сипловато и надтреснуто. Мой голос дрожал, но я продолжала вглядываться в твое бесконечно красивое лицо, смаргивать слезы одну за другой и спрашивать только то, что меня интересовало. Я спрашивала не потому, что сомневалась в твоих словах, сказанных так уверенно, будто это было также очевидно, как «земля вращается вокруг солнца». Мне просто нравилось это спрашивать. Мне просто нравилось откладывать в своей голове эту фразу, это понимание. — Правда любишь меня? — неловко переспрашиваю, пропуская все мимо ушей, будто теперь и навсегда остальное не слишком меня волновало или интересовало. Я позволила себе улыбнуться – слабо, трогательно и будто просительно, чтобы ты сказал «да, правда, люблю». Я очень осторожно коснулась твоей щеки, сняв с руки одну из перчаток – моей коже необходимо было почувствовать твое тепло. Твои щеки были, как и мои подхвачены холодком, большим пальцем я осторожно провожу по скуле невидимую черту. Мягкий, не колючий. Может быть и… м о й.
Я тоже хочу быть с тобой. Тоже хочу держать только твою руку, тоже хочу если не защитить, то быть р я д о м и помогать тебе тогда, когда все кажется безнадежным, поддерживать тебя и оберегать. И я хочу и могу танцевать только с тобой…ты ведь итак это знаешь? — Правда-правда-правда? – пожалуй, я ребенок в куда большей степени, я улыбаюсь неловко, я плачу почти что, но все спрашиваю тебя об этом, будто не могу поверить. Я верю тебе, а все продолжаю это спрашивать, будто таким образом заставляя себя зажить. И когда я ловлю на твоих губах улыбку, окончательно разрушающую все мои страхи, все мои глупые домыслы, обиды, раздражение, я ломаюсь, трескаюсь, а потом, кажется засвечусь в н о в ь. Я вернулась. Я только что поняла, что Лили, которой дедушка когда-то подарил ту цепочку вернулась. Ты можешь назвать меня плаксой, пусть слезы и не лились ручьями, не оставляли влажных дорожек на щеках, пусть я и вела себя чертовски глупо, это вообще совершенно не важно. Я то ли плачу, то ли смеюсь, мои руки оказываются на твоих плечах, заводятся за шею и нет, теперь я не намерена тебя отпускать. Я взрываюсь тысячами искр и мириадами разноцветных бабочек, выпуская наружу свет. Твой свет, который никогда не потухал в моей душе. — Господи, ты и правда любишь меня! — глаза бегали с твоих глаз, к твоим губам и снова к глазам, я всматривалась, смеялась, хмурилась и плакала, кажется. Никогда еще с тех пор, как я выбросила цепочку в серебристые воды бухты мой голос не звучал так – как хорошо настроенный инструмент. Мне показалось, что я снова могу говорить, что до этого – это точно был не мой голос.
Можешь обвинять меня в том, что я неисправима и сказать, усмехаясь: «Господи, женщина, ты снова меня совершенно не слушаешь!». Но твои голубые глаза светились так радостно, что думаю, ты об этом не подумал. Ты мог назвать меня снисходительно: «Глупышка, Лили», но мне бы даже понравилось. Мой лоб касается твоего, я считала себя высокой, но ты значительно выше, я приподнимаюсь на цыпочки, моя рука без перчатки касается твоего затылка. — Какой же ты… болван, — я смеюсь, расстояния между нами вообще практически нет. Твой лоб кажется теплым, мой и вовсе стал горячим, будто у меня лихорадка. Диадема очень нелепо съехала набок, я думаю я бы не заметила даже если бы и вовсе потеряла ее где-нибудь в лесу и не пожалела. Боже, как же приятно тебе проигрывать [чем я занималась постоянно, стоило только тогда упасть в лошади]. Боднусь легонько, будто нахватавшись дурных привычек от Флоренс, но не собираюсь сокращать расстояние на дюйм. Я сегодня узнала нечто совершенно потрясающее. Я узнала, что ты меня любишь. Хохотну, хохотну все еще сквозь слезы. И он улыбается, в глазах горят эти озорные искры. Боже, у тебя еще хватает сил подшучивать.
И ты действительно болван – как можно было думать, что ты проблема? Как можно было сомневаться и так долго определяться? С ума меня сведешь. — Мое Высочество стукнет тебя, Кристофер Робин, если ты будешь задавать глупые вопросы, — тихо смеюсь куда-то тебе в губы, не давая отходить ни на какие полшага назад – попросту следуя за тобой и не собираясь отпускать. Я чувствую, как согреваюсь, хотя температура в ноябре держится на отметках ниже ноля по ночам. Хотя ноги в чулках и бальных туфельках так или иначе страдают от холода – мне тепло. — Неужели не понятно, что я не могу и не буду заставлять тебя ждать? Господи, ты же л ю б и ш ь меня, — последнее слово я произношу с ударением, последнее слово вырывается со стоном и меня больше ничего не волнует. Будто этого твоего «люблю» стало абсолютно достаточно для моего утвердительного ответа, будто это так очевидно и логично, что это большая глупость, что ты вообще о таком спрашиваешь. Я чувствую твое дыхание губами, я вспоминаю твои губы, фонтан, перекресток, машину, да что угодно, каждый раз твои губы пахли по-разному. — Ты болван, мой любимый болван, — я слышу твое «прости», слышу, отдаленно, в кульминации всех тех симфоний, которые доигрывали в моей голове все свои самые красивые части, «не думать». Я придвинусь ближе, мой голос станет серьезнее, тише и отчетливее. Кажется, я перестала плакать, смеяться. Но не перестала быть счастливой – совсем ни разу. — Не извиняйся. Я…скучала, Крис, я согласна, согласна, согласна… — неисправимая, романтичная пташка, которой признались в любви, которой сказали, что она нужна, которой дали смысл идти дальше, что-то менять и ж и т ь, а не барахтаться. Нет, пожалуй я совсем тебя не слушала. —…и не думай, — и тут я снова поцеловала тебя первой, чувствуя, как мучительно приятно заскребли крылышками миллионы бабочек. Я будто поцеловала этот лес – пахло листвой, влажной землей, зачинающимся дождем, похрустывающим морозцем. И мне так это понравилось, что я поцеловала тебя снова…
…и поняла, что стоило сделать это давным-давно или теперь делать почаще.

Лес расступался перед нами будто нехотя, Буцефал ступал в темноте все осторожнее, перешагивая грациозно через случайные ветки и стволы деревьев, с подозрением прядая ушами, когда из кустов доносился до нельзя громкий звук, вспуганной лошадьми птицы. На этот раз мы отказались от идеи г о н я т ь с я, а мне попросту доставляло удовольствие даже не смотреть, куда я направляю собственную лошадь, я разглядывать тебя – когда мы выбирались на опушки, луна услужливо освещала твое лицо и когда ты поворачивался ко мне, то я улыбалась в ответ и пожимала плечами с видом: «Хочу и смотрю». Теперь это, кажется было в порядке вещей. Пару раз меня подмывало спросить «что за хорошее место» и ни разу в голове, в которой на время поселились птицы и бабочки не возникла мысль о том, что мне нужно возвращаться домой. Вернуться во дворец сейчас – немыслимо, ветер продолжал забираться под плащ, ерошил легонько гривы лошадей, но этого было достаточно – только и делаю, что страдаю угрозой слечь с таинственного рода простудой. Я подумала на секунду, что если я заболею, то лечить меня будешь т ы. И эта мысль мне настолько понравилась, что я кажется была не против слечь на некоторое время с кашлем или больным горлом или даже градусником – но только при условии нашего совместного времяпрепровождения. Тем временем, погода стремительно ухудшалась, это становилось все менее романтичным и я пожалела, что ключей от нашего охотничьего домика у меня не было. С другой стороны я бы была похожа на ключницу, у которой при походке дребезжал бы каждый шаг просто потому что связка клонит к земле. Конечно, ключи от дворцов нам были не нужны – во дворцах всегда кто-то был и там всегда было готово пара чистых комнат круглый год [чистых и протопленных], даже если круглый год в каком-либо из дворцов и поместий никто не жил. Мы никогда не задумывались о ключах и о том, что не все двери для нас оказываются открытыми.
«Не смотри на меня так, Крис, боюсь попасть в этот дом мы можем только через окно и как юрист не могу сказать, что это не посчитают проникновением со взломом» - сказала я тогда, когда мы не решили отправиться на поиски этого таинственного места, которое было обозначено, как «запасной вариант». А когда лес наконец расступился, окончательно оставаясь позади, открывая обширные пространства полей, пожухлых к осени подсолнухов, которые не надеются увидеть солнечный свет до ближайшего лета, я увидела дом – небольшое, чисто английское поместье-усадьбу. Уверена, что здесь повсюду раскиданы небольшие постаревшие домики – венцом которых и был Блэкмур-хаус, выделявшийся на фоне другой уютной старины своей претенциозностью и размерами. И или я чего-то не знала или теперь, вместо того, чтобы вламываться в охотничий домик, мы решили вломиться в чей-то, вполне обитаемый дом. Перед моими глазами нелепой чередой встали заголовки газет один другого краше: «Принцесса Соединенного Королевства совершила ограбление», «Принцессе негде жить? Скандальное проникновение в…» и т.д. Буцефал вел себя не менее беспечно чем Крис, всхрапнув и отчаянно желая ускориться, почуяв тепло и возможную еду.
— Крис, а мы можем… Сначала, наверное, стоит спросить разрешение у хозяев, если они еще не спят… — спешившись, я с сомнением наблюдала за уверенными действиями Криса и манипуляциями с дверными засовами. Кажется, когда мы подъезжали, окно на втором этаже подсвечивалось слабым электрическим светом. Хозяева или хозяин были дома.
Буцефал вздернет голову, фыркнет Крису в лицо, недовольный окончательным самоуправством относительно своей персоны, а потом поспешит за Крисом в тепло, открывшееся в темном проеме ч у ж о й конюшни. Не знаю, предполагалось ли, что мы переночуем именно здесь и насколько этот вариант лучше варианта с домиком. Ах да – тем, что сюда попасть было намного проще. И я никогда не ночевала в конюшнях – не знаю насколько это ценный опыт. Ветер за стенами деревянной постройки усиливается и я, как бы меня не мучила совесть и как бы не горела подошва – сам не горю желанием оставаться ночевать на свежем воздухе. Как и возвращаться в свой дом, где сейчас все видят свои третьи и десятые сны. Буцефал боднет в спину, выпрашивая еду. Здесь действительно знакомо пахнет сеном, опилками и яблоками. И я, оглядываясь и обнаруживая кормушки и поилки, привычно собираюсь заняться своим любимым делом, опускаюсь, пытаясь справиться с длинными рукавами платья, едва ли не окуная их в воду, но через некоторое время таких моих бесплодных попыток разобраться с водой и комбикормом меня от этого отстранили, причем весьма категоричным образом. Я бы сказала тебе, что твой костюм, в котором ты выглядел так к р а с и в о, что дыхание захватывало, мне тоже жаль, но кто-то должен был покормить лошадей, а я, разнуздав голодного и храпящего Буцефала, искоса наблюдала за твоими уверенно-усталыми движениями, испытав при этом нечто вроде волны стыда. Наверное, погони по пересеченной местности, на незнакомой лошади и ночью отдаются той еще усталостью. А все, что могу делать я – это подкармливать лошадей яблоками с рук. О, да они заслужили – одна не дала тебе упасть и лихо брала все препятствия, а другой – оставил живой меня и кажется позволил себя догнать. Раздается довольный хруст – определенно красные яблоки всем пришлись по вкусу.
— Я совсем забыла, что мой парень конокрад! — наверное нужно было сохранить серьезность и ответить на поставленный вопрос – мы замерзли, устали и чуть не вымокли, но стоило сказать это моим бабочкам и птичкам. Или это просто был предлог, чтобы сказать не «вы сэр», а «мой парень». — Кхм, — кашляну в руку вспоминая, из-за кого именно ему пришлось украсть лошадь. — Крис, может лучше я попробую объяснить это чрезвычайными обстоятельствами и необходимостью?... — что в общем-то будет относительной правдой. Но не думаю, что мужчины любят, когда их опекают ж е н щ и н ы. — Это лошадь сэра Уильяма Кирсби, — я заявляю это после некоторого молчания, когда мое вмешательство в очевидно мужские дела было нежелательным и быстро и примирительно принимаю поражение. — У него лучшие конкурные лошади, если брать Британию. Буцефал – сын его знаменитого Адмирала. А это, кажется Лаванда, — кивну на пепельно-серую, темную кобылу, мирно стоящую в своем деннике и не дающую никакого покоя Буцефалу, которого женский пол неожиданно заинтересовал. Он выделывался как только было возможно — Мы часто общаемся на почве конного спорта, особенно после того, как у нас появился он, — кивну на своего серого, пытаясь объяснить такую тесную связь с абстрактным сэром Уильямом, которому было уже хорошо за шестьдесят. — Во дворце отдают предпочтения скаковым лошадям, но вряд ли меня бы пустили на скачки, а выездка меня так не привлекала…но я не думаю, что у Маккаленов был сэр Уильям. Скорее его сын и…я просто лучше знаю их, и было бы разумнее… — я обхожу Буцефала. В конюшне играет приглушенный свет, совсем слабенький и бледно-желтый, освещающий также много, как могла бы осветить здесь пара обычных свечек. И в этом бледном электрическом мерцании я замечаю твое лицо, мы каким-то образом оказались настолько близко, что я даже не заметила, в какой момент я могла бы дотянуться до тебя ладонью, прощупав сердцебиение под рубашкой. Я ловлю твой взгляд, останавливаясь словно зачарованная и теряю мысль своего разумного предложения. Рука протянется, пальцы пригладят забавно-растрепанные волосы, потом к этому подключится и другая рука, приглаживая волосы. Давно хотела это сделать. Волосы кажутся до нельзя мягкими. От моих ладоней начинает пахнуть лесом. — Ладно, господин растрепанный конокрад. Вы мужчина – вы справитесь. Мое скромное высочество даст вам адрес, — и, тихонько подсмеиваясь, прежде чем покинуть денник и конюшню, легонько чмокаю тебя в лоб, чувствуя, как мягкая осень заполняет легкие, расцветая в душе самой настоящей и красивой в е с н о й. — И позвольте узнать… куда и к кому мы всё же собираемся вломиться?

Мы вломились к старушке. Когда мы только подходили к двери с внушительным дверным молотком-кольцом, которое сжимал в своей пасти лев [что неожиданно напомнило мне наш герб] я представляла, что перед нами будет какой-нибудь смурной растрепанный хозяин в забавном ночном колпаке, глядящий на нас, словно мы были воры или грабители. А в итоге перед нами возникла маленькая, почти что дьюмовочная старушка со снежно-белыми волосами, забавно торчащими из-под чепца, под который пожилые люди и в особенности англичане так любят прятать волосы. Впрочем, сначала она смотрела на нас сквозь узкую щель в дверь также, как и положено смотреть на воров. Хотя допускаю, что я в своем средневековом платье, которое в окружающей нас ноябрьской лунной ночи казалось призрачно-белым, была похожа на приведение. На всякий случай я сняла с головы капюшон, надеясь, что так по крайней мере не буду походить на гостя из потустороннего мира. Миссис Джонсон, как выяснилось при входе, казалась хрупкой и воздушной, а мне оставалось гадать откуда Крис знает здешних обитателей.
Вокруг меня царила атмосфера «Гордости и предубеждения». И я сейчас о книге, а не о том, что старушка оказалась надменной. Нет-нет, миссис Джонсон была премилой женщиной своих лет. От нее, как и от всех бабушек пахло свежей выпечкой и старинными духами – знаете такие пряные духи, которые уже и не выпускают, но которыми неизменно пользуются пожилые леди. Пожалуй, многие бабушки выглядят именно так. Ну, или почти. В моей жизни была одна с половиной бабушки [звучит страшновато]. Я редко видела графиню Старк, или папину мать. Они не были простолюдинами, с которыми по закону не могли общаться королевские дети, даже если речь об их бабушках и дедушках. У них было несколько поместий в Шотландии и свои небольшие охотничьи угодья. Моя вторая бабушка была статной, великолепно держащей себя женщиной, которой никто бы не дал ее истинный возраст – она следила за собой, имела хороший вкус, увлекалась искусством и даже собрала редкую коллекцию картин. Я ее немного побаивалась – мне казалась, что когда внимательные зеленые глаза касались моего лица, моей фигуры в плотных детских колготках, клетчатой юбки и жакете, то я будто попадала под прицел и определенно выглядела как-то не так. Мне постоянно сразу же хотелось поправить юбку, убрать несуществующие складки на колготках или расправить воротничок. Мне казалось, что она смотрит изучающе, будто прикидывая выйдет ли из меня толк. Странно, верно, учитывая, что моя вторая бабушка была королевой Англии. Не знаю, почему они так редко заглядывали к нам, даже когда мама не взошла на престол. Может дело в семейной прямолинейности, которая никак не соответствовала нашей сдержанной деликатности. Может в том, что они с моей второй бабушкой не сходились во мнениях и я не раз слышала, как дедушка успокаивал бабушкины «нервы» и ее резкие замечания, которые она обычно себе не позволяла, мол: «Ее мнение не настолько ценно для нас».
Моей же полноценной бабушкой, всегда оставалась Её Величество. Королева Елизавета, которая запомнилась в моей голове не только яркими нарядами [как потом оказалось, не потому, что бабушка была «феечкой», а потому что так для охраны удобнее наблюдать ее в толпе, которая неизменно ее окружала], но и вечно завитыми волосами, спокойным тоном и забавно-неловким смехом, который иногда у нее прорывался, если дедушке особенно удачно удавалось ее рассмешить.
От моих бабушек никогда не пахло печеньями, пирожками с вишней или прочей домашней выпечкой. Мои бабушки не носили чепцов, не сетовали на то, что их внуки выглядят похудевшими, будто их плохо кормят и не читали сказок. Не знаю почему я это вспомнила, развлекая себя рассматриванием картин, потрепанных обоев на стене и самой хозяйки дома. Может быть, я всегда хотела иметь самую обычную бабушку с теплыми, чуть мозолистыми руками, у которой в седых волосах будут застревать мука и кусочки теста от тех коржиков и пышек, которые она успела приготовить.
Итак, миссис Джонсон. Миссис Джонсон и я. Как только я, подталкиваемая Крисом под поясницу, нерешительно прошла вперед, убедившись, что нас не считают за воров, а принимают за гостей [да и кто в таком виде догадается грабить – бальное платье и смокинг, если мы и были ворами, то украсть пытались похоже нечто вроде короны британской империи. Ну или были очень глупыми ворами. А может сумасшедшими…] и мы ни к кому не вламываемся, я поняла, что представляю зрелище еще хуже, чем приведение. Я поняла, что меня узнали, на нас всегда так смотрят, когда неожиданно узнают. Узнавание продлилось недолго и я неловко улыбнулась, обрадованная тем, что градус внимания к моей скромной персоне все же немного понизился. Принцесса Великобритании, которую так часто показывают по телевизору, теперь стоит на пороге ее дома, просит укрыться от непогоды в каком-то карнавальном костюме. Мне почему-то показалось, что даже моя, по меркам короны, скромная бриллиантовая диадема при общем антураже дома и самой ситуации кажется неуместной и я ее наконец стянула. Шпильки топорщились из мудреной прически во все стороны, я, оказавшись в желанном тепле и вдали от ноябрьского дождя и пронизывающего ветра, наконец сама почувствовала, что ужасно устала и у меня появилось навязчивое желание упасть на первую попавшуюся кровать, выдернув шпильки из прически и дав волосам отдохнуть. Но, полагаю, раздеваться перед миссис Джонсон было бы также странно, как и вообще мое здесь пребывание. Я неловко вытряхиваюсь из плаща, одними губами шепчу: «Спасибо», когда рядом оказывается Крис, проводя руками по плечам и согреваясь. Откровенно говоря, не знаю, что именно обо мне или о нас подумала хозяйка дома, но вряд ли бы она поверила в объяснение, содержащее в себе нечто вроде: «Мы случайно встретились на дороге» или «Он тут мимо пробегал и подхватил меня, как принц подхватывает деву в беде. Ну да, а судя по моему наряду, мы еще успели подраться с парочкой темных рыцарей и заколоть дракона мечом. Экскалибур мы спрятали на заднем дворе до востребования». Хотя может все местные и знали о том, что в Блэкмуре сегодня снова «пирушка». Как минимум, комнату нам предложили о д н у. И я, останавливаясь перед дверью нашла в себе силы спросить у Криса шепотом очередную глупость:
— Может… я посплю в гостиной?
С таким же успехом я могла спросить тебя о том, не хочешь ли ты положить меня спать на холодный деревянный пол. Или сыграть с Эдвардом в крикет. К тому же, как только мы оказались на невозможно близком друг от друга расстоянии [тем временем ты просто открывал дверь] мои мысли относительно места моей ночевки начисто вылетели из моей головы, слова застряли в горле и прежде, чем я бы сказала глупость куда более смущающую, я прошмыгнула в образовавшейся проем первой, хлопнув себя пару раз по щекам, но внутренности продолжало обуревать странное чувство, незнакомое и мучительно томительное. Взять себя в руки, как приказывал разум, я на этот раз не могла.
Дверь закрылась и мы остались вдвоем в одной комнате, ночью и к тому же мы были влюблены. Теперь у меня не возникало идей, что нам стоит поиграть в шахматы или настольные игры и что мы вообще бы могли в них играть. Возникали совсем другие мысли, будем честными.
Комната была заполнена предметами старинной мебели, винтажными часами, отбивающими время, стоящими на каминной полке и кажется запаздывающими где-то на… шесть часов [но часы все равно упрямо тикали, будто пытаясь доказать, что это я ошибаюсь, а вовсе не они], кроватью, застеленной белым покрывалом и горой подушек, разного размера, покрытых кружевной накидкой. Неожиданно вспомнила, что в одной из наших летних резиденций в бабушкиной комнате всегда была такая гора подушек, а мне все было интересно – зачем ей столько. Мы строили из подушек пирамиды, превращая идеально-ровно застеленную кровать в кучу смятых простыней, а потом с веселым визгом выбегали из комнаты, когда в ней появлялся дедушка и с притворной грозностью заявлял о нападении пиратов. Я улыбаюсь, разглядывая эту кровать, предаваясь мимолетной ностальгии, тогда, когда стоило бы задуматься над д р у г и м. Например над тем, что здесь кроме двуспальной кровати, диванчика, письменного стола, приютившегося около окна с кучей выдвижных ящичков, напоминающий старинные письменные столы не то что двадцатого, но возможно и девятнадцатого столетия, упрямых часов и камина с платяным шкафом в противоположной части комнаты, здесь ничего и не было. И вряд ли я обнаружу под кроватью набор для вязания. К тому же я не умею вязать.
Но ты не был Эдвардом. Это не был отель. И, черт возьми, находиться с тобой в небольшой комнатке со старенькой мебелью, камином, от которого в первые минуты растопки может быть будет пахнуть копотью [и я надеюсь трубу прочищали, а то мало ли что может выпасть – однажды в наш камин в Балморале при первой растопке упал труп голубя]; может быть кровати и диваны здесь скрипучие, а из окон, укрытых в спальнях плотными шторами, может задувать, так как они нуждаются в ремонте — нравится мне куда больше, чем в номере люкс, от которого до сих пор нервные мурашки по всему телу.
Ты мурашки тоже вызывал, но иного толка.
И если ты и скидывал пиджак, то я поджимала губы, которые становились сухими – я как раз обернулась, чтобы сказать, что комната очень милая, что нам очень повезло, что нас приютили и что этот вариант однозначно лучше, чем нахождение в охотничьем домике, в котором все наверняка так или иначе покрыто вековым слоем пыли и который придется протапливать куда дольше, но я ничего не сказала, застыв с весьма странным и глупым, подозреваю, выражением лица, глядя на твой пиджак, оставшийся лежать на диване. Пара секунд, наблюдая за движениями пальцев, стягивающих еще один предмет гардероба, а я, в своем розовом платье, застываю изваянием с бешено колотящимся сердцем. Решаю снова начать разглядывать стены для разнообразия, но как бы я не старалась у меня не особенно получалось найти в обоях в цветочек хотя бы что-то интересное и мой взгляд вечно соскакивал с однотипного рисунка на тебя, на твои руки, на твое лицо. Статуи, знаете ли не краснеют. И если я надумала ее неожиданно изобразить, то у меня плохо вышло. Во всяком случае я надеялась, что из-за порядком слабого освещения, которое давала одна-единственная люстра над головой, выражение моего лица, то, что отражалось в моих глазах, что пряталось в румянце на щеках – не будет заметно. Обои были не такими интересными, как твои руки, как оказалось.
Я запоздало поняла, что облизываю губы, потом запоздало поняла, что этот жест говорит о чем-то другом, а у меня просто сухие губы, правда, но со стороны выглядело, наверное, не слишком прилично, потом запоздало поняла, что еще немного и мои совершенно непослушные руки, как обычно, захотят или поправить тебе бабочку снова или…развязать ее до конца [да-да, все конечно же заключалось в том, что так тебе было неудобно, а не в моих глупых мыслях, которые появились совершенно неоткуда и не давали мне сил]. В общем, понимала я все с запозданием, а ты, тем временем оказался неуловимо ближе, мои ноги разумеется приросли к полу, отходить никуда я не хотела [к тому же тут и отходить толком было некуда – к окну или к кровати], я разглядывала твое лицо, твои глаза, никак не могла спросить ничего из того, что возможно нужно было. Просто ты смотрел так внимательно, то взгляд кажется проникал в душу, порождая там засилье бабочек, цветок и солнечных лучей. Я медленно плавилась под твоим взглядом, будто на мне снова было то самое лимонное платье, только на этот раз оказаться плавленым на солнце сырком, мне даже нравилось.
— Даже несмотря на то, что оно розовое? — его голос был необычно тихим, таким мягким, что согревал лучше, чем тот же камин, когда его растопишь. Тебя будто накрывают плюшевым пледом и ты можешь нежиться в этом чувстве. Чувстве уюта и тепла. Чувстве, когда тебя л ю б я т в ответ. Птица забилась в груди, разражаясь трелями по поводу: «Меня любят! Он меня любит!», как будто до меня все еще доходила волна того счастья, которое нахлынуло несколько часов назад, когда ты мне это сказал. И я улыбнулась, совершенно завороженная этим чувством, твоим голосом, твоим взглядом, всеми теми стремительными событиями, которыми оказывалась наполнена эта ночь. Вообще-то, я хотела сказать, что танцевать мне понравилось только с тобой, а то, что тебе нравится, как я танцую лучший комплимент, который я слышала, но ты начисто лишаешь меня фантазии на ответы. Иногда мне кажется, что рядом с тобой мне и вовсе говорить не хочется. А так как я была совершенно и бесповоротно заворожена, можно сказать заколдована, то и стоило ожидать, что, продолжая смотреть на тебя влюбленными глазами, я буду вести себя г л у п о. — С чем помочь… — мой голос повторял за твоим, становился тихим и таинственным, а мне казался высоким и тонким, будто я вот-вот сорвусь. Мои пальцы непроизвольно дернулись, твоя бабочка все еще притягивала мое внимание, я как раз начала раздумывать насколько уместным будет мой жест, если я ее стяну до конца и следует ли мне теперь вообще думать об уместности своих действий, если это так или иначе глупо. Так вот, он все еще спрашивал может ли мне помочь, я была занята гамлетовским вопросом по поводу: «Снимать или не снимать», а он так серьезно об этом спрашивал, будто еще немного и вместо вопроса о гардеробе мне снова зададут вопрос о венчании. Об «этом». — Помочь…— смысл слов доходил до меня до невозможности долго, плечи опускались и поднимались. Знаешь, мне кажется в перерывах я забывала делать то вдохи, то выдохи и медленно задыхалась. Но это было приятно. Я знала, что можно задохнуться от горя или от безысходности. Можно задохнуться от потери. А от счастья…я не знала, что можно задыхаться от счастья. —…помочь…раздеться? — я переспросила на всякий случай, потом зачем-то снова облизнула свои губы и кажется в моей голове снова что-то сломалось.
Вообще-то мы взрослые люди [хорошо, иногда я похожа на наивного ребенка, но это ничего не меняет]. Разум попытался разложить все на составляющие вроде: вы взрослые люди оказавшиеся в одной комнате, вы испытываете влечение, вы влюблены причем совершенно и бесповоротно, в этой комнате больше всего места занимает кровать, почему ты удивляешься Лили. А я не удивлялась, я просто не знала, как полагается на такое отвечать и с чего обычно принято начинать… и… да, в моей голове не оказалось ни одной хоть сколько-нибудь приличной мысли насчет того, что подразумевается в таком предложении. А вдруг слишком быстро?
Вместо драконов, эгоистичных детей, голоса короны и прочих навязчивых шепотков, в моей голове поселилось другое существо. Незнакомое. Оно поселилось и в животе, наряду с бабочками и вопрошало: «А ты этого не хочешь? Это ведь не Эд, это д р у г о е. Ты ведь хочешь, девочка». Такие мысли для меня были уже совершенно необычны, я вспыхнула, когда на секунду об этом подумала, вспыхнула второй раз, когда мысли мои оказались не совсем верными. Крис смеется – смеется мягко, мне кажется еще немного и покачает головой, я прикусываю губу, потому что Кристоферу значит смешно, а мне ни капли не смешно. Я проклинала поселившееся внутри создание.
«О чем ты подумала, Лили? Он ничего такого ввиду не имел. Это просто помощь. Джентельменский жест. Предложение переодеться, а не раздеться. Это разные вещи, а не то, что ты там себе надумала. Он понял? Догадался? Какой позор. Решит, что ты торопишь события – тебе только признались, а ты думаешь о том, как именно расстегивается твое платье и насколько быстро это можно сделать, и куда девать руки, и как не развязать ему бабочку до конца…да еще и на твоем лице все мысли написаны, словно на раскрытой книге – куда ты дела свою английскую сдержанность? О чем он подумает…».
Если бы Крис попробовал засмеяться еще раз, то я бы его стукнула в сердцах – нельзя так со мной. А к бабочке я, все же, потянулась, развязала быстрыми и уверенными движениями и параллельно поправила воротник рубашки, отчаянно пытаясь делать вид, что «ничего такого в этом нет, просто не ходить же в таком виде, это неудобно, ничего я этим жестом не предполагаю».
Все мое существо сейчас говорило, пело, кричало о том, что ему следовало с д е л а т ь. Разозлившись то ли на себя, то ли на свои ощущения, то ли на то, что на самом деле оказывается при определенных обстоятельствах совершенно невыносимо также находиться с тобой рядом и не предпринимать никаких попыток, то ли на непонятно теперь откуда взявшиеся смущения и мысли. О, как же хорошо, что мои мысли ты читать не мог. Отдаю бабочку тебе в руки, прекращаю облизывать губы, потому что этот жест становится уже через чур недвусмысленным, поднимаю на тебя глаза, которые снова опускала то в пол, то разглядывала предметы обстановки в сороковой раз. Я была рада тому, что платье не располагало корсетом, иначе я думаю задохнулась бы.
В свете электрической люстры твои волосы приобретали желтоватый оттенок. Твои глаза казались невинно-голубыми, а для меня представлялись омутами. Находясь от тебя на достаточно близком расстоянии я могла наблюдать, как тихонько опускается и поднимается твоя грудь. Едва ли, но, когда ты был так близко ко мне, я могла видеть очертания мышц, твоей фигуры и подумать о том, что если к завтрашнему утру я не сойду благополучно с ума, то я окажусь главным везунчиком королевской семьи.
Итак, мне в любом случае полагалось хотя бы что-то ему ответить. И я, проклинающая все свои мысли самыми страшными словами, которых в королевском лексиконе было не так уж и много начинаю тараторить что-то невразумительное и поспешное.
— А мне необходимо из него выбираться? Ты же…мы же… будем спать не так уж много… — даже это прозвучало с каким-то странным намеком. Я вспыхиваю в десятый раз, напоминая себе светофор, который то и дело загорается красным сигналом. Сломанный светофор. — Нет, я имею ввиду, что уже давно за полночь, а утром рано вставать, поэтому, может переодеваться не так уж обязательно. Это довольно удобное платье! — с преувеличенным энтузиазмом, с преувеличенной бодростью.
О да, сплю и вижу, насколько это удобное платье, чтобы в нем спать, постоянно путаясь то в шлейфе рукавов, то в шлейфе, который крепился к плечам. Если я не запутаюсь в нем к концу ночи, то мне как минимум повезет. Вряд ли ты ждал от меня уточнений нашего ночного совместного времяпрепровождения и готова поспорить вряд ли ты внимательно слушал то, о чем я говорила. В конце концов только за тобой сохранялась эта удивительная привычка – не дослушивать меня до конца. По крайней мере, когда я говорю сущую нелепицу.
Сопротивление бесполезно, я вздыхаю [может быть вышло чуть менее горестно, чем стоило бы], но почему-то не говорю, что нужно будить или отвлекать от ее дел хозяйку дома, почему-то я просто разворачиваюсь спиной, мои пальцы неловко теребят край розового подола, машинально проведу рукой по шее, забывая, что на этот раз волосы убраны наверх.
Чего ты там не видел, можешь подумать ты, учитывая все те неловкие ситуации, которые за несколько дней, а потом недель, превратили нас в кого-то очень близкого.
«Но это другое! Мы не признавались в любви, мы [ты] не относились к этому с той долей серьезности и скрытого смысла, который мы могли бы вкладывать в наши действия. Или я чего-то не знаю…»
И в тот момент я пожалела о том, что не оставила нам никакой интриги, которая хотя бы заключалась в том, что скрывается под многочисленными оттенками розового шифона и атласных подъюбников.
На самом деле справился ты с этим платьем [в который раз порадуюсь, что здесь нет завязок и корсета] на удивление легко. Пожалуй, за исключением того, что с количеством ткани, закрывающую невидимую молнию-замочек, с которой пришлось повозиться, ты не находил в этом ничего сложного. Молния поехала вниз, разъезжаясь, я завидую той легкости, с которой ты это проделывал. Это само собой разумеющееся – снимать с меня одежду. Даже в моей голове это прозвучало неуместно, но я почему-то усмехнулась, стараясь не думать и уж тем более не чувствовать, если пальцы будто невзначай задевали открытые участки кожи. Ты был рядом со мной теперь, настолько рядом, что моя кожа чувствовала твое дыхание, спокойное и согревающее. То, что замок дошел до самого низа, что случайные сквозняки и относительная неотопленность помещения похолаживали кожу [впрочем мне казалось, что она постепенно нагревалась, будто становилось теплее] говорило о том, что ты не был плодом моего больного воображения, что я не ударилась головой где-то в лесу и ты мне не привиделся. Ты не был приведением. Ты был настоящим и осязаемым Кристофером Робином, который за не такое уж и продолжительное, но весьма плодотворное знакомство со мной, научился застегивать и расстегивать мои платья. Стоит сказать, что да, между нами бывали ситуации и более неловкого толка. Остается только попросить тебя помочь мне завязать или того хуже р а з в я з а т ь полотенце и будет полный набор.
Клянусь, я бы, наверное справилась. Справилась с тем, что так или иначе стою перед тобой с открытой для обозрения спиной, по которой мурашки бегают стаями и полчищами. Ты действительно это уже видел, видел мои родинки, случайным образом рассыпанные по лопаткам и спускающиеся ниже к пояснице. Видел мою шею, на которой вьются короткие волосы, которые никогда не отрастут. Ты все видел. И я бы справилась, что это вроде как уже в порядке вещей. И я совру, если скажу, что мне не нравится, когда ты оказываешься близко, когда ты, а не другой мужчина помогаешь мне справиться с моим гардеробом. В конце концов, когда именно твои руки так или иначе проскальзывают по спине.
Но ты заговорил.
И я не была готова к твоим умозаключениям, Капитан Очевидность.
Странно было бы, расстегивая мое платье не заметить бюстгальтер и не заметить его цвет, но я только разве что не вздрогнула, прикрывая глаза, тихо застонав, прикусывая губу снова, представляя весь вид, который открылся. И на мою спину и на кружевную резинку от нижней части моего розового кружевного гардероба.
— Но не черное же оно должно быть… — выходит как-то отчаянно, потому что на данный момент к твоим открытиям я думала, что не готова. — Должно же оно на мне быть… — к чему я сказала эту фразу я не поняла, шлепнула себя незаметно рукой по губам, злясь на болтливость младшего брата, который, к слову, вообще непонятно откуда этого набрался.
Потом ты отходишь, выдыхаешь, оставляешь меня без «своих комментариев», а я выдыхаю, все продолжая стоять к тебе спиной. Не могу только понять вздох ли это облегчения или вздох разочарования. Мне кажется, будто я разделилась на несколько половинок. Одна – целомудренно говорила о том, что твое белье это только твое белье и демонстрировать его в начале хоть сколько-нибудь официальных отношений не слишком хорошо. Вторая же твердила, что мужчины не могут так спокойно реагировать на женское белье.
Ты не поверишь мне, но я чуть было не спросила нечто вроде: «Тебе не понравилось?». Но я удержалась от такого рода вопросов, близкая к безумию.
И, пока ты сосредоточенно разглядываешь шкаф [я что-то сомневаюсь, что он забит под завязку женскими ночнушками или я чего-то не знаю о твоих комнатах] я выныриваю из моря розовых облаков шифона и многочисленных, но не пышных вторых юбок, перешагиваю через платье, которое розовой волной упало к моим ногам, вытягиваю его на руках, складывая на диван. И, как только ты поворачиваешься понимаю, что логичнее было бы прикладывать его к телу. А теперь ничего не остается, нежели с напускной беспечностью наблюдать за твоими действиями и словами и даже выдавливать из себя улыбку – стоя перед тобой в одном, как ты справедливо отметил, розовом кружевном белье. И чулках на подвязках. А потом неловким бочком я подхожу к дивану, практически выхватывая единственный предмет гардероба, который был мне предложен.
— И все же, — старательно прикладывая ее к себе, пока ты вслух уже не скажешь что: «Теперь я видел все». — мне не привыкать носить твои вещи. Хотя твои рубашки я и не носила, — напоминая ему о футболке. Той самой футболке, которая сейчас лежит в недрах моего шкафа, но уже совсем не пахнет т о б о й. Зато у воротника рубашки я так или иначе почувствовала т е б я. Или просто ты был рядом, заполняя все мои легкие особенным газом. Как хотите, но я думаю, что я дышу CO2 [что расшифровывалось бы как ChristopherOxygen2]. — Я думаю, что мне подойдет, — просовывая руки в рукава, понимая, что на мне она скорее повиснет или будет напоминать забавное платье, к которому можно было бы найти пояс. Рукава действительно повисли, будто я изображала из себя Пьеро. И все же мне нравилось. Вскидываю глаза, взмахивая ресницами, когда слышу его «нет», будто он предпочел бы, чтобы я и вовсе не одевалась. — Идите за дровами сэр, вы не исправимы, — отмахиваюсь, потому что он становится совершенно несносным, а обманываться еще раз разными глупыми мыслями я не хочу, усмехаюсь, усаживаясь на красных бархатный диванчик поближе к потухшему камину. Надеюсь, когда я останусь одна из него не выползет какой-нибудь призрак. Ветер за окнами завывал с ужасающей силой на самом деле. Я даже испугалась, что начался ураган, о котором никто не предупреждал. Усаживаюсь удобнее, закатывая длинные рукава рубашки до локтей, действительно чувствуя себя как в каком-то весьма коротком платье. По крайней мере рубашка прикрывала мое розовое белье [но сквозь белую ткань розовая всегда будет просвечивать].
Крис сказал, что в комнате холодно.
Я бы сказала, что в комнате жарко.

0

17

За ним закрылась дверь, на какое-то время я осталась в совершенном одиночестве, предоставленная самой себе, своим безумным мыслям, радостно колотящемуся сердцу [я даже прикладывала пару раз ладонь к груди и ощущала, что у меня по всем признакам тахикардия или аритмия – билось оно как попало] и улыбке. Я улыбалась, подогнув под себя ноги, чуть сгибая их в коленях и разглядывая коричнево-красные кирпичи, которыми была выложена полка и черную решетку камина и сажу под ней. Я улыбалась как только ты ушел, и не могу перестать, снова и снова возвращаясь в темный лунный лес, возвращаясь к твоему «я люблю тебя», твоим рукам и твоим губам. Эдвард неожиданно превратился в маленькое и несущественное воспоминание, через которое оказывается так легко перешагнуть. В уюте этой комнаты мне окончательно показалось, что я могу обо всем забыть. Тряхну головой, вспоминая о шпильках, о том, что еще немного и голова загудит от невидимой сложности этой прически, локонов и заколок. Потянусь руками к голове.
Одна шпилька.
Он называет меня Лили. Просто Лили, не добавляя к этому приставок Ваше Королевское Высочество, просто Ваше Высочество, он не зовет меня полным именем, которое кажется мне чужим. Я просто Л и л и.     
Вторая шпилька.
Может быть, я и живу во дворце, может быть моя мать и Королева Англии, а отец ныне герцог, к тому же граф, но с ним я могла бы и может быть и хотела бы жить в маленькой комнате со старой мебелью и неразожженным камином и неправильно работающими часами на камине. 
Третья шпилька
Я может быть и первая претендентка в очереди на трон страны с многовековой историей, может быть я и почти что «принцесса Уэльская», если бы только женщинам давали этот титул. А для него я мисс Лили - девушка, которую он нашел спящей на лавочке в красном платье в горох.
Четвертая шпилька
Может быть, я и будущая королева Англии, может быть я смогу открывать сессии парламента, ставить свои подписи на различного рода государственных бумагах и так далее. Но я просто Л и л и с ним и это уже ничего не изменит. Я могу быть просто Лили.
Пятая шпилька
И я буду для него просто Лили, просто девушкой, которая любит его и, как оказалось, которую любит он. И иногда мне кажется, что даже этого мне достаточно, чтобы быть счастливой всю жизнь. Быть его «просто-Лили», которая может быть рядом с ним. Я могу быть его Лили.
Я снимала шпильки, одну за одной, взгляд становился задумчивым, волосы постепенно покрывали спину и плечи, почувствовав шальную свободу, к голове подтекала кровь, а я шептала себе под нос, что: «Я могу быть его Лили». Все будто перевернулась – машина, когда я вкалывала шпильки себе в волосы, будто это были пики или ножи и эта комната, где я снова распускала волосы и приходила к пониманию, что все возможно, если пытаться справиться с этим вместе. Что мне хорошо находиться здесь и где бы то еще ни было, если рядом со мной промелькнет его силуэт. И, пожалуй, что я совсем больше не хочу испытывать хотя бы какую-то неловкость, и что пожалуй, я слишком сильно люблю тебя, чтобы не ждать и не хотеть. Когда последняя шпилька оказалась вытащена из волос, когда белокурое покрывало кудрей покрыло плечи и лопатки, щекоча спину, я окончательно расслабилась даже в относительной прохладе помещения. А заслышав шаги, даже в отдалении по стареньким половицам и коврам, узнала тебя. И бог знает, сколько мне сил пришлось потратить на то, чтобы на соскочить так уж легко с этого дивана, не раскрыть дверь и не повиснуть у тебя на шее с громким и глупым «я скучала по тебе». Хотя прошло не больше пятнадцати минут. А я уже успела соскучиться. Быть там, куда ты можешь вернуться – что может быть лучше?
— Еще бы немного и я бы замерзла. А если бы меня утащило приведение из трубы? — мой голос прорезает умиротворенную тишину комнаты, я улыбаюсь, на этот раз действительно легко и беззаботно, склоняя голову набок, рассматривая твой силуэт в тусклом свете этой люстры.
Обычно через каминную трубу пробирается разве что Санта Клаус. И вряд ли бы он на меня позарился, но пошутить стоило. В комнате снова становится тихо, я слышу треск веток хвороста, который ты успел принести – действительно кажется, будто это наш дом. Или мы слишком активно здесь хозяйничаем. — Ты же умеешь его разжигать, так? — я не сомневалась в том, что умеешь, в конце концов твои родители были фермерами, да и есть ли что-то на этом свете, что ты не умеешь делать? Только не говори танцевать – это наглая ложь. — Я видела спички на письменном столе.
Я от природы наблюдательна, к тому же, недавно из-за создавшегося в моей вакуума, я с превеликой внимательностью разглядывала здешнюю обстановку и кажется наизусть запомнила все предметы, которые тут находились. Даже кувшин для умывания, огарок свечи и обломок простого грифельного карандаша, который лежал рядом со спичечным коробком. И в основном я легко угадываю те действия, которые ты собираешься или тебе хочется сделать. Но не всегда.
В какой-то момент мои плечи сквозь ткань рубашки чувствуют твои руки – и это ни с чем не сравнимое удовольствие. На него откликается все тело сразу – начиная от губ, которые мгновенно улыбаются, заканчивая пальцами ног – я невольно поджимаю их. А потом ты целуешь меня в макушку и я понимаю, что огонь разводить совсем необязательно, если только ты не поцелуешь меня еще раз. Я чувствую, как твои губы невесомо касаются волос, и это сам по себе такой трогательный жест, такой знакомый и родной, что я чувствую жжение в уголках глаз, что кажется весьма некстати. Мне кажется на любое твое действие я реагирую всем своим существом, будто у меня открыли трюмы и все клетки – я могу не контролировать свои эмоции. И я не могу их контролировать.
Потянусь к твоей руке на плече, накрою ладонью, будто бы в который раз убеждаясь, что ты настоящий и осязаемый, радуясь тому, что я могу касаться тебя когда хочу, по крайней мере сейчас. Я чувствую своей ладонью твое тепло и это невыразимо приятно. И я бы и вовсе твою руку не отпускала, но ты выпрямляешься, я вздохну [снова кажется с разочарованием]. Еще пара секунд, потом почувствую, как что-то прохладное и знакомое касается кожи на груди. Я понимаю, что это цепочка, но только дотрагиваясь пальцами, понимаю, проводя по лилейным лепесткам подушечками пальцев, я задерживаю дыхание судорожно, удивленно вскидываю глаза на него, запрокидывая голову назад. Он все еще стоял за моей спиной, на моей шее красовалась цепочка, которую я, прощаясь с ним и с собой, выбросила в сверкающие воды залива. Моя цепочка, подарок, сначала мне, потом мой, потом вновь вернувшийся ко мне, как мне тогда казалась отвергнутой искренностью. А я все продолжаю теребить это украшение, сверкающее бриллиантами в неярком свете. Это действительно она.
— Почему это звучит привлекательно… — я слабо улыбаюсь, но это снова слишком трогательно, для того, чтобы я не расплакалась прямо при тебе. Я шмыгну носом, пробормочу что «я замерзла», поглядывая на него, снова дотрагиваясь до своего украшения. — Тебе никогда не говорили, я полагаю, что ты очень легко доводишь девушек до слез? Нет? — хотя подозреваю, что я одна такая, которая на любое твое действие реагирует слишком эмоционально. Или мне кажется, что у меня сейчас душа нараспашку настолько, что любое слово и любое действие попадает в точку, задевает самые чувствительные струны.
Понятия не имею, как тебе это удалось – ты просил не спрашивать и я не буду, потому что я доверяю тебе, хотя понятия не имею чего именно тебе это стоило. Когда я выбросила ее, ее плеск болезненно эхом отдался в той безнадежности, в которой я оказалась и с этим ничего не поделаешь. Я прощалась с тобой, с собой, с той жизнью, которую смогла увидеть на одну секунду и считала себя не вправе носить украшение, которое служило бы мне укором, мол, «ты вовсе не Лили». Не та Лили, которую любил дедушка и которую знала бабушка. Не та Лили, которая когда-то смогла понравиться тебе. В конце концов я отдала ее тебе, а когда получила обратно почувствовала, что меня будто толкнули куда-то ниже, столкнули с какого-то крутого обрыва и я так или иначе до недавнего момента с него падала. Пока не пошла на этот бал, или пока ты не догнал меня и не заставил выслушать. В итоге, как только я снова стала «той Лили» украшение вернулось ко мне. И ты тоже в е р н у л с я.
Сейчас для того, чтобы заняться камином.
В комнате кажется действительно немного сыро.
Пару робких капель дождя ветер забросил в окно. Думаю, дождь с таким ветром попросту не мог существовать воедино. Ветер постоянно гонял облака по небу, но здесь, в окружении постепенно разгорающихся поленьев, хвороста и огня было неожиданно тепло. Уютно. Тихо. Спускаю ноги на жиденького вида ковер, чувствуя пальцами примятый с годами ворс. Огонь бросает косые тени на кожу, отблески золотят волосы.
— Ты не устал? — спрашиваю у Криса, запоздало вспоминая усталый взгляд еще в конюшне, в моем голосе промелькнут ноты беспокойства. Смотрю на него внимательно, прислушиваясь то к его голосу, то к треску хвороста, поглощаемого огнем. Постепенно сонливость спадает с глаз, моя бровь выгибается, я прыскаю в кулак. — Минуту назад, здесь был мой мужчина, а сейчас здесь оказался доктор Робинсон. Понятия не имею, что вы задумали, но я очень плохо переношу боль, чтобы вы знали.
Усмехаюсь в ответ, наблюдая за его действиями с любопытством, склоняя голову, болтая ногами, словно малый ребенок. Вытягиваю то одну ногу, то другую – даже не думай, это не выглядит соблазнительно. Сов-сем. Я улыбаюсь, отмечая то, что он мои слова у того окна, отчаянные и грустные слова о «ножках-картошках» никак не может забыть. Ну, или ты просто не хотел наблюдать у своей… кто я теперь…девушка, хорошо предположим, что девушка, так вот – не хотел наблюдать у своей девушки эти самые ножки-картошки. Потемневшие или же пожелтевшие, с выпуклыми венами и прочим. Или выпирающими костяшками на больших пальцах ног.
Я действительно не любила больницы [ровно до того момента, как не познакомилась с тобой] или скорее то, что следовала за приходом доктора. Мне не нравилось, как шприц медленно наполнялся темной алой жидкостью и я почему-то вспоминала сказки о вампирах, которые выпивают твою кровь и крепко зажмуривалась. А потом оказывалось, что я упала в обморок, впав от вида крови очевидно в состояние анабиоза. Постепенно от этого я избавилась, привыкнув к тому, что иногда мне нужны прививки, иногда меня нужно лечить и крови во мне все равно оставалось очень много. Я, разумеется преувеличивала, говоря, что не переношу боли. Недавние месяцы тому прямое подтверждение.
— Ничего не обещаю, но вам же хуже, сэр, если кто-то кроме вас увидит меня в одной рубашке. В одной. Только. Рубашке. И полагаю, что у меня нет выбора. Мое Высочество потерпит, — почему-то при разговоре с тобой любое наименование титула кажется шуточным и несерьезным. Я поудобнее устроилась на диване. — Но если от меня будет пахнуть как от мистера Клауса, то уже тебе придется это терпеть, — будто должно было прозвучать угрожающе.
Пахнет ментолом. Поерзаю на месте, чувствую его теплое прикосновение к лодыжке, а потом и к ступне. Я ерзала вовсе не из-за неприятного запаха, я ерзала потому что каждое прикосновение отдавалось чем-то совершенно фантастическим в низу живота, а мазь начинала холодить ступни. Это совершенно непередаваемое ощущение, когда тебя бросает то в жар, но где-то там, в ногах тебя укутывает покрывало морозца. Не думаю, что в тот момент была хоть сколько-нибудь послушным пациентом, а потом и вовсе хихикнула. Лили и правда вернулась. Я хохотнула еще раз, как только ты снова касаешься кожи. Пожимаю плечами на твой взгляд.
— Щекотно, прошу простить за несдержанность, — заявляю я, смех понесется по комнате – тихий и радостный смех. Мне показалось, что я давно так не смеялась. Даже тогда – у моря. Сейчас я могу смеяться совершенно открыто, не оборачиваясь назад, даже если мне придется вернуться во дворец. У меня появился смысл не только для того, чтобы смеяться. Но и пытаться что-то изменить. У меня появился т ы. — Правда щекотно! — я смеюсь, пожимая плечами на каждое покачивание головой. Если бы ты сказал, что я «непослушная девочка», то я бы пожала плечами и сказала, что это правда. Но я твоя непослушная девочка. От этого осознания я окончательно развеселилась. Я чувствую импульсы тепла, вместо охлаждающего эффекта мази. Я чувствую, что это не просто врачебный жест.
Ты добрый Крис. По крайней мере ко мне. Ты несравненно добрый. Заботливый, если не для всех, то по крайней мере для дорогих тебе людей. Ты — свет, который я не хочу выпускать из пальцев и души, ни за что и никогда. Не знаю, что с тобой делать. Я могу только тебя любить и на каждое действие мне хочется ответить тем же, но иногда мне кажется, что я могу так… м а л о.
Ты говоришь «я люблю тебя», когда касаешься пальцами кожи.
Я отвечаю «и я тебя», когда мои глаза встречаются с твоими.
Я внимательно слежу за твоими действиями, запоминаю то как двигаются пальцы, думая о том насколько приятно ощущать их на своей коже. Если ты будешь заниматься моими ногами, то думаю, ничего страшного мне не грозит. Иногда мне хотелось протянуть руку, чтобы дотянуться до твоих волос, поцеловать в макушку в ответ, слово «спасибо» казалось слишком скупым и я снова ерзала на одном месте. Это был какой-то совершенно волшебный момент между нами.
Ты поднимаешь голову, а я наклоняюсь чуть ниже, совершенно уверенная в том, что в моих глазах вместо огненного пламени камина будешь отражаться ты.
— Откуда ты все знаешь? — моя улыбка становится лукавой, будто это совсем не так, а мазь то холодит, то разогревает. На самом деле ощущение соответствует моим чувствам. — Скажи мне, а в тебя можно влюбиться еще сильнее? — я подамся вперед, мои ноги все еще во власти его рук, поэтому сбежать я действительно не могу. И если честно бежать от тебя, как выяснилось занятие не слишком благородное. Наклоняясь, я удерживаю руку на его плече, понимая, что мне просто нравится держать его за плечи, нравится этот запах ромашки, тонкими флюидами распространяющийся по комнате. Будто кто-то заварил чай. Приятно. Еще немного и я, пожалуй, замурлыкаю и именно ты будешь виноват в том, что я превратилась в котенка. Боже, ты даже позаботился о запахе. И что мне с тобой делать, неисправимый Кристофер Робин? Чем дальше – тем больше я не смогу без тебя дышать, неужели ты не понимаешь? Меня так легко приучить к чему-то…волшебному. Вроде тебя.
Он заканчивает с моими ногами, которые если не почувствовали мазь, то почувствовали его руки. Думаю, о твоих руках я и вовсе могу написать целую поэму. И теперь я знаю насколько они могут быть заботливыми. Он заканчивает, я наклоняюсь еще ближе, едва не падая с дивана, целую его в лоб, второй раз за этот день. Мне будто кажется, что если он встает – то хочет уходить, а я начинаю цепляться. Лили, а вдруг это раздражает? И я все же проговорю «спасибо». Но одного спасибо мне кажется недостаточным и это слишком сухо. Мне не хватает слов.
— Спасибо… — я раздумываю над тем, чтобы это не выглядело слишком слащаво и неправдоподобно. Но я так давно мечтала кому-то это сказать. Обратиться к кому-то именно так. Слишком быстро? Я снова гоню лошадей? Мы все еще на этапе «присматриваемся друг к другу?». Тогда кто-то должен его перешагнуть. —…родной.
Прости, если это слишком.
Я улыбаюсь и откидываюсь на мягкую спинку дивана, уже совершенно бессовестно закидывая ногу на ногу. Когда ты в мужской рубашке, не доходящей тебе до коленей, в твоих действиях волей не волей появляется свобода. Слежу, сквозь прикрытые веки и какую-то совершенно блаженную улыбку, как он выпрямляется [ты до безобразия высокий], поднимается с пола. Я уверена, что от твоих рук все равно пахнет ромашкой. Неисправимый, со своими неожиданными вопросами. Приоткрываю глаза, улыбаюсь, склоняя лениво голову набок. Волосы непослушной копной разлетаются по плечам.
— Не хотела от тебя убегать или не хотела, чтобы ты меня догнал? — в голосе проскальзывает еще не забытое с бала озорство. Я хохотну, выгибая шею, полностью окутанная ароматами ромашки, яблоневых поленьев в камине и теплом. И, разумеется тобой. Не могу поверить, что еще с утра предавалась тем еще мрачным ощущениям. Такое чувство, будто из черно-белого кино я перескочила в цветное. — Боже, Крис, ты же даже не представляешь о чем я думала, когда ты за мной погнался! — мне отчего-то весело, мой голос снова щебечет, словно птичку выпустили на волю. Меняю положение ног, удерживаюсь от фразы: «Ну, иди ко мне, хватит так на меня смотреть – ты слишком далеко». — И да я не хотела, чтобы ты меня догонял. Я думала, что когда ты меня догонишь, то выскажешь мне все, что думаешь по поводу моей шутки и моего поведения. Я ведь действительно хотела подразниться. И вообще, когда узнала, что ты пошел по приглашению моей сестры, а не попытался позвать меня я была вне себя. Ты не дал мне сохранить мою королевскую гордость, между прочим! — замечаю я, разглядываю тебя, твою фигуру, твою рубашку, твое лицо. Взгляд скользит по бровям, ресницам, задевает губы, снова возвращается к глазам. Мой взгляд очень внимательный, кажущийся сонным, но нет, это лишь и л л ю з и я. Сейчас я внимательна как никогда раньше. — Но это того стоило. Что угодно стоило бы того, что я в итоге услышала… И я люблю тебя, я кстати не сказала, — и я снова закрываю глаза, оставляя тебя переваривать эту фразу.
Мне нравится, как разгорается огонь постепенно и верно – не знаю только в камине или внутри меня.
Мне нравится, как ты выглядишь в одной только рубашке и брюках без бабочек и пиджаков.
Мне кажется, я уже даже не пытаюсь этого скрыть.
В какой-то момент я окончательно осознаю, что уже ничему не буду сопротивляться. От нас обоих мягко исходит тепло. И еще что-то до нельзя сокровенное.

«Ты серьезно? Крис, ты же танцевал со мной все то время, пока находился на балу! Ну хорошо еще был Генрих VIII, но потом он, я уверена, нашел какую-нибудь из своих жен. Мне казалось, сэр, что вы устали!».
Мой небольшой диалог на неожиданно протянутую мне руку и совершенно серьезно предложение потанцевать. Комната достаточно нагрелась, мы оба были вроде бы вымотаны, физически и эмоционально, но спать не хотелось. У меня вертелось на языке то, чего мне хотелось, но во мне сохранились редкие правила приличия, так что я промолчала. Вместо этого я снова рассмеялась. Потом заглянула в лицо, ожидая, что он скажет, что эта шутка, а потом и вовсе завалится спать, но рука оставалась протянутой, а я так и сидела на диване, поглядывая на него, посмеиваясь и качая головой.
— Хорошо, я потанцую с вами, если вы этого так хотите, сэр. Но должна признаться, что никогда не вальсировала босиком. И в мужской рубашке.

Если честно, то я даже не задумывалась о том – как танцую. Мои плечи обволакивал редкий лунный свет, то появляющийся, то вновь скрывающийся за бесконечным потоком туч. И снова мои руки находили приют на его плечах, в его руках, я не задумывалась о ритме, о том, что музыки у нас в этот момент вовсе не было, я не задумывалась о том – куда буду шагать. Босые ступни чувствовали холод паркетного пола, пальцы ног, о которых ты так трогательно заботился все это время, скользят и проскальзывают. Я привстаю на цыпочки, чтобы совершить еще одно круговое движение. В окутывающей нас темноте, свечной дымке и лунном свете, я не задумывалась и о том, что ты можешь наступить мне на ногу. Я опиралась одной рукой на твое плечо, кружилась, улыбалась в полумраке и кажется из всех тех танцев, которые мне приходилось танцевать в жизни – этот был самым потрясающим. Может быть, все дело действительно было в том, что я не задумывалась. А может, что я ощущала в этом танце что-то еще.
— Ты действительно хотел танцевать? — я, как обычно, оказывалась слишком заворожена его глазами, уже привычно синими, а когда мы попадали на узкие полоски лунного света, то они невидимо светлели, превращаясь в яркую январскую голубизну. — Или ты хочешь чего-то еще?... — мне кажется, мы оба знали, чего мы хотели, но нам определенно нужен был предлог.
Я первая начала.
Постепенно, круги сужались, ритмы замедлялись, голова кружилась, мир вокруг замыливался, но твое лицо оставалось четким – я сама не заметила, что уже обе моих руки покоились на твоих плечах, движения окончательно стали медлительны и неторопливы. Сквозь ткань рубашки я чувствовала твои руки на талии, потом почувствовала, как они поднимаются чуть выше, к лопаткам, и я потянусь к твоему лицу. Гладким и мягким скулам, мои пальцы касались висков, твое лицо было неуловимо близко, потом еще ближе. Я успела улыбнуться, не прошептала: «Кажется я поняла…», прежде чем дотронуться рукой до твоего затылка, и почувствовать, как ты меня целуешь. Снова, снова мои губы чувствовали твои прикосновения, мое тело – твои руки, небольшой, но просторный зал, исчез окончательно и мне показалось, что я кажется в открытом космосе. Мы покачивались уже точно по какой-то инерции, моя рука продолжала дотрагиваться до волос на твоем затылке и я уже кажется ни о чем не думала. Кроме разве что того, что его губы были прохладно приятными, а руки очень теплыми. Он держал меня в руках, прижимая к себе, а я любила его в эту минуту, трогательно и нежно л ю б и л а. Он был такой золотистый, в рассеянном свете свечек-бабочек, милый и нежный, такой же как я сама и он меня оберегал. Оберегал, сохраняя в своих руках, не давая вырваться, но мне было слишком уютно, чтобы улетать от него. Мы все еще тихо покачиваемся, я втягиваю воздух носом – воздух тоже пропитан и м. Его губы в очередной раз находят мои, а я, как и он задрожала от наслаждения – в нашем поцелуе, длинной в танец [а кажется, что в вечность] не было ни угрызений совести, ни сожалений, ни стыдливости, но было жадное узнавание, прерываемое моим мягким шепотом. И в этом шепоте я даже не узнавала себя.
— Я тебя нашла… — я улыбалась, мои губы открывались, я снова находила в этой пронзительной и звенящей темноте его губы. И не было короны, не было дворца, не было страха – были мы, были наши губы, мой шепот, который казался таким громким. Мне казалось, что я могу потрогать свое счастье рукой. И правда могла – на ощупь, как Крис. Мой Крис.
Волна наслаждения перебегала по спине к шее, а когда он оторвался, мои глаза казались совсем темными, отражающими только лунный свет и е г о. Но они не были безжизненными, я думала, что они сверкают. И они сверкали самыми настоящими звездами, которые рождались каждый раз, при каждом твоем поцелуе. И теперь, как я думала, в моих глазах действительно крылась целая вселенная, созданная т о б о й. Каково это, быть создателем своей галактики, Крис?
И я повторяю завороженно твое имя.
— Кристофер.
Мне ведь с самого первого раза так понравилось, как звучит твое имя.
Их поцелуи различались. Да и я не думаю, что сравнения здесь уместны. От его поцелуев мне не было больно, они не были насильственными, не казались мне присасывающимися к моей коже, казалось и следов не оставляют. Мне не было неприятно, они казались тягучими и медлительными. Я в каждом поцелуе, касавшемся моей шеи чувствовала вопрошающее: «Можно?» и «Все хорошо?». А я улыбалась и все повторяла твое имя, с наслаждением ожидая добавки. Твое имя стало симфонией наших поцелуев.
— Крис.
Сокращаю и это тоже ужасно приятно, а мои губы снова оказываются заняты, и мне в пору удивиться насколько мягкими они могут быть. Насколько легко отвечать на твои поцелуи. Я успела забыть это ощущение, когда отвечать можно и нужно, окончательно утверждая его в уверенности: да, о господи, да, все хорошо. Все слишком хорошо. Это похоже на сон – нет даже лучше. Мне никогда не снилось ничего подобного. И пока звездная сияющая дорожка поцелуев будет сиять на моей шее подобно ожерельям, то все будет хорошо, а я утыкаюсь носом в твой висок, окончательно решив, что я совершенно точно не хочу никуда улетать. И именно сейчас, именно в этот момент мне кажется я должна это сказать, окончательно подарив эту уверенность. Мы кажется все еще танцуем, даже если не двигаемся, а любое твое прикосновение кажется теперь прожигающе-отчаянным. Будто на рубашке остаются какие-то огненные следы. Я не знала на самом деле, что можно улыбаться и целоваться. Я скажу тебе.
— Je te desire, — предательски переходя на французский, потому что в этой темноте, запахе воска и меда, запаха твоей туалетной воды, осени и весны – нет ничего лучше этого языка. И потом, уж слишком похоже на английском звучит слово ж е л а н и е. Все очень просто, мне даже не пришлось переводить. Я. Желаю. Тебя.
И ничего уже не важно.

Уверена, что пока мы в этих потьмах добирались обратно, то ненароком несколько раз чуть было не сшибли дорогую вазу, задели репродукцию картины, которая в темноте смутно напоминала мне Айвазовского, но мое состояние не особенно позволяло мне определить автора. Когда мы задевали какой-то кофейный столик с искусственными цветами [может это были астры…или герань…не знаю, я вообще ничего не замечала], я хохотнула глухо, снова оказываясь в кольце твоих рук. Наверное, мы напоминали маленький ураган из улыбок, слов, поцелуев и касаний – то воздушных, то требовательных, то снова едва улавливаемых. Несколько раз я вроде бы говорила, что ты очень красиво улыбаешься, потом снова ловила поцелуй за поцелуем, пока губы не начало приятно покалывать. Я сама иногда, пока мы заворачивали за какой-нибудь угол, успевала поймать твое лицо в ладони, поцеловать отчаянно или просто чмокнуть, снова хохотнуть, а потом, как только подхватываешь меня на руки, то тихо охнуть и рассмеяться. Вряд ли я чего-то боялась в тот момент, разве что попасть не в нашу спальню, а в спальню миссис Джонсон. Я полагаю, что это было бы весьма неловко… но тут мне становится щекотно-радостно от поцелуев, быстрых, игривых поцелуев, будто тысячи солнечных зайчиков опускаются на лицо и я напрочь забываю о неловкости, удерживаясь за твои плечи, целуя тебя в ответ в кончик носа.
— Ты больше не колешься, — улыбаюсь я тебе в губы, когда удается остановиться и то, только ради того, чтобы открыть дверь в теплую и уютную спальню, а потом снова повисаю на твоей шее, мой лоб плотно прижимается к твоему, мои руки то и дело скользят по твоим плечам, касаются груди, и прощупывают твое сердцебиение, потом снова возвращаются к плечам. Ты легко находил мои губы даже в кромешной темноте, мои стоны терялись то ли в гулко колотящемся сердце, то ли глушатся очередными поцелуями. — Как можно было… — из-за этого путешествия по коридорам мне не хватает воздуха, кажется. —…побриться без моего разрешения? — прежде чем мои пальцы отыщут первые не расстегнутые пуговицы твоей рубашки [верхние оказались расстегнутыми еще до этого]. И даже наши пальцы и руки умудряются двигаться в унисон. Я чувствую прикосновение твоих ладоней к плечам, чувствую, как грудную клетку будто разламывает надвое, вместе с рубашкой, которая падает к ногам и через которую я осторожно переступаю. Не заметила, как грудная клетка опускается и поднимается тяжело и насколько рваные порой выдохи вырываются из груди. Покачивает. В комнате тепло, кожа разве что не пылает.
Твои глаза кажутся мне сейчас совершенно сюрреалистичными, совершенно неземными, когда я смотрю на них. Отблески огня падают на мое розовое белье, застревают в кружевах, превращая розовый в персиковый. И я даже не думаю смущаться, хотя мне кажется, что щеки все равно порозовели. Из груди вырывается смех, свободный, яркий, влюбленный в тебя смех.
— Ты именно сейчас это хочешь узнать? — я успеваю подцепить еще одну пуговицу, успеваю почувствовать твой изучающий взгляд на своей фигуре, которую, так и не удалось лицезреть Эдварду. И не удастся. Ни ему – ни кому бы то ни было еще. В голосе появляются лукавые нотки, но мой голос неожиданно низкий. Мои ладони наконец могут коснуться твоей кожи на груди, как только получится разобраться с еще одной пуговицей на рубашке, я наконец могу забраться под рубашку, почувствовать тебя целиком, жадно вдыхая т е б я в легкие и так же шумно выдыхая, едва-едва касаясь губами твоих, снова отрываясь, давая тебе насладиться зрелищем, а себе давая время разобраться с белым предметом гардероба, который тоже оказывается на полу. — Мало ли какие фантазии у ребенка-подростка по поводу женского белья, как будто ты никогда не фантазировал по этому поводу, — моя бровь выгибается и я удивляюсь, что мы все еще можем говорить, веселиться, смеяться, оставляя поцелуи на лице и на свободных участках кожи. И все, что происходит и произойдет теперь, в четырех стенах этой маленькой комнаты, кажется таким правильным, будто иначе и не могло быть. И я вспоминаю себя в Риме, вспоминаю девочку, которую кто-то так неожиданно и отчаянно поцеловал на пешеходном переходе и которая так переживала по поводу того, что все это несерьезно и невозможно. Вспоминаю и понимаю, что не могла предположить насколько же мне в итоге повезло. Последняя пуговица, последней рубашки, мои руки теперь совершенно по-хозяйски могут обследовать твои плечи, а я чувствую, как ты обхватываешь за талию, как поднимаешь, я оказываюсь чуть выше твоего лица, хохочу, чувствуя легкое головокружение. — И потом, разве тебе не нравится?... — в моих карих глазах поселяется самое настоящее лукавство, когда я снова выгибаю бровь, будто пародируя его любимое выражение лица и намекая все на то же кружевное белье, прежде чем, видимо окончательно испытав твое терпение, со смехом упасть на кровать, оказавшись едва ли не погребенной в мягкости матраса. Да, мы будем надеяться, что комната миссис Джонсон далеко отсюда, пусть матрас, хоть и безмерно мягкий, поглощающий наши тела свои глубины, но не скрипучий.
Его лицо теперь оказывается совсем близко от моего, я могу разглядеть все оттенки голубого, намешанные в его глазах и это напоминает мне северное сияние. И мои ладони снова обхватывают его лицо руками, я вглядываюсь в эти черты, вглядываюсь, тону, запоздало понимая, что мы кажется не выключили свет.
— На такое я даже не рассчитывала, — отвечаю на его комментарий о розовом цвете, а может быть имея всю эту ночь в целом. Я все еще улыбалась, когда ты поцеловал меня и это был, кажется наш самый долгий поцелуй, в котором проскользнула требовательность, в котором я поняла, что отныне и навсегда, перед Богом и перед самой собой – я буду принадлежать тебе. И мне кажется, прежде чем люстра над нашими головами потухла, словно по мановению волшебной палочки [или сильного ветра] мне не нужно было говорить тебе, что: «Я хочу этого». И я действительно хотела. Я, наконец, могла отдать.
Та ночь была похожа на сказку. На длинную сказку, подобную тем, которыми делилась с султаном Шехерезада. Но это уже не было сном в летнюю ночь, это все пусть и казалось чем-то невозможным: твои губы и мои стоны; твои руки и мои плечи и все сплеталось в одну и ту же симфонию наших тел. Тогда, мне казалось, что я принадлежу тебе целиком и полностью, я отдавалась тебе совершенно самозабвенно, не брала передышек, ловила твое дыхание, не чувствовала боли, но чувствовала т е б я, и тебя чувствовала как никогда остро, когда каждой частичкой тела ощущаешь любимого человека, когда он проникает внутрь тебя и вы становитесь одним целым. Я не задумывалась о том, что будет, когда ночь закончится, когда мы откроем глаза, чтобы заглянуть в новый день. Нового дня для меня не существовало. Зато существовал мой Крис [и кажется пару раз за эту безумную, яркую и сверкающую то ли звездами, то ли бриллиантами на моем украшении ночь я так назвала тебя, хотя наверное не имею прав становиться такой собственницей, но кто в таких ситуациях задумывается о правах?]. Но он действительно был моим – я чувствовала это в каждом движении наших тел, которые спелись друг с другом в унисон, наши движения вновь и вновь попадали в так друг друга. Я чувствовала, как мои пальцы переплетаются с твоими, когда силы кажется на исходе, вдруг появляется второе дыхание. Я чувствовала, как крепко ты сжимаешь мою руку в своей, я чувствовала, как воспламеняется каждая линия жизни на моей ладони. Каждый раз, когда ты мог остановиться, я удерживала тебя, мой голос был чужим, слабым от томительного ожидания развязки. И я повторяла, что «хочу этого» до самого последнего вздоха и глубокого выдоха, чувствуя, как тело покрывается маленькими капельками пота. А мне хотелось отдавать столько же – сколько и получала. И каждый раз, когда мне казалось, что воздуха недостаточно, когда я жадно хватала его ртом, я чувствовала прикосновение твоих губ к моим и это было чем-то совершенно невероятным. Невероятно – дышать в такт и улавливать желания друг друга. И в конце концов — разве это не любовь? Тогда чем мы здесь… занимались? И, засыпая, засыпая на твоей груди, забываясь недолгим сном до первой утренней зорьки я шепчу, что: «Так хорошо, что кажется теперь можно и умереть…я очень сильно люблю тебя. Крис…».
У меня не было сил сказать что-то еще. Я была так счастлива, что боюсь, так счастлива не смогу быть уже никогда.
___________________________♦◊♦____________________________
Я определенно чувствовала его. Чувствовала, пока утренний холодок не пробрался в комнату, не коснулся плеч, с которых так или иначе сползло одеяло, а серовато-прозрачное утро, еще очень раннее, поддернутое синим маревом не постучалось в окно — я нехотя, словно разбуженный в ранний час ребенок, поерзала щекой, пробурчала что-то нечленораздельное, потому что кажется, что поспала еще слишком мало. Но за всей неохотой просыпаться, я ощущала его. Близко, уютно, не до болезненности и остроты, как несколько часов назад, но скорее мягко и отчетливо. Он был рядом, а я балансировала в крепкой дремоте, но не могла при этом не улыбаться во сне. И кажется я обнимала его во сне — да-да, наверняка, обхватывая обеими руками, будто на дне моего сознания все еще вертелась мысль о том, что он возьмет и исчезнет, а я открою глаза и окажусь на смятых простынях моей большой кровати, в которой я всегда буду чувствовать себя до нельзя одинокой. Но он был со мной сейчас – в этой остывшей за ночь комнате в этом ворохе одеяла и простыни, в этих подушках, большую часть из которых мы еще ночью благополучно скинули на пол. Он был со мной, сквозь сон я чувствовала легкие, будто задумчивые прикосновения, скользящие движение пальцев и даже сквозь свою дрему я понимала, что это все еще его руки. Я заулыбаюсь, промычу что-то [мое «ммм» было совсем невразумительным] свое, не желая открывать глаза – я все еще хотела спать, но постепенно просыпалась, лежа с улыбкой и закрытыми глазами и нежась в первых утренних лучах, твоих касаниях и нашей любви. А еще… я боялась открыть глаза и увидеть в твоих тень сомнения, вопросы, в конце концов сожаление. Боялась услышать от тебя нечто вроде: «Мы не должны были…», где-то в глубине души все это появилось во мне, как только на дворе посветлело [насколько посветлевшим вообще может быть ноябрьское утро]. Но я улыбалась, наслаждаясь этими самыми первыми мгновениями утреннего пробуждения после ночи, проведенной с т о б о й. И не хотела возвращаться в реальность. Но я разулыбаюсь шире, как только мягкие и знакомые губы снова накроют мои, заворочаюсь, машинально обнимая за шею. Никогда бы не подумала, что поцелуи по утрам могут быть такими волшебными. Мне кажется, что его поцелуи и вовсе нечто особенное. Я чувствовала, что ему н р а в и т с я меня целовать, ему нравятся мои губы, он будто упивался мгновением, а я пьянела с утра. Я прошепчу тебе в губы: «Вкусно», чувствуя, какими мягкими и податливыми стали мои губы всего лишь за эту ночь. Никогда мне не было так хорошо. Момент заканчивается, я отпускаю тебя, наконец открывая глаза. Мир кажется слишком расфокусированным и все равно ненастоящим.
Вдруг это сон. Вдруг ты плод моего воображения. Не может быть так хорошо, Крис, совсем не может быть – не со мной, не после месяцев боли. Так просто не бывает.
Но я слышу твое «доброе утро», такое знакомое и нежное, отдающееся запахами олив, кипарисов и красного итальянского вина и понимаю, что так бывает. И что ты, лежащий рядом со мной – буквально в паре сантиметров реален. Ты реален – целующий меня по утрам, и именно ты, да-да ты, голубоглазый и в рассеянном утреннем свете напоминающий ангела, исполняющий мои мечты. Я всегда мечтала, чтобы мне было кому говорить доброе утро, кому улыбаться по утрам. В моей фантазии я говорила: «Доброе утро, муж», но сейчас мне кажется еще лучше. Ты называешь меня Лили. Что может быть реальнее?
Мне нравится, как ты произносишь моё имя. В твоих словах оно мягкое и сладкое, похоже на песню, мелодичное и прекрасное, кажется, если я закрою глаза, это продлится вечно. Похоже на то, когда слишком долго смотришь на солнце — все становится ярким и теплым, заставляет меня спрятаться под простынями и зарыться лицом в подушку, потому что улыбка на моем лице слишком широкая, чтобы ее показывать.
— Доброе утро, Крис, — я эхом вторю тебе, выглядывая из-под одеяла, под которое шутливо успела спрятаться. Когда ты улыбаешься мне, мне кажется, будто я наступаю на маленький клочок солнца после долгой и холодной зимы, кажется, будто я никогда не буду так счастлива. Даже не проси меня рассказывать о том, как сильно я люблю, когда ты улыбаешься или смеешься – утра не хватит.
Я все еще сонно поглядываю на тебя и ты кажешься счастливым и беззаботным. В какой-то момент реалист, засевший на моей короне, подначивает и пугает.
Пожалуйста. Пожалуйста, умоляю, только не говори, что все это ошибка. Не проси забыть этого – проще утопиться, правда. Не говори, что сожалеешь, ты обещал, что не пожалеешь никогда. Не говори, не говори, не говори…
Взбудораженное сознание не хотело успокаиваться, ты наконец поворачиваешь голову в мою сторону и я ловлю твой серьезный взгляд, сердце падает куда-то в пятки, но потом я сама расплываюсь в улыбке, которая скрывает за собой облегчение. Я глупая, бесконечно глупая Лили.
— Позволь, но я тоже не выспалась из-за кое-кого очень настойчивого! — я сонно отыгрываю недовольство и возмущение, но улыбаюсь, пододвигаясь ближе, ластясь и наслаждаясь этим совместным пробуждением. — И вообще… — я чувствую его дыхание на затылке, постепенно снова поддаваясь сонной дымке, усталая и счастливая. —…мне так нравится… — бурчу уже совершенно сонным образом. —...не давать тебе спать…вот так…— мое дыхание достигает его шеи, я отчетливо чувствую запах его кожи, запах, пропитавший каждый мою клетку и надежно оставшийся в легких. И я, кажется, засыпаю, ни о чем не жалея и уже ни о чем не переживая, снова падая в отчаянно счастливую эйфорию. Боже мой, спасибо, что ты меня догнал, Крис. Спасибо, что ты не дал мне уйти.

Ну, в лучшем случае, Том догадался что-нибудь придумать, обнаружив отсутствие моей скромной персоны за завтраком. Я надеялась, что он придумает что-то хорошее, а не решит в отместку за то, что я сглупила, а теперь еще и кажется окончательно и бесповоротно «втрескалась» с последствиями [назовем последствиями нашу определенную…раздетость], сказать, что меня похитили инопланетяне. Кристина скорее всего вернулась под утро и, надеюсь, так ни о чем не догадалась. Не думаю, что отсутствие кавалера ее сильно разочаровало. Я вообще не знаю, что может сильно разочаровать ее персону. В худшем случае…
— Ну, мы узнаем, если включим телевизор и меня объявят в национальный розыск… — я широко зеваю, прикрывая рот рукой, потягиваюсь, снова укладываясь на его руку [а кто виноват, что она у тебя такая безмерно удобная?]. Не знаю, насколько моя угроза удалась, но мы остались лежать в постели – всегда знала, что валяться до обеда это чертовски приятно. Я чувствую, как ты поглаживаешь мое плечо рукой, чувствую, как тепло разливается по телу, меня затопляет нежность и я не могу этого скрыть. Совершенно небывалое спокойствие, даже если там действительно за окнами уже собрались все спецслужбы мира и где-то под дверью ошивается Джонни. Сейчас для меня самым главным оставалось твое дыхание, твоя рука на моем плече и твой голос. И наше совместное утро, которое никто не нарушал. Ни громкий до крайности церемониальный возглас вроде: «Пора вставать, Ваше Высочество», «Ваше Высочество, ваш чай с молоком», «Ваше расписание» и прочее. Я поерзаю щекой на его плече, беру его ладонь в свою руку и сравниваю размеры. — У меня всегда есть какие-то планы и всегда есть расписание, но… сейчас нет ничего важного. Можешь считать, что сейчас ты мой самый главный план, — я бросаю взгляд на твое неожиданно нахмуренное лицо, провожу пальцем по бровям, те расправляются, ты улыбаешься и улыбаюсь я. Ничего этого утра омрачить не сможет.
Крис смеется, я тоже тихонько подсмеиваюсь, потому что это и вправду забавно. Том, во время нашей поездки в Торки, не мог усидеть на одном месте, настойчиво просовывая голову между сидениями, перебивая всю романтику и очевидно очень гордясь собой. Эдварда Том просто не любил, передразнивая, если оказывался позади него, но не видел в нем особенной угрозы для своей персоны – так или иначе я тоже первого терпеть не могла, а Том по праву оставался тем самым любимым маленьким мужчиной нашей семьи, не желающий делиться этой любовью с кем-то еще. А так как с моих слов, Крис для меня являлся чуть ли не идеалом, а так как Криса я любила и любила серьезно, то Том почувствовал, что ему так или иначе придется потесниться на пьедестале любви, чего раньше делать не приходилось. А может быть, брат попросту волновался, что ему перестанут уделять время. А может он просто вредничал. Мало ли.
— Вам нужно поладить, между прочим, — заявляю я, приподнимаюсь на локтях, внимательно вглядываясь в это довольное и безмятежное лицо. — Том младше меня на восемь лет и иногда я была ему и старшей сестрой, и так-себе-мамочкой, — да-да именно так младший любил меня называть, если я начинала нравоучительным тоном читать ему мораль и говорить, что разъезжать на скейтборде по коридорам дворца совершенно неприемлемо. Иногда несносный ребенок показывал мне язык и в итоге мы устраивали целую гонку по дворцовым коридорам, потому что я собиралась его отлупить, а он разумеется не хотел получить подзатыльник. К тому же я говорила, что с возрастом у девочки просыпается это материнское чувство, а Тому постоянно требовалось внимание, которым не могла обеспечить его мама в полной мере, а отцовское внимание очень отличается от материнского. — Может он ревнует? У него ведь столько поводов, а теперь добавится еще один, — подшучиваю бессовестно, наклоняясь к самому лицу, к самым губам, наклоняюсь еще ближе, а потом по совершенно злой иронии судьбы, мне приходится вздрогнуть, принять вертикальное положение на кровати, прижимая к груди одеяло.
Ну да, мы же не одни в этом доме. Ну да, уже двенадцать и у любого нормального человека возникла бы пара вопросов – не окочурились ли за ночь нежданные гости. Я неожиданно снова почувствовала себя во дворце, среди слуг и ощущения, что за тобой постоянно следят. Я бросаю взгляд на Криса, качаю головой, закатывая глаза. Ну да, я тогда сказала, чтобы он полезал в кровать и не высовывался, потому что у моего брата могло появиться слишком много вопросов. Ну да, хорошо, я велела ему спрятаться и не показываться.
— Ты так смотришь на меня, как будто я должна к ней выйти и сказать, что нам можно подавать чай с булочками! – шепчу я, поглядывая на дверь, передергивая плечами и оставляя его самого решать этот вопрос, все еще придерживая одеяло у груди. Если миссис Джонсон все же решит войти, то мы все здесь окажемся в весьма неловком положении. И у меня, будем честными, не было идей, для объяснения, как я оказалась в одной постели в двенадцать часов дня, вместе с Крисом, да еще и раздетой, если не считать цепочку за хотя бы какую-то вещь гардероба [хотя я полагаю, что эта вещь общую раздетость только подчеркивала]. Что мне следовало сказать? Ну, например: «Вы не так поняли, стало очень жарко, да-да на дворе ноябрь, мэм, но было очень жарко и мы решили раздеться» или «Ну что вы, мэм. Это не то, о чем вы подумали, мы просто прилегли поиграть в…шахматы, а потом нам стало жарко и мы разделись». Хотя я бы снова могла сказать, что мы собираемся пожениться и молить бога, чтобы потом, за игрой в какой-нибудь бридж, хорошенькая старушка по простоте душевной не проговорилась своим соседкам о том, что у нее изволили ночевать почти что новобрачные. А потом об этом заговорит вся старушка-Англия. На самом деле, ситуация настолько забавная, что меня тянет прыснуть в кулак, а настроение, со щекочущими внутренности бабочками было слишком радужным, кажется. И вместо того, чтобы судорожно начать одеваться [хотя вещи еще поискать, а снова оказаться замурованной в платье нужно еще постараться] я усмехаюсь, прикрывая рот рукой, разглядывая Криса со своего положения.
— Точнее, «я совсем не одет», — хихикаю я, тихо переворачивая его слова так, чтобы хозяйка за дверью ничего не слышала, а вот он слышал. Мое игривое настроение переключается и на одеяло, которое здесь, к сожалению, или к счастью одно, поэтому я тяну его на себя, подсмеиваясь над тем, если ты собрался не давать мне этого делать. Пожимаю обнаженными плечами, мол «ничего такого я не делаю», мои губы изгибаются в лукавой усмешке. Наблюдать за тобой мне нравится, разглядывать тебя мне нравится тоже. В свете лимонного осеннего солнца я разглядывала твою грудь, на которой так хорошо было лежать. Я могла медитировать на твою спину. Мой взгляд скользит от родинке к родинке и мысли замедляются, теряясь среди черных точек. Я начинаю растворяться в этом жидком светлом мгновении, пока ты разбираешься со старушкой, которая с резвостью двадцатилетней отошла от двери, где лежишь ты «не совсем одетый». А я, видимо, по ее возможному разумению, завязала себе глаза, находясь в этой же комнате, потому что никакой другой мне и не предлагали. Или спрыгнула из окна, как только поняла, что со мной в одной комнате неодетый мужчина. — Знаешь, я думаю, что вы напугали пожилую леди, «немного неодетый» милорд, — я, прислушиваясь к стремительно удаляющимся шагам, рассыплюсь в хрустально-звонком смехе, наблюдая за тем, как солнечные, но уже далеко не теплые лучи касаются его груди, склоняя голову набок. — Как не стыдно, и как это вы успели так разоблачиться… Ох нет, не могу позволить на это смотреть, слишком неприлично, — я улыбаюсь, театрально прикрывая глаза ладонью, а потом он тянет на себя, я разумеется даже не сопротивляюсь, смеюсь громче, нарушая царственный покой этого дома. Надеюсь, что слух у миссис Джонсон не такой уж хороший. И когда я оказываюсь прижатой к его груди, осторожно целуя губами кожу, понимая, что остановиться будет уже слишком сложно, утыкаюсь подбородком, разглядывая длинные ресницы и его посветлевшее и вроде бы выспавшееся лицо. Полежим еще немного. На самом деле, если продолжу разглядывать тебя, находиться так близко от тебя, иногда прикасаясь губами к шее, оставляя еле заметные, невесомые поцелуи на груди и ключицах, задумчиво вырисовывая пальцами только мне понятные узоры, то мы не встанем до самого вечера и тогда мои слова о национальном розыске, Ми-6 и Интерполе уже не будут пустым звуком. Ну, или Том придумает что-нибудь о моем местонахождении. Тогда я об этом не думала. Я думала о том, как может быть приятно, когда твои пальцы перебирают пряди мои волос, которые надо бы привести хотя бы в относительно приличное состояние. Я думала о твоих руках, поглаживающих мою спину, спускаясь чуть ниже к пояснице и вызывая целую волну мурашек по всему телу. В конце концов я думала о том, как же хорошо может быть, пока я, слушая твой голос, иногда оставляю поцелуи на твоей шее один за одним и узнаю новые оттенки запаха твоего геля для душа. Иногда я позволяю себе максимально осторожным движением руки коснуться ресниц.
— Как можно быть таким красивым, мм? — разумеется, я снова все прослушала, совершенно погребенная под толстым и сладким слоем эйфории, улыбаясь, пожимая плечами, будто теперь для меня совершенно нет ничего невозможного. Будто не важно кто первым зайдет на кухню или как мы будем объяснять то, как вообще проводили эту ночь. Пожалуй, в это утро я никак не могла тебе помочь. А когда мне казалось, что это сон я переплетала свои пальцы с твоими, удерживая руку, чувствуя тепло кожи и убеждалась, что ты далеко не сон, а моя желанная реальность. И я чувствовала себя в такой невероятной безопасности, что переживания даже не думали меня преследовать. Я и не знала, что это может быть так…приятно. — Кстати, — я приподнимаюсь над ним, разглядывая лицо, на моих губах снова заиграет лукавого вида улыбка. — я кажется поняла какой план ты испортил, причем мой и долгосрочный, — тогда я разумеется шутила, не понимая, насколько хорошо то, что ты испортил главный план моей жизни, перечеркнувший ее косой чертой неопределенности, а позже и вовсе заставивший меня пожалеть о том, что я родилась принцессой. Сейчас речь должна была идти совсем о другом плане. Интригующая пауза, которую я все равно не смогу долго сдерживать, вместе с рвущимися наружу искрами смеха. — Я же говорила, что хотела быть как Елизавета Тюдор? Королевой-девственницей. Этот план, сир, вам удалось испортить безвозвратно, — никогда бы не подумала, что могу говорить о таких вещах, но это утро казалось настолько свободным и искристым, что ничего меня не сдерживала от подобного рода пикантных замечаний, а сказав это, я рассмеюсь снова, прежде чем опуститься, почувствовать твою ладонь на лопатках и поцеловать тебя, прижимаясь губами к губам и перед глазами и в голове, вызывая томительные судороги по всему телу всплывают воспоминания о не такой уж далекой ночи. У твоих губ тот же вкус. Понятия не имею, как мы будем спускаться в обеду [и в каком виде] потому что скрыть этого всепоглощающего состояния счастья будет очень с л о ж н о. Мне кажется мы обречены на провал.
Какое-то время мы лежали в тишине, я слушала отдаленное чириканье птиц, усевшихся на подоконник, шелест ветерка в кронах деревьев и твое дыхание. Я ни о чем не спрашивала, иногда задумчиво касалась подушечками пальцев плечей, отчаянно не собираясь думать ни о чем, кроме того, что мне хорошо. Он ни разу не сказал, что жалеет, окончательно утвердив меня в мысли, что у нас получится. Получится абсолютно все. И тогда я укладывалась на его руку удобнее, задумчиво тянула: «Прости, я совсем отдавила тебе руку, тебе наверное неудобно», но не хотела перебираться на свою половину кровати – да и ты обнимал меня так, что мой маневр просто не получился бы. Слышу твой голос, отрываюсь от своего очередного интересного занятия – выводить пальцами на твоей груди свое «люблю».
— Мм? — у меня очень невинный вид, радостное выражение лица, я чувствую его руки на плечах и заглядываю в лицо. Постепенно он хмурится. Хорошие отношения. Мое лицо становится задумчивым, в груди надувается какой-то шарик, который отказывается на этот раз сдуваться, а я все смотрю на твое лицо, понимая, что ты серьезно, понимая, что для тебя это важно. Твои руки все такие же нежные, когда ты обнимаешь меня за плечи. А я грустнею, теряюсь, но все равно проникаюсь этим предложением. Там будет Зои, будет Питер, будет Крис. Некоторые люди, которых я знаю, которых я обманывала и которую помнят меня просто Лили, твоим интерном, а вовсе не принцессой Великобритании. Но дело не только в этом. Дело в том, что у кого-то День Рождения, я снова явлюсь без приглашения, потому что чтобы пригласить меня официально нужно пройти сто тысяч ненужных инстанций и… Мои губы все еще касаются твоей кожи, я приподнимаюсь, поглядываю в окно, потом снова на тебя, качаю головой. Волосы щекочут твою грудь. — Нет, Крис, не говори так, не слишком много чести и я бы с удовольствием, правда. Да я бы отменила все на свете и пришла бы, потому что для тебя это важно, но просто… — я подбираю нужные слова, но они не подбираются, к груди подступает горькое осознание и отчаяние. Такое чувство, когда очень хочешь чего-то, но не можешь и мучаешься из-за этого. Обидно. А отказывать тебе, особенно после всего, что между нами было — немыслимо. И все же. Ты смотришь на меня, ты серьезен, открыт, открыт как тогда, когда обнимал меня в коридоре итальянской больницы, а я ничего не могу предложить взамен? Вздор. — …просто я же все испорчу, — наконец называю это невыносимую причину и она кажется мне невозможно печальной, мое лицо грустнеет, я качаю головой снова, произношу это в сердцах, будто это катастрофа. Ты наверняка тогда тоже покачал головой снисходительно и снова подумал, что я глупышка. А мне казалось, что я не могу сделать для тебя совершенно ничего, понимаешь? — Одно дело, когда перед тобой просто Лили, а другое, когда все знают, что я принцесса Великобритании. Я же испорчу человеку День Рождения, Крис! — я нахожу твою руку на простыне, накрываю своей. Чувствую еле заметные рисунок выпуклых вен, слабо улыбаюсь, будто извиняясь. Но не думаю, что тебе это было нужно и мне кажется, что в душе ты мог выдохнуть с облегчением, услышав мои объяснения и причины почему я не могу пойти. Так себе объяснения. — Люди не смогут расслабиться в моем присутствии, не будут знать как правильно взять вилку в руку и как можно ко мне обращаться, а как нет. Вдруг они будут смущаться? Я совершенно невыносимый гость. В конце концов, вдруг я… — набираю в грудь побольше воздуха, будто я собираюсь признаться в каком-то тайном прегрешении или сказать какую-то совершенно непреодолимую причину, почему я не могу прийти на день рождения его друга. Дело вовсе не в том, что я считаю, что это ниже моего достоинства, или не дай боже считаю, что у нас итак слишком много важных и неотложных дел, чтобы ходить на Дни Рождения. Нет. Все куда проще [мне казалось, что ужаснее]. — …им не понравлюсь? — и тут я снова опускаюсь, утыкаюсь лицом ему в грудь, будто сказала что-то ужасное. Я действительно г л у п ы ш к а. Будто мы снова идем к его родителям знакомиться. Приподнимаюсь, отрываясь от своего сопения ему в сердце и замечаю, что он улыбается. Хмурюсь, заправляя волосы за ухо, чтобы лучше рассмотреть его лицо, легонько стукаю по груди, потому что он, мол, неисправим и не может оценить всей катастрофы моих переживаний. — Не смешно, я же правда волнуюсь! Ты ничего не понимаешь, Кристофер Робин! — с этими словами, вопрос был, кажется почти исчерпан, а позже меня просто поставят перед фактом о дате праздника и о том, что я совершенно точно на этих выходных поеду с ним. А пока мы об этом умолчали, я слышу его «я был бы очень рад», а это уже какой-то запрещенный прием, вкупе разговоров о Питере, которые вводят меня в состояние задумчивой мечтательности. Последний раз, когда я видела этого малыша прошло около пяти месяцев и единственное, что помню о нем я, так это то, что кричал он достаточно громко. И весил три килограмма. Полагаю теперь, Пит куда увесистее, у него куда более осмысленный взгляд и появились свои привычки. И наверняка он очень забавный.
Когда-то я не представляла себя матерью, поглядывая на счастливых женщин, держащих в руках своих детей и удивлялась этому совершенно невозможному счастью. Дети казались мне какое-то время существами из другого мира – крохотные куклы, с розовой кожей, периодически издающие звуки, в которых матери безошибочно угадывали их потребности. Мамы и я разговаривали на совершенно разных языках. Но я вырастала, детей держать на руках становилось все приятнее, я вспоминала, что нянчиться в детстве с Томом мне нравилось, заглядывать за прутья его детской кроватки в комнате было моим самым любимым занятием, пока меня не отправляли делать уроки. А потом, много позже, встретив т е б я, увидев, как ты смотрел на Зои и Питера, я подумала о том, что родить ребенка т е б е, я бы, наверное, могла. Когда-нибудь. Ведь ты даже сейчас, говоря о ребенке улыбаешься. Улыбаешься совершенно по особенному.
— Он наверное стал совершенно прелестным, — замечаю я, рисуя себе в воображении образ карапуза, имя которому выбрали точь в точь по моему совету. — Я могла бы быть его крестной… — светлая грусть промелькнет на моем лице, я улыбаюсь, представляя то, как Питер [точь в точь как Том в детстве] поступает с молочной кашей – хлопая по ней ладошкой и отказываясь воспринимать ее как еду, а не как игрушку. — Ты читал ему «Винни Пуха», как я просила? — вглядываюсь в безмятежное лицо почти что-дядя-Питера и хмурюсь притворно, понимая, что мое задание он так и не выполнил. Не важно, что Пит пока не понял бы из книги Милна ни строчки - важен был сам факт. Щелкаю пальцами в лоб, рассмеюсь вместе с тобой, чувствуя, как твоя рука прижимает меня к себе. — Бессовестный дядя Кристофер, — констатирую я этот немаловажный факт, прежде чем разнежившись окончательно не оставить легкий поцелуй в уголке твоих губ.
Кажется, вопрос с праздником каким-то образом оказался решенным. Точнее я попросту предпочла на время о нем забыть, а вот ты кажется, просто поставил галочку у себя в голове, что я непременно пойду, да и вообще все будет хорошо.
Мы подсмеивались, валяясь в смятых простынях и одеялах, стукаясь коленями друг о друга, переплетая пальцы рук, путая друг другу волосы [я сказала, что ты сам будешь делать мне прическу в следующий раз], мой живот урчал несколько раз напоминая о том, что он скоро захочет переваривать сам себя, если я не закину туда хотя бы пару ложек каши или одну сосиску [может быть он был даже не против яиц], но я не обращала на него внимания, потому что нежиться тем утром с тобой в одной постели, видеть твое лицо на расстоянии нескольких сантиметров, зная, что это вовсе не сон — ужасно приятно. Пожалуй, миссис Джонсон действительно начала задумываться о том, что с ее постояльцами что-то да не так.
На его «пора вставать» я отреагировала также, как реагирует на это Том – замотала головой, выпячивая нижнюю губу и кинув в него, лежащей рядом подушкой, мол, не хочу вставать, рассмеявшись, закончив ребячиться. Если она ворвется сюда, мне придется видимо прятаться уже не под одеяло, а в шкаф. Я наблюдаю за тем, как он одевается, сидя на постели, все еще разглядывая его фигуру и получая от этого настоящее удовольствие. А потом, начинаю раздумывать, где мой второй чулок [обнаружился под кроватью] и другие…предметы гардероба. Утягивать себя в платье сейчас оказалось бы очень тяжелым. У Криса хотя бы была рубашка, что ли. Я подтягиваюсь к краю кровати, смотрю на него внимательно, пока он это не почувствует, прежде чем тихим, загадочным тоном не сообщить:
— Крис, а ты бы не был так любезен подать мне мое белье? Оно ведь прямо под тобой лежит, ты едва на него не наступаешь, — я сообщаю это с совершенно спокойным видом, склоняю голову набок, в голосе проявляются лукавые нотки ожидания. А когда я получаю в руке то драгоценное и необходимое, что мне было нужно для того, чтобы переодеться или хотя бы немного одеться, выдаю следующую фразу. — А ты бы застегнуть его не мог?
Расстегивать у тебя его получалось действительно легко и просто. И я жду, терпеливо жду, уже до нельзя привычно разворачиваясь к тебе спиной. И как только достаточно быстрая процедура завершается, я повернусь лицом, поправляя воротник рубашки, улыбаюсь, неожиданно чувствуя себя невероятно комфортно. Все именно так, как и должно быть. — И где ты научился так ловко управляться с женским бельем? — я выгибаю бровь, видимо не придумав лучшего момента, чтобы это спросить. — Или лучше спросить на ком ты тренировался? — бровь выгибается сильнее, но прежде чем ты решишь, что я серьезно, мое лицо расплывается в улыбке, я отпускаю твой воротник и тебя, оглядывая со всех сторон. Рубашку мы знатно помяли, пожалуй, нужно что-то другое. — И кстати, знаешь? Мне все интересно, а теперь это что за этап в наших отношениях? Этап «мы присматриваемся» уже был, «целуемся у всех на виду тоже». Боюсь спросить, что будет теперь, — отхожу к дивану, расправляя в руках платье, в которое уже не переодеться. Похоже нужно будет как-нибудь деликатно намекнуть хозяйке о том, что «король-то голый» [но понятия не имею, как сделать это деликатно и не показываться перед ней в одном розовом кружевном белье – пожалуй зашлю Криса, он то хотя бы одет]. Развернусь, посмотрю на него, снова прикладывая к лицу вуаль. — Этап… «Застегни мне бюстгальтер?».
И, кажется тогда, мы оба рассмеялись.

0

18

___________________________♦◊♦____________________________
Поцелуй все еще остывал на моих губах сладостью сахарной ваты, когда такси выехало на площадь и свернуло в сторону Букингемского дворца. Водитель, очевидно осознав, что ему лучше ни о чем не спрашивать включил песню, разумеется о любви. Уверена, как только он подвезет меня непосредственно ко входу во дворец [нужно будет переговорить с охраной по этому поводу], то после этого помчится рассказывать друзьям и своей жене, что он подвозил принцессу до дома. Да еще и видел, что кто-то поцеловал ее у дверей машины, а она потом еще половину пути сидела, мол, задом-наперед и смотрела вслед убегающей дороге. Разумеется, после этого рассказа, ему предложат «проспаться и прекращать хлестать свое пиво – приноси лучше деньги в дом!», а он, разочарованный такой вопиющей несправедливостью, сделает все наоборот и напьется с горя. И все же, не каждый день удается подвозить принцесс до их дома. А я сидела в машине в платье, в стиле моей бабушки, которое, как и все ретро мне нравилось, вспоминала, как он махал мне рукой, как махала ему вслед, не удержавшись от этого королевского взмаха рукой, а потом еще долго смотрела на дорогу даже после того, как его силуэт скрылся из виду. Охранник у ворот, остановил такси рукой в этом своем камзоле и высокой шапке – они несут караул у ворот неизменно. Звонить в службу охрану или Джеймсу я не хотела, а они, нахмурившись сначала не хотели пускать такси, потом едва ли не вытянулись по стойке «смирно», ударившись прикладом, шарахнувшись в сторону и торопливо говоря, что: «Добро пожаловать, Ваше Высочество», все суетливо открывали ворота, скучающие туристы около здания дворца засуетились, пытаясь понять, что происходит, но такси к счастью проехало быстрее, чем ожидалось. И я, кажется даже сказала таксисту «благодарю вас, сэр», выпорхнув из дверей машины, напевая себе что-то под нос. Пожалуй, такого обращения он к себе не слышал никогда, обомлев настолько, что его пришлось поторопить отъехать восвояси, а я, снимая «не-мое-пальто» и отдавая в сокбенные руки Клауса шляпку из фетра, летящей походкой забираюсь по нашей дорогой позолоченной лестнице, чувствуя, как дыхание замирает. На верхней ступеньке я развернулась к нашему старику, который медленным шагом поднимался следом, наконец разогнувшись. Одна ступенька. Вторая ступенька. Как долго. Я улыбаюсь и говорю ему:
— Мистер Клаус, я давно хотела сказать, — его нога, согнутая в колене замирает на третьей ступеньки лестницы. — Вам очень идет этот камзол.
Камзол, который он носит с моего рождения, если не больше. Камзол, пропахший его мазями для спины. Кажется, он забыл о том, что хотел куда-то подниматься, на лбу его начали собираться складки, густые брови нависли над глазами. Он часто заморгал, мучительно думая, что на это можно ответить, а я, развернувшись, не дожидаясь ответа, вспорхнула в открытые двери, почти что бегом пересекла пару длинных коридоров, оказываясь в нашей половине дворца, прокручиваясь еще несколько раз в вальсе с невидимым партнером. Наверное, Клаус еще какое-то время торчал на лестнице.
Том встретился мне по дороге, то и дело подкидывающий пенопластовый мячик, а завидев меня, остановился, нахмурился совершенно забавно [Крис, вы должны поладить, вы хмуритесь], складывая руки на груди. Наверное, он собирался потребовать объяснений. А я, собиралась продолжать напевать песню Спящей Красавицы, подходя к нему.
— Это не твоя одежда, — важно констатирует он, а я беспечно пожимаю плечами.
— Ну да, не моя, — соглашаясь с ним, а его взгляд становится все скептичнее и скептичнее.
— А чья?... — но не успевает договорить потому что я, со всей нелепостью и счастьем, которые разрывали грудную клетку, беру его руку в свою, кладу на талию и вальсирую по широким коридорам Букингемского дворца. Портреты привычно смотрели на все это с неодобрением и снисхождением. — Ой, отпусти! — возмущенно вырывается, пока я усмехаюсь и говорю «нет», продолжая заставлять его вальсировать вместе со мной. У Тома на самом деле хорошо получается, если бы он не вредничал и не ломался, такое чувство, что некоторые вещи мы действительно получаем от рождения. Он насупился, когда мы едва не врезались в столик с вазой 18-ого века. — Так чья она?
— Добрая фея подарила, — певуче, удерживаясь за плечо брата. Забавно наверное танцевать в белой футболке и джинсах. Но не так забавно как босиком и в мужской рубашке.
— Ты…ударилась головой? — я качаю головой даже забывая возмутиться на этот счет. — А выглядит так, как будто ты сбежала из сериала «Аббатство Даунтон».
— Я знаю тебя, я гуляла с тобой. Однажды во сне, — я игнорирую его вопросы и комментарии по поводу моей одежды, но зато напеваю песню Авроры и кажется выгляжу вполне довольной, вызывая на его лице выражение «ты спятила». — Ты полюбишь меня с первого взгляда, как ты это сделал однажды во сне, — прокруживаясь с ним по коридору, пока из комнаты напротив не выйдет отец, поглядывая на нас с немым удивлением.
Меня не было за завтраком.
Это не моя одежда.
Понятия не имею, что именно наплел им Том.
Отец посмотрит на все это, прежде чем очень деликатно отодвинув Тома в сторону, также потанцевать со мной. Раньше, в детстве, когда балы дебютанток нам были недоступны, мы часто вот так танцевали с отцом, с нашим бесконечно красивым папой, в его идеальных костюмах, шутках. Иногда он брал нас на руки, танцуя с нами таким образом и даже шутливо целовал руку. В основном же, отцу нужно было быть рядом с мамой и эстафету занимал дедушка.
— И с кем же ты гуляла однажды во сне? — папа тоже танцует прекрасно, хотя видеть теперь приходилось все реже. Он спрашивает об этом невзначай, улыбается, в карих глазах, доставшимся нам от него по наследству, я увидела озорные искорки. — Твой брат вот утверждал, что ты была в церкви все это время. Очищала душу, — я посмотрела на Тома, тот пожал плечами, мол «а надо бы», отец усмехнулся, очень нежно удерживая мою руку в своей. — По крайней мере ты снова улыбаешься. Не думал, что от общения с Богом может быть такой эффект. И ты нашла цепочку.
Думаю, мне повезло, что я не встретила маму.
Мне кажется она бы так просто моим историям о церкви [несносный Том] не поверила.
Да, Крис, в тот день я могла нас выдать, но пока выдавала лишь то, что снова могу петь, танцевать и быть Лили. Той Лили, которой все привыкли меня видеть.
Кстати, готова поспорить, что Буцефал не был в восторге, что его отводит домой кто-то чужое. Как и Кирсби были в немом удивлении, когда их лошадь вернули в конюшни. Сбежала, наверное. Ночь то была дивная…
___________________________♦◊♦____________________________
В общем-то я пыталась сбежать. И под «сбежать» я имею ввиду именно то, что может означать это слово. Пару раз, перед подъездом его дома я разворачивалась, придумывая глупые оправдания, в которых был и «гороскоп советует мне воздерживаться от встреч с людьми» и «я пропущу серию сериала». Я разворачивалась, совершая маневр в сторону его машины, пятилась в сторону и, когда встреча уже становилась неизбежной я, как невеста перед самой свадьбой, которая схватила мандраж, начинала лепетать нечто вроде: «Нет-нет-нет», а ты разворачивал меня обратно за плечи, снова брал за руку и я на какое-то время чувствовала себя в безопасности, но попробовала еще пару раз сбежать уже с нижних ступеней, ведущих к твоей квартире. Пожалуй, со стороны принцесса, которая мечется туда-сюда, а кто-то постоянно возвращает ее на место – зрелище забавное.
Я держалась за твою руку и 26 раз уточнила, хорошо ли я выгляжу. 12 раз спросила о том, нормально ли, что я приду и разумеется догадалась, что это снова станет неожиданностью. 3 раза я попыталась спросить не будешь ли ты об этом жалеть, но на этих словах ты смотрел на меня так, что я умолкала и бурчала себе под нос, что: «Это все будет очень неловко, знаешь ведь?».
Но он держал меня за руку. Пару раз я говорила ему, что это небезопасно и нужно вести машину двумя руками, но ощущение, как тепло переливается от запястья к плечу мне так нравилось, что я и сама не могла отпустить твоей руки. Потом меня бросили на парковке [ладно попросили подождать] и я сидела, постоянно расправляя платье перед собой и опасаясь, что у кого-нибудь из гостей может быть остегматизм, а я напялила на себя платье в красно-черную клетку, которое по расцветке скорее напоминало плед, но зато отлично согревало. Потом мне представлялись безрадостные картины того, как все будут сидеть в совершенном молчании, пытаясь подтянуть разговор к светскому и придумывая самые нелепые для этого причины. Неожиданно все заговорят об искусстве. Или нет – о поэзии. Будут шикать друг на друга, если разговор покажется слишком свободным. А на Криса напала беспечность и уверенность в том, что все будет отлично. А как мне было объяснять, что это ему я кажусь просто Лили [и даже ему на это потребовалось время]. Меня посчитают занудой, если я не смогу быть раскрепощеннее. Или вульгарной, если перестараюсь. Стоит ли мне вести себя как принцесса, чтобы монархия не ударяла в грязь лицом и никто не подумал, что она опустилась ниже некуда? Чтобы оставить хорошее впечатление. Или нужно быть Лили. Да, конечно нужно быть Лили, но понравится ли им Л и л и? Почему я не волновалась так, когда дело касалось его родителей?
В итоге, мы оказались перед дверью в его квартиру, за которой я уже слышала, как весело переговариваются люди, в мир которых я собираюсь наглым образом ворваться и не могла унять дрожь, как только он отпустил мою руку. Пару раз я тоскливо обернулась на лестничный пролет, в надежде на то, что там случится нечто чрезвычайное и мне срочно понадобится туда. Нужно было согласиться на предложение мамы поехать на литературный вечер. Или поехать с отцом с джентльменский клуб. Ах да, туда же не пускают девушек – какая несправедливость.
Дверь распахнулась, на меня пахнуло теплом, смехом, запахом яблочного пирога и д о м а. В шуме знакомых и незнакомых голосов легко узнаю мелодично-мягкий голос Зои, в сердце кольнет узнавание и я представляю то, как не смогу заглянуть ей в лицо, потому что не смогу сказать: «Мне так жаль, я тебя обманывала, а потом вы подписывали документ о неразглашении». Что мне сказать Крису? Как вообще не ляпнуть лишнего? Я вспоминаю слова про шесть тысяч фунтов и то, что я не могла позволить своей уязвленной гордости с этим примириться. Так и топталась на пороге, напоминая себе саму себя в Риме, когда я, толком никого не знающая, топталась на пороге чужой квартиры. В прихожей никого не было, то есть пока сюрприз оставался сюрпризом [такое чувство, что я просто еще один подарок на День Рождения]. Из-за угла послышится требовательное и умилительно-короткое: «Мя!», а потом покажется и рыжая обаятельная морда его обладателя. Кот, задрав хвост, подходит к Крису, а я улыбаюсь невольно, как только он, обнаружив для себя незнакомого человека принюхивается к носкам моих замшевых сапог. Кошки совершенно невероятно мелодично мурлыкают. У нас никогда не водились кошки – за мамой всегда неслись забавными ушастыми колбасками ее вельш-корги, а о баталиях Крекера и Помпона не стоит рассказывать. Когда-то во дворце держали котов-крысоловов, они были совершенно дикими, но зато отлично справлялись со своими обязанностями, иногда пролезая на кухню за рыбными очистками. Пару раз кошки тети Норы расцарапывали мне руки, поэтому удачно с котами я дела не имела. А этот рыжий и пушистый кот неожиданно с довольной мордочкой трется о мою ногу и продолжает мурчать. Совершенный маленький тигр.
— Правда нравлюсь? — присаживаюсь на корточки [а можно я останусь здесь, с твоим котом и мы притворимся, что ты меня не приглашал? Я уверена, мы вдвоем отлично проведем время] почесывая рыжего за ухом. Из его груди вырывается еще более громкое «мурр». — Крекер мне этого не простит, — поглаживаю рукой в перчатке по голове, на замше остается рыжая шерсть. Снимаю перчатку, чувствуя тепло. — Я не знала, что у тебя есть кот. Такой прелестный… — я не тороплюсь подниматься с корточек, а Крис торопится на кухню. Или еще куда-то. А я остаюсь наедине с безымянным котом, и тем, что меня ко всему прочем о п я т ь не представили. Сколько можно? Почему мне всегда нужно это придумывать? И к тому же, дело даже не в том, что я не знаю точно с чего начать приветствие: «Я Лили, ну вы может видели меня по телевизору» до «Ну, я когда-нибудь буду править, но я сейчас обычная девушка, кушайте-кушайте, не обращайте на меня внимание». Дело было в том, в какой роли я тут вместе с Крисом.
«Он на нас работает, а я знаете так прицепилась к нему… он подхватил меня на дороге».
«Мы встречаемся».
Н и к а к?
Никому не нужно такое уточнение или это вообще тайна?
Я делаю глубокий вдох, с сожалением, поглядывая на своего рыжего и молчаливого компаньона [нет он мурлыкал и самое главное не удивлялся] и, понимая, что торчать здесь больше не могу – мало ли кому-то понадобится что-то ухватить из куртки, а он запнется о мою персону, после чего с криком вылетит из входной двери, решив, что я приведение, прохожу в хорошо освещенную гостиную с веселым и смешливым народом, ненавязчивой музыкой и почти что накрытым столом. Меня заметили не сразу, а когда заметили…
Я была рада тому, что в этот момент никто не подумал е с т ь. Или пить [по крайней мере единственный наполненный стакан благополучно упал на пол]. Я была уверена, что несчастные гости подавились бы и вместо праздника мы бы оказывали срочную медицинскую помощь – благо здесь достаточно врачей. Это была немая сцена – я стою в дверях гостиной, очень неловко улыбаясь, складывая руки перед собой по привычке, чтобы не дай боже не поднять одну и не сказать: «Привет, я вроде Лили, но я уже ни в чем не уверена». Руки сцепляются – всегда так делаю, когда волнуюсь. И это дурацкое движение делает меня скорее более царственной, нежели простой. Но куда еще мне девать свои руки? Среди присутствующих я узнаю и Зои, и Криса и сестру моего Криса [неловкость на неловкости]. И у меня впервые не находится слов. Надо сказать: «Приятного вечера» и сбежать! Дверь же не закрыли? О чем я думаю…
Я покосилась на Криса, который пил воду из стакана и неожиданно мне снова захотелось его стукнуть, потому что…
Действительно, Крис. Ты. Ничего. Не хочешь. Им. Сказать?
А он еще и говорит н е т. Неисправимый Кристофер. Я думаю, мои глаза сами того не замечая, начали пускать маленькие молнии. Это была твоя идея. Посмотри. Я ведь говорила, что так будет, ей богу. Мне кажется, клетка на моем платье сейчас воспламенится.
Крис улыбается, улыбается настолько ничего не понимающей невинной улыбкой, что я теряюсь: «Ты серьезно забыл, что я не совсем обычная персона на Дне Рождении?».
«Документ о неразглашении».
Я хотела провалиться сквозь землю и пробить пол. Джонни говорил, что так нужно и правильно, но глядя на всех этих людей, я начинаю в этом отчаянно сомневаться, правда. А сморкаться при мне действительно не надо, с другой стороны чихать при мне – вполне нормально. Дышать, кстати, тоже можно. Если что.
Он назвал меня Лили и особенным гостем. Что же, в этом была доля правды. Принцессой он меня не называл. Своей девушкой тоже. Эгоистичный ребенок во мне пропищал что: «А мог бы!», но я самым суровым образом осадила этого ребенка и улыбнулась чуть шире. Улыбнулась, подняла голову и встретилась взглядом с Зои. Слова: «Мне очень приятно здесь находиться» застряли костью в горле и я снова опустила голову. Зои, пожалуй ты можешь предъявлять мне претензии [а я могу получить бонусное прощение за пару выдранных волос?...], Зои пожалуй ты можешь меня отчитать [только не при людях] и я пойму, правда пойму – ты ведь не знала кто я. Не знала ведь? Мне очень жаль. Действительно жаль. Я стою, как тот самый ребенок, которого вот-вот отсчитают, в моей голове вихрем пронеслись мысли по поводу того, что я могу сказать в свое оправдание, но все казалось несущественным. Я не могла сказать раньше.
— Зои… Я… «Не могу ничего объяснить».   
И тут, на меня обрушивается целый водопад из слез, я чувствую, как меня обнимают, притягивают к себе, словно давно потерянного родственника и пару секунд, совершенно ошеломленная таким приемом стою не двигаясь, потом тоже шмыгну носом, потому что это слишком неожиданно и трогательно, пытаясь не разреветься от волны тепла и ее эмоций. Пожалуй, мне действительно нужно больше верить в людей.
А Зои, моя прекрасная Зои, которая несмотря на то, что я наобещав крестины, дружбу и выдумывая о себе небылицы [но о семье я говорила чистую правду], сейчас стоит здесь и обнимает меня словно родную.
—…и я скучала, Зои.
Думаю, эта фраза самое логичное из того, что я могла сказать и чем закончить свое предыдущее бурчание. А она действительно плачет, от чего мне становится неловко, поглаживаю нашу «мамочку» по спине и нашептывая нечто утешительное. И правда. С возвращением меня. Кажется, коленки хотя бы перестали трястись. Кажется, теперь, побывав в объятиях Зои, я почувствовала странную уверенность – все будет хорошо. Может быть, ко мне даже привыкнут.
Скарлетт – рыжеволосая, невысокая, но очень красивая Скарлетт, детские фото которой я видела на слайдах еще в Италии и которую к своему стыду не признала во взрослом возрасте, да еще и на разные лады нахваливала Эдварда, да еще и… боже, чего я только не наговорила в том саду.
— Мне очень приятно. Я… мне очень стыдно за то, как прошло наше первое знакомство, правда. Крис…Он сказал мне… — мы обе стреляем глазами в Кристофера, я усмехаюсь. —…правда чуть позже. Надеюсь, что моего терпения хватит надолго.
Навсегда например.
Они не похожи и похожи в одночасье. Они одинаково улыбаются, хмурятся и выгибают брови – это кажется и вовсе фамильная черта. Мы смотрим друг на друга, улыбаемся, я первой протягиваю руку и пожимаю в ответ, не торопясь одергивать.
— Мне тоже очень приятно Скарлетт.
Череда приветствий все более любопытных гостей продолжается, тем временем. Если честно мне кажется, что День Рождения у меня и все говорят мне, как я хорошо выгляжу, как им приятно со мной познакомиться. Надеюсь, вблизи я не такой разочаровывающий экземпляр, как на телеэкранах. Доктора Беннера, я, кстати, помнила еще с прошлого раза. Я почему-то запомнила ту робкую но очень приятную улыбку, когда пожимала им руки, а еще он стоял рядом с Крисом до тех пор, пока к разговору не подключилась Кристина. У меня очень хорошая память на лица, а доктор Беннер тем временем единственный, кто не торопился со мной заговаривать и такое чувство еще немного и исчезнет за шторой или спрячется за фикусом. Сначала я подумала, что все же пугаю, потом поняла, что дело скорее в смущении, это показалось мне милым, потом Крис, не дав ему слиться цветом лица с алыми салфетками, подзывает к нам, а я, я, которая знает о такте бесед все и знает, как сделать так, чтобы собеседник при беседе так или иначе чувствовал себя комфортно неожиданно выдаю:
— А я вас помню! — я еще не протянула руку, улыбаюсь и восклицаю это. Не думаю, что подобное не смутило еще больше. — Мне очень приятно с вами познакомиться. Если Кристофер может доверить вам свою жизнь, то это о многом говорит, — не знаю, не лишней ли была эта фраза, но он мне нравился, а я всеми силами души пыталась показать этому милому человеку, что он может быть абсолютно спокоен. Но мне кажется мои действия так или иначе весьма смущающие, а потом Крис очень добродушно ляпает что-то о поклонниках, я укоризненно качну головой и ободряюще улыбнусь доктору Беннеру, который улыбаться перестал. Мисс Лилиан звучит также мило как Мисс Лили. — Никогда не говорила со своим поклонником в спокойной обстановке. Мне тем более очень приятно, доктор Беннер.
Крис продолжает быть невыносимым, на самом деле, снова оставляя меня одну, всплескивать руками, говорить что: «Мне неловко, меня же не приглашали», потом едва не отдам подарок раньше остальных, на меня замашут руками, говоря, что «еще рано», из детской послышится хныканье Питера и в этой приятной суете я, неожиданно почувствую себя как дома. Даже пару раз загляну на кухню [и когда я это делала вы подозрительно начинали говорить о картофельных чипсах] и уточню не нужна ли помощь, возвращаясь к остальным. До того, как сесть за стол я успела поговорить об Индии, куда мне до сих пор съездить не удавалось [и как неловко еще раз принять другую девушку за твою…], рассказать об Австралии, а также о том, как обычно мы празднуем свои Дни Рождения в два захода – официальный и неофициальный. Я пошутила, что у всех королевских особ две даты рождения.
Кроме доктора Беннера на самом деле был еще один человек, который заговорил со мной далеко не сразу. Я чувствовала, как пока я не смотрю Крис-номер-два поглядывает на меня, а потом отводит взгляд, набивая щеки едой и получая недвусмысленные толчки от Зои в бок, мол «хватит лопать». Я же, откровенно говоря не знала с чего начать с ним разговор, не торопила события. Я ведь не была зла. Я была зла только первое время, представляя, как самые сокровенные моменты моей жизни оставались под чьим-то прицелом с дальнейшей возможностью продажи. Но Джонни был прав, когда говорил, что это его работа, а я первой заварила эту кашу. В общем-то, я полагала, что мы оба проштрафились и можем прийти к примирению.
— Я думаю, мы тогда просто друг друга не знали, — примирительно-успокаивающе заявляю я, нахожу под столом руку Криса, накрываю своей. — К тому же, я видела фотографии, и мне они понравились. Если бы не вы у меня не осталась бы воспоминаний. Как бы там ни было я тоже в чем-то виновата. У Криса действительно талант, — я говорю об этом Зои, говорю совершенно искренне и открыто, потому что это правда. — Может быть когда-нибудь и нам понадобится фотограф, что скажите?
Джонни будет в восторге. Бедняга наверняка скоро сойдет с ума от моих выходок. Но фотографии же и вправду были великолепными. А потом, о себе решил напомнить мой почти что крестник. Плач Питера остался все таким же звонким, малыш был прелестно-кареглазым, поглядывая на меня заспанными слегка заплаканными глазенками. Я уверена, что мы смотрели именно друг на друга. Зои похлопывала его по спинке, я ему улыбнулась и он, с самой чистой наивной улыбкой улыбнулся мне в ответ. Говорят, в этом возрасте дети не боятся чужих людей. Он действительно подрос [что очевидно, пожалуй], научился улыбаться, прятаться за плечо мамы и, кажется, узнавал лица родителей. Завидев Криса, он загугукал громче, забыв о том, что минуту назад отчаянно плакал на ее плече. Меня он разумеется не узнал, но я то узнала его. И пожалуй, малыш стал еще очаровательнее. Зои, поглядев на мое выражение лица, а я видимо слишком уж внимательно приглядывалась к Питу, улыбнулась и предложила нам познакомиться поближе. И без отвлекающих факторов.

В спальне горел приглушенный свет, а на кровати были разбросаны многочисленные погремушки, пчелки-жужжалки и даже мягкий плюшевый человек-паук [у игрушки была большая голова и кажется она пищала, если нажать]. Пит на кровати чувствовал себя хозяином положения, умудряясь переворачиваться, даже когда его об этом не просили на живот, а я, позволяла себе погладить его по спинке. За погремушками он тянулся обеими руками, издавая мягки согласные звуки, чередуя их с гласными и улыбаясь, когда у него получалось дотягиваться. А я наблюдала за ним, улыбалась, опытным путем выяснила, что он уже может стоять, если поддерживать его подмышки, при этом его ножки подгибались. Пит гукнул еще раз, а потом, я не придумала ничего лучше, как играть в прятки.
— Где Пит? — закрываю глаза ладонями, открываю, встречаюсь с таким восторженным выражением лица, с которым не столкнусь, наверное, никогда. — Вот он, наш Питер!
Зои сидела рядом со мной, поглядывала на нас с внимательной нежностью, с которой матери неизменно смотрят на своих детей.
— Буду ему рассказывать, что королева Англии играла с ним в прятки, — Зои улыбается, отчего-то шмыгает носом. Зои все же удивительный человек.
— Ну во первых, — я очень аккуратно поддерживаю нашего карапуза, он поворачивается на голос мамы, но не торопится тянуться к ней. Наверное, со мной было интереснее или же я просто пахла по-другому. — чисто теоритически я еще не королева и надеюсь с мамой все будет хорошо еще много лет, — Зои согласна кивнула. — А во-вторых, лучше расскажи ему, что тетя Лили была в восторге, когда играла с ним в прятки. Вот так ему потом и передай, — от Пита пахнет по-детски приятно. И я чувствую, пока вожусь с ним в спальне, как внутри теплотой разливается что-то нежное и звенящее. Питер согласно лепечет что-то свое, дергая ручками. Никогда бы не подумала на самом деле, что держать ребенка в руках – это такая приятная тяжесть. Наверное, я начинаю понимать мамочек лучшим образом.
— И кстати, мое предложение по поводу «заходи к тете в госте» открыто. Так что если решитесь на экскурсию, то я лично вам ее приведу. И у нас большая детская.
«Примерно как эта квартира».
Питер оказался очень разговорчивым собеседником, пусть большую часть времени он просто лежал на спине и не отрывал взгляда от передвижений Зои по комнате. Мы затеяли с ним еще одну игру – как только он гулил, я, подождав немого, повторяла звуки, которые он произносил за ним. Я, принцесса Англии, с самым самозабвенным видом говорила: «ам» и «гуы», а когда это вызывало улыбку, уже совершенно развеселясь хлопала в ладоши. Зои, наблюдавшая за нами и предоставившая мне свободу действий в общении с ее сыном в итоге изрекла то, что наверное было самым логичным:
— Тебе нужен свой Питер.
Я попыхтела в ароматный детский животик. На Питере была очень милая распашонка с утятами.
— Как вы? — сложно не понять о чем она.
И сложно не улыбнуться, думая о том, «как мы».
— Все…хорошо, — поворачиваюсь к Зои. — все очень хорошо Зои. Даже не верится, учитывая все эти месяцы. Только не спрашивай что дальше, — угадываю этот вопрос на ее лице, качаю головой. — Я не буду торопить события. Просто… боюсь испортить ему жизнь. Пока я просто могу любить его. Любить его сегодня. И так каждый день.
— Значит ты и не сможешь ничего испортить, — с улыбкой заявляет она. — Ты ведь его любишь.

— Ты носил шляпу? — это первое, что срывается с губ, когда я вижу серый предмет гардероба и не удерживаясь, смеюсь, представляя себе эту картину. А потом серьезнею. — Мне нужно будет это увидеть.
Некоторые сомневались в том, что фанты это хороший выбор для игры, тем более если я рядом «мало ли что». А я, сидящая на диване и улыбающаяся то ли от мурлыканий кота, то ли от того, что чувствую, как его рука осторожно подкрадывается к моей ладони, запротестую.
— Мы и сами в них играем, правда. Однажды играли, когда посетили Озёрный Край. Папа положил в мешок обручальное кольцо, потому что больше под рукой ничего не было, а мешок оказался дырявым и потом мы с фонариками ползали по траве и искали это кольцо. Лицо моей мамы нужно было видеть.
Обручальное кольцо из валлийского редкого золота. Королевское обручальное кольцо. Папа сказал, что: «Я куплю тебе новое. Ну не смотри так я не буду топиться в этом озере!».
А Тому загадывали изобразить белку. Он решил полезть на дерево, о чем его никто не просил. Охране пришлось попотеть, чтобы его оттуда сдернуть.
Как бы там ни было, после моего рассказа, все решили проверить дно нашей шляпы. Но она вроде как и не была дырявая, а так как кроме кольца на пальце и цепочки у меня ничего не было, я последовала папиному прошлому примеру и положила туда кольцо. Меня попытались остановить, «это же дорого», но я отмахнулась – ничего страшного. Я давно не была на таких Днях Рождения. Когда все было просто, все делали что хотели и как хотели, открыто смеялись и загадывали самые безумные желания… по крайней мере, когда Нейна поцеловала Ника в щеку, я подумала о том, что скажут делать м н е. И если честно, обернувшись к тебе, почувствовав тепло ладони и улыбаясь, пока никто не видит [разбежалась], я подумала о своем желании… нет, пожалуй, такие желания должны выполняться, когда мы оказывались наедине.
А еще Марку нравится Скарлетт. Я это сразу поняла, как человек, уже влюблявшийся. Не знаю правда, одна ли я такая. Мне кажется на время того, когда он спрашивал о розах, мы все подумали, что сейчас кто-то сделает предложение. А что, сделать предложение играя в фанты… мне нравится.
У меня кстати кажется потекла тушь [даже пришлось просить салфетку], когда я услышала желание Зои. И увидела лицо Прэтта, которое изображало скорбь всего мира. И я смеялась со всеми вместе, в какой-то момент забыв прикрыть ладошкой рот.
Когда подошла очередь Криса, я следуя очередности и тому, кто уже выбыл можно было легко догадаться, что это буду я. Или судьба очень удачно подтасовывала карты. И, ты должен меня простить, но я о стольком подумала. И о поцелуе в щеку, и о твоем серьезно тоне, в котором ты решил кажется перещеголять даже Марка. Ты сказал Лили. Ты знаешь, что любая девушка, когда кто-то так собирается с мыслями подумает именно… об этом самом? Нет, не о предложении съехаться. Нет, не о предложении выпить чашку кофе, если вы понимаете о чем я.
А ты тянул паузу.
Тянул паузу, я напряглась. Даже сказала: «Да?..» [хорошо, что не сказала «да, я согласна»], а потом ты, несносный Крис, «просто спросил». У меня под рукой не оказалось стакана с водой, который можно было бы на тебя вылить.
— Конечно нравится. Мне еще никогда так нигде не нравилось. А теперь желание, сэр, — и тут я неожиданно вспомнила о своем давнишнем желании, которое я проиграла. Самое время отыграться, впрочем, ты о нем как раз забыл. А мы не ходим в должниках.
— Коту? – я посмотрела на рыжую морду, которая уже оказалась у меня на коленях и отказывалась с них слезать. Мурлыкание кошек отчаянно успокаивает. — Вообще-то, королевы всегда держатся нейтралитета в случае противоборствующих сторон, но, если это твое желание… — нет, ни на что не намекаю, совсем н е т. Я брошу на тебя внимательный взгляд, а потом, как ни в чем ни бывало, будто меня твоя персона интересуют в меньшей степени. В конце концов это твой кот. И нет, я не смотрела на твои губы. Никто. Ничего. Не видел. — Он должен быть Винни. У любого Кристофера Робина должен быть свой Винни, — я заявляю это с большой серьезностью, улыбаюсь, когда мы сошлись взглядами с котом. — А если не понравится Винни, то вы всегда сможете звать его Пух. 
А когда в моих руках оказались ключи от машины [между прочим ничем не лучше кольца] я посмотрела на тебя. Не дольше нескольких секунд мы смотрели друг на друга, разговаривая взглядами. Нет, пожалуй я не могу сказать свое настоящее желание при всех, но ты очень легко мог прочитать его в моих глазах. А пока, я, легко пожав плечами говорю.
— А теперь я хочу точно узнать – как ты хотел назвать этого кота. Потому что эта тайна кажется мне все более интригующей.
Смотрю на тебя, как ты хмуришься, как хихикает Скарлетт, с выражением лица: «Ну давай, скажи ей», все это становится еще более интересным.
Слышу ответ. Смаргиваю. Хохотну тихонько. Хохотну в полный голос. Рассмеюсь, откидываясь на спинку дивана, вытирая слезы, выступившие из уголков глаз, хватаясь за живот – совершенно неприличный смех.
— Господа, прошу простить, — ничего не могу поделать со своим официозом. — Просто… назвать кота Пушистыми Подштанниками это весьма, впечатляет. Крис, детей буду называ… будет называть твоя жена, я надеюсь, — и я продолжаю смеяться.
Ладно, хорошо, я хотела сказать «буду называть я». Никто. Ничего. Не слышал.

Дворец спал, укутанный лунной дымкой – не было слышно веселого голоса папы и куда более усталого, мамы. А мы шли по коридору, взявшись за руки, я вспоминала, как путала слова песни в караоке, в итоге заявив, что: «А, ладно», только громче запев строчку «плевать на все оправдания». Мои щеки до сих пор не потеряли розоватого оттенка, тело все еще помнило, как я снова могла позволить себе танцевать так, как хотелось [ну или около того]. Мы никак не могли расстаться с Зои на пороге, на пороге я вспомнила о том, что так и не отдала свой подарок, всучив Нику впопыхах коробку с ластами [хоть что-то я узнала от Криса о предпочтениях именинника] и вышмыгнув за дверь, следом за Крисом.
— У тебя такие… хорошие друзья, хорошо, что ты меня позвал, — в перерывах между глухим хохотом, чтобы никого своим поведением не разбудить.  — Стоит познакомить тебя с моими. Хотя ты знаешь Лекси и Трина заочно с тобой знакома…остается только Сэм, тебе должен понравиться Сэм… — мы доходим до твоей комнаты – моя дальше по коридору.
Останавливаемся, заглядываю тебе в глаза. Полагается сказать «спокойной ночи».
— А теперь еще одно мое желание, — разглядываю твое лицо в знакомом умиротворенном полумраке дворца. Улыбаюсь, улыбка становится все более загадочной. — поцелуй меня. И не в щеку.
Если бы ты только знал, как мне нравилось тебя целовать. Нравилось подставлять лицо для твоих поцелуев, нравилось приоткрывать губы, ухватываться за твои плечи, а потом мять в руках ткань рубашки. Шептать твое имя тебе в губы. Прислоняться затылком к двери, чтобы была хотя бы какая-то точка опоры. Иногда кажется, что продолжение неминуемо. Иногда.
А потом я сказала тебе спокойной ночи. Правда не уверена, насколько она теперь спокойная. Ну, в конце концов не все сразу. Десерт всегда самое ожидаемое блюдо.

***
Ты смотрел на меня, а я на тебя. И если честно, ты прощался со мной так, будто мы никогда больше не увидимся [проворчу что-то о том, что ты отказываешься возвращаться д о м о й и бросаешь меня здесь одну]. Мама собиралась еще с раннего утра, отец был странно на взводе, а Том хмуро молчал, уставившись в телефон. Я видела, как время от времени он поднимает глаза на маму, будто ему интересно что-то спросить. Мама говорит, что «это не навсегда» и в десятый раз напоминает о том, что с собаками нужно гулять. Самым спокойным оставался Джонни – возвышаясь темной и высокой тенью с руками, заведенными за спину над нашей суетой. А я, вырвавшись из этого круга, почти что бегом по коридору метнулась к тебе. И вот теперь мы будто снова прощались.
А я доверяла тебе. Как врачу, доверяла полностью. У меня даже мысли не возникало, что может что-то произойти. Я верила твоим рукам.
Милая.
М и л а я.
Всего несколько букв, а сердце готово выпорхнуть из груди. Он впервые называл меня так и это было похоже на то, как отец зовет маму «дорогая». Дорогая и дорогой. Такими они были при мне. И я не удерживаюсь, чтобы не сказать в ответ, так же глядя в глаза.
— Родной… Крис, я же знаю, что все будет хорошо. Мне достаточно знать, что там будешь ты. Том со своими цифрами сказал, что шанс успеха 95 процентов, и пусть я знаю, что не бывает легких операций, но с мамой будешь ты.
Я заглядываю тебе в глаза, пытаюсь поймать улыбку и хмурюсь. Что-то будто не так. Может ты сам слишком волнуешься. Может это тебя мне следует успокоить, милый?
— Я буду часто навещать вас. Поверь мне. В конце концов, Крис, я не могу оставить тебя на попечение медсестер, — я тоже пытаюсь пошутить и тоже получается странно неуклюже. Может я просто не хочу, чтобы ты уходил и расставаться с тобой не хочу. Я много чего не хочу.
Утыкаюсь в твою грудь, обнимаю в ответ, покачиваясь и действительно не желая отпускать. Боже, Лили, ты эгоистка. Кажется, я сама поселюсь в больнице, Крис. Кажется, мне без тебя и дня не протянуть. Я шепчу, что «я уже скучаю», как маленький ребенок, честное слово. А когда отрываюсь и ты целуешь меня, то я кажется заплачу. Ты сам виноват это все твоя серьезность. И мне потребовались большие усилия, чтобы не броситься за тобой следом.
Я буду долго стоять у окна, долго смотреть вслед отъезжающему эскорту, пока в комнату не зайдет Том.
— Все будет хорошо?
— По другому и быть  не может.

И я не колебалась ни секунды, отвечая на его вопрос.

0

19

Доктор Кингсли называл их «Костюмы». Он сидел на стуле, задумчиво поглядывая через окно кабинета, из которого открывался весьма поэтичный вид на парковку. Изначально, его кабинет располагался этажом выше, совершенно в другом крыле, окна выходили во внутренний дворик, где можно было полюбоваться молоденькими саженцами, ровными рядами высаженными вдоль посыпанных мелкими декоративными камнями дорожек. Можно было прислушиваться не к звуку автомобильных двигателей или раздраженному и дерганному, срывающемуся сцеплению, а к шуму ветра в дубах и журчанию воды в фонтане – мини-копии римского фонтана Треви [а потом медсестры будто сговорившись шарили руками по локоть в воде и клялись, что особенно сумасбродные пациенты из VIP-палат бросали туда не монетки за выздоровление, а золотые кольца – Ричард хмыкал и полагал, что лучше бы они, если так были благодарны Богу за свое чудесное исцеление положили хотя бы пару фунтов в коробку с пожертвованиями в фонд детских онкологических больниц, но куда же ему до этих леди и джентльменов?]. Можно было бы наслаждаться относительной тишиной, звуками кофемашины из кабинета Форсайта [или его рассуждениями о том, что кофе, импортируемый ему из-за границы стал хуже], классической музыкой из подвесных динамиков и открывать окна нараспашку, впуская в кабинет не выхлопные газы автомобилей или запахи фастфуда [недалеко открыли фургончик с хот-догами и горячими сэндвичами], а запах примул и его любимого флердоранжа. Белые цветки апельсина, как только распускались, то испускали тонкий и нежный аромат, перебивая навязчивый запах дезинфекторов. В коридорах западного крыла, где одна другой краше красовались друг перед другом таблички с позолоченными буквами, будто соревнуясь друг с другом в должностях и длине имен, даже шаги были приглушенными из-за мягких ковровых дорожек, расстеленных вдоль этих длинных коридоров с шумоизоляцией, а листья фикусов в больших глиняных горшках протирали влажными салфетками. Главный врач, генеральный директор или заведующий эндокринологическим отделением; увлажнители воздуха – рай на земле. А Ричард все испортил однажды, собрав свой немногочисленный скарб в большую картонную коробку и спустившись с небес на землю, поселившись в небольшом кабинете, где раньше обитал травматолог с тем самым видом на парковку, с постоянной беготней по коридорам, с привычным запахом хлорки и кварцеванием, с переругиванием медсестер и бренчанием тарелками и, разумеется с постоянным распеканием интернов по надобности и без надобности. Постоянная суетливость, пищание пейджеров, периодический хрипловатый голос в динамиках, что: «Миссис Стоун, доктор Гранд готов вас принять», несущийся снизу, но казалось отдающийся здесь, детские возмущенные крики, что: «Не хочу ставить капельницу!» [тогда он выбирался из своей берлоги, чтобы по-медвежьи неуклюже захватить сбежавшего с процедуры маленького негодника]. Рич действительно все испортил, решив находиться в своем отделении, а не царствовать еще выше и все, разумеется покачали головами и в который раз назвали Кингсли «чудак ты человек». А ему казалось, что он не сможет засыпать, если периодически не будет слышать этого зловещего: «Код синий», настоящей больничной суеты, споров по поводу операционных и очередей операций [оно и к лучшему – когда-то он не мог засыпать в т и ш и н е, просто потому что такое чувство чтобы заснуть ему нужны были звуки глухой автоматной очереди, разрезающей небо или взрывов и залпового огня. Если подумать, сейчас все гораздо лучше] Да и потом – его бывший кабинет оказался весьма подходящим местом для детской игровой – таким образом коридор западного крыла больницы Королевского Колледжа так или иначе потерял покой. Таким образом несносный Ричард все и испортил. И теперь, закончив с утренними операциями мог позволить себе пообедать под фоновый шум телевизора и понаблюдать за поэтикой парковочных мест. Как только VIP стоянку закрыли на ремонт, черные «мерины» без удовольствия занимали парковку рядом со скромными мини-вэнами пациентов или их родственников. Из машин выбирались те самые Костюмы – пару раз мелькнуло лицо премьер-министра, но рассмотреть его у Ричарда возможности не было – телохранитель так уставился на него, что доктор Кингсли грешным делом подумал, что еще немного и его застрелят. Ничего не оставалось, как откусить от своего горячего сэндвича из того самого фургончика еще кусочек и улыбнуться черным очкам в ответ. Ричард считал, что улыбаться никогда не умел, поэтому-то телохранитель очень поспешно отвернулся и с мрачным видом последовал за Костюмом. Костюмы наплывали и наплывали, если Рич успевал подсчитывать, то за день в больницу съезжалось не меньше половины парламентариев, а иногда к парламентским Костюмам присоединялись Костюмы аристократов. Когда они выбирались из автомобилей, то непременно одергивали пиджаки, у иных обязательно находились в руках портфели, трости и пара-тройка телохранителей. Порой, к концу дня он подумывал о том, чтобы положить на парковочные мечта пару растяжек с шипами, но потом понимал, что в таком случае Костюмы никогда из больницы не уберутся. Пожалуй, даже их знаменитая больница не видела такого наплыва влиятельных лиц [но они тоже как-то забывали о коробочке с пожертвованиями, проходя мимо. Кто-то предположил, что она незаметная, на что он, не отрываясь от каких-то бумаг заметил, что она находится при входе в отделение и тогда всей лондонской аристократии и чиновникам так или иначе придется подарить визит к офтальмологу]. К Костюмам в отделении понемногу привыкали – к черно-белым спинам телохранителей из охраны и вовсе, как только Энни появилась здесь, появились и они – сурово-мрачные [перещеголяли кажется даже его] и неразговорчивые, но проверяющие всех, кто заходит или выходит из палаты. Атмосфера в VIP-палатах в принципе никогда не была легкой, молоденькие медсестрички и вовсе опасались туда заходить, а как только одна из них и прилегающая к ней оказались наглухо заняты королевским двором в отделении стало не протолкнуться. Интерны находили повод, чтобы непременно «пройти мимо» даже если это значит, что им скажут выносить «утки» из соседней палаты у мистера Гарварда, в надежде на то, что лицо какой-нибудь царственной особы промелькнет перед их глазами и становились невыносимыми, перешептываясь по углам и обмениваясь СМС сообщениями – чью спину они видели сегодня [один такой телефон удалось конфисковать, а ответственный за своих интернов ординатор кажется гонял их в хвост и в гриву в ближайшие 24 часа]. Около автоматов с шоколадками и пакетированным соком иногда действительно виднелся кудрявый, издали напоминающий отца, Том [Ричард, бывший одним из его крестных, помнит его улыбающимся карапузом с огромными карими глазами и называть его Ваше Высочество у него не поворачивался язык, хотя при всех он, как и другие, вежливо соблюдал все нормы вежливости], приходящий сюда из школы, подолгу разглядывающий какой-нибудь макет человеческого мозга или, вместе с другими скучающими и идущими на поправку пациентами, которые очень старательно пытались не пялиться на него, смотрел документальные передачи о кинематографе, какие-то старые мюзиклы, постукивая пальцем по коленки и будто оживая, пока не возвращалась его мать и тогда он исчезал за дверьми палаты.
Рич знал, что крестный из него вышел «так себе» - своих детей у него никогда не было, времени тоже, улыбки всегда выходили неловкими и на какое-то теплое отношение к своей персоне он не претендовал, да и Тони не был бы в восторге. Он итак в нем не был, потому что сталкиваться им приходилось настолько часто, как когда-то в университете.
Все постоянно вскакивали, роняли шприцы [будь они неладны], шарахались к стенкам и выстраивались по стойке смирно, если по коридору действительно проходил кто-то из Винздоров и в один прекрасный день ему, доктору Кингсли, которому когда-то высочайшим королевским указом даровали титул барона, это настолько надоело, что он бушевал на планерке так, что кто-то начал всерьез опасаться за мебель и свои жизни – иногда он выглядел угрожающе. «Или мы все работаем так, как работали – или рождественские премии будет выдавать вам Санта Клаус из Лапландии!». Может быть стоило предложить оперировать Энни в Букингемском Дворце – все равно там много пустых комнат. Но рисковать отсутствием неожиданно-нужного оборудования под рукой или лишнего пакета с кровью он не мог. Предательски не мог, даже несмотря на то, что когда-то оперировал где придется и как придется, забывая о своей специализации и зашивая куски плоти на животах и бедрах, вправляя вывихи и не думая о том, что иногда все не так стерильно как хотелось бы. Не мог. Поэтому, первые несколько дней все прибывали в крайне взбудораженном состоянии. А теперь, когда успокоились по одному поводу – появились Костюмы. Около дверей больницы появлялись журналисты, которые бодрым голосом повествовали о здоровье Её Величества, но которых не пускали на порог – одного шустрого репортера, толкующего у стойки с медсестрами и пытающегося записать что-то на диктофон он сам не очень деликатно ухватил за шкирку и указал на дверь, приподняв от пола на пару сантиметров. Потом с ним уже говорил Джонни и Ричард откровенно не знал – что напугало несчастного больше.
За это время к ней в палату кажется заходили все ведущие врачи клиники.
«Ричард, дай мне посмотреть снимки» - говорил Артур Долан.
А Ричард опускал очки с переносицы, разглядывая кардиохирурга внимательно-скучающим взглядом и качал головой.
«Мне кажется, у Ее Величества не операция по замене сердечных клапанов, ты ведь уже сделал то, что должен был, а дальше задача моего отделения. Ты убедился в том, что ее сердце бьется как надо?».
Кто-то цедил, что он просто выбивает для своего отделения деньги, хотя новый центр итак мол, настоящая прорва, а у некоторых не хватает «высококачественного оборудования, да и жалюзи на окнах давно пора сменить».
«Это не нейрохирургическая клиника».
Такое чувство, что они все стали мечтать, чтобы у каждого из Винздоров обнаружили какую-нибудь кишечную непроходимость, проблемы с сердцем и почками – тогда повезет сразу и всем. А если у кого-то обнаружат бесплодие, то совсем хорошо. Но у Кингсли всегда было железное спокойствие, которое остальных только раздражало.
Очередной Костюм вышел из машины [кажется кто-то из палаты лордов], чтобы зайти через главный вход и справиться о здоровье монаршей особы. Перед Ричардом лежал сырный соус и томатный соус, а еще пара-тройка невскрытых сэндвичей с курицей и индейкой. Они самые приемлемые и вкусные, а впереди у него полнейшее отсутствие времени, так что сейчас он довольствовался сэндвичем с беконом. Собирать обеды для себя у него времени не было, как и желания. С возрастом, одиночеством оно попросту пропадает. Стараться для себя одного и тратить на готовку теплых ужинов – з а ч е м. Салфетка превращается в мячик, закидывает в мусорное ведро. Трехочковый.
Передача по телевизору сменилась прогнозом погоды, где обещали похолодание [куда уж больше – итак все шмыгают носами от лондонской сырости], потом понеслась заставка прямого эфира. В дверь пару раз стукнули, Ричард пробасил свое: «Входите», продолжая обедать, если это можно назвать обедом, запивая все пакетом с молоком, забывая время от времени вытирать молочного вида усы и забывая о том, насколько нелепо выглядит.
— Нет, ты вовремя, — предопределяя фразу о том что «вы обедаете – я зайду попозже». — надо же когда-то обедать. Сам-то обедал? Готов поспорить, что тоже н е т, — Ричард вытирает пальцы еще одной салфеткой, вставая с несчастного стула, который непонятно каким образом еще не треснул и не разломился на две половины.
Кингсли не знал, насколько раздражающим может быть то, что он с конкретностью армейского офицера требовал отчетности для себя. Эта операция так или иначе значила очень много, все, кто был в нее вовлечен были сосредоточены и если не взволнованы то хмурыми и молчаливыми. И если Ричард дневал и ночевал в больнице потому что в небольшом домике на Шафтсбери авеню ему было неуютно и т и х о, слишком тихо, чтобы хотеть туда возвращаться, то в случае с Крисом, он просто взвалил на себя ответственность короны. Доктор Кингсли даже уже не спрашивал, насколько он собирается оккупировать собственный кабинет и насколько дурной пример заразителен. Крис все еще напоминал ему с е б я. И это сходство иногда не давала покоя.
— Что с анализами? Поел бы, всем ты нужен на ногах, пусть все и очень рады, что ты вернулся к нам. Это конечно не королевская кухня, но сэндвич с курицей лучшее изобретение человечества после анестезии, — он не спрашивает второй раз, протягивает молча [можно сказать отрывая от сердца], прежде чем разглядывать результаты последних анализов крови.
В «Прямом эфире» его бессменная ведущая Тина Лоуренс с жизнерадостным видом, гордым тоном представляла сегодняшнего гостя. Первая фраза всех изданий и журналистов, всех тех, кто любил и гордился их особенной монаршей семьей, считая это особенностью и гордостью всей Британии, начиналась одинаково: «Для начала позвольте, Ваше Высочество, пожелать Её Величеству скорейшего выздоровления».
— Не так плохо, учитывая ее заболевание. Я бы сказал многообещающе, я ожидал худшего. И кстати, я думаю закрыть галерею при операции. Интернам хорошо учиться, но боюсь соберется вся больница, а это не шоу, — он отрывается от бумаг, внимательно смотрит на Криса. Захочется щелкнуть пальцами прямо перед лицом, но удержится, не собираясь привлекать к себе внимание человека, который волей-неволей переключает свое внимание на телевизор. И здесь возникает еще одна интересная особенность, которую он успел заметить за то время, пока королевская семья оккупировала помещения больницы, оставаясь в ней иногда на ночь и становясь несноснее некуда. Ричард садится на свое место, дожевывая свой сэндвич без всякого, впрочем аппетита, чувствуя, как мучные куски падают в желудок. Когда-нибудь он загнется или от гастрита или от язвы желудка, которая его пока миновала, но не все потеряно.
— Сейчас мы можем лицезреть вас, Ваше Высочество чаше обычного, так как вы взяли на себя часть обязанностей королевы на время ее лечения. Многие интересуются – тяжело ли быть принцессой в современности?
Телевизор был маленьким, но и через такой небольшой плоский экран, можно было все отлично разглядеть. Камера редко перескакивала на лица публики, такое чувство режиссер телеэфира дал всем камерам знак – уставиться только на одно лицо. Британцы свою принцессу любят. Не только потому, что она, стоит признать…у Энни и Тони вышли красивые дети. Определенные черты винздорской породы у Тони перечеркнуть все равно не удалось – чуть вытянутые носы, тонкость, губы. Если бы он прищурился и отошел подальше, то ему бы показалось, что он смотрит на Энни, которую он знал в университете. Подойдешь поближе – поймешь, что ошибся. Так вот, любили и гордились они не только красотой, которой при хмельном разговоре за пинтой-другой пива они могли похвастаться перед захожим иностранцем, но и за английские манеры. Англичане собственным принципам сами не следуют, но то, что им следует кто-то из коронованных лиц делает им честь и вызывает гордость. Хороший характер, отсутствие скандалов и внешность – три немаловажных фактора, которые составляют эту народную любовь и популярность [в магазинчиках и сувенирных лавках недалеко от дворца он даже видел коробки конфет с ее изображением] среди людей. Когда тебя начинают возводить в «лик святых» становится очень трудно, стоит признать.
Она заговорила – первая из возможных претенденток на престол, с голосом сдержанным и дружелюбным одновременно. Это удивительный баланс между фамильярностью и холодностью. Ты будто воссоздаешь невидимые границы, не давая собеседнику лишних поводов для сближения или излишне личных вопросов, но тем не менее он этого будто и не замечает. Невидимые уровни – только они на такое способны. Тебя будто не отталкивают, но и не позволяют встать на одну ступеньку с н и м и. Энн может гордиться.
— Я бы хотела сказать, что «нет, что вы – это совсем не тяжело», но я не буду искренна в таком случае. Некоторые думают, что если ты принцесса, то ты можешь делать то, что захочется. Или все, чем ты занимаешься это балы и приемы, но это не так. Я полагаю, что в современном обществе и мире, принцессам становится еще тяжелее, чем при моей бабушке. Нужно идти в ногу со временем, а когда ты спишь в комнате, которой несколько веков это… довольно непросто.
И она улыбнулась, позволив себе мягкую английскую шутку. Публика в зале посмеялась – прямой эфир всегда волнителен на самом деле. Ты толком не знаешь, как к нему подготовиться и отредактировать ничего не получится. Реальное время.
Ричард какое-то время постукивает пальцами по столу, взгляд из-под очков становится задумчивее некуда, разглядывая задержавшегося в кабинете Робинсона. Это было не его дело, но когда ты сам когда-то, незаметно, издалека, разглядывал чье-то лицо точно также, то невольно задумываешься. Будто неожиданно смотришь на себя, только лет на двадцать моложе. Впрочем, когда ему было 32, то Энн уже вышла замуж, а он уже спал под открытым небом, разглядывая дрожащее афганское небо над головой и слушая, как переругиваются солдаты. Впрочем, все равно похоже. Ричард рад бы не замечать, а может быть наоборот, рад бы рассказать все о себе, ткнуть лицом в собственную шкуру и сказать: «Если уж так похож на меня, сынок, то будь добр, не повторяй моих ошибок». Самое главное, если у тебя определенно есть ш а н с.
Они навещали мать так часто, как могли, непривыкшие к ее отсутствию во дворце, не привыкшие видеть ее в больничной палате. Её Высочество [старшую из дочерей ему хотелось называть именно так] приходила под вечер, после своего расписания, рассеянно отвечала на приветствия со стороны врачей и его собственные, рассказывала матери о том или ином мероприятии, а потом бросала взгляд на дверь, будто ожидая кого-то. И вряд ли она ждала своего принца на белом коне. Ричард знал ее мать, знал ее мимику в молодости и движения, которые говорили ему больше, чем хотелось бы, и которые теперь укрылись от глаз окружающих за плотным слоем королевской сдержанности и непроницаемости [благодаря которой никто до сих пор не догадывался о серьезности болезни]. И, привычно проверяя Энн вечером, отвечая на вопросы относительно лекарств, хода подготовки к операции, успокаивая весьма наверное неуклюже, он видел эти, казалось бы незаметные движения, как только в палате – просторной и большой комнате, не появлялся кто-то третий. Кто-то. Лили очень походила на мать, даже жестами.
Энн говорила: «Если бы ты только знал – как он меня раздражает», а сама постоянно заправляла волосы за ухо, перекидывая светлые пряди на другую сторону плеча, как только тот, кто ее раздражает, появлялся в поле зрения. Она не улыбалась ему, но нервничала будто. Он ей нравился.
Энн говорила: «Мне все равно!», но складывала руки перед собой, будто не знала, куда их спрятать, чтобы ненароком не захотеть, видимо, взять того, на кого ей было «все равно» за руку. Она складывала их на коленях и пару раз прокручивала одно-единственное кольцо на пальце. Она волновалась в его присутствии. Он ей нравился.
Были еще некоторые жесты, взгляд будто становился мягче, взгляд терял приверженность к короне совершенно. Вот и однажды, он окончательно убедился в том, что в отличие от него, в котором видели угрюмого лучшего друга детства, у этого парня был ш а н с. Они оба видели друг в друге нечто иное. Но хорошо шифровались, учитывая, что вместе он их за это время не увидел. А другие, наверное, были слишком заняты то операцией, то слухами о свадьбах и разрывах, да и в принципе были очень взбудоражены, чтобы замечать настолько мелкие детали. Кингсли поправит очки. Сэндвич потеряет вкус окончательно – подобные обеды ему, холостяку по жизни, у которого стол заставлен фотографиями, тем не менее – приелись. Армия научила его аккуратности, он не ходил наглаженным или растрепанным, не сутулился под своим ростом и не опаздывал. Титул барона все еще казался ему смешным, хотя сколько лет уже прошло? Десять? Из-за армии он и к своей братии, оказавшейся под его командованием [к счастью или нет, непонятно] относился как к молоденьким новобранцам. У него не было своих детей. Зато был целый штат из разномастных сотрудников, которые иногда были ничем не лучше детей в песочнице.
— Нравится? — его голос нарушает тишину, которая сопровождалась разве что голосом все той же Тины и более мягким и сосредоточенным голосом принцессы. Фраза повисла в воздухе, обращая наконец внимание на то, что он все еще в своем кабинете вроде как. Встречается с его голубыми глазами, догадываясь, сколько вопросов сейчас так или иначе пролетает у того в голове. Ей богу, Рич, не мучай человека. На вопрос, совершенно логичный: «Кто?» [правильнее было бы спросить «что» - не так заметно] он усмехается, допивает свое молоко и удобнее устраивается в кресле. Продолжает, будто успокаивая. — Сэндвич конечно. Кто же еще.
Будто у сэндвича выросли ноги, отрасли волосы, да и вообще сэндвич превратился в очень симпатичную двадцати с лишним летнюю девушку. Будем считать, что мы говорим о сэндвичах с курицей, как бы он не любил всех этих отвратительных аллегорий. Может быть стоит, посмотрев на это все, пожалеть о том, что ему за 50 и его время давно прошло. А так смотришь на них и думаешь о том, что молодость улетучилась. Выветрилась, а на твоих руках только дезинфектор и слабый запах резиновых перчаток.
Обсуждать кулинарные шедевры фургончика с фастфудом дело не особенно благодарное, а они прислушиваются к прямому эфиру со сдержанным любопытством [хотя ему, Ричарду, кажется, что не особенно оно и сдержанное, ей богу. Когда-то он смотрел точно также] в глазах, отпуская рассеянные комментарии, пока не случится ничего срочного. А оно все равно обязательно случится. Только вот странно, что случиться оно не в отделении, а где-то в студии; заворочается шумом между рядами, восторженным и пожалуй слишком театральным вскриком ведущей и даже через этот не такой уж и продвинутый телеэкран, он может увидеть, как вежливая и дружелюбная улыбка стягивается в узкую полоску губ и странную бледность.
— Вы только посмотрите. На дворе ноябрь, но в нашей студии определенно весна! Вот что называется «любовь витает в воздухе», друзья! 
Эдвард, этот принц, не англичанин и не американец – бельгиец, почти немец, мутноватый и не походящий на Тони, если проводить аналогии. Нет, он не был Тони. Еще на той чайной вечеринке, где Ричард пытался не сломать никакое дорогое блюдце или чашку руками и своими неловкими движениями, он решил, что темный малый этот Эдвард. Он все также глупо улыбался и тупо шутил – отличный принц, типичный немецкий акцент и наверняка немецкая педантичность. Заинтересованности в нем было меньше, чем в свое время в невыносимом Старке, а если она и была, то скорее в том, что все знали находится над головой Её Высочества, а когда-нибудь обязательно там засияет. Смешно – мы в 21-ом веке, но кто-то все еще хочет стать Золушкой. Даже если ты немного парень. Или даже принц. Взгляд становится задумчивее.
Он принц – она принцесса. Это вроде бы его мир, мир, для которого он был создан и к которому был близок. Это было для него. Положение, правила, происхождение – составляющие идеальной партии. Он тоже так когда-то подумал. Сын ветеринара, проверяющего коров и старающегося не злоупотреблять с выпивкой, как только он получил эту работу. Умный, но высоковат. Слишком было много «но». Такое останавливает?
Останавливает этот самый принц, который сейчас, по мнению Кингсли, слишком уж романтично протягивает ей эту корзину с цветами, вроде бы розами [кого он только ограбил ради них], в идеальном костюме, с идеальными вроде как манерами, которому говорят: «Вы так хорошо смотритесь вместе», который поднимается к ней, пытающейся очевидно не показывать ничего кроме очень и очень тонкой улыбки – буквально одними уголками губ и целующий ее в щеку? Останавливает?
Хорошо быть женатым на медицине – она не заставляет тебя ревновать или сомневаться в том, насколько вы совместимы. Вот только она не будет ждать тебя дома, не будет интересоваться как прошел твой день, ты не будешь засыпать с ней в одной кровати и хвалить ее стряпню. Ты будешь, сынок, моей копией.
— Ну, а раз нравится, — он вздыхает, щелкает пальцами пару раз, разглядывая пришествие принца Эдварда в студию, возвращаясь к разговору о сэндвичах. — то тогда съедай, пока не остыл. И за такие сэндвичи всегда большая очередь – но если он так уж нравится, то можешь пролезать и без нее. Да, это вроде как не правильно, зато не уснешь с голодным желудком. В конце концов – чем ты хуже остальных? — поглядывает на него, на еще пару сэндвичей на своем столе, которые он дожует как-нибудь потом, потом на свой стол с фотографиями, детскими улыбками и счастливыми молодыми людьми. — А иначе…иначе станешь как я. Будешь жевать сэндвичи с ветчиной, ночевать в больнице, потому что дома даже собаки не живет – не с нашей профессией. И на твоем столе вместо фотографий твоих детей будут твои пациенты. А потом будешь…всю оставшуюся жизнь смотреть, как кто-то ест этот сэндвич, потому что оказался смелее.
Джейн Вудс было двенадцать, когда ее родители рыдали в коридоре и говорили, что все от нее отказались, мол, бесполезно. Хорошо наверное было двенадцатилетней девочке понимать, что мама каждый день плачет из-за нее и что врачи качают головами и говорят: «Не возьмем», не дадим шанса. Для нее, та герминома была гигантских размеров, пожалуй. Даже слишком. Сейчас девочке было 15 и она писала в своей открытке к его Дню Рождения, что у нее появился парень. Ценные сведения, которые ему нужно было знать. Он действительно расставлял эти фото на своем столе. Может быть таким образом скрывая одиночество и заполняя его теми, чьи жизни удалось сохранить. Не важно насколько – главное удалось.
Тех, кого сохранить не удалось, он помнит тоже, пусть них, хирургов, отношение к смерти философское. Но это не значит, что они к ней привыкали и не хранили где-то в душе личное кладбище, с пометкой «спасти не удалось». Невозможно помнить всех, но возможно помнить, что где-то ты не смог. Главное, не похоронить себя по началу в недрах самоистязания. В конце концов его ящики заполнены письмами, где те, кого больше в стенах больницы видеть не пришлось с радостью заявляют о том, какие у них успехи. Некоторые благодарить забывали, но благодарными оставались – они не приходили снова. И этим можно довольствоваться, если ты одинок. Но насколько тебя хватит?
Однажды он был рядом с девушкой, около которой была очередь, в которую он вклинился и решил, что должен пропускать тех, у кого шансов больше. Теперь, оборачиваясь назад, понимает, что нет, никому он ничего не должен был. С другой стороны, у него изначально мало шансов было.
Ричард помолчит, тяжело поднимаясь с кресла, бросая взгляд на часы. В больнице время на месте никогда не стояло. Когда машина выплюнула на свет очередной «Костюм», он вздохнет, закрывая тему разговора и выключая телевизор – можно догадаться, что расстройства так или иначе еще впереди. Выдернет из рук порядком смявшуюся обертку от сэндвича – уж слишком сильно сжимал [можно догадаться, что иногда хочется сделать с некоторыми индивидами, верно доктор Робинсон?], хлопнет по плечу тяжелой рукой, которая умудрялась так тонко и ювелирно оперировать сложные участки.
— Что же, работа не ждет, ей как раз должны сейчас делать МРТ. И еще, раз уж ты у нас ее лечащий врач, то будь добр скажи посетителям своей пациентки, что это все же Королевский Колледж, а не Парламент Великобритании. И приемные дни и часы ограничены. В данном случае ты босс – лорд Эллингтон любит поговорить, а она не может отказать. Удачи, сынок, — еще пару раз хлопнет не обращая внимания на то, что это уже какое-то издевательство, заставлять избавляться от «Костюмов». Усмехнется, первым исчезая в дверном проеме.
Это будет долгое время.
И это определенно только начало.
Может быть, Ричард хотел, чтобы у истории, от которой странно пахло дежавю был счастливый конец. Может быть это принесет ему хотя бы какое-то грустное облегчение.

На самом деле моим главным желанием было в первую секунду, да и во все последующие часы прямого эфира, отобрать у осветителей их экраны и уронить их на голову Эдварда, чтобы потом злорадно расхохотаться и утвердить все газеты Британии и мира в том, что у меня поехала крыша. Моя улыбка отчаянно не хотела появляться на губах, как бы я не пыталась ее натянуть, пока я наблюдала за этими разноцветными тепличными розами в своих руках и смотрела на бесстыдно-беспечное лицо Эдварда. Единственное, что принесло мне удовлетворение это то, что я незаметно умудрилась наступить ему на ногу, радуясь тому, что на этот раз стилисты постарались со шпильками. Во второй раз мне захотелось воткнуть шпильку ему в голову. Также я поняла, что тошнило меня не от мятного дыхания, будто он выдавливал целый тюбик пасты себе в рот, а в принципе из-за его присутствия. Из-за его туалетной воды, напоминающей мне все тот же королевский люкс, улыбки, от которой начисто замораживались все внутренности и даже от пуговиц на его костюме. Его самоуправство и мое бессилие перед камерами, направленными в нашу сторону, приводило меня в состояние рассеянности. И то, что он полагал возможным отвечать за меня на вопросы, заставляло меня еще в большей степени хотеть наступить на его ногу еще раз. Ведущая, обрадованная таким ходом развития событий, ни разу не растерявшись, начала заваливать нас вопросами о наших взаимоотношениях. Меня подмывало, потеряв всю свою любезность заметить, что: «Если отношениями называть то, что он периодически пытается залезть ко мне под юбку, то да – о наших отношениях можно много чего рассказать». Но я молчала и меня убивало то, что я молчала. Еще больше убивало то, что я понимала – это в эфире, на это смотрят и… Крис, я не хотела знать твою реакцию на все это, а мне оставалось только уповать на то, что сейчас ты где-то далеко от телевизора. А что подумают остальные? Я веду двойные игры. Этого «хрена моржового», как справедливо и постоянно выражался мой брат, вообще не должно было здесь быть, но какая же телестудия откажется от того, чтобы пропустить принца и жениха, сорвав куш из рейтингов и прочего. Еще немного и Интернет пространство запестрит разномастными статьями и заметками по этому поводу, а я не буду знать куда девать глаза и себя. Хорошо еще, что Эд, усаживаясь рядом со мной над диван, помнил об этикете и не распускал свои конечности куда не попадя. Удивительно, что до него не доходит насколько он тут нежелательная персона.
От роз почти не пахло, они казались мне искусственными, тоже напоминали о той чертовой ночи, неожиданно кислорода мне стало явно не доставать, но я пыталась вникнуть в суть вопросов прямого эфира, не представляя толком, как я собираюсь вести себя весь оставшийся день. Мои силы будто выкачали, я напоминала себе сдувшийся гелиевый шарик. Экраны все еще казались мне соблазнительной затеей. Хотя кажется, по голове его уже кто-то ударил.
Он выглядел безупречно, в начищенных черных туфлях, современного кроя костюме, небрежно расстегнутом пиджаке и белой рубашке. Хорошо выбрит, хорошо причесан, кажется даже ногти в порядок привел. Иногда я чувствовала его взгляд на себя, когда он оборачивался ко мне и говорил: «Да, Лили?». Мое имя из его уст звучало странно оскорбительно. Мне хотелось развернуться и сказать: «Н е т, для тебя я Её Королевское Высочество Лилиан», но вместо этого я просто не обращала на него внимание, не оборачиваясь в нему, слушая эти театральные умилительные возгласы публики. Будто кто-то поднимал перед их лицами в глупых американских ситкомах табличку: «Умиляться». И все зрители с довольным видом это и делали. Я пожалела, что не могу незаметно посмотреть на часы. Эфир тянулся медленно, словно я увязала в болоте и к концу я почувствовала себя выжатой, словно лимон, который старались домучить в кекс.
На обратной дороге от студии, до гримерки, на автомате отказав в автографе, потому что мы их не раздаем, но «мне тоже очень приятно» [хотя боюсь звучит не очень вежливо] я торопилась так, что Джеймсу пришлось почти что бежать. Не знала, что умею так быстро ходить на каблуках, а оказавшись за дверью гримерной я несколько раз повторила четкое и ясное: «Черт». Я прикладывала руку ко лбу, снова говорила черт, мне казалось, я успела пропитаться его духами насквозь, как и этими розами без запаха. За это время я вообще успела забыть о том факте, что Эд существовал в моей жизни и грешным делом подумала, что больше его и не будет. Но это было моей ошибкой, совершенной ошибкой. По крайней мере мой ж е н и х очевидно так не считал. И, хотя переодеваться мне в общем-то было необязательно, платье было достаточно удачное, я не удержалась, сменив один наряд на другой, потому что запах казалось мгновенно впитался в кожу. Но, избавиться от источника этого аромата, мне, увы, не удалось.
Он ждал около нашего автомобиля, приветственно помахивая зевакам, которые с удовольствием фотографировали его и снова отрезал мне пути к отступлению или же, к громкой сцене [я бы вмазала ему розовым букетом по лицу, надеясь, что первую пощечину он не забыл] и, очевидно, намереваясь отправиться со мной – даже если бы я сообщила, что лечу спасть пингвинов в Арктику. Сейчас мне впору было пожалеть о том, что рядом не было Джонни.
Личный и главный секретарь разумеется был в Королевском Колледже, куда мы ездили достаточно часто. В моем новом расписании теперь всегда было окошко, помеченное желтым цветом – посещение Её Величества. Я не могла находиться там также часто, как папа или Том, Кристину вид больниц «угнетал», мне же обычно оставалось приезжать вечером, если не было времени в утренние часы. Наверное, нужно было все рассказать. Рассказать, устроить крупного рода скандал – мне было все равно.
Джеймс сидел на переднем сидении, я как обычно на заднем, рядом со мной сидел Эд, на этот раз не предпринимая попыток сесть ближе. Как только дверь захлопнулась между нами повисло настолько ледяное молчание, что погода за окном перестала казаться такой уж невыносимо промозглой. Мне кажется Джеймс даже поежился.
— Что это было? — никогда мой голос не звучал так отрывисто, холодно и не дрожал от плохо сдерживаемого раздражения. Если честно, было бы просто прекрасно, если бы Его Высочество, соизволил выйти на ближайшем светофоре. Я даже готова была оплатить ему проезд на метро. Я бы на это посмотрела. Мои пальцы нервно барабанили по двери машины, пока мимо нас проносились знакомые Лондонские улицы и перекрестки. Мы свернули с Карнаби Стрит и встали на светофоре.
Он будто специально, вместо того, чтобы ответить на мой вопрос драматично тянул паузу, тоже разглядывал столичные достопримечательности и не думал выходить. Я бы хотела открыть дверь и ему помочь. Человек, который мог сделать то, что я никогда бы не смогла забыть, теперь спокойно сидел рядом со мной с этим видом мерзкой безразличности. Честно говоря, как только мама оказалась в больнице он, видимо, здорово осмелел.
— Знак примирения, — он пожимает плечами, а голос сохраняет свое спокойствие. Я усмехаюсь, вспоминая свое одинокое путешествие по коридорам «Савоя», табличку с уборной для персонала и смазанную тушь. А еще вспоминаю, как некоторое время носила кофты с горловиной и шарфы, отчаянно скрывая от матери перед операцией любые следы того, насколько же неудачную мне планировали всучить партию. Нет, определенно, вытолкните его кто-нибудь из машины.
— Ты не считаешь, что твой знак примирения был уж слишком общественным?
— Ты не любишь розы?
— Я не люблю тебя, Эдвард, — резко замечаю я, Джеймс вздрагивает, а он будто ожидал чего-то подобного и сидит со скучающим выражением лица. Он догадался, что никто ничего не знает. Никто не знает о том, что я сказала ему, что никогда не выйду за него замуж. Что мама считает его неплохим молодым человеком, у которого есть ш а н с, а отец терпит из-за матери. А еще догадался, что сейчас самое лучшее время для того, чтобы забросить удочку повторно – все слишком заняты маминой операцией, ослаблены и снисходительны. Здесь он просчитался. — Мне кажется, тем вечером я все предельно ясно прояснила для вас, Ваше Высочество. Вы не соблаговолите выйти? Мы высадим вас у отеля. Я собираюсь навестить мою маму и ваше присутствие совершенно нежелательно.
Редкое ноябрьское солнце светило в тонированные стекла автомобиля, а потом пряталось за тяжелые свинцовые тучи, предвещающие если не мелкий холодный дождь, который льдинками бил по щекам, то тогда только снег. Интересно, пойдет ли снег к Рождеству? Людей на улицах было немного – время рабочее, да и погода не располагает к прогулкам. Все старались быстрее шмыгнуть в кофейни, где выпивали стакан кофе или чая, грея о кружки замерзшие пальцы рук. Лужи по ночам и к утру теперь покрывались слоем изморози и тонкой пленкой холода – незадачливые прохожие поскальзывались, выругивались, стараясь впредь смотреть себе под ноги. Мое ярко-синее пальто не особенно спасало ноги в тонких капроновых колготках даже несмотря на перчатки на руках – в порыве раздражения я их до сих пор не сняла, а теперь задумывалась над тем, что можно вызвать Эдварда на дуэль, бросив перчатку ему в лицо. Погода соответствовала моему настроению – мрачная и порядком паршивая. На самом деле явиться с таким лицом к маме не самая лучшая из моих затей. Главное – явиться к ней без Эдварда. По многим причинам. Этот хвост был совсем нежелателен.
В такие моменты я начинала скучать по нему особенно остро. В такие моменты мне действительно необходимо было взять его за руку и убедиться в том, что «все хорошо», что мир не катится в тартарары [куда следовало бы покатиться Эдварду], втянуть носом е г о запах и избавиться от навязчивого ощущения, которое я уже успела забыть за это время – ощущения чужих рук, чужого дыхания и чужих колющих и режущих слов. Я не могла видеть его так часто, как хотела, я торчала около двери его опустевшей комнаты, бродила по коридорам, обнимая свои плечи двумя руками и чувствуя, как становится холодно, даже несмотря на отопление или камины. А за те редкие моменты, когда увидеться удавалось, остановившись в каком-нибудь лестничном пролете я мало говорила – в основном говорила нечто банальное вроде: «Я действительно скучаю по тебе». Я не могла сказать: «Давай вернемся домой», потому что ты был занят, потому что на тебе лежала ответственность за мою маму, вот я и могла говорить детское и эгоистичное «скучаю», обхватывая и смыкая пальцы за спиной. Тогда и только тогда я согревалась, волнения по поводу маминой операции уходили на второй план, возвращая мне уверенность в завтрашнем дне и меня снова касались т в о и пальцы, путающие мои волосы. Пожалуй, с этих самых больничных пор я отчаянно полюбила лестницы. В маминой палате я могла только искоса смотреть на тебя, на тебя в самом настоящем белом халате, искоса любоваться, в тайне гордиться, заводить волосы за ухо и обращаться к тебе привычным: «Доктор Робинсон». И думаю, у меня неплохо получалось, а потом, уже на лестницах я какое-то время все равно дразнилась своим «Доктор Робинсон», отказываясь называть тебя К р и с, улыбалась, приглаживая волосы ставшим привычным жестом и интересовалась «собираешься ли ты бриться и где ты это делаешь?». Я ворчала на тебя, что «медсестры наверняка рады, что ты ночуешь в больнице», надувая губы, словно маленький ребенок, а потом просто долгое время стояла молча, прислушиваясь к твоему сердцебиению. И это меня успокаивало.
А сейчас я приеду в больницу с неожиданным грузом, с вымученной улыбкой, с невозможностью скрыть от мамы тот факт, что мой жених увязался за мной.  И самое главное – когда Эдвард был рядом я не могла позволить себе заглядывать в твои глаза. Я не могла, мне казалось, что так или иначе я предаю тебя, н а с, да всех, играя в эту дурацкую игру.
— Я тоже полагаю, что должен навестить Её Величество. Этого требует вежливость, в конце концов, не принимай это на свой счет. Я поеду с вами.
Нет, пожалуй, идея, чтобы выбросить Эдварда за дверь не так уж и отвратительна. Жаль, что мне не дотянуться. Я попросила поставить что-нибудь громкое и резкое. Я знаю, что Эд не особенно любит Баха, так что вся моя жалкая месть заключалась в том, что всю оставшуюся дорогу я мучила его перепонки сюитами и другими музыкальными отрывками и испытывала величайшее мрачное наслаждение от того, что он закатывал глаза и закрывал глаза. А когда Бах сменился уже совершенно нервным Шостаковичем я думаю, что смогла заставить его заработать себе нервный тик.

Тому следовало отдать должное – он относился к приходу Эдварда вслед за мной в больницу еще с меньшим энтузиазмом, чем я. Перед главными воротами в Королевский Колледж кто-то весьма добросердечный успел оставить игрушки, цветы и записки. Каждый раз, проходя мимо, я передергивала плечами – такие жесты напоминали мне не о пожеланиях скорейшего выздоровления, а скорее о жесте скорби, когда случаются авиакатастрофы и неравнодушные граждане несут цветы к посольству пострадавшей страны. Плюшевые медведи, сжимающие в своих мягких лапах сердца, букеты ромашек, которые казались необычным кусочков лета, среди ноябрьских холодов. Кто-то даже притащил робота [представляю, как мама сидит посреди своей палаты, заваленная игрушками и железным голосом за место робота говорит: «Ошибка. В системе»], которого я прихватила с собой, сунув в руки Тома, который разглядывая игрушки посмотрел на меня с лицом лица, мол: «Как ты думаешь, сколько мне лет?», но когда Том увидел за моей спиной сияющее то ли от внимания к себе, то ли от слишком большого количества лосьона на коже Эдварда, то его лицо мгновенно превратилось в маску и совершенно непроницаемую. Он очень долго на этот раз смотрел на протянутую ему руку, будто конечность Эда вот-вот может превратиться в щупальца или клешню и оторвать ладонь Тома. Смотрел и смотрел, ситуация становилась все более неловкой, с провисающим молчанием, пока мама, в итоге не кашлянула: «Очень приятно увидеть тебя снова, Эдвард».
Итак, мы были в палате, где отец оторвался от созерцания видов из окна [лично я подозреваю, что ему мало удовольствия доставляло проводить с мамой столько времени в палате – ему постоянно что-то нужно было делать, спрашивать советов у персонала, он успел пройтись по всей больнице, а теперь нашел себе занятие в виде модернизации инвалидной коляски и никто не мог его остановить]. Итак, прежде чем дойти до палаты мне пришлось убавить шаг, потому что до этого я снова отчаянно пыталась вырваться вперед и не замечать весь восторженный шепот, который так или иначе несся нам в спины – не понимаю, каким местом мы производили это чертово впечатление счастливой парочки, если я разве что не кричала окружающим о том, что: «Я его терпеть не могу». Иногда он оказывался ближе, оказываясь позади меня и моя шея невольно покрывалась волнами неприятных мурашек, как только он подумывал о том, чтобы подышать мне в затылок. Никогда еще путь от главного входа, до отделения и маминой палаты не казался мне таким долгим.
На самом деле мы почти привыкли. Привыкли приходить к маме, как я и обещала, чуть ли не каждый день и постепенно стены больничных коридоров переставали казаться нам чужими и холодными. Мама каким-то образом даже в свободного кроя халате умудрялась выглядеть по-королевски сдержанно и первое время она отказывалась выходить из палаты в «таком неподобающем виде», но в итоге мы убедили ее, что уж лучше в халате, чем тратить несколько часов на одевания, чтобы потом все равно раздеться. К тому же, когда еще выдастся такая благодатная возможность пощеголять в одном халате при свете дня?
Итак, Крис, сейчас я, Крис, умоляла провидение, чтобы ты решил выпить лишнюю чашку кофе, почитать какой-нибудь заумный журнал по медицине, на время заработал себе амнезию и забыл о нахождении в палате мамы и вообще о каких-то там своих обязанностях. Я молилась только о том, чтобы к тому времени, как приступ твоей кратковременной памяти закончится, то здесь и Эдварда не будет. О чем я думала? Крис, ты ведь знаешь, что это совершенный бред. Да-да, этот бред притащился со мной с другого конца Лондона, неожиданно осмелев и решив, что я тоже страдаю провалами в памяти или просто все так легко и непринужденно прощаю. Но ты ведь знаешь, что мой интерес к принцу сравним с моим интересом к членистоногим – они меня пугают, я не хочу иметь с ними дела [даже, если не обращать внимание на разочарование на лице Тома] и стараюсь держаться подальше. Что мне было делать, если один паук с начищенными туфлями и сияющим лицом, пополз за мной и не боится, что однажды я захочу его раздавить?
Волосы мамы оказывались аккуратно заколоты шпильками, она не пользовалась косметикой, около кровати лежал «Грозовой перевал». Пожалуй, теперь, когда у нее снова появилось свободное время, она могла заглатывать в себя столько книг, сколько можно, пока голова не клонилась к подушке или не начинала побаливать. Но мне кажется сейчас, температура воздуха в палате резко опустилась с комнатной, до арктической. Я была уверена – дотронься сейчас кто-то до меня и ему покажется, что он щупает ледяную скульптуру. И если бы я была Снежной Королевой, то с большим удовольствием превратила Эда в ледышку. Проблема в том, что он и без этого ей являлся, так что максимум, кем он мог стать это огромной морозильной камерой.
— Видели шоу по телевизору, — усмехается отец, поглядывая то на Эда, то на меня. — Ты, случаем, не ограбил Кью Гарденс? — отец будто на полном серьезе считает, что охапку тех роз Эдвард стащил, пока бегал в огромные сады недалеко от дворца с редкими породами деревьев и цветов. Я представила, как он нелепо задирает ноги, перепрыгивая через кустарники, потому что ему наверняка не хотелось тратить такие большие суммы денег на цветы и позволила себе усмехнуться.
— Нет, сэр, только цветочный магазин, — вежливо ответствует Эд, хотя его довольная улыбка несколько скисает. Не уверена, понял ли он, что отец шутит. Готова поспорить, что Его Королевское достоинство так или иначе оказалось отчаянно уязвлено, а папа продолжает потешаться.
Он никогда его не любил. Сначала, как я узнала позже, у них вышел конфликт с моей бабушкой, отец даже не приезжал в Букингемский дворец, а газеты за тот год выпуска судачили о разладе в отношениях королевской семьи [кто-то даже судачил о разводе, хотя не понимаю, как это вообще связано, если отец поссорился с бабушкой]. В кулуарах перешептывались, что отношения совсем плохи, что герцога специально не пригласили на праздничный обед или не позвали на охоту, что на балконе Букингемского дворца разыгрывается настоящая драма, заложницей которой стала принцесса Анна, мечущаяся меж огней матери и мужа. Но мне кажется, все было не так страшно, хотя отец высказал все, что думает по поводу «торговли своим ребенком». В конце концов я помню дни Рождества, когда вся семья собиралась вместе и никто не думал устраивать склоки. Я помню, как мы приезжали во дворец, а я постоянно боялась потеряться, сидела у дедушки на коленях, а отцу удавалось рассмешить бабушку. Может быть, я была слишком маленькой, чтобы застать семейные войны и просто не помню эту полосу отчуждения. Как бы там ни было — отец не любил Эдварда, Бельгию, саму идею брака и никогда этого не скрывал. Иногда я жалела, что папа не король. Иногда я жалела, что мама оставалась слишком правильной, а в мою судьбу почему-то то и дело вмешивался парламент и мистер Беннет, который вероятнее всего беспокоился за договор, который необходимо было заключить сразу же после свадьбы, удовлетворив обе стороны соглашения. У иных – свадьба это проблема с каким вкусом сделать торт [по традиции у нас один из тортов обязательно должен быть фруктовым], какими цветами украсить букет невесты [по традиции у нас в букете должен был присутствовать мирт] и придет ли на свадьбу жених после мальчишника [я думаю у нас за женихом пришел бы целый конвой в случае неявки]. У меня же — свадьба это дело политической важности, постоянных переговоров и проблем. Хотела бы я мучиться из-за проблемы тортов, букетов и платьев. А не принца, который сейчас с таким участливым видом интересовался мамиными проблемами.
— О, я полагаю, Лили, ты была в восторге от такого сюрприза, а? — отец подмигивает мне, я качаю головой еле заметно, пытаясь вложить в этот жест все те чувства, которые от подобного сюрприза на мою голову испытала. Том, усядется на диван, утыкаясь в приставку, делая при этом звук погромче каждый раз, если Эд пытался заговорить.
— Ваше Величество… — он открывает рот.
— «…я идиот», — Том говорит это между прочим, будто злится, что в игре его персонаж не может допрыгнуть до нужной золотой звезды, бурчит себе это под нос, не отрывая взгляда от игрушки, но я, как впрочем и Эд, чувствую, что это продолжение его фразы.
— Я… — попытка номер два, в другой бы раз я улыбнулась этой святой наивности. Нужно знать упрямство, которым мы все славимся и знать характер моего младшего брата. Так просто Том не отстанет и не перестанет. И я, игнорируя своего, в душе уже давно бывшего жениха, пытаюсь не усмехнуться.
—… убил бы, — изрекает Том мрачно, будто плюется словами в сторону Эдварда. И эта фраза настолько повисла в воздухе, при неожиданно воцарившемся молчании, что кажется всех знатно удивила. Том, поднимая глаза и улавливая эту атмосферу, когда лицо мамы медленно вытягивается и еще немного и она назовет его полным именем, растягивая согласные и недобро щурясь. «То-мас», пожимает плечами и позволяет себе невинно улыбнуться. С такой улыбкой он напоминает ангелочка. В данном случае скорее напоминал маленького дьяволеныша. Я помнила, как его лицо мрачнело, как руки сжимались в кулаки, что костяшки белели и помню его выражение о моржовом… не важно, неожиданную интонацию голоса и упрямо сомкнутую челюсть. Сейчас Том улыбался, сверкая карими глазами в сторону притихших родственников, но его интонация до этого будто говорила, что будь у него в руках не приставка, а скажем пистолет, то он бы сделал несколько контрольных выстрелов в голову. — Да это я про игру. Вечно на этом уровне попадаются какие-то змеи-подколодные. Никак не могу от них избавиться, — он говорит это все с той же невинной улыбочкой, переводит взгляд на меня. Я знаю, что Том с подростковой и порядком максималистской точки зрения полагал, что я должна была от него избавиться. Может быть вызвать на дуэль, но уж точно не притаскивать за собой в больницу. А что я могла сделать, если это не я его притащила, а он сам увязался за мной.
«Я должна была устроить сцену на глазах у прессы?» - я отвечаю на его выражение лица и немое осуждение в глазах.
«Да, должна была!» - с вызовом отвечал он мне. «Тогда бы у него не было выбора!».
Мне кажется, родителям, да и самому Эдварду не так уж много удовольствия доставляли эти наши немые переговоры, я будничным тоном, надеясь, что Эд все же уберет руку с моего плеча, рассказывала маме об эфире, с тоской поглядывая на дверь. За это время я точно выучила то время, в которое ты посещаешь маму. У меня внутри будто появился будильник, который начинает звенеть, как только стрелки часов пододвигаются к обеду, после чего все органы чувств предательски направляются только к одному источнику звука – шагам по коридору. И за то время, пока мама лежала в больнице, я умудрялась изучить твои шаги настолько, что отличала их от тяжеловатой, но такой чеканной поступи доктора Кингсли или легкой походки какой-нибудь медсестры. Мне казалось, что твои шаги были пружинистыми и широкими. Твои уверенные шаги. Молоточки внутри меня застучали сильнее. Нет, не приходи. Не приходи, пока палату заполонил запах его одеколона, ей богу. И вообще, скажи, что ты не смотришь телевизор [хотя кого я обманываю, если даже в приемной висит плазменный экран, который с удовольствием демонстрировал невиданную любовь персоны «принца Эдварда-хрена-моржового» ко мне]. В конце концов споткнись где-нибудь по дороге, чтобы я смогла выдворить его отсюда или чтобы Эду самому надоело показывать себя таким правильным и заботливым зятем.
Дверная ручка скрипнет, я прикусываю губу, лицо мамы озарится узнаванием, а я не шелохнусь. Обычно, когда ты заходишь, мое тело незаметно для других, но заметно для тебя говорит о том насколько я рада тебя видеть. Мои плечи непроизвольно опускаются облегченно, будто теперь все непременно будет хорошо, я облизываю губы совсем незаметно и дотрагиваюсь до шеи [я все еще помню твои поцелуи]. Сейчас же я, решив, что все дело в моем проклятии какой-то цыганкой [ну, то самом из-за которого я то падаю в озеро, то натыкаюсь на грабителей] не двигаюсь, но мне по крайней мере удается вывернуться из рук Эда и на всякий случай встать подальше, отодвинувшись к спинке кровати с подъемным механизмом. Мало ли, что еще придет ему в голову.
Знаешь, я думаю ты даже нравился маме. Нравился, даже если она не показывала особенной привязанности эмоционально, но я видела насколько благосклонным стало ее отношение за этот месяц. Ты называл ее по имени, что наверное почиталось ею необычным, пусть ты и называл ее не Энн [я думаю тут папа бы возмутился], а Анна. Она обращалась к тебе вроде бы вежливо, «доктор Робинсон», но я слышала неожиданно-теплую интонацию в ее голосе. Готова поспорить, она тебя…ценила, да, думаю лучше назвать это таким образом. Мои пальцы нервно теребят цепочку.
И я, отрываясь от созерцания складок на мамином одеяле, отрываясь от знакомых мне с детства пальцев рук, с тонким рисунком чуть выступающих вен и едва заметного следа от кольца, единственного кольца, которое она носила кроме обручального – помолвочное кольцо с крупным бриллиантом в окаймлении серебряных лепестков, позволяю себе поднять на тебя взгляд. Нет, сначала я смотрела на твой белоснежный халат [я успела точно выяснить, что ты носишь в правом нагрудном кармане], мучительно-медленно поднимая глаза на твое лицо, встречаясь со знакомым взглядом голубых глаз. Наверное, мое лицо в тот момент начало отчаянно сигнализировать тебе о том, что я в отчаянном положении. Ну, да будто ты мог что-то сделать [хотя может и хотел], а я разрывалась от желания опрокинуть на голову Эда например капельницу.
- В любом случае, - Эдвард снова подаёт голос, а я мысленно прошу его замолчать [или правильнее сказать заткнуться], пытаясь поймать твое выражение лица и, пожалуй, глядя на тебя слишком внимательно даже при родителях. – Вам не о чем переживать, Ваше Величество, - он берет в свои загребущие лапы [если так можно назвать эти аккуратные руки, умудрившиеся остаться такими даже несмотря на армейскую службу] мою ладонь, за спиной неопределенно хмыкнет Том, который и вовсе после этого жеста кажется потемнел, будто ещё немного и его стошнит. Мои ладони будто попали в ледяные тиски. Знаете, это все похоже на сцену из какого-то ситкома, или дурной комедии, где тебе шепчет на ухо театрально радостный ухажёр: «Улыбайся, ну же», а ты отвечаешь ему на ухо: «Иди к черту…». – Я позабочусь о Лили. В конце концов это мой долг.
Я дернулась ещё пару раз с выражением лица «О ком ты собрался заботиться?».
Крис, это не та сцена, которую я бы хотела разыгрывать перед твоим лицом. Ты этого не заслуживаешь, причем совершенно. Если честно, это твою руку я хочу держать, я не хочу тебя прятать. Ты – это то, чем я могу гордиться, гордиться перед всем миром или хотя бы перед родителями. А ты сейчас все такой же бесконечно красивый. Ещё раз убеждаюсь, что белый халат тебе идёт. Ещё раз убеждаюсь, что ты действительно в любом виде непозволительно-красивый. И да, некоторые ещё совсем молоденькие медсестры смотрят на тебя совсем не с тем обожанием, с каким на других врачей. Мне кажется, что даже если бы ты 24/7 говорил им делать клизмы или проверять градусники [причем ректальные] они все равно бы влюбленно хлопали глазками и щебетали свое: «Что угодно для вас» с британским акцентом. Я уверена, что они даже за своим внешним видом начали следить усерднее. И я гордилась. Гордилась, что тебя замечают, гордилась, что при этом ты мой, ни разу не сомневаясь в том, что ты именно м о й. А вот я… а я стою в оккупации обнаглевшего и завравшегося принца, на которого определенно давят тем фактом, что ему по всем канонам необходимо на мне жениться. Стою, в окружении ничего не знающих родителей и всезнающего младшего брата, хочу крикнуть: «Но посмотрите – я же люблю его! Только его, мне больше никто не нужен. И разве вы не видите – какой он бесконечно замечательный?». Хочу и не кричу. Но осторожно вырвать свою руку, мучаясь воспоминаниями о том, что могли сделать со мной эти руки, я все же смогу. За руку я хотела держать тебя. И это желание сохранялось до тех самых пор, пока ты был занят маминым осмотром, а мир медленно плыл у меня перед глазами.
- Что же, Эдвард, пока ты не сделал предложение прямо в больничной палате, мы можем наконец пообедать? Где здесь приличная столовая? – отец отходит от окна, сжимая мамино плечо неожиданно нежно, она машинально погладит его руку.
Отношения моих родителей оставались для меня примером того, как два непохожих друг на друга человека могут совершенно искренне отдавать друг другу всю любовь и заботиться друг о друге. И я всегда этому восхищалась. Ни одни из знакомых мне взрослых не были так близки друг с другом, как мои родители, и эта близость проявлялась не только в постоянной потребности быть рядом, видеть друг друга каждую секунду, но и в непрерывных – за неимением более удачного словосочетания – придирках, исполненных любви. Едва ли не каждое слово, обращенное к другому, затрагивало какой-нибудь нерв, провоцируя ответный всплеск раздражения, но это лишь свидетельствовало о почти невыносимой тревоге, в которой они жили, о любовном чувстве, вспыхнувшем с новой силой по причине угрожающих обстоятельств разного характера.
- Вы хотите поесть не в палате, сэр? – Джонни смерил Эдварда одним из тех взглядов, которыми он смотрел на провинившихся сотрудников или тех, кому стоит побыстрее паковать вещи и уезжать. Под таким взглядом мне кажется лично я бы захотела улететь в Сингапур как минимум. Мне кажется, что после того вечера, отношение личного секретаря мамы изменилось. Он будто опустил Эда на уровень близкий к лакеям и таксистам и смотрел снисходительно, будто его совершенно не интересовал ответ, который он получит. Мне кажется, что по разумению Джонни Эдвард мог хоть сквозь землю провалиться. Мне кажется, что даже усы нашего жандарма колыхались презрительно-брезгливо. Он говорил с моим отцом, игнорируя при этом само существование Эда. Меня это снова мрачно порадовало.
- Я просто хочу поесть. К тому же наш Ричи-Рич, - я легко догадалась, что речь здесь заходит о докторе Кинсгли. – утверждал, что там делают бесподобные тефтели. И ещё, что это ниже моего достоинства питаться в местах общепита, - отец хохотнул, мама посмотрела на него укоризненно.
И только позже я поняла, что таким деликатным образом он избавил себя и всех нас от общества Эдварда, который есть суп или пюре в столовой явно не планировал.  И я, окончательно съезжая видимо со своих катушек и роликов с шариками уже у входа тебя останавливаю, мой голос звонким эхом разносится по палате. Вздрагивает при этом даже Джонни.
Как только ты двинулся к двери я испугалась, Крис. Зови меня после глупенькой, недалёкой и ничего не понимающей в жизни. Но я испугалась. Этот суматошный день окончательно свёл меня с ума и мне на секунду показалось, что как только ты эту дверь откроешь, то исчезнет навсегда, будто за дверью не обычный больничный коридор, а вполне себе проход в другой мир. В моих ушах уже стоял стук закрывающейся двери и вынести этого не могла.
Ты злишься? Подожди, я все могу объяснить, только не уходи.
Тебе неприятно? Подожди, не уходи молча выскажи мне все, я заслужила, правда.
Ты меня разлюбишь после этого? Нет, пожалуйста, все же было так хорошо.
Нет, в моем испуганном рассудке даже не появилась мысль о том, что ты попросту не можешь торчать с моей семьей в палате круглосуточно или хочешь сделать себе кофе. Нет, ты что, в моей голове сразу возникал апокалипсис мирового масштаба, в ней образовался какой-то вакуум, мешающий мыслить здраво.
- Доктор Робинсон, не хотите пойти с нами? Вы ведь не обедали?
Готова поспорить, кстати, что нет. У меня иногда вообще возникает чувство, что как только ты оказываешься за спасительными стенами больницы ты напрочь забываешь о самом себе и о своих потребностях. К тому же ты очень пожалуй серьезно относишься к этой операции.
- Ее Высочество права, доктор Робинсон, - мама кивнет, вежливо отклоняя предложение Эда поправить себе подушку. – Вы все равно как обычно зайдёте ко мне в пять, после чая. И думаю всем будет комфортнее, если вы отправитесь с ними.
Том крякнул, совсем как папа, выходя за дверь первым и никого не дожидаясь, но и не выказывая недовольства по поводу ещё одного компаньона за обедом. Думаю, если бы с нами ввязался Эдвард, то Том подставил бы надоедливому принцу подножку прямо около двери. Около дверного проема, пропуская отца привычно вперёд, я легонько удерживаю тебя за край врачебного халата и виновато прошепчу: «Прости», прежде чем поспешить за папой дальше по коридору, выравниваясь с Томом. Это, что называется иерархия.

0

20

Столовая была большим просторным помещением, соединенным с кафетерием. Те, кому удалось вырваться и перекусить шумной гурьбой толпились у раздачи, гремели подносами и голодными глазами рассматривали, что сегодня в меню. «Но фасоль уже была!» - возмущался чей-то высокий голос, а его перекрывал другой не менее возмущенный: «Ты забрал последние тефтели у меня из под носа!». В хвосте плелись несчастные интерны – группа ординаторов за несколькими столиками недалеко от нас, развлекалась вовсю, не давая тем с подносами сесть и поесть, пока кто-нибудь из них правильно не ответит на поставленный вопрос.
В маленьких биксах красовался салат «Цезарь» с маленькими помидорками черри [в основном на него налегали представительницы прекрасного пола], а вообще вся эта атмосфера, где разговоры и сплетни о пациентах, обсуждение операций, перекликались с шуточками и жалобами напоминала школьную столовую. Но как только в обозримой близости появились наши персоны, то в помещении воцарилась звенящая и осязаемая тишина. У кого-то выпала ложка. Повара на раздаче, кажется, забыли о том, что им нужно делать, застывая с полной поварёшкой наваристого бульона. Кто-то шикнул, что «не пяльтесь», а кто-то уткнулся в свой мобильный с захлебывающимся восторгом сообщая друзьям, что «я обедаю с королевской семьёй! *0*». Уверена, что после этой нашей отважной вылазки в сети и на их картах появятся многочисленные размытые фото, сделанные из под полы. И потом, они будут доказывать пользователям сети и знакомым, что вот это серо-буро-малиновое пятно, это же, «принцесса Великобритании с семьёй». Папа, ощутив этот порог удивления, а также испорченного кому-то обеда, поднял руку вверх и со свойственным ему навыком превосходного оратора заявил: «Ничего интересного, просто нам, господа, захотелось попробовать тефтелей! Это не инспекция, повторяю!».
Отец всегда умел привлечь к себе внимание, а также умел его удержать. Публике он нравился. Нравились эти артистичные взмахи руками и самая обаятельная улыбка на свете. По столовой рябью прошел хохоток, повара услышав слово «тефтели» судорожно заскребли по запросам, очередь задвигалась и расступилась. Знаете, я думаю, что сейчас несмотря на всю любовь нации к нашим особам, мне кажется кто-то, кто мечтал о хорошем обеде нас тихо ненавидел, пропуская вперёд без всякой очереди. А я бы на самом деле постояла, я вообще сейчас не хотела есть, внутри скрутился тугой узел из тошноты и облегчения, потому что теперь в определенной близости от меня был совсем не Эд, а ты, мой Крис.
Мы никогда ещё не виделись днём – я приезжала вечером, на несколько часов, ограничиваясь свиданиями под лестницами и за дверьми пожарных выходов. За это время я разучилась пользоваться услугами лифта. А сейчас, наша встреча отчаянно омрачалась тем фактом, что Эдвард неожиданно снова почувствовал «удачный момент чтобы проявиться. И я рассеянно скользила взглядом по подносами, так толком и не определившись что хочу поесть. В итоге, когда я подошла к сияющему, наверное, самой доброжелательной улыбкой из всех своих возможных работнику столовой, то не придумала ничего лучше, чем сказать:
- На ваш вкус.
Будто это была вовсе не столовая а ресторан с несколькими звёздами «Мишлен». Да и хотелось мне сейчас совсем не есть, если честно. Где-то в хвосте очереди заворчали глухо и неслышно для нас о том, что на моем подносе оказалась лишняя булочка с маком и подливки было раза в два больше чем в обычных порциях. На раздаче суетились, спрашивали: «Может быть вам ещё побольше? Вам нужны специи? Как насчёт укропа? А лук? Побольше или поменьше?».
Но я уверена, что как только мы освободили место для других, как только подошла очередь какого-то сияющего ожиданием молоденького человека в растрёпанных чувствах и широкой улыбкой, то на его:
- Мне пожалуйста побольше пюре. И поменьше лука, если он варёный.
Услышала:
- Это тебе не ресторан. Два фунта.
На тарелку ему плюхнулось нечто невразумительное.
Нужно было видеть, как улыбка медленно съезжает с его губ, оставляя место обидному разочарованию. Это как получить в подарке на Новый Год вместо машинки на радиоуправлении мандарин.
- А булочка? – тоскливо спрашивает оголодавший служитель медицины.
- А жареных гвоздей ты не хочешь?
- Ладно…- грустно соглашается несчастный. В этот момент мне захотелось отдать ему свою булочку с маком, да и вообще весь поднос. Ведь еда меня интересовала постольку-поскольку.

Я сидела напротив отца и упиралась взглядом в Тома, который копался в жарком и поглядывал на чизкейк с черникой, который он наглым образом у кого-то увел из под рук. Он буркнул, что «не хуже школьной столовой», отец, который с видом совершенной беспечности орудовал ножом и вилкой, разрезая тефтельки и обмазывая кусочки мяса в брусничном соусе. На самом деле пахло вполне аппетитно. А ещё, он успел, с тем же самым видом «это совершенно нормально» отломить от чизкейка брата неплохую порцию.
- Ешь овощи, Том. Хотя шпинат все же и правда знатная… - он огляделся. –…Не соответствует нашим вкусовым рецепторам.
Отец изображал добродушие и был особенно активен. Будто за весельем, шутками, ироничными высказываниями, отец отчаянно что-то прятал. Я бы заметила тогда, если бы не была занята собственными мыслями и тем, что мы наконец, впервые за весь день, оказались в непосредственной близости друг от друга [правда в десятке сантиметров сидит мой отец, а вокруг любопытные взгляды], едва ли не стукаясь плечами. А Том теперь был погружен в страдания по поводу своего лакомства и невыносимого поведения отца. Мы бы оба заметили. Заметили, как в его глазах то и дело ярким светлячком мигают опасения. Я понятия не имела сколько раз на дню он говорит, что: «Все будет прекрасно, мы ещё не были на Мальдивах, Энн». Сколько раз отец говорил ей, для него самой обычной женщиной, упрямо сверкая глазами: «Ты будешь жить». В конце концов отец даже позволил себе неплохо отпустить бороду.
Очень тяжело иногда нести бремя секретов в одиночку.
А еще, я понятия не имела, что тебе тоже приходится это делать.
Я сидела рядом с тобой за небольшим столиком, у которого может и не шатались ножки [недавно сделали ремонт], но за которым едва ли можно было поместиться в четвертом, не стукаясь постоянно подносами или локтями. Сидела, слушала вопросы отца по поводу лечения, когда точно будет операция [он не спрашивал о прогнозах, а если бы услышал, что их нет, зная его характер сказал бы, что прогноз должен быть один и положительный], а я сидела и медитировала на тарелку, постепенно успокаивая бешеный ритм своего сердцебиения и начиная наслаждаться откровенной близостью к твоей персоне. Краем глаза, пытаясь не смотреть в твою сторону [я сидела рядом с того напротив Тома, а ты, соответственно напротив отца], зачем-то ещё немного поперчила пюре, а потом я попросту не выдержала. Осторожно, опуская свободную от вилки и поедания обеда в больнице руку, я осторожно касаюсь твоего бедра. Я все ещё не смотрю на тебя, чувствуя пальцами ткань халата и грубоватую на ощупь ткань джинс. Некоторое время моя ладонь так и останется лежать на твоей н