Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » our world » посты тома


посты тома

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

.

0

2

///////////

— Зачем ты сделала это?
Он разочарован. От досады голос грубее и твёрже не делается.   
— Ты о чём? А, поцелуй. Я думала, между нами что-то было.. 
Она выглядит совершенно невинно, укладывая вещи в раскрытый чемодан. 
— Не было причина так думать! 
— Ты не умеешь скрывать свои чувства, дорогой. Я знаю, ты был влюблён в меня. 
— Был. Да, б ы л. Всё давно в прошлом. Ты не подумала, что время прошло? Мои чувства давно прошли. На твоей совести . . . на твоей, моя жизнь, покатившаяся к чёрту. 
— Тогда почему ты так смотрел на меня? Завороженно. Влюблённо. 
— Ты видела то, что хотела видеть, вот и всё. 
— А ты забыл о своей семье! Твой отец, все мы, у тебя были мы, а ты взял и всё бросил.
— У меня никогда не было семья там, никогда.
Голос задрожит. Шаг назад. Пятится. Люди нащупывают самые воспалённые места. Надавишь — больно. Занятно наблюдать. 
— Мистер Старк . . . мой отец! 
— Мистер Старк? Просто смешно, ты даже имени его не можешь назвать. Ты хоть знаешь, как изменилась жизнь Марка? Конечно, тебе наплевать, ты теперь звезда и не нуждаешься в помощи таких как мы. Теперь тебя возьмут в любой мюзикл на Бродвее, да? 
— Замолчи..  
— Нет, я не верю тебе Том, ни одному твоему слову. Она правильно сделал, оставив тебя.
Останавливается. Дверь. Упирается спиной. Простои в ы й д и отсюда, не оборачиваясь.

///////////

Наше шоу развалилось. Несомненно, идея Тони вечна, она будет ещё длится и длится. Однако наше шоу развалилось, его больше нет. Разорвалось пёстрой хлопушкой с наполнением из переливающихся ленточек. Громко. Эффектно. Не самый лучший, ожидаемый конец, совсем не хэппи энд, которого ждали зрители. «Вы ещё молоды. Вы всего-то делаете химию на сцене. Влюблённость ничего не значит. Ваше время ещё не пришло». Мы были безумнее всех, мы не прислушивались, не пытались даже, увлечённые катанием на волнах бурной молодости. Мы до сих пор молоды, только порознь, и чувство нехорошее, будто каждый из нас тихо, неспешно взрослеет. Я бы хотел ей сказать, что на её месте никого не могу представить. Кто бы сбегал со мной через окна? Кто бы угонял со мной машины? Кто бы танцевал со мной, чтобы не задеть красную ниточку, которая вполне безобидна? Танцевал так, словно от этого зависят жизни. Тони сообщил печально-радостную новость на днях. Мы были звёздной парой и теперь нас нет. Номера не будут прежними. Многое поменяется. «Прогресс невозможен без перемен, и те, кто не способен изменить свое мышление, не могут изменить ничего». Впрочем, он хотел сказать, что всё прогрессирует и не стоит на месте, даже наше шоу. Наше? Все ещё свято верят, все ещё ждут её дома. Они принимают её за важную часть созданного механизма, за искру, без которой не разожжётся пламя, за члена семьи, без которого не будет уюта даже в самый уютный вечер у камина или под персиковым закатом. Почему новость была печальной и хорошей одновременно? Потому что, больше н а с нет. А то, что мы зажигали зрителей, заставляли собравшихся громко аплодировать и верить нашей любви — это греет душу, оставляет хрупкие, бесценные воспоминания о нас. Я не хочу забывать её смех, её беспечность, беззаботность, любовь к свободе, глаза, отливающее янтарём на солнце, запах красных яблок, её совершенно особенный запах. Не хочу забывать ни одной из подробностей о ней, которые собирал в копилку, ведь собирал чтобы беречь вечно. Пусть н а с уже нет.
Пока отец занят новой постановкой, половина свободны, поразбежались по всем уголкам земли. Гоа, Италия, Швейцария. Заслуженные каникулы на дней пять-семь.  Дома [домом мы зовём тот самый особняк в пригороде] совсем тихо, никто не занимает ванную на три часа, никто не рассыпает кофейные зёрна мимо кофемашины, никто не закидывает корзину для грязного белья, кучей грязного белья, впрочем, цветы тоже никто не поливает — начинают ломаться и склонять свои шляпки из лепестков. Никто не придёт вечером и не спросит «разогреть пиццу?», никто не включают поп-музыку на весь дом в шесть утра, никто не бьётся подушками прямо в коридоре. Нечто похожее в доме родителей. Родители. До сих пор непривычно, даже необычно, что у меня есть родители. Пеппер готовит только для Тони, я не захожу к ним так часто, чтобы на меня готовить. Пекарни и старбакс в почёте, потому что мне не хочется приходить к ним и делать вид будто всё неплохо. Не хочется, чтобы кто-то давал советы или отматывал время назад словами надо было иначе, так как было — прошедшее время. Прошедшее. Я не стал исключением, которое осталось одно в огромном доме. Мне позвонил человек из Штатов и представился как агент, работавший со звёздами Бродвея. Я отказался от постоянного сотрудничества, но рассмотрел вариант подписать контракт на один мюзикл, который будет показан лишь однажды. Мюзиклы. Самоубийство или способ отвлечься? Развеяться. Развеять мысли. Избавиться от свинцовой тяжести в груди. Мюзиклы. Петь, танцевать, играть — это нравилось всегда, несмотря ни на что. Погружаться в сценарий, репетировать днями напролёт, валиться с ног от усталости, засыпать мгновенно, не позволяя себе смотреть в окно до трёх ночи и считать звёзды [тупое занятие]. Мне пришлось проститься с Мокпо и снова оказаться в Нью-Йорке. Путешествовать для нас, вполне обычное, нормальное занятие. Жить там или здесь, где угодно — это нормально. Мокпо будет не хватать, как и всего, что произошло в нём. Чудесный город. Он подарил мне лучшее, что было в жизни, лучшую девушку, которую я не смогу забыть. Столь яркие мгновения не забываются, глубокие отпечатки не сходят. Звёзды восходят каждую ночь, всегда сияют ярко, мы можем не видеть, но они сияют всегда. Она будет сиять всегда. Невозможно пафосно, да? Я пытался рассказать о Нью-Йорке, а говорю о ней. Безумие. Вместо нашего купола, под которым мы репетировали, снова сцена бродвейского театра. Ничего не изменилось. Только . . . 

— Том? Опять читал сценарий до полуночи? Ты отлично вжился в роль, — из пальцев плавно выскальзывает шероховатая бумага, светловолосая девушка мягко улыбается, качает головой на полнейшее отсутствие своего партнёра. Сохраняет одну позу, неподвижно, опираясь локтями о колени. 
— Прости, но . . . нам репетировать надо, послезавтра выступление, — осторожно, мягко, тонкими пальцами перебирая белоснежные страницы сценария, на котором имя Том и  Эван Хэнсен. Забылся. Развеялся. Скинул оплетающие цепи. Конечно же н е т. Всё — сарказм. 
— Прости, Лора, задумался. Давай снова нашу песню . . . меня глючит на ней, нужно с этим что-то делать, — не глядя на неё, выдёргивает из рук скрепленные листы. 
— Ты же понимаешь, здесь уровень высокий, нам нужно выложиться на все сто. Что тебя тревожит? Ты даже не смотришь на меня, конечно, тебя будет глючить. Не волнуйся, мы не будем сильно химичить, мой ревнивый парень не одобрит. 
— Хорошо, давай . . . давай . . . включим музыку.
Плохая идея. Возвращаться на сцену — плохая идея. Включим музыку, и я растворюсь, мой взгляд будет направлен сквозь, на одну девушку, подарившую мне лучшие дни жизни. Она будет преследовать, она будет рядом, она будет танцевать и заставлять меня выпустить тебя из своих рук. Это безумие должно было закончиться, и вопреки всему, оно лишь усиливается. 

— Он считал, что ты классная.
Умиротворяющая, плавно льющаяся музыка. Гитара.
— Он считал меня классной, мой брат?
Она играет прекрасно. Голос приятнее. Только для него звучит голос не тот.   
— Именно!
Не очень смело. Не очень уверенно. Может ли быть здесь уверенность какая-либо? 
— В каком смысле? 
— Ну . . .
Ты запоёшь, снова видя перед собой другую. Непременно. Перед тобой девушка довольно высокого роста, стройная, лёгкая, до нельзя красивая, с обворожительной улыбкой. Шоколад. Красные яблоки. Вишнёвые чупа-чупсы. Лимонные жевательные конфеты.

Он говорил, что ничто не может сравниться с твоей улыбкой, такой неуловимой, безупречной, искренней. Он говорил, что ты даже не знаешь, насколько она чудесна, эта улыбка может поднять кому-нибудь настроение. И он знал, что всякий раз, когда тебе скучно, ты рисуешь звездочки на манжетах твоей джинсовки, и он замечал, что ты по-прежнему заполняешь ответы в викторинах, которые печатают в подростковых журналах. Но он держал это все в своих мыслях, то, что он видел, осталось невысказанным. И хотя он хотел, он не мог поговорить с тобой, не мог найти способ, но он всегда говорил: если бы я мог сказать ей, сказать ей все, что вижу, если бы я мог сказать ей, сколько она значит для меня, но мы далеки, как небо и земля, и я не знаю даже, с чего начать. Если бы я мог сказать ей, если бы я мог сказать ей… 

— Если бы я мог сказать тебе . . .— опускает взгляд, музыка плавно стихает. Больше нет вопросов в голубых глазах. Она услышала поющую душу и отчаянное «если бы я мог». Том неподвижен, Лора проводит ладонями по своим рукам, обнимая, будто здесь прохладно. А быть может, за окнами потемнело, быть может сегодня прохладный вечер и остро горящие звёзды. Молчание длится три с половиной минуты, пока оба не соберутся что-то сказать. Перебивают друг друга.  — Неудобно вышло, прости. 
— Я думаю, ты должен сказать ей. Несмотря ни на что, не важно, расстались вы или ты просто нерешительный. Скажи ей. Ты видишь её перед собой и поёт твоя душа, каждое слово через твоё сердце. Не упускай время. Кому как не нам знать, что это такое. Мы постоянно об этом поём, постоянно играем несчастных на сцене, чтобы показать людям, каких ошибок не стоит повторять. 
— Спасибо, правда спасибо, но я сам как-нибудь . . . ладно? Завтра отрепетируем вторую. Пока.
Развернётся. Уходя, будет слышать собственное сердцебиение, будто кто-то быстро-быстро забивает гвозди. Громко.  Больно. Почему больно? Потому что улыбка перед глазами. Потому что расставание самое глупое, самое обидное, самое несправедливое. Он не хотел никого целовать, никого, кроме одной девушки с аромат яблоневого цветения. 

— Как ты, сын?
— Спасибо что позвонил. 
— . . . папа? 
— Нет, нет, не надейся даже. Я не в настроении. 
— А я всегда на связи, помни об этом. Буду ждать пиратские видео твоего мюзикла, мелкий предатель.  Удачи завтра.

Я не знаю, что случилось утром, что случилось с моей жизнью, что случилось с латте и куда подевалась вся сладость. Мы подъехали к театру за четыре часа до представления. Около входа собрались люди, небольшое сборище подростков, несколько представителей сми, желающих подловить нечто интересное до официального старта. Я всунул Марку в руки пластиковый стакан с трубочкой, в котором барахтались кубики льда, не желающие тонуть в безвкусном, несладком кофе. Он заворчал что-то вроде «я давно перестал быть твоим ассистентом, мальчик», но несмотря ни на что прикрывал от ярких вспышек фотоаппаратов и осторожно, мягко направлял в нужную сторону, потому что я терялся и сбивался на самом простом, элементарном. Ничего сложного в том, чтобы пройти по прямой дорожке от автомобиля до входа, правда же? Утром следующего дня наверняка порадуют статьями о том, что я здорово отрывался ночью и потому прятал лицо за свободным капюшоном серой, очень серой толстовки. А если заметят тёмные круги под глазами — всё пропало. Ненавижу жёлтую прессу. Слишком много несправедливости в этом мире. Пожалуй, больше, чем сам мир. Я почти прошёл первый уровень, дойдя до дверей, только здесь меня подловили поклонники. Не знал, что они могут с раннего утра стоять под дверьми и ждать. Меня. Удивительно. После некоторых фраз, боюсь я помрачнел совсем, сливаясь со свинцовыми тучами, тяжело плывущими по белому небу. «А когда ваше следующее выступление? Вы приедете вместе в Нью-Йорк? Я без ума от вашей парочки! Передайте это Зендае, пожалуйста». Больнее лишь вспоминать и воспроизводить в деталях наше расставание. Слышать подобное от людей с искренними сердцами и счастливыми улыбками, больно. Мне стыдно за кривую роспись, стыдно за глупую улыбку в ответ на их душевность. Мы не существуем без этих людей. Здесь я был бы вынужден их разочаровать, да только смелости не хватило, а Марк подтолкнул в спину, снова возмущаясь что охрану пора нанимать и где этот чёртов агент Джеймс. 

— Почему я вынужден извиняться каждую нашу встречу? Может стоит извиниться на сцене?
— Сегодня ты пытаешься шутить, это хорошо. 
— Это не признак улучшения. Прости, давай постараемся не провалиться сегодня.
— Том, погоди! Любишь лимонные?
Светлая грусть. Горькая усмешка. Сегодня безвкусное всё.
И хочется запеть. Ты знаешь, что я хочу быть с тобой.

Перед тобой не девушка со светлыми волосами, голубыми глазами и добродушной улыбкой. Перед тобой олицетворение твоей любви. Перед тобой самое прекрасное, что ты мог придумать и вообразить, что ты мог нанести резкими, свободными штрихами на бумагу. Красота как произведение искусства. Душа как неизведанный мир. Перед тобой заполненный зал бродвейского театра. Взгляды: пристальные, любопытные, выражающее восхищение, строгие, завистливые. Перед тобой иная вселенная и тебе кажется, словно невидимая стена не пропускается, не позволяет стать её частью. Ты видишь себя лишь там, где твоя семья, где твоя любовь, где твои родные, вопреки всему, с е м ь я. Вот так я описываю свой первый выход, свой первый акт, когда раздвинулись тяжёлые шторы. В голове играет другая музыка, на языке вертятся другие слова, тело выдаёт другие движения. Впервые сыграть в мюзикле было настолько ужасной идеей. Я понял, что, когда ты молод, не понимаешь самого себя, не знаешь как будет лучше тебе, и спросить некого. Мне страшно. Я не хочу ничего спрашивать.

Продолжение этой песни весьма занятное.
Продолжение.
Я снова должен петь эту песню. 

— Он говорил что-нибудь еще?
— О… о тебе? 
— Неважно, в любом случае, мне все равно. 
— Нет-нет-нет… просто… нет-нет… он говорил столько всего, я просто пытаюсь вспомнить самое лучшее. Итак…

Лучшее.

— Он думал, что ты очень симпатичная, ну… круто смотрелось, когда ты покрасила пряди волос в цвет индиго.
— Правда?

И он интересовался тем, как ты училась танцевать, так, словно никого нет рядом. Но он держал это все в своих мыслях, то, что он видел, осталось невысказанным. Если бы я мог сказать ей, сказать ей все, что вижу, если бы я мог сказать ей, сколько она значит для меня… Но мы далеки, как небо и земля… И я не знаю даже, с чего начать. Если бы я мог сказать ей, если бы я мог сказать ей… Но что делать, если между нами лежит такая огромная пропасть? Что делать, если расстояние слишком велико? И как сказать «я люблю тебя»? Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя… Но мы далеки, как небо и земля, и я не знаю даже, с чего начать. Если бы я мог сказать ей, если бы я мог…

«Я сразу влюбился в твою маму, и ни разу не пожалел об этом. Мы были счастливы, когда родился ты. Любовь с первого взгляда — это не значит, что ты обречён».
Остановите землю, она кружится, мы все словно на огромной карусели. Голова кружится. Всё кружится. Прожектора слишком яркие. Слепит.
«Я тебе не дам нужный совет, но скажу кое-что: будь настойчивым, не сдавайся легко. Поверь моему опыту. Мне понадобилось много лет, я не отступил и получил желаемое».
Аплодисменты. Эхом. Сердце замирает. Лица размазываются и плывут, точно потёкшая акварельная картина.
«Дурак, кто вообще из-за такого расстаётся? Ладно, Зои тоже убила бы меня. Я воскресал много раз, и ты воскреснешь».
Представление ещё не окончено. Овладевает коварное желание совершить кое-что безумное.
«Я думаю, ты должен сказать ей. Не упускай время».
Нечто безумное. Гудит в ушах, в голове, гудит, гудит, гудит, сводит с ума.
«Так впусти солнечный свет, потому что ты поднимешься, ты воскреснешь, едва ты посмотришь вокруг, тебя найдут».
Сбежать со сцены бродвейского театра. 

— Прости.. — тихо, неуверенно.  — Прости
— Что? Что ты делаешь, Том? — одними губами, и то едва заметно шевеля. 
— Я извиняюсь даже на сцене. Прости. Мне надо . . . — все смотрят, зрители недоумевают.  — мне надо уйти, прямо сейчас!
Убегает. Не остановить. Вырывается.
К чёрту Бродвей. К чёрту весь мир.
Он позволил этому случится.

the world falls away
the world falls away
and it's only us

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
И грянул гром. Над моей головой. Я бежал прямо, прямо по дороге, просто бежал, пытаясь понять, что делать дальше. У всего есть конец, какой-то финал, даже у такой безумной истории. Сбежавший актёр. За спиной щёлкали камеры и спину освещали яркие спины. Дальше бежать они не решились, боясь за свою дорогостоящую технику. Тяжёлые, грузные тучи тёмно-серого цвета наконец прорвались, хлынул ливень, а мне было безразлично. Есть ли разница, бежать под дождём, бежать под звёздным небом, от самого себя и всего что окружает? Я знал лишь то, что бегу к ней. Пусть этот путь оказался не очень коротким, не очень лёгким. Сбежать со сцены на втором акте — не самое сложное решение. Мне придётся выплатить немалый штраф за нарушение контракта, но всё того стоило. По крайней мере, они не смогут теперь написать, что возвращение Тома Холланда неудачное и он разучился играть. Это было самое эффектное выступление в истории Бродвея. Люди смотрели, оборачивались, удивлялись, отпрыгивали от меня, ещё бы, я был самым настоящим безумцем.
Ничего здесь не изменилось. Только . . .
я изменился.

Я помню, когда разбился, подворачивая неудачно ногу во время репетиции. Разбился вдребезги, потому что жизни не представлял без своего мира. Получить травму для молодого артиста — это конец и на то множество причин. Я был готов бросаться с мостов, навечно запереться в своей комнате, отрастить бороду, и ещё миллион безумных идей. А в тот вечер моя травма стала чем-то незначительным. Мелочь, которую спокойно отметаю в сторону. Осознание собственных ценностей. Прежних нет. Страшнее всего — потерять её навсегда. Эта потеря начала казаться мне концом. Всё поменялось. Я благодарен за всё, что произошло с нами за этот лучший год жизни.

///////////

Каникулы закончились.  Дни под палящим солнцем или в заснеженных Альпах истекли. Балаган вернулся домой. Это произошло весьма неожиданно. Я отсыпался после перелёта с температурой тридцать семь и шесть. Последствия бега под холодным ливнем. Пытался проваливаться, утонуть в подушках и пуховом одеяле. Прохладно. Пеппер определённо заходила сюда, потому что пастельное бельё чистое, белоснежное и пахнет лавандой. Пыль на полках смахивает одна милая женщина, впрочем, и другую работу делает она, а миссис Старк [назови её мамой наконец] отвечает за стирку белья. Так уж вышло, никто не думает нарушать традиции. Мои друзья, моя семья — они вернулись и очень по-дружески развели шум на весь дом. Все обсуждали отпуск, делились впечатлениями, расклеивали фотографии на стенах. Я всё же выбрался из белой горы, тёплой постели и когда вышел в коридор, по правде говоря, застал себя за одним странным занятием. Плачь. Одни говорят «мужчины не должны стыдиться слёз», другие «ты мужик или кто?» Я плакал, потому что вернулась моя семья, потому что пытался найти среди них её и тщетно. Моей Зен среди них не было. Потом мы завтракали хлопьями с молоком, нарезали фрукты, слушали истории друг друга. Как и ожидалось, мой побег весьма обсуждаем на ютубе и в твиттере. Если они узнали об этом, официально всё плохо. Плохо для актёра мюзиклов. Хорошо для Тома, у которого грандиозные планы на будущее. 

— Что читаешь? — склоняется над младшей, заглядывая в книгу. Тридцать секунд, и она прижимает её к груди раскрытыми страницами. 
— Не твоё дело, — точно м л а д ш а я, несговорчивая, на своей личной волне, других и близко не подпустит, если не захочет того сама. 
— Да ладно тебе, я успел прочесть, — отмахивается, выпрямляя спину. 
— Не повезло мне с братом. Мэг Кэбот, слышал? 
Том едва сдерживает улыбку победителя. Умение сыграть в жизни весьма полезно. Повелась. Поверила. Два ребёнка. Одному хочется рассмеяться, другой хмурит светлые бровки. 
— Она пишет в стиле дневников?.. 
— Я девочка и для меня это нормально, читать красивые истории о принцессах.
Принцессы. Принцессы. Улыбка постепенно выцветает, как и мимолётная радость на лице. 
— Ты идёшь ужинать, Питер?
Оборачивается на голос в своей глубокой задумчивости. Доходит с опозданием. Хватает подушку с кровати, запускает в сторону Тони. Недоумение. Немного шока. Больше спокойствия. Снова недоумение и изогнутая бровь. 
— Ты ударил отца? 
— А ты решил словить все подушки?
— Чтоб знал, Марк ужасно тебя воспитал.
Оба смеются. 
— Назови меня сыном и полетит что-то потяжелее.  
— И это мой сын?
Хохочет, складываясь пополам. 
— Люблю тебя, пап.
Закидывает руку на плечо.

Том расхаживает по коридорам в пушистых тапочках, штанах hello kitty и большой, просторной футболке. Без особого энтузиазма, по правде говоря, дует в бумажный свисток. Общий сбор. Ему бы книгу, чашку ройбуша, клетчатый плед и широкий подоконник. Меланхолия. «Мне плохо». Табличку на дверь «не беспокоить». И вместо того, чем обычно страдают при расставаниях, послушно выполняет поручения Тони. Сегодня был повод. Мама возилась на кухне с самого утра, потом к ней присоединилась Зои, чуть позже Джессика, ещё чуть позже заставили помогать Хлою и Саран. 

— Готов поспорить, вот таким наша девочка больше не занимается, — папочка намекает, что подобная работка тоже не для него — относить в просторную столовую закуски. Тем временем Том даже не задумывается над тем, чтобы переодеться. Розовые штаны вполне приемлемы, разве нет? Скажи нет, будет спорит, тут без шансов. Очень скоро теряется во всей этой большой и шумной семье. Стоило поселиться в Италии, честное слово. Как бы миссис Нельсон завтра утром не схватилась за сердце, когда все разойдутся, оставляя дом перевернутым вверх дном. Холланд зачем-то надевает очки [а вообще зрение чуть упало], ходит по дому из одной точки в другую уткнувшись в экран айфона. Сам заработал, можно гордиться и хвастаться. На голове ситуация «после урагана», волосы вьются как никогда прежде, даже безбожно. Почему её нет рядом, а? Она знает, что делать с его волосами, она знает как правильно обнимать в такие моменты, она знает абсолютно всё, и это всё ему полностью подходит. Где же ты, когда я так долго искал тебя?

После ужина все рассаживаются в гостиной: на диванах, на креслах, просто на ковре и на подушках. Увлечённо обсуждают свои поездки, делятся впечатлениями, улыбаются и смеются, как в с е г д а. Пока Тони не похлопает в ладоши, а взгляд Эванса не станет более серьёзным [лёгкая улыбка всё равно останется]. 
— Я давно перестал включать музыку на общих сборах, потому что вашего хора достаточно. Сегодня ровно год с того дня, когда я показал вас миру. Думаю, я молодец и это хороший повод выпить, — так и сделает, отпивая вина из широко бокала.  — Конечно, вы стали теми, кем являетесь сейчас не только благодаря мне. Вы сделали невозможное, почти. И очень жаль, что наша девочка где-то далеко.. — выдерживает паузу в пол минуты, смотря на пустое место, словно для неё предназначенное. Посмотрит и Том, блокируя экран телефона. 
— Она была одной из первых, кто согласился на безумие, кто был смелым, как никто другой. Поэтому, мы откроем первую бутылку шампанского и выпьем за нашу звёздочку, — протягивает руки, Эванс вручает бутылку, молча, но выражение лица красноречивее всего. Встав в центре гостиной, в центре круга с е м ь и, откупоривает бутылку и благо кто-то успевает схватить ведёрко со льдом, потому что выплёскивается поток шипучей пены. Ковёр спасён. А потом все дружно посмотрят на Тома, забившегося в угол. Пожимает плечами.
— Тебе стыдно, поэтому очки надел? — и даже лёгкий пинок в плечо от Пеппер не поможет, продолжит сверлить взглядом. 
— Да, Том, Зен очень не хватает, — Лиз обхватывает ладонями бокал, отводит изумрудный взгляд, а голос невероятно мягкий, спокойный. 
— Она определённо королева трапеций, — поддержит Бен, более сдержанно. 
— У меня никогда не было таких подруг. Она всегда приходила на помощь, спасала меня из самых нелепых, странных ситуаций. Это женское, мужчинам не понять, — Джессика мелодично щебечет, грустно улыбается, тонкими пальцами обхватывая ножку бокала. 
— Я очень виноват перед всеми вами, — эта фраза по определению Прэтта, опустившего до ужаса виноватый взгляд. Даже не притронулся к своему бокалу и чувство, вот-вот на колени упадёт. Зои скажет, что сестры не хватает, пусть и головной боли от неё достаточно. Хлоя и Саран закивают одновременно, ритмично [сдружились], говоря, что Зендая всегда знала какой оттенок лака для ногтей подобрать, какое платье надеть и как наглым мальчишкам ответить. Духи подбирала и блеск для губ. Все вспомнят, напомнят, и очередь достигает его, что неминуемо, будто они решили сыграть в такую игру. 
— Мне тоже нужно сказать? Не думайте, что вам всем так плохо, а мне хорошо. У меня стресс. Я сделал много глупостей. Поверьте, если начну вспоминать, это до утра.
А больно так? Больно? Больно осознавать, что воспоминания — это прошлое, неповторимое? Том удалится пораньше в свою комнату, закрыв дверь на замок.

Для чего ты сбегал со сцены, Холланд?
Чтобы её вернуть.
Так что ты забыл в этой комнате?

Я знал лишь одно: хочу вернуть её. Остальное будет дано мне. Желания порой мало, а бывает и достаточно. Рюкзак на плечо и поехали. Из дома я вышел в четыре утра, и благо никому не понадобилось в уборную [обычно где-то с четырёх начинаются забеги], так как моя поездка совершенно секретна. А может и стоило посоветоваться со взрослыми, может и стоило сделать как взрослые, только времени н е т. Мы упускаем время, а оно не возвращается назад, оно испаряется. Мне так много нужно сказать, потому и кажется, что времени слишком недостаёт. Мокпо — Сеул — Мадрид. Таков мой маршрут, а дальше будь что будет, отдаю себя в заботливые и ловкие руки судьбы. Я свято верю, если нам суждено встретиться, красная нить приведёт меня к ней. На мне серая футболка, потёртые кроссовки, чёрная кепка, запутанные наушники в рюкзаке, плеер и мятная жвачка. Бумажник с кредитными карточками, немного долларов, лимонные конфеты. И я без понятия что д а л ь ш е.

Мимо худенькая девушка в мини-юбке. Стройные, загорелые ноги, длинные волосы. Парни засматриваются, провожают восхищёнными возгласами. Здесь все смуглые, густые брови, тёмные глаза, чёрные, смолистые волосы. Пестрят в глазах платья разных, насыщенных цветов. Красные, жёлтые, чёрные в красных горох и крупный цветок. Волосы украшают пышные, алые розы, на запястьях звенят браслеты. Повсюду много фанатов футбола и за несколько минут мимо прошло несколько футболистов, у которых даже автографы просили. Мадрид пёстрый, яркий, окунувшийся в разноцветное озеро красок, дышащий солнцем и горячим воздухом. Том сдвигает на переносицу чёрные очки, упирается подбородком в столешницу столика, краем уха подслушивая местную музыку, льющуюся из колонок под потолком. Второй час он наблюдает за оживлённой улицей из окна, которое на всю стену, кафе, и потягивает холодный, томатный сок, правда, по трубочке пробивается едва-едва. Сделать потом думать, вполне в его стиле. До сих пор верится с трудом во всё это: она принцесса, её увезли домой, он приехал за ней. Сцена этого представления — Испания. Просто закрой глаза и представь себя героем кино, тогда будет легче. Заговорил телевизор где-то за спиной — оборачивается. Вот она, судьба. Женщина приятной наружности сообщает что королевская семья перебралась во дворец в Сарсуэлле, и что по всей стране поползли неподтверждённые слухи о возвращении некой принцессы. 
— Есть, — щёлкает пальцами, замечает заинтересованные взгляды, вдруг направленные в его сторону, а кажется, выпалил своё победное «есть» очень тихо. Кажется. Просидеть полтора часа в кафе не особо сложно, ведь так? Правда, не стоит торопиться и думать, что всё будет так же легко и просто дальше. Дворец — это не дом Тони, и королева — не сам Тони, который позволяет любое безумие и относится ко всем с великим снисхождением.

Кататься на таски здесь довольно просто — покажи доллары, и они заговорят на любом языке. Сидя на заднем сиденье и роясь в рюкзаке, он параллельно продумывает план как попасть во дворец. Том не знает совершенно ничего, даже то, что этот дворец полностью закрыт от посторонних. Его подобное беспокоило в последнюю очередь, а з р я. Для начала план таков: просто попытаться поговорить, попроситься по-человечески, представляясь другом принцессы. До чего з а б а в н о. Машина резко тормозит, ударяется лбом о спинку водительского кресла. Сервис. Раздражённо кидает помятые доллары и выбирается из душного, прокуренного салона красного автомобиля, которому явно лет двадцать. Отъезжает, тарахтит совсем не по-королевски. И почему тебя это волнует теперь? Территория и сам дворец небольшие, не такие, как показывают в кино. Впрочем, откуда ему знать, что дворцов здесь достаточно, и одному позволено быть маленьким, уютным, словно «дом родной». Газон безусловно подстрижен ровно, клумбы засажены цветами, а из кустов сотворили ровные, идеальные фигуры. Идя дорожками, приближается к особняку на вид [дворцом назвать сложно], и конечно же, его встречают люди в тех же чёрных костюмах, и у каждого обязательно наушник в ухе. Не любит людей в чёрных костюмах. 
— Привет, — поднимает руку, благо не додумался помахать будто своим старым друзьям. Один останавливается, другой подходит ещё ближе, снимая солнцезащитные очки. Том весьма типичен, желая спросить «вы их носите, потому что солнце печёт или для крутого вида?" 
— Молодой человек, это частная территория, мы вынуждены попросить вас покинуть её. 
— Дело в том . . . — половина уверенности на отсечение, другая оказывается весьма хрупкой, и эти мужчины оказывается, весьма большие и широкие.  — я приехал к своей подруге, — заявляет с остатками уверенности, даже кивает головой смотря в упор на охранника. Они обмениваются важными взглядами. 
— Молодой человек, покиньте пожалуйста территорию дворца.   
— Вы хорошо меня слышите? Мне нужно увидеть мою подругу, слышите, п о д р у г у. Мисс . . . нет, как у вас правильно? Да плевать. Мисс Коулман. Я хочу её увидеть, — пока держится, пока голос не дрогнул, твёрдый и ровный. 
— Мне очень жаль, но здесь вы вряд ли найдёте мисс Коулман. Молодой человек, не вынуждайте повторять нашу просьбу. 
— Её увезли сюда! Это правда, я её друг! Друг! Вы должны . . . аай, — вынимает телефон из заднего кармана, тычет им прямо в лицо, замирая в ожидании и нетерпении. Мужчина смотрит очень внимательно, смотрит где-то с минуту и переводит невозмутимый взгляд на незваного гостя. 
— Прошу прощения, мы не знаем кто эта девушка. Я прошу вас в последний раз, покиньте территорию дворца. 
— Ладно-ладно, я понял, вы что-то скрываете. Я всё равно заберу её отсюда, ясно? Ха, — выдёргивает наушник из уха охранника [мотивы неизвестны], победный возглас издав очень артистично, и так же артистично разворачивается, уходит. Кидает взгляд на окна, пропускает лисью улыбку, полный уверенности что она внутри.

Том решился совершить ещё одну попытку в тот же день, надеясь покончить со всем к ночи. Иначе придётся отправляться на поиски отеля, но для начала на поиски какой-нибудь карты. У дворца была обратная сторона, и на обратной стороне любимые б а л к о н ы. К сожалению, исполнить серенаду не сможет, это привлечёт лишнее, очень нежелательное внимание, да и как знать, где расположена её спальня. Зендая — принцесса, удивительно, правда? Перебирается через забор, через подстриженные кусты и клумбы, крадётся согнувшись по поляне, покрытой зелёным ковром из газона. Срабатывает система полива, и почему ему настолько везёт? Напоминает. Ностальгия. Первый побег. Только с Тони было н а м н о г о проще. Осматривается опасливо по сторонам — никого. Стоило лишь начать карабкаться как раздались громом среди ясного неба крики и топот чёрных-чёрных, начищенных ботинок. Попался. На первом этаже п о п а л с я. Впрочем, плохая идея. Хуже этого только случайный визит в спальню королевы. И это всё происходит с ним, серьёзно? 

— Неет! Дайте же объяснить! Отпустите меня, отпустите! — точно маленький ребёнок между двумя амбалами, который болтает ногами в воздухе и норовит вырваться несмотря ни на что. 
— Я буду жаловаться! В посольство! Я должен увидеть её! Это вопрос жизни и смерти!
— Молодой человек, ещё одна попытка и мы вызываем полицию. Будьте благоразумны.
А потом слышит отдаляющиеся «усилить охрану, безумцев развелось».   
— Идиоты, чёрт . . . чёрт! — когда запаса слов не осталось, когда близок к отчаянью, пусть и не испробовал всё, что пробралось в голову. Мысли несутся вскачь, как и эмоции внутри, а кровь вскипает от нетерпения и хлынувшего адреналина, с н о в а. Ему бы стать человеком-пауком на остаток дня и получить дозу своего счастья.

Около часа Том бродит поблизости, пиная мыском кроссовок камни, играя в какой-то своеобразный гольф, только камни не всегда докатываются до ямки на дороге. Ничем иным заняться он не мог, кроме как убить время на детскую глупость. Впрочем, из всего произошедшего делает один вывод — необходимо терпение, необходимо ж д а т ь. Подъезжает машина, фирма, обеспечивающая доставку свежих овощей и фруктов. На переодеться у него менее пяти минут, пока работники разбираются с чем-то около машины. Рюкзак закидывает в кусты, подбегает к открытым автомобильным дверцам и хватает тёмно-коричневый фартук с забавной фуражкой. Мужчина застывает на месте, пялится открыто и очень спокойно. 
— Это ты новенький? Опять заснул на ящиках? Мало по шее давали? Тащите ящики, — спокойствие мгновенно сменяется пылкостью и громким голосом. Холланд хватает ящик, кажется с брокколи, пекинской капустой, луком-пореем и цукини. Поднимает на уровень глаз, прячется за широкой спиной другого работника. Не стоило так ч а с т о показывать своё лицо охране. Можно не сомневаться, память отличная у таких нехороших людей. Удивительно, но их пропускают внутрь дворца, позволяя дойти до самой кухни и оставить овощи там. Оставив свою чудо-работу, осторожно и незаметно отходит, бесшумно прокрадывается к лестнице и когда заполняет изнутри ощущение вот-вот и всё получится, до мурашек, слышится тихий кашель за спиной. 
— Послушайте . . . — отчаянно, с видом обречённого точно на смерть, оборачивается и вздрагивает. Лицо новое, совершенно не похожее на другие местные лица. Голубые глаза. Светлая кожа. Американец или британец, определённо с в о й. Выдыхает. 
— Я знаю, это безумие, но подумайте, я пробрался сюда, потому что мне очень надо увидеть мисс Коулман. Пожалуйста . . . пожалуйста . . . — отдалённо понимая, что ничего не выйдет, принимается шарить по всем карманам. Чудесным образом в карманах фартука был блокнот и ручка. На клочке бумаги чёркает свой номер. 
— Опять ты? Вызывайте полицию! Немедленно, полицию! 
— Пожалуйста, позвоните мне. Сообщите ей о том, что я здесь был. Прошу вас . . . погодите, я сам могу идти, — охрана снова берёт под руки и выводит наружу, а Том понимает, что имя своё не назвал и называть поздно, сирены полицейских машин очень громкие. 
— Почему вы такие жестокие люди? Вы отправляете меня за решетку? Может не надо?
— Молодой человек, вы играете с огнём. Вы должны понести наказание за проникновение на частную территорию. Глядите в оба, чтобы не сбежал.
А ты волновался, Холланд, где ночевать будешь.

Рюкзак остался в густых, зелёных кустах и никто в это не поверил, к тому же, Том едва ли понимал, что ему говорят и чего от него хотят. Испанская тюрьма — место довольно чистое и надёжное, можно смело назвать его самым безопасным, только не изнутри. Он угодил не просто в обезьянник, а прямиком в камеру, вероятно, из-за отсутствия каких-либо документов и за столь дерзкое нарушение —проникновение на частную территорию. От одного заключённого узнаёт, что здесь есть спортивный зал и библиотека, подают молоко или сок, бывает яблочный и персиковый, угощают печеньем или йогуртом. Очень мило для тюрьмы и даже с трудом верится, что это т ю р ь м а. Хотя, он бесповоротно теряет связь с реальностью, отказываясь верить, что находится за решёткой. Где угощают шоколадным печеньем и стаканом молока. Правда, не без риска для жизни. Частые разборки, стычки, потасовки и ты можешь стать невольно частью кровавого месива, если верить на слово другим заключённым. В общем-то Холланд отказывается во всё верить, поэтому сидит, прижавшись к стене и думая, что делать дальше. Судебные процессы здесь затягиваются надолго. Кто-то попадает в камеру из-за ложного обвинения и просиживает год, а то и два просто так, беспричинно. Среди таких можно и друзей найти, временных. Испанская тюрьма — это как отдельный мир, такой же опасный, как и внешний, такой же интересный, где можно достать клубничный йогурт или бананы. А по ночам читать сказки, например, о золушке. Днём Тому принесли несколько книг, чем занимает себя до вечера, до ночи. Лёжа на кровати, задирает ноги к матрасу второго яруса, вытягивает руки, проверяя насколько сильно страдает зрение. 
— Эй, парень, ты за что здесь? — сиплый голос сверху. 
— Пытался девушку вернуть вот и . . . — а почему они говорят, что не знают её? 
— И где твоя девушка? 
— Чёрт знает. Надеюсь, где-то на свободе.

Холланд лениво подталкивает поднос с пустыми тарелками, которые наполнят картофельным пюре и кусочком рыбы в томатном соусе, толкает невзначай амбала, который любит белые и серые майки, дабы демонстрировать свои бицепсы, ловит его злобный взгляд, отвечает равнодушием. Холланд находит общий язык с теми, кто спокойный, худой, тихий или хрипит. Он будто не видит опасности, которую видят другие, ощущая себя точно в доме отдыха. Безразлично. Откуда такая уверенность что кто-то спасёт? Ведь фей не бывает, волшебных палочек тоже. Волшебства и магии не наблюдается, не доказано, не существует. А уверенность существует и кажется довольно сильной, чтобы овладеть им и двигать. Уверенность. Холланд будет хвастаться тем, что провёл пять дней в испанской тюрьме, а ещё будет навещать своих друзей, благодаря которым пять дней не обернулись кошмарным сном. Впрочем, этот кусок его будущей биографии не так уж важен. Самое в а ж н о е только начинается. 

— Надо же, вы позвонили? Вы поверили мне? — старается выглядеть очень дружелюбным и нормальным человеком, заслуживающим доверия. Голубые глаза. Чудеса случаются. 
— Интересно стало, как ты тут поживаешь. Расскажешь, откуда взялся?
Беседовать через секло не очень удобно и впервые, всё впервые, а мужчина действительно настроился слушать, скрещивая руки на груди и опираясь о спинку скрипящего стула. 
— Меня зовут . . . — перебивает звонок собственного телефона, который лежит перед спасителем [или назовём его феей?]  — можете взять трубку? Мой отец звонит. Вы можете мне помочь? Как только приедет мой отец, вы поймёте, что я не преступник.
Стоит поблагодарить Кристофера за д о в е р и е.

Минут двадцать точно, Том отказывается выпускать Тони из объятий, а потом Прэтт отказывается отпускать Тома, обнимая до хруста. Самое время расплакаться как мальчишка, как ребёнок, как девчонка [смирись что ты не мужчина], потому что они все были здесь. Они все явились помочь. Папочка решает проблемы связями, иначе это могло затянуться, Джессика кутает в клетчатый плед, пахнущий домом, потому что поздним вечером прохладно. Беседе продолжается в минивэне, по дороге в настоящий отель, а не его подобие [тюрьма]. 
— Я поговорил с Крисом, он ничего не скажет, и ты сможешь сделать сюрприз своей Джульетте. И всё же, как ты умудрился? — оборачивается, вовсе не шутя, спрашивая вполне серьёзно. Том вжимает голову в плечи, прячется в пледе.  — Мы могли потерять тебя снова! Ты только подумай! Мама в шоке, она ждёт нас в отеле, но она в шоке. Ты пытался забраться на балкон испанской королевы? Даже я в шоке! Я же говорил никогда не делать того, чего я сам делать не стал бы. Говорил? 
— Тони, он напуган, не повышай голос на ребёнка, — Джессика заступается, наполняя салон спокойствием и безмятежностью одним лишь сладким, мягким голосом. 
— Мы ещё поговорим об этом. Пожалуй, мне впервые придётся согласиться с этими двумя идиотами, которые за «правильное» воспитание. А всё из-за тебя, П и т е р.

Кристофер обещал поспособствовать и вывести принцессу под вечер, вероятно, королева не будет против одного вечера развлечений. Один вечер. Теперь стойкое ощущение, что одного вечера слишком м а л о. Одного дня было недостаточно. Но если обернуться, увидишь всю семью, увидишь, как они репетируют, как они волнуются перед своим выходом, как они молятся и по вискам у некоторых текут влажные дорожки. Увидишь и поймёшь, что невозможное возможно с ними. Поверишь себе. Поверишь в себя. Целое шоу организовано для них, для него, для одного шанса, возможно, последнего. Тони заявил, что «ради тебя, ради тебя всё шоу пустилось в испанский тур, не облажайся». Папочка крепко обнял, пожелав удачи. «Ты же мой сын, если сделаешь всё правильно так уж и быть, буду гордиться». Его выход в самом конце, её место посередине в первом ряду. А теперь шоу начинается.

Я непомерно волнуюсь. Подрагиваю. Вдыхаю глубоко, смотря на кусочек звёздного неба. Я не знаю, что будет после того, как выйду на сцену; она уйдёт или останется? Последний номер. Она рада видеть всех, с н о в а? Она рада увидеть семью? Она будет рада увидеть меня? Вопросы роятся в голове, жужжат роем пчёл, а лучше бы всё отпустить. Скоро мой выход, скоро точка невозврата и я очень хочу вернуться её. Моей мечтой стала одна всего лишь фраза: «давай вернёмся домой». Мой выход. Прожектора слепят. Мой выход. Звёзды засияли ярче. Я хочу увидеть звёздное небо держа тебя за руку. Я буду петь.

Я не хотел устраивать такой беспорядок, я не думал, что все зайдет настолько далеко, поэтому я просто стою здесь в раскаянии, ищу, что сказать, что сказать… Нет слов, нет слов, мне нечего сказать. Я думал, что могу быть частью всего этого, у меня никогда не было ничего подобного. У меня никогда не было такой идеальной девушки, которая каким-то образом увидела все лучшее во мне. Я знаю, что это не самое достойное оправдание, знаю, что никто, ничто не способно объяснить все то, что я совершил.

я только и делаю, что бегу.
так как мне сделать шаг.
выйти на солнце?
выйти на солнце.

words fail (dear evan hansen)

Делаю шаг вперёд. Разворачиваюсь. У меня ещё одна песня в запасе, ведь я хочу рассказать, как ты прекрасна. Как прекрасна твоя улыбка и как важно мне многое сказать тебе. Смотрю в твои глаза и наконец вижу не видение, а реальную тебя, с чертовски красивыми глазами. Как сказать я люблю тебя? Как сказать, если не песней? Я знаю, ты поймёшь. Я знаю, мы всегда на одной волне, мы всегда понимаем друг друга. Мы можем стереть недопонимания, мы можем отказаться от прошлого и протянуть руки друг другу.

if i could tell her (dear evan hansen)

Сегодня я пел для тебя, мой голос лишь для тебя, моё сердце, сквозь которое проходили слова, душа, свободно поющая. Я рассказываю тебе, что всё ещё люблю тебя, всё ещё л ю б л ю. Я раскаиваюсь, на колени становясь и верю свято, ты услышишь меня, потому что никто более не сможет услышать меня так, как ты. А когда всё стихает, становлюсь напротив, несмело поднимаю взгляд, закусывая губу, потому что в о л н у ю с ь. Зрителям любопытно, зрители замерли, не сводя взглядов со сцены. Я вижу лишь т е б я.

— Немного . . . неожиданно? Пытался иначе, но вышло только так, прости. Мне очень надо было увидеть тебя и сказать кое-что. Вопрос жизни и смерти, серьёзно. Зен, я . . . я дурак, лузер тот ещё, ты согласна? Уверен, да, ты согласна. Я идиот, потому что позволил тебе уйти так далеко, позволил этому всему случиться, а ведь мог . . . остановить тебя. Зен, я пытался жить дальше, но всегда приходил к выводу что без тебя не могу. Ты нужна мне. Ты нужна мне, Зендая Коулман. Я люблю тебя. Я безумно люблю тебя. Ты можешь высказать всё, что думаешь, ты можешь . . . ты многое можешь. Ты можешь делать что угодно, ты можешь послать меня, но я сказал самое важное. Теперь бесполезно надеяться на моё отступление. Прости, прости пожалуйста. Прошу. Я люблю тебя! Я люблю тебя!
Громче, ещё г р о м ч е. Этой ночью его признание услышат звёзды. Словно впервые, словно впервые эти слова он произносит перед ней. За кулисами стоит отец, о т е ц, и он подмигивает. Смелость и решительность переполняет, выплёскивается из краёв. Он улыбается, делает шаг вперёд и спускается со сцены. Протягивает раскрытую ладонь, смотрит в глаза. 
— Если ты простила меня, поднимешься? Тебя все ждут, они ужасно соскучились. Я тоже ужасно соскучился. Я больше не отпущу тебя. Если ты сейчас возьмёшь меня за руку, это навсегда. Подумай хорошо, прежде чем . . .

hugh jackman — the greatest show

Ярче звёзд засияет сцена. Ярче полярной звезды засияет она. Это тот момент, которого вы ждали и искали во мраке. Это захватывает и отнимает ваш рассудок. И всё, что казалось реальным остаётся позади. Здесь мы заставим вас поверить в невозможное, поверить, что иллюзия тоже реальность.  Это пламя, это свобода, это поток. Туда, где всё украшено всеми красками цвета, туда, где беглецы правят ночью, где невозможное становится правдой, и оно захватывает вас, это величайшее шоу. Мы зажжём его, мы не падём вниз, и солнцу теперь не по силам остановит нас. Смотрите, как оно претворяется в жизнь, оно захватывает вас. Это величайшее шоу. Мы выходим на сцену, мы зажгли и будем зажигать. Новые поколения не станут нашей заменой. Им не хватит жара чтобы развести такое пламя. Это всё, чего вы когда-либо желали, это всё, что вам когда-либо было нужно, и это вот оно, прямо здесь, перед вами.

Их строки. Их голоса звучат сливаясь. Быть может, в последний раз на этой сцене, быть может последний шанс подхватить и подбросить к звёздам, покружить словно на карусели. Быть может. Невозможное, ставшее реальностью. В этом танце он идёт за ней, в этом танце хватает за руку и тянет к себе, ладонь прижимая к пояснице. В этом танце он нежно ведёт пальцами по щеке, утопая в сияющих янтарём, глазах. 
— С возвращением, — шёпотом.
Даже если на мгновение, даже если в последний раз, этот фейерверк в нашу честь. Даже если на один миг, этот миг затмит наши жизни. Этот миг н а ш. Когда мы сияем звёздным светом в последний раз. Моя безумная любовь безгранична, как эта ночь, как это небо, как этот танец. Это величайшее шоу — наша жизнь, величайшее шоу стало нашей судьбой.

0

3

Сорок минут для влюблённой души всё равно что сорок секунд, определённо мало. Он много молчит и мало отводит от неё взгляд; чёртовы сорок минут. На сорок минут они в прошлом, снова в семье, там, где всегда уютно. Сегодня он — наблюдатель; наблюдает за всеми стоя в стороне и добавляя всему весомости. Принимать реалии будет ещё сложнее, ещё больнее, когда перед глазами их объятья, их улыбки, в ушах их голоса. И это кресло возненавидит, потому что оба в нём сидели последние минуты. Делить кресло на двоих, обнимать за плечо, переплетать пальцы, для этого вечности мало, а сорок минут — это просто издевательство, насмешка. Тома ничего не беспокоит, ни охранники у двери, ни виноватый друг, ничего, кроме Зендаи несомненно. Разобраться с остальным ещё успеет, а у них десять минут осталось. Вино на джинсах — пустяки, всё незначительно. Улыбается, пока не переведут стрелки на него. Раскрытие этих тайн, вот что немного неловко. Друзьям достаточно минуты чтобы выдать в с ё, а он смотрит на них взглядом Ракеты из комиксов марвел — «я вас всех поубиваю». Не успевает ни ответить, ни вида нужного состроить, знакомый уже голос раздаётся. Ничего не успевает, только рот открыть. Ей пора. Никого это не устраивает, наступает тишина и неодобрительные взгляды в сторону Кристофера. Только Том понял, что бессмысленно, абсолютно всё бессмысленно; быть может, есть смысл в том, чтобы прийти к королеве и встать на колени, а остальное не прокатит. Не держаться за руки, отпустить, смотреть как неспешно отходит, вопреки своим желаниям, вопреки взглядам, которые просили задержаться. Можно кого угодно посадить в клетку, только не Зен; не ту девушку, которая ассоциируется со свободой, безумными приключениями и полётами без страховки. Кто угодно, только не о н а. Кивает. Не могу обещать, Зен, что похлеще тюрьмы чего-нибудь не случится. Холланд стоит неподвижно на месте, ничего кроме всеобъемлющей пустоты не чувствуя. Ему неожиданно всё равно на всех и всё, ему ничего не хочется, разве что забиться в угол, надеть очки и проходить новые, сложные уровни, занимая чем-то мозги. Пожалуй, впервые ему не хочется ощущать жизнь, а хочется застрять где-то, где ничего живого нет. Тихо выдыхая, разворачивается, собираясь уйти к себе и в последний миг слышит г о л о с; голос способный вернуть к жизни. Он и вопросов не задаёт, нет необходимости в объяснениях, ему всё понятно. Уголок губ дёргается в попытке растянуть улыбку, ладонь скользит по спине к пояснице, веки опускаются и всего на секунду. Секунда — это обжигающий коктейль из множества ингредиентов; множество вкусов на губах и множество ароматов, кружащих голову. Было как всегда безразлично что смотрит кто-то, было невероятно, словно жизнь возвращается к ослабшему, полумёртвому телу. У молодых не бывает золотой середины, лишь крайности — взлетать или падать, жить или умирать, и больше ничего не нужно. Этот поцелуй не был прощанием, н е т, иначе слишком жестоко. 
— Я буду ждать . . . — я понял, что готов ждать, вне зависимости от времени.

Эта безумная жизнь вынуждает почувствовать себя самым одиноким человеком на планете несмотря на то, что вокруг так много б л и з к и х. А он одинок, и поглощённый своим одиночеством не замечает ничего вокруг, ничего и никого. Опирается локтями о колени, сгибается и, наверное, думает каким образом встретиться с ней ещё разок. Не смотрит на Пеппер, можно решить, что вовсе игнорирует, но на самом деле слушает, склонив голову. Забавно-грустно слушать истории из детства, которого будто и не было, потому что ни черта не помнит, а порой хотелось бы. Очки — это очень мило. Интересно, я похож на отца в этих очках? Смотрит на конверт с каким-то недоверием. Но оживление немного заметно, ведь не надо ломать голову как встретиться с ней в ближайшее время. 
— Прости, — и тебе ничего пообещать не могу, Пеппер. А когда прозвучит долгожданное мама? Хотя бы в мыслях, хотя бы где-нибудь, это должно случится. Он ничего не может обещать, ничего не может сказать, смотрит на конверт как на последний шанс, на то, от чего вся жизнь зависит [быть может так и есть]. Он слишком молод, не способен сполна оценить, что имеет, не может понять наконец, что в семье жизнь не так плоха и всегда можно что-то придумать. Напоминает подростка. Просто молодость — сложная штука.

Во дворец полагается надевать галстук? Том справляется очень плохо, стоя напротив зеркала с очень мрачным видом. Появляется Тони за спиной и мотает головой мол «не пойдёт», хочется ответить «спасибо и без тебя знаю», но молчит, глядя на отца в отражении. Безмолвные переговоры заканчиваются тем, что мама поправляет галстуки обоим. По пути к машине чья-то рука сжимает плечо и всю дорогу кто-то рассказывает нелепые истории из своей бурной молодости, и это несомненно, п а п а. Холланд изволил улыбнуться, потом расхохотаться и сообразить, что любит отца несмотря ни на что. Выходя из салона автомобиля, окидывает важно-серьёзным взглядом придворного, придерживающего дверцу, застёгивает одну среднюю пуговицу на пиджаке и протягивает раскрытую ладонь Пеппер. Слыша глубокий вдох сына, будто на расстрел идёт честное слово, закидывает руку на плечо и не отпускает до самого конца мудрёного пути по дорожкам через сад. 
— Помни, ты всегда можешь отказаться. Я твой отец или нет? Моё имя ещё что-то значит в этом мире.

Он впервые видит королеву так близко и впервые присутствует на королевском приёме — не очень удобно. Старается смотреть на каждого присутствующего одно количество времени и не засматриваться на неё, решив, что так надо. Рядом сидит Тони, перед ним Пеппер, а с другой стороны миссис Сон с которой едва знакомы, но особа очень приятная и молодым людям с ней легко найти общий язык. 
— Не хочешь пиджак снять? — папа наклоняется в его сторону, шепчет сохраняя невозмутимость и спокойствие, ему присущее всегда. Правда, лёгкая нотка озорства улавливается в голосе, когда Старку надо пошутить или разрядить обстановку своей неповторимой личностью. Том резко и отрицательной качает головой, принимая всё слишком серьёзно в отличие от отца. А за столом тем временем беседуют о какой-то истории как в остросюжетном фильме и кажется, до сути ещё далеко. На понять, хорошо это или плохо, просто он ужасно нервничает. Тони не теряет времени, не оставляя попыток подбодрить сына. И наконец, королевское внимание касается непосредственно их семьи. Хорошо или плохо? 
— Привет, — кидает шёпотом, когда Зен под локоть хватает, и только хотел сказать, что стоит дистанцию держать, королева кашлянет не оборачиваясь. Холланд с видом «так и знал, ничего удивительного» переводит взгляд на неё и позволяет себе улыбнуться, только улыбнуться. На большее он не способен в столь стрессовой ситуации. 
— Я уже напуган, поздно. Ещё увидимся, ваше высочество, — откланяется скорее шутливо, словит хмурый взгляд придворного и поспешит догнать старших. Он будто в стране чудес и розы тому доказательство. А ещё кажется здесь повсюду б е з у м и е.
Будет идти позади, склонив голову и слушая разговор. Будет вдумываться и удивительно быстро примет решение остаться несмотря ни на что. Даже Тони пытался невзначай, незаметно намекнуть что идея так себе, но бесполезно, уже ничего не сработает.

* * *
— Если я скажу, что скучаю, вы мне дадите пять лет, не больше, да? — рассматривает фотографию родителей в телефоне, ещё пара минут и блокирует экран, вытягивает ноги, устраивая удобно на столе. Ничего интересного не происходит на экранах, а Кристофер изволил удалиться спать. Иногда ему тоже нужно спать, несомненно. Время позднее. Том точно ребёнок, которого отправили куда-то за тысячи километров от дома и родителей, и теперь, иногда ему хочется вернуться, хочется кидаться подушками в Тони и воровать печенье, которое лучше всех в мире печёт Пеппер. Хочется в такие тоскливые вечера, но странные детские желания пропадают, когда на экране появляется она. 
— Привет? Будто я умею читать прозрачные буквы, — скрещивает руки на груди, не торопясь вскакивать со стула и бежать к ней. Подобные номера дохлые и нежелательные, он по своему опыту знает. 
— Отлично. Ужастик? Нееет. Ты права. Ты всегда права, — шепчет сквозь лёгкую улыбку, рассматривает её на этом чёрно-белом экране. 
— А я за ужастик, — басовитый голос за спиной, заставляет вздрогнуть от хорошего испуга. 
— Ты же пошёл спать . . . — возмущённо. 
— А ты сегодня спать не будешь, да? Мюзикл, пицца и бассейн. Будешь должен.
Том ничего не слышит, влюблённо глядя Зендаю, которая делает сердечко пальцами и посылает воздушный поцелуй. Быстро убирает ноги со стола, быстро кидает благодарный взгляд на Хемсворта и вылетает из комнаты.

Она всё же невероятна и фигура у неё грациозная и изящная; завораживает, захватывает, погружает в другую реальность. Губы растягиваются в улыбке, взгляд сияет влюблённость и отблесками жёлтых фонариков. Тихо подкрадывается, обнимает со спины, полностью довольный своей затеей, которая удалась. Остаётся надеяться, что Кристофер снова ушёл спать и не смотрит кино с ними в главных ролях. Впрочем, плевать, они вместе и у них мало времени. А для чувака Криса со временем забавы молодых станут чем-то очень привычным. Целует гладкое плечо, прежде чем расцепить руки и выпустить, словно бабочку. Её бы держать в руках и любоваться сутками напролёт, никогда не отпускать. Против воли Её высочества не попрёшь, и против урчащих животов. 
— Для меня честь ужинать с вами, ага, — сколько можно шутить об этом? Какое облегчение и блаженство — избавиться от пиджака и галстука, и подкатить брюки. Костюмы не созданы для него, а он для костюмов и так будет всегда [так думал Том]. Они любят мюзиклы и старые фильмы, Одри Хепберн всё ещё идеал и самая красивая женщина в мире, конечно же, после Зендаи Коулман. Том безумно любит такие вечера, уходящие в ночь, уютные, напоминающие вечера в Мокпо. 
— Я не сомневаюсь в твоих способностях актрисы, этот взгляд достоин оскара, — улыбается довольно, оттягивая губами расплавленный сыр с куска пиццы; безумно любит сыр. 
— Планы? . . . — после побега с бродвейской сцены какие могут быть планы? Подумаем об этом завтра, а пока есть чем заняться. Дуется игриво, демонстрируя свои актёрские способности. Игнорирует вопрос, очень надутый, и щёки надуты как у хомяка. Чёрный чай с лимоном — классика, но любимая. Не подавиться чаем — выше его сил, и выше сил любого парня, который неожиданно узнаёт, что у его девушки есть ж е н и х. Откашливается, стучит ладонью по грудной клетке, смотря на неё с огромным недоумением.
— Что? Ты серьёзно? Он повыше будет, да? — звучит недовольно-обиженно. Вместо ответов Зен просто ныряет в кристально чистую воду, брызги в лицо, щурится. 
— У меня нет короны, дорогая, — усмехается, отставляя бутылку с холодным чаем. Ныряет в воду в одежде [а как ещё, проигрывать никогда не хочется], подплывает к ней и ловит в объятья, от которых так просто не отделаться. 
— Я сделаю то, что ты хочешь . . . — забудем о Элэн и Диего, забудем обо всём на эти несколько сладких, блаженных минут. Губы касаются губ, рука в мокрых волосах, ладонь по спине. То, чего они оба хотят — целоваться часами, забывая о времени; чувствовать друг друга в полной мере; выхватывать каждый миг, брать всё от жизни и в особенности те минуты, когда в м е с т е. Разум не здесь, здравому рассудку места нет, только чувства, чувства, чувства и полная отдача друг другу. Только чувства. Обрызганы звёздной влагой, влюблены до звездочек в глазах, когда веки опущены, до бабочек и обжигающих искр в животе. Непозволительно вторгаться в их звёздный мир, и непозволительно рушить их личную романтику. Поцелуй мягкий, нежный, страстный — смесь. Он безумно любит её целовать. 
— Что ты имеешь ввиду? . . . — непозволительно вторгаться в их маленькую вселенную, да только не все об этом знают. Отпускает её, делает глубокий вдох и не раздумывая даже, ныряет под воду. Надо было явиться в самый романтичный и самый прекрасный момент всего вечера. Том плохо слышит и плохо видит, что происходит на поверхности, очень старается дабы не всплыть, и мысленно повторяет как терпеть не может эту женщину. А потом шаловливая мысль поиграть, иначе как жить без и г р ы, когда она так долго была всей жизнью. Едва сдерживается, ресницы дрогнут, хохот вырвется из грудной клетки. Как хорошо порой, просто дышать. 
— Теперь мы оба обладатели оскара, поздравляю. Да ладно! Ты мне угрожаешь? — громким голосом вслед, не прекращая смеяться.
Акты в нашем мюзикле меняются довольно быстро.

* * *
Выбраться за пределы дворца — хорошая идея, одобренная самой королевой. Дышать очень хорошо, свободно дышать, не боясь сделать что-то не так. Он начинает привыкать к Хемсворту и даже игнорировать его присутствие, не боясь подойти к Зендае ближе. Испания — яркая страна, пестрящая красками, в особенности красным. Помидоры, клубника, яблоки. Том ходит за ней, держится рядом, не забыв солнцезащитные очки, и дело не в солнце, а в людях которые могут узнать. Испания привлекательна для туристов, для обычных людей, только не для таких как о н и. Быть может, в другой раз получилось бы влюбиться в эту страну. 
— Как всегда парадокс, ты ничего не можешь купить себе, несмотря на . . . — помолчать лучше, сам чуть было не ляпнул, сам опасливо осматривается, вживаясь в роль настоящего телохранителя. 
— Мне тоже нужно что-то с буквой Z, — заявляет очень серьёзно, вынимая бумажник из джинсовых брюк [наконец-то о костюме можно забыть, на несколько часов]. Расплачивается и слышит за спиной какие-то дикие, пугающие даже, крики. Резко оборачивается. Он не привык к таким неожиданностям. Они постоянно на виду, журналисты постоянно преследуют их, только сейчас всё и н а ч е. Будто никогда и не был известной личностью, никогда не скрывался от папарацций; эффект неожиданности — ступор. Кристофер объясняет ситуацию, Том всё равно пялится на стремительно приближающуюся прессу и благо он в очках, не видно этого оцепенения в полной мере. Они налетают стаей хищных птиц, или стаей диких гиен, впрочем, судя по сравнениям, это ужасно; они беспощадны, когда каждому нужна сенсация и каждому нужно кормить семью, а кому-то кормить свою гордость и манию величия. Ты конечно же крут и тебя боготворят в душном офисе редакции, если ты п е р в ы й. Холланд не может понять, кого ненавидит больше: придворных, королеву, или журналистов, а быть может, все в одной куче покрытой ненавистью и отвращением. Дома всё было иначе. Срывается с места, пробирается через любопытную толпу и журналистов; толкается, расталкивает, а перед ней Хемсворт возникает непробиваемой стеной. Ему впервые доверяют такую ответственность, доверяю её и Том не медлит на этот раз. Хватает за плечи, разворачивает и подталкивает вперёд. Она должна быть впереди. Да, когда-то они сбегали и бегали по всему городу, но теперь всё иначе. Это не Мокпо, не дом родной, не жизнь, о которой могли оба мечтать, валяясь на пляже или какой-нибудь лужайке под солнцем.
Они выбегают из очередного узкого переулка, он оглядывается, хватает за руку и продолжает бежать, он сам едва ли не раскрывает себя. Не светитесь перед камерами, чёрт. Яркая вспышка в лицо, слишком неожиданно. Резко отворачивается, склоняет голову и лицо закрывает ладонью, другой рукой её всё ещё держит, всем телом пытается прикрыть. Умные журналисты, получившие звонки своих коллег решили пойти напролом, только бы добыть что-то ценное, принести на стол босса тот лакомый кусочек. Плохо, когда оба известные личности, очень плохо и выхода нет, кроме как придумать что-то. Замечает краем глаза прилавки, бежит к ним и кидает продавцу в руки бумажник, да плевать на деньги. Хватает помидор. Мягкий, сочный, отличный помидор — кидает и точное попадание в объектив. 
— Зен, давай к машине, без меня, осталось немного! — подталкивает её, берёт ещё несколько помидор и закидывает журналистов. Упс, красное пятно на светлой футболке, упс, наверное, камера сломается, когда внутрь просочится помидорный сок; наверное, во дворце не одобрят такой выход из положения и пресса выдаст статью о телохранителе, который кидается помидорами. Плевать хотел на всех, главное, что папа одобрит, а он несомненно одобрит и скажет, что «мой сын». Теперь сваливаем отсюда. А подвеску всё же успел купить и отдаст, когда сядет в машину, где безопасно.

* * *
Когда близится ночь, мысли стаей рвутся из головы, оставляя пустоту; пустота повсюду, пустота в душе. Он, точно ребёнок, безумно скучает, тоскует по тем дням, которые сейчас яркими пятнами на сплошном, сером полотне. Прошлое зажигается огнями, распыляется искрами и взрывается фейерверками в сердце. Прошлое остаётся прошлым и ещё очень рано страдать об этом, если бы только знал. Рука дёргается, ровная полоса крема изгибается змейкой и вовсе стекает с шоколадного капкейка на стол. 
— Чёрт, — откидывает кондитерский мешок раздражённо, упирается руками о столешницу, голову опускает глаза прикрывая и выдыхая. Если бы все проблемы заканчивались на потёкшем креме и пятне на столе, жизнь была куда проще. Ничего хорошего не произойдёт, пока будешь думать о хорошем. Хочешь забыть — забудь о хорошем; забудь обо всём, что произошло с вами. Он не может, только склоняется сильнее над столом. Бесшумные, лёгкие шаги не расслышать из-за стука собственного сердца. Замечает краем глаза, дёргается назад, кивает, поклон едва заметен, потому что пока он гражданин другой страны — освобождён от всех этих п р а в и л. 
— Я почти закончил, сейчас удалюсь, — взглядом отчаянно ищет предметы уборки, чтобы убрать это безобразное шоколадное пятно, растёкшееся по столу из светлого дерева. 
— Нет-нет, не спеши, — королева весьма осторожная, весьма мягкая и тактичная, жестикулирует настолько красиво и плавно, словно это танец. Фрейлина подаёт стакан молока и печенье на блюдце, откланивается, скрывается за дверью, оставляя наедине. На самом деле, очень неловко, очень, до того, что руки слегка задрожат. 
— Приятного аппетита, Ваше величество, — любезничать ему не особо хочется, так как уверенность в том, что именно эта женщина разрушила в с ё, не покидает.   
— Я знаю, Том, тебе непросто, как и мне . . . 
— Нет, не сравнивайте, — пока гражданство американца, дозволено перебивать, или наглости достаточно, чтобы перебить в любом случае? Она смотрит с пониманием, он отказывается верить, что кто-либо в этом месте способен понять. Отрицать, отталкивать, не доверять - молодым быть весьма непросто, особенно когда с тобой говорит старший, особенно когда догадываешься что старший п р а в. 
— Я пришёл к выводу: перед тем, как встречаться с девушкой, проверь её родословную, а вдруг она потерянная принцесса, — смелости сегодня через край, глаза вспыхивают огоньками.  — Всё было хорошо, пока не появились вы. Я потерял девушку, которую люблю и поссорился с лучшим другом, — шоколадный крем подтаивает, растекается ещё большим пятном, а в нём растекается чувство огромной несправедливости. Королева удивительно спокойна, выслушивает внимательно, вынуждая почувствовать себя ребёнок, виноватым и глупым ребёнком. 
— Она приняла решение остаться здесь на месяц, а это подразумевает некоторую подготовку и важные мероприятия. Том, если эти люди, — кем являются «эти люди», никто не удосужился объяснить.  — займут место правителя, Зендая окажется в опасности. Если она откажется от короны, я знаю как буду действовать, но пока она здесь — она нуждается в защите. 
— Почему вы мне говорите об этом? Куда полезнее знать это главе службы безопасности.   
— Я предположила, что тебе не всё равно, к тому же, ты тоже часть охраны.
Весьма дипломатично, весьма ловко подбирая струны, на которых нужно играть. Пара минут, пара слов способны переубедить упрямца, перевернуть весь его внутренний мир.

Спрятавшись в потёмках коридоров, он наблюдает, он становится невидимкой, чтобы иметь возможность наблюдать. Сущая несправедливость, ведь они были счастливы, и ничего не сулило подобной катастрофы, не иначе. Одна лишь мелочь [мелочь только для тебя] разрушает жизнь, забирает всё, что было тебе дорого; не мюзиклы на бродвее, а девушку, которую любишь. Было ли это испытанием чувств или это действительно конец? Шаг вперёд. Слышит голос, родной голос, и эхо, взмывающее над высокими потолками. Смотрит на портрет, чрезмерно серьёзно. Она подходит ближе, а он беспрерывно отматывает время назад, возвращаясь к словам об опасности. Зендая окажется в опасности. Избавиться от навязчивых слов невозможно, слишком весомые, слишком много значат для него. Достаточно открыть книгу по истории, достаточно осознать, что здесь не сказка, а сущий ад. И почему тебя это беспокоит вдруг? Тихими голосами петь в коридоре, танцевать тенями в полумраке, позволять сердцам разрываться, потому что молоды, потому что не желаете мириться с самой большой несправедливостью во вселенной. Сердце дрогнет, слова вспомнятся. Он стоял неподвижно до протянутой руки. Он решительно берёт её за руку, сокращает расстояние и бесстрашно смотрит в глаза. Бояться остаётся лишь себя, лишь своих безумных поступков, потери контроля, потому что это так привычно. Танцевать крайне медленный вальс, оттягивая каждую секунду, танцевать в лунном сиянии и тонуть в любимых глазах. Бояться потерять; бояться отпустить; бояться не почувствовать более тепла её руки. 
— Почему я не могу сказать, что влюблен? Я хочу прокричать об этом на весь мир, — горячим шёпотом по её губам, под музыку, состоящую из биения сердца и только. 
— Я бы хотел, чтобы все было вот так. Почему это невозможно? Ведь я твой . . . — опускает веки, не громче шёпота снова, сипло, не выше низкого, проникновенного тона. Ладонь к ладони, свободная рука ложится на тонкую талию, дыхание смешивается с её, и коридоры кажутся бесконечными; тёмные коридоры как самое укромное место на планете, и луна охраняет их, посылает серебряный луч лишь на них, выделяя из сплошного мрака. Нас любила луна.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
И никто не знает, что я влюблен в девушку, которая принадлежит другому.
Зовешь ли ты его по имени, когда ты рядом с ним? Как ты делаешь, когда я с тобой? 
Неужели ты чувствуешь то же самое? 

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
— Завтра . . . — неужто ты первым разрушишь всё? — тебе рано вставать. Я видел твоё расписание, и . . . — нет-нет, отпускать не хочешь, руку крепче сжимаешь, взгляд отводишь. Послать к чёрту расписание и всё остальное, только в голове грозным эхом «в опасности». Отрезвляющие вспышки, будто молнии, по всему телу, заставляя о т п у с т и т ь. 
— Это . . . это же ненадолго, правда? Месяц и ты будешь снова свободна, мы вернёмся в Мокпо, поставим новый номер, снова будем летать на канатах, — зажигаешься изнутри, веришь в это свято и шепчешь запальчиво.  — тебя все ждут, и я буду ждать, всё будет как прежде, ведь так? Я сделаю всё, что понадобится, обещаю, — признай, что не в силах отступить, сделать шаг назад, растянуть расстояние на несколько метров — нет. Губы растягиваются в слабой улыбке, на мгновение; мгновением кажется всё, и этот танец, и этот невозможно грустный, правдивый дуэт. Отпустишь, потому что приходится отпустить.

Фрейлины весьма очаровательные, носят одинаковые имена, благодаря чему легко запомнить, и сложно объяснить к какой из них обращаешься. Любят реверансы, танцы, и принцессу, чего скрывать совершенно не умеют. Они ходили за ней с самого первого дня, но Том заметил совсем недавно, и в этом находятся как положительные, так и отрицательные стороны. Например, теперь ещё больше глаз направлены в сторону Зендаи, а с другой стороны, их искренность разгоняет порой серые тучи, нависшие над дворцом. Правда, то, что они следуют за принцессой, а за ними сам Том, тоже не очень к р у т о. Расстояние больше на пару метров, досадно.
Из конюшни выводят лошадь, поистине королевскую — шерсть переливается и блестит на солнце. Холланд скрещивает руки перед собой, подражая всем здешним охранникам. Бездушный, отсутствующий вид, замороженный, а очки щадят глаза, невыносимо без них под этим испанским солнцем. Католина и Католина стоят рядом, радостно щебечут, пускаются в хохот пока не появляется на виду сама королева. Реверанс. Том склоняет голову, предположительно, приличия ради. Так как скрывать принцессу более не имеет никакого смысла, было принято решение время от времени появляться перед прессой. Завтра проводить осмотр королевской гвардии будет не Её Величество, а Её Высочество. Огромная ответственность ложится на плечи всех придворных, от фрейлин до самой королевы, дабы всё прошло благополучно. 
— У меня есть пятнадцать минут, и я хочу убедиться в нашей готовности. Томас, — весьма официально, отчего весьма не по себе, слишком редко слышит это обращение.  — не мог бы ты помочь с лошадью? — весьма вежливо, отказываться будет неловко, и глупо. Фрейлины проводят любопытно-озорными взглядами, он подходит близко, улыбается и мгновенно становится серьёзным. Помогает забраться в седло, становясь опорой для рук и для всей Зен, впрочем; если падать, то падать только на него. Только, ей придётся придерживаться множества правил и этикета, а не просто в седле сидеть. Королева напоминает, как правильно, а правильно по-дамски и должно быть, это у ж а с н о неудобно. Том нарочито вынуждает лошадь развернуться задом ко всем наблюдающим и ведёт в противоположную сторону, между рядами воображаемых солдат.
— Этот месяц ты должна выдержать достойно, плевать на то, что пишут. Тем более, если ты не собираешься оставаться, какое нам дело до тупых журналюг. Они были тупыми и останутся такими, — говорить так намного проще, когда никто не видит, и за языком можно не следить. Отходят дальше, а дальше ничего не слышно, королева не торопится приказывать развернуться. Том отсчитывает пятнадцать минут, потому что через пятнадцать минут можно снять чёртов пиджак и расслабить плечи. 
— Здесь всё временно. Завтра ты наденешь платье и как настоящая королева, проедешься перед солдатами. Давай порепетируем, ты должна смотреть . . . как королева, — на безопасном расстоянии, снимает очки, отпускает поводья и отходит на несколько шагов в сторону. Королева переговаривается с кем-то, уходит наконец-то и Том торопится скинуть чёрный пиджак, потому что невозможно жарко; кидает на газон, свободно, беспардонно, плевать. Расстёгивает только три пуговицу сверху — облегчение, выдох. Расправляет плечи, вживаясь в роль солдата королевской охраны.   
— Давай, посмотри на меня, ты должна отличаться от всех, кто был до тебя. Мне нужен твой королевский взгляд, я знаю, ты умеешь, — ведь не зря ты моя к о р о л е в а. Холланд соврёт и напросится на исповедь, если скажет, что не испугался, не открывал биографии монархов, конец которых был весьма печальным; если скажет, что готов пустить всё на самотёк и позволить «тем людям" занять место правителя раньше, чем Зендая уедет отсюда. Сначала она будет в безопасности, а потом пусть творят свои перевороты и переписывают историю. Сначала она должна засиять, и он готов расшибиться, только бы всё шло как н а д о. 
— Ваше высочество, — преклоняется, едва сдерживая улыбку.  — прошу вас дать оценку этой прекрасной охране, которая обещает заботиться о вашей безопасности . . . и не только, — поднимает улыбающиеся глаза; солнце светит слишком ярко, пробирается через густую листву деревьев, блики падают на её волосы; волосы в золотистом обрамлении, глаза необыкновенно тёмные в тени. Подходит ближе, отталкивая легонько любопытную морду лошади, ловит её руку и целует тыльную сторону ладони. 
— Зен, я люблю тебя, я верю в тебя, это всё . . . может стать нашим очередным приключением. Я не собираюсь отдавать тебя «нареченному с рождения», обойдётся, — он смеётся над всем разыгравшимся действом, над серьёзными намерениями серьёзных людей, ибо ничего кроме смеха это не вызывает. Он неожиданно уверен, что никто и ничего не способны всё сломать, и они снова будут счастливы; они навечно счастливы. 
— Давай тренироваться, — отпрянет назад, имитируя звук королевской трубы, правда кулак замена не очень, но дудеть он умеет, пока в глазах плещется озорство и солнечные блики.

Суета во дворце с раннего утра. Том заснул возле камер в десятый раз и Хемсворт понял, что делать замечания бессмысленно. Молодость. Тяжёлая рука на плече, вздрагивает, отрывает голову от стола, а глаза сонно-перепуганные. 
— Я не сплю! — вырывается на автомате, потому что частенько засыпал на рабочем месте и получал то подзатыльники, то краткие лекции, будто рабочее место самое настоящее, как и должность. Протирает глаза, фокусируется на лице улыбающемся лице Криса. 
— Все готовятся к сегодняшнему мероприятию. Давай-ка обсудим, какую позицию займёшь ты. Гвардия построится в половину десятого, а она появится ровно в десять.
Холланд слушает очень внимательно, стараясь не заснуть, не свалиться в обморок; отмечает, что пора бы завязывать с ночным дежурством перед камерами. После разработки подробной схемы и всех запасных планов, направляется на кухню за своей дозой кофе. Придворные снуют взад и вперёд, мимо бесконечно щебечущие фрейлины, охранники, проверяющие налажены ли связь и не будет ли перебоев. Очень важное событие. Шум и гам заполняют первый этаж, привычное спокойствие сегодня отсутствует, как и тишина, которую страшно нарушить лишний раз. Если кто-то толкнет сейчас невзначай, даже не извиниться — это нормально, нормально, потому что первый раз, потому что все беспокоятся. Пресса приглашена. Выносят вазоны с пышными букетами, подхватывают и поднимают повыше платье в чехле, которое вскоре будет отправлено в покои Её Высочества. Холланд оборачивается, идёт задом наперёд, щурится. 
— О, миссис Сон, — замечает теперь знакомое лицо.  — урок не отменили? Столько шума подняли, не ожидал . . . вы можете помочь мне? — не раздумывая, хватает за запястье и тянет за собой, на кухню. Новый преподаватель истории — это нечто хорошее, даже очень хорошее что произошло с ними, в особенности с Зендаей; она не может отказать, конечно, Том очень крепко держит женское запястье и это причина. 
— Ей подадут завтрак через полчаса, я ещё могу успеть. Никуда не уходите, — отпускает, но дверь закрывает, машет рукой поварам, пробирается к шкафам. Он точно знает какое она любит кофе и чем она любит завтракать, ведь должно произойти ещё что-то хорошее. Оставляет на серебряном подносе самую обычную чашку кофе и печенье, которое испёк сам, ночью [и с этими кулинарными экспериментами по ночам пора завязывать], под чашку просовывает стикер. «С добрым утром. У тебя всё получится. Я буду рядом. Я люблю тебя. Дважды люблю тебя». И конечно же, это вручает в руки, которым беспрекословно доверяет. 
— Этот день очень важен для неё, и вы должны поторопиться, чтобы моё кофе она получила раньше. Беатрис! — не вовремя эта женщина явилась дабы проверить, всё ли гладко протекает на кухне и не опоздают ли с завтраком. Холланд берёт её под руку, отводит в сторону, начиная нести какую-то бессвязную ахинею из набора слов, лишь бы отвлечь внимание, пока мисси Сон покидает кухню. Бесстрашно, пусть и понимает, что нарушил тысячи правил за несколько секунд. Впрочем, он уверен, этой женщине самое место в персонале похоронного бюро. 

Две ровные линии. Тёмно-синие костюмы. Ослепительно сияющие золотые пуговицы и разнообразные значки, отбрасывающие блики на лица. Королевский оркестр исполняет приветствующую партию. Её объявляют полным именем и титулом, наблюдающие замирают, парочка журналистов опускают пальцы на спусковые кнопки дорогих фотоаппаратов. Весь двор замер в ожидании и чрезмерном беспокойстве, которое скрывается где-то глубоко внутри, за видом полнейшего восхищения. Том стоит рядом с Крисом, держит руки как он, смотрит как он, пытается вытянуться, но ростом быть как он не суждено. Хемсворт делает оборот, осматривается — пока что ничего подозрительного.
— Я тоже могу покрутиться? 
— Нет.
Другого ответа не ожидал, и пожав плечами, устремляет взгляд на принцессу. Она появляется торжественно, под медные духовые инструменты, непременно в длинном платье, непременно ослепительная. Улыбайся, мальчик, ведь это т в о я королева. Под солнечным сиянием на мгновение всё может показаться сказочной страной, на мгновение забудется всё, пока не появится этот подозрительный тип, ведущий лошадь посреди рядов гвардейцев. «Том, если эти люди, займут место правителя, Зендая окажется в опасности». 
— Я подойду поближе, — Хемсворт довольно быстро научился понимать, когда Том сходит с ума и когда Том вполне серьёзен. На этот раз определённо второй вариант, словно накинули сверху лет пять, повзрослел всерьёз. Пробирается между придворными, наблюдающими с открытыми ртами или взглядами, совершенно восхищёнными. Прессы не так много, приглашены журналисты из пары проверенных изданий и второе известное лицо, благо никто не замечает. Чёрные очки снимает, серьёзно, сейчас не до шуток. По команде генерала ряды расступаются, все как один, стоят ровно, неподвижно, а взгляды устремлены к насыщенно-голубым небесам. Половина пути пройдена, кто-то облегчённо выдохнул, но его что-то беспокоит, прямо теребит изнутри. Сегодня Холланда не подводит интуиция. Незаметно для всех, но заметно для него подозрительный тип вынимает из кармана резиновую змею. Мало кто знал, что лошадь боится змей и никто не предполагал, что кому-то захочется шоу забавы ради. Перепуганное животное встаёт на дыбы, громко-взволнованно ржёт, а Том не уверен, что хватило нескольких занятий для подготовки к такой неожиданности. Подходить ближе опасно. Люди переговариваются, нарастает напряжение, слышно несколько щелчков, больше фото они не стали делать из какого-то человеческого уважения. Всё сорвалось мгновенно, а испуганная лошадь бросается вскачь, дальше от голосов, взглядов и резиновой змеи, которая извивалась, впрочем, как настоящая. Сейчас Холланд оказывается самым шустрым и сообразительным; выхватывает поводья коня генерала, взбирается быстро и очень неуклюже, не успев усесться в седле ударяет ногой в бок, заставляя сорваться с места. Ему доводилось кататься верхом раньше, это одно из хобби Марка, и каким бы скучным не казалось, терпел. 
— Зен! Держись, слышишь! Держись крепко! Поводья натяни! — да плевать что позади любопытные взгляды, фотоаппараты и Хемсворт, решивший с н о в а доверить принцессу этому мальчишке. Теперь начинает понимать смысл тех слов, может быть. Ветер в ушах, в растрёпанных волосах и снова жарко в чёртовом пиджаке, ведь солнце любит всё ч ё р н о е. Кричит так отчаянно и так перепугано, подбивая жеребца мчаться быстрее, ещё быстрее. Сильно напуганную лошадь не остановить просто, он помнит, помнит, как Марк провалялся месяц в больнице со сломанной рукой и ногой после падения, и больно похожее положение сейчас, будто дежавю. Только давайте не будем повторять исход. Лошадь вырывается за пределы дворцовых садов, на какие-то пустые поляны, а потом на широкую тропинку. Во дворце обеспокоены весьма положением, быть может, угрожают Кристоферу увольнением, и ему приходится отправиться следом. Холланд видит лишь один способ спасения, под бешено колотящиеся сердце догоняет Зендаю, вырываясь на один уровень.   
— Зен, главное держись, очень крепко . . . — не собирается объяснять, что собрался делать, времени на объяснения нет. Лошади сталкиваются, прижимаются друг к другу вплотную, он отрывает одну руку и обнимает её за талию. Считанные секунды и твёрдая уверенность. Должен справиться. Иначе полетят на землю оба. 
— Хватайся за меня, скорее!
Раз, два, три. Приподнимает и тянет на себя, держит за талию как никогда крепко. Зендая оказывается в его седле и к нему лицо; перепуганная верховая, ощутив лёгкость, вырывается вперёд, стремительно отдаляясь — это не их проблемы теперь. Жеребец генерала Агустина выдался более спокойным и умным, без привычки брать пример с других; останавливается постепенно и послушно, ни разу не мотнув мордой и не выразив недовольство ситуацией. Том крепко обнимает Зен, крепко прижимает к себе. Им повезло, что в платье не запутались, повезло что, лошадь подол не задела копытом. Всё могло обернуться иначе и куда хуже, вообразить страшно и не нужно, ведь . . . 
— Всё хорошо, всё хорошо, — успокаивает себя или её, или обоих, не понять, но приговаривает тихо, сипловато, словно колыбельную напевает.  — Ты справилась, ты отлично справилась, — ладонями обхватывает лицо, смотрит в глаза — нежно, трепетно, с любовью. За спиной шум, подъезжают чёрные автомобили и Кристофер верхом. Ладони соскальзывают, руки падают, оборачивается, словно под прицелом, странное чувство. Глаза повсюду, он устал от этих глаз, ведь всё закончилось, ей снова п о р а. Спрыгивает первым, протягивает руки, ловит её, а Хемсворт подводит к автомобилю. Остановится, прежде чем взобраться на чёрного жеребца [всё здесь чёрное], едва заметно, но многозначительно улыбнётся. Том прочтёт: ты молодец парень, ты сумасшедший парень, ты отчаянный парень, увёл лошадь самого генерала.

Ты знаешь, как летит время: только вчера были самые счастливые моменты нашей жизни. Мы родились и выросли в летнем тумане, связанные неожиданно наступившими днями нашего блаженства.

Испания всегда солнечная, всегда в золотистом свете и любопытно, бывает ли здесь дождь? Настоящий дождь, а не помидорный. Прошло два дня, уроки и прочий [по мнению Тома] бред никто не отменял, прямо сейчас он направляется в столовую, отдёргивая края пиджака. Очень скоро молится начнёт, чтобы это всё быстрее закончилось, чтобы снять пиджак и брюки, потому что н а д о е л о. Постоянно жарко, неудобно, неприятно липнет к телу. Привычная тишина в просторных коридорах, стук подошвы туфель разносится эхом. Да, чёрт, его заставили надеть чёрные туфли; кроссовки и кеды не прокатят во дворце. 
— Мистер Холланд, вас уже ждут, — Шарлотта не изменяет себе никогда: всегда бодрая, всегда улыбается, всегда выглядит безупречно и ходит с наушником в ухе, поддерживая связь со всей дворцовой охраной.  — Погодите, ваш галстук, — ловко, весьма мастерски поправляет галстук, завязанный кое-как, потому что Том торопился, потому что просыпаться в такую рань всё ещё непривычно. Кивает и улыбается удовлетворённо, указывает на дверь. Насупленный мальчишка только вдыхает поглубже и останавливается, задерживая руку у дверной ручки. 
— Стучать не надо? 
— Нет, в этом нет необходимости. 
— Не может быть.
С а р к а з м. 
— Доброе утро, Ваше Величество . . . Ваше Высочество, — склоняет голову, смотрит на Зендаю, потом взгляд перепрыгивает на пару любопытных глаз. Фрейлины очень внимательны и с каждым разом глядят всё внимательнее и любопытнее. Хочется закатывать глаза, раскидываться неуместными шутками, вести себя до ужаса неприлично, но сдерживается. 
— Спасибо что зашёл, — она как всегда вежлива.
— Это же моя работа, — он как всегда молодой и неопытный, а ещё очень смелый. 
— В этом случае, спасибо за хорошую работу, Том, — она отрывается от каких-то бумаг, сидя за большим, длинным столом.  — У нас урок этикета, поможешь? Нужно привязать Зендаю шарфом к стулу, — даже королева порой занимается озорством и с каким-то удовольствием наблюдает за реакцией молодого человека. 
— Что, простите? . .
— Мы работаем над осанкой, за столом нужно сидеть правильно.
Холланд более вопросов не задаёт, послушно берёт цветочный шарф и отодвигает стул. 
— Простите, Ваше Высочество, если это покажется вам странным . . . мне нужно выполнять свою работу, — он говорит и выглядит очень серьёзно, быть может от привычки, или от общества монарха, которому весьма любопытно понаблюдать. Чуть надавливает на плечи, и это возможность п р и к о с н у т ь с я, а когда-то мог свободно обнимать эти прекрасные плечи. Жизнь несправедлива. Наклоняется, конечно же намеренно, обвивает атласным шарфом, завязывает бант; невозможно не научиться здесь завязывать банты. Момент романтично-странный. Этикет. Откланивается, отходит в сторону, руки скрестив перед собой.   
— Мы не зря проводим урок этикета. Дело в том, что нас ждёт поездка на три дня и мы будем принимать в своём консульстве важных персон. Я не желаю прятать тебя, дорогая, и ты сама должна узнать об этой жизни больше. Томас может отправиться с нами, если пообещает быть предельно осторожным. К сожалению или счастью, ваши лица знакомы многим.

* * *
По неизвестной причине интригу держали до самого взлёта. Вылет был полностью закрытым, без множества поклонников и журналистов. А потом узнаётся что частный самолёт приземлится в аэропорту княжества Монако. Том осмелился пошутить что быть монархом не так уж плохо — можно летать куда захочется на частном самолёте. Впрочем, долго находится рядом с ней не советуется, потому куда больше времени проводит с Хемсвортом. Они играли в самые разные игры, делились своими тайнами, шёпотом, чтобы не рушить состоявшийся образ крутого охранника в чёрном; вместо спиртного пили виноградный сок, а когда стало совсем скучно, запели песни из каких-то американских мыльных опер. Казалось бы путешествий с него достаточно, но слишком глупо не радоваться путешествию в Монако. Шикарные казино, автогонки формулы-1 на улочках княжества, причалы, на которых швартуются дорогие яхты, красивые дворцы и, консульство Испании удачно вписывается в общую, божественную картину. Им не придётся пользоваться услугами отеля; всё необходимое размещается на втором этаже здания, стилизованного под стиль барокко. Вид невероятный.
Никакого отдыха после перелёта не намечается, королева заявляет, что необходимо потренироваться сейчас, и следующим днём, а вечером состоится сам приём. Пока придворные разбирают вещи, они уходят в небольшой зал, репетировать выход принцессы. Том по какой-то привычке садится на боковую опору кресла и запоздало вспоминает, что его место где-то возле Кристофера, где-то возле дверей. Подскакивает, становится рядом. Мужчина, обладатель весьма громкого голоса объявляет выход принцессы, королева внимательно смотрит, изящно сидя в кресле. Из этой тренировки вытекает какое-то представление не иначе, потому что Её королевское величество многое не устраивает, они второй час слышат «ещё раз, ещё раз, ещё раз». В конце концов Хемсворт отмахивается и первым занимает кресло; терпение заканчивается даже у самых терпеливых. Том всё же остаётся предано и верно стоять до самого конца, пока сама София не устанет мучить внучку. 

— О мой бог, тебе нужно всё это выучить? — пробегается взглядом по списку имён, всё же развалившись в кресле, ведь королева соизволила покинуть зал. 
— Жаль, я не могу помочь . . . или могу? Хорошая идея. Хочешь, я выучу половину и буду тебе подсказывать? — заметно оживляется, даже отрывается от мягкой подушки, смотря на неё сияющими глазами. 
— Будет крайне неловко если ты не назовёшь какого-нибудь гуся полным именем, так что . . . мы же команда, — по крайней мере он надеется, что её первый приём пройдёт гладко и в очередной раз изменяя себе, готов сделать для этого всё возможное. Странный, странный Том, ведь это только начало, и когда-нибудь придётся об этом пожалеть. Если бы месяц обернулся адом для королевы Софии, Зендая точно вернулась домой. 
— Это будет выглядеть примерно так, — поднимается на ноги, обходит её, становится за спиной, таинственно улыбаясь.  — Я подойду близко, — шаг вперёд, голос тише, тон ниже. — очень близко, — сокращает расстояние.  — очень-очень близко, — шёпотом, склоняется, ладони на плечах, горячим дыханием по шее.  — и скажу . . . что . . . люблю тебя, — сквозь улыбку он целует изящную шею; он целует очень опасно и очень бесстрашно, вопреки тому, что двери могут раскрыться в любой миг; он давно послал всё к чёрту, пребывая в какой-то глупой уверенности. Взгляд хулигана, ладонь соскальзывает по её руке, падает обратно в кресло и увлекает за собой, ловя в объятья. Он хочет целоваться часами, сбежать через окно, прокатиться на автомобиле с опущенной крышей, прокатиться на яхте, держа только её за руку; он хочет слишком многого для своего скромного положения. 
— Мне так надоел галстук, — шепчет в губы.  — не могу дышать, подруга, — усмехается, когда фраза двусмысленна — он дышать не может когда она близко, когда жалкие миллиметры между лицами. Пальцы путаются в волосах, удерживает волну, норовящую упасть на лицо, тянется к ней, целует без шансов на отступление. Эти поцелуи, эта девочка — причина, и суть выжигающего изнутри огня, причина сумасшествия и отсутствия страха. Поцелуи всегда обжигающие, как смесь шоколада и чили, как смесь бурбона, амаретта и айриш крим; невероятные салюты повсюду, жгучие искры в затылке и внизу живота. Кристофер тяжело вздохнёт, качнёт головой и пойдёт известить Её Величество что принцесса отдыхает. Впрочем, спасибо тебе, чувак. Ладно, Крис. Ладно-ладно, Кристофер. Щель исчезнет, двери плотно закроются; в этом зале играет симфония из поцелуев и объятий, из чувств, оказавшихся в клетке, а они любят исключительно свободу.

Важные персоны, длинные чёрные и бардовые платья в пол, сверкающие под светом больших люстр украшения на изящных шеях, тонких запястьях и пальцах; разноцветные камни и золото, дорогие заколки в уложенных волосах, броши и фамильные драгоценности. Можно ослепнуть от обилия блеска, и в особенности от голливудских улыбок приглашённых. Холланд возле Хемсворта стоит с видом, отражающим космическое спокойствие, неподвижно, смотря сквозь собравшуюся кучу сливок общества Монако. 
— Долго вы не спали? — глазам своим не поверите, он улыбается прямо на своём посту и косится на своего формального коллегу. Том закашливается и его просто выручает человек с громким голосом, объявляющий выход принцессы, на самом деле в сотый раз, после мучительных репетиций. Все оборачиваются и разворачиваются в сторону лестницы, по которой она изящно и красиво будет не спускаться, а плыть. Ему показалось или Кристофер улыбнулся зловеще, прежде чем подать руку Зендае и повести в зал? Будто «мне так жаль, что ты не можешь сделать этого». Теперь можно закатывать глаза, пока никто не видит, все слишком заняты рассматриванием принцессы. Безусловно, она достойна столь восхищённых и заинтересованных взглядов. Только не таких слишком заинтересованных, нет-нет. Потеснив какого-то мистера в костюме, становится позади. Ей нужно поприветствовать нескольких персон, а потом их любезно пригласят на ужин. 
— Серж Тель, государственный министр Монако, — следуя своему обещанию, шепчет перед тем, как они подойдут к мужчине, которому за шестьдесят. Его можно считать самым важным гостем, только Том понятия не имеет как правильно себя вести и как правильно улыбаться, поэтому отдаёт предпочтение бездействию и привычному виду охранника
— Рядом с ним Гийен Шену, его жена, — шептать чтобы никто не заметил забавно, направлять осторожно касаясь невесомо талии даже приятно; касания лишними не бывает, он тоже любит к а с а н и я. Кто-то очень искренне поинтересуется действительно ли тот славный спортсмен — её жених, а Том нахмурится; кто-то скажет, что она прекрасно выглядит, а Том шепнёт «на самом деле ты неотразима». Большинство ею восхищаются и принимают вовсе не так, как народ и пресса Испании. Поразительное отличие. Ещё некоторое время они проводят в зале, пока Кристофер не сообщит Шарлотте что с рукопожатиями пора заканчивать; Кристофер знает, что эти двое за ночь всё выучить не успели, впрочем, слишком много он знает. Приём начинается с хорошей ноты и хорошей музыки стоит признать, и безусловно, с хорошего французского вина и кусочков дорогого сыра на шпажках. Королева чуть заметно беспокоится, но старается, прикладывая немало усилий, улыбаться каждому и по-королевски. А вот когда пришло время ужина, начали происходить поистине уморительные вещи. Им, охранникам положено стоять у дверей и наблюдать за обстановкой с отсутствующими видами, но едва ли это возможно. Всё заканчивается тем, что недовольный господин, поссорившийся по-тихому со своей женой, поднимается с места и врезается спиной в рыцарские доспехи. Том оказывается рядом, ловит зачем-то доспехи, а не седого, ворчливого господина, но здесь придёт на помощь Хемсворт, и несмотря на оперативность они упускают один нежелательный момент. Вылетевшее копьё вонзается в поросёнка на блюде, окружённого красными яблоками; гости замирают с изумлением и перепугом на лицах; какой-то ещё один неуклюжий француз делает взмах рукой, и соусница летит со стола, а соус на прекрасное платье Зендаи. Бешамель расползается белым пятном, пахнет мускатным орехом и сливочным маслом. Гости замирают в изумлении, весьма неловкая тишина и эти чёртовы доспехи, которые нужно держать, потому что, если свалятся на пол будет много грохота. Первые приёмы, первые осмотры — это всегда так? Кристофер щурится, осматривая обеденный зал, потом выталкивает того самого господина за двери, а ситуацию спасает гость, не лишённый чувства юмора. Раздаётся звучный хохот, за ним смеются все. Немного нелепо вышло, пора бы заканчивать. Помогают с разбором доспехов и как только руки освобождаются, кидается к Зендае. Становится на колени, дабы быстрее смахнуть с платья этот липкий соус и увести её отсюда. Во избежание любых подозрений Хемсворт помогает, придерживает за руку и они удачно скрываются за закрывшимися дверьми. 
— Простите, Ваше Величество, — виновник нелепости наконец приходит в себя, откланивается.
— Всё в порядке, с кем не бывает, правда? Предлагаю всем перейти в бальный зал. 

— Никогда не любил французов! Я думал, что хуже меня никого нет, а оказывается есть, — по правде говоря он взбешён, расхаживает по комнате, размахивает руками и говорит очень запальчиво, пока она переодевается за ширмой. 
— Вы не желаете покинуть спальню, пока Её Высочество . . . 
— Не желаю! — перебивает громко, захлопывает дверь перед самым носом Криса. Именно, он будет чуваком и просто Крисом, пока Том до крайности раздосадован. 
— Не понимаю, для чего людям глаза, — крайне невоспитанно просовывает руки в карманы чёрных брюк и крайне невоспитанно выражает возмущение. Дипломаты так не поступают, королевы тоже, и парни принцесс должны учиться манерам, пожалуй. Но здесь сплошная чертовщина происходит, не до этикета. 
— Прости, прости пожалуйста, просто . . . просто это невозможно, они ещё и требуют, чтобы ты вернулась.

Гости были весьма впечатлены возвращением принцессы, и вероятно, именно этого эффекта желала добиться королева. Выгодный эффект в их положении, стоит признать. После танцев кого-то посетила гениальная идея попросить Её Высочество спеть, ведь тайной не стал тот факт, что голос у неё прекрасный. А когда заиграла современная, клубная музыка, София решила удалиться со своей внучкой и всеми придворными, что вполне допустимо.
Здесь они не обязаны следить за камерами, чему Холланд несказанно рад, и в комнатах охраны дежурят другие люди, а значит у них своя комната, и он точно знал, чем займётся, когда все отправятся спать. Ждать пришлось долго, бегать по коридору и прислушиваться что происходит за дверьми, в особенности за дверьми спальни королевы. Она беседовала с Шарлоттой до одиннадцати, потом голоса стихли и свет погас. Кристофер в свою очередь привык к тому, что этого малого по ночам рядом нет; он возле камер, на кухне, в бассейне или в её спальне, вариантов в общем-то не много. Сделав шаг назад от двери, начинает танцевать и одними губами напевать какую-то песню, и благо камер здесь нет на каждом углу и шагу.

Том приоткрывает дверь, сначала просовывает голову, а потом просовывается сам в щель вместо того, чтобы нормально открыть и зайти. Подкрадывается к кровати, дёргает цепочку лампы на прикроватной тумбочке и запрыгивает на кровать. 
— Ты что так рано улеглась? Милая, вставай, — касается плеча, потом тянет за руку.  — Смотри, у нас есть вино и клубника, — держит в руке бутылку и раскачивают ею из стороны в сторону, сияя шаловливостью.  — Меня чуть не убил этот галстук, жду не дождусь, когда это закончится. Нам же ничего не будет за украденное вино? — откупоривает бутылку, протягивает ей.  — Без бокалов, нарушим все правила этикета. Ты держалась до самого конца, и я горжусь тобой, между прочим, — ты только не грусти и даже не вздумай.
— Первые разы . . . они всегда такие. Помнишь наше первое выступление? И я постоянно вспоминаю, когда заменял на сцене реквизит. Когда проходит время, все неудачи и ошибки вспоминаются со смехом. Но тебя лучше развеселит это, — кивает на бутылку, смеётся.  — и это, — тянет за зелёный хвостик большую, хорошо вызревшую клубнику.  — и конечно же, вот это, — резко наклоняется к ней, оставляя лёгкий, игривый поцелуй на губах. 
— Я не уйду сегодня, буду здесь спать, — безапелляционно заявляет, падая на мягкие подушки и зарываясь под тонкое одеяло.  — Хочешь спою тебе что-нибудь? Погоди, — подрывается резко.  — Снова хорошая идея, это поднимает тебе настроение. Если узнаешь эту песню, подыграй мне, там есть партия богичной Cardi B, — сползает с кровати, хватает длинную, тонкую вазу с полки, откидывает цветы, собираясь использовать её как микрофон. Срывает чёртов галстук, несколько пуговиц расстёгивает [надоело всё, серьёзно] и становится в центре спальни. 
— Я очень нервничаю . . . передо мной всего один зритель, но он значит для меня весь мир, если не больше. Я бы не нервничал, так выступая перед миллионами, серьёзно. Как говорят корейцы, поддержите меня, пожалуйста. Спасибо, — он очень похож на робеющего влюблённого школьника в полумраке с одного бока, и в мягком свете лампы с другого; волнуется, по глазам видно, раскрытым чуть шире нежели обычно. Приятное волнение. Поворачивается к ней спиной, а в ютубе находится инструментальная версия так удачно; плевать, если кто-то проснётся, у них тут дела первой важности, концерт провести. 
— Провёл целые сутки, но мне нужно больше часов с тобой . . . — оборачивается; мгновенно вживается в роль певца, представляя себя на сцене перед одним единственным зрителем, которому принадлежит весь зал и весь мир, впрочем. Воображаемый луч прожектора направлен на него и на неё, и ничего более не окружает их. Ему нравится петь, нравится, только не в бродвейском театре, а в её спальне, и желательно не в костюме, а в какой-нибудь забавной пижаме.

Потому что такие девушки, как ты, общаются с такими парнями, как я. До заката, когда я прихожу. Мне нужна такая девушка, как ты, да-да! Такие девушки, как ты, любят веселье, да, и я тоже. Чего я хочу, когда прихожу! Мне нужна такая девушка, как ты, да-да! Yeah, yeah, yeah, yeah, yeah, yeah! Мне нужна такая девушка, как ты, да-да! Yeah, yeah, yeah, yeah, yeah, yeah! Мне нужна такая девушка, как ты, да-да! 

— Всю прошлую ночь я летел последним рейсом к тебе, — подбегает к кровати, заглядывает в лицо, улыбается и отбегает обратно на свою сцену. «Господи, Зен, ты хотя бы знаешь как я люблю тебя? Я даже предположить не мог, что однажды влюблюсь так сильно, и однажды буду делать такие безумные вещи, как сольные концерты на всё консульство. Я безумен от любви к тебе, и я на полном серьёзе сейчас..» 
— Мне нужна такая девушка, как ты, да-да! — падает на кровать и стоит знать как это круто, падать с разбега на мягкую кровать с толстым, пружинистым матрасом, который совсем не скрипит.  — Но знаешь, в чём прикол . . . мне нужна только ты, а не такие как ты. Maroon поёт бред, разве бывают такие девушки, как ты? Я тоже хочу, в горле пересохло, — вырывает бутылку из рук, делает пару глотков и причмокивает губами, совершенно невоспитанно.  — Ладно, забирай, а я останусь трезвым, ха-ха. Послушай, я знаю ещё одну красивую песню, — ложится обратно [сколько раз он успел лечь-встать и снова лечь-встать?], раскидывает руки.
— Да мы и сами все еще дети, но мы так безумно влюблены. Пусть всё против нас, я знаю, теперь у нас все будет хорошо. Дорогая, просто держи меня за руку, — накрывает ладонью её руку, улыбается слабо. — Будь моей, а я буду с тобой, ведь в твоих глазах я вижу свое будущее . . .

И она выглядит так безупречно, нет, не заслужил я этого.
Ты выглядишь безупречно сегодня
.

Maroon 5 — Girls Like You
Ed Sheeran — Perfect

— Я знаю, дорогая, всё прошло не так гладко, как хотелось. Думаю, самое время отложить дела и прогуляться по Монако.
Можем взять Томаса, нас должен кто-то охранять.

0

4

[float=left]http://funkyimg.com/i/2GqVR.png[/float] ы когда-нибудь влюблялись? До звездочек в глазах и повсюду, до оцепенения, когда появляется вдалеке размытый силуэт этого человека, до дрожи и желания совершать безумные поступки. Том влюблялся. Влюблялся, впервые в восьмом классе, во второй раз в актрису из его мюзикла, в третий — голубое небо и чистые холсты, потому что первые два раза обернулись каким-то разочарованием. Влюбиться не сложно на самом деле, если перед тобой красивая, высокая девочка с золотыми локонами и глазами цвета лазури. Влюбиться не сложно. Только на этот раз всё случилось и н а ч е. Ему хватило доли секунды, одного удара сердца и взгляда ко взгляду. В её глазах таил молочный шоколад под золотистыми лучами солнца, мягкие блики перепрыгивали с прядки на прядку, и это была самая вкусная смесь тёмного и молочного. Это были самые прекрасные глаза, которые ему доводилось увидеть. Она выглядела просто невероятно. А он — крайне глупо, подобно пятнадцатилетнему мальчишке. Влюбиться легко и развеять загадочную дымку влюблённости и восхищения можно за один вечер, за одну ночь, за один день, только на этот раз не сработало. Он будто не отошёл от ощутимого удара, потому что потерял счёт дням и ходит под впечатлением, полностью и бесповоротно впечатлённый. Впрочем, это казалось в з а и м н ы м.

Том разминает шею выходя из единственной, тихой комнаты, так как в других творилось нечто непонятое и шумное. Иллюзионисты оказались шумными вкупе, а по одиночке до нельзя тихими и спокойными. Их лица — сплошная маска таинственности, и не оставляет чувство будто они хотят загипнотизировать тебя своими тёмными, пристальными взглядами. У девушки изумрудные глаза. Безумно красивые. У других не рассмотрел. Дверь одной из комнат приоткрыта, до ушей долетает ругань, до плеча долетает подушка и он машинально отпрыгивает. Что ещё может так случайно вылететь из этой спальни? Что-то потяжелее. Не замечает сразу внимательный, замерший взгляд миссис Старк, слишком занятый разглядыванием кусочка картины в щели. О чём те спорят, понять таким смертным не дано, вероятно. Вздрагивает. Неожиданно. Тихо. Очень внимательно. Она стояла в конце светлого коридора, незаметно и не шевелясь. Бесшумно. 
— Что на счёт кофейного чизкейка? — улыбается очаровательно. 
— Отлично, сто лет не ел сладкого, — прижимает к себе белоснежную подушку с ароматом лаванды, сминает ткань пальцами и улыбается глупо-неловко. Пеппер поддерживает своего супруга непременно, принимает их всех, точно своих детей, стараясь успеть приготовить для всех завтрак, сварить кофе или побаловать десертом. От этой доброты, по правде говоря, неловко. Непривычно. Они все едва знакомы друг с другом. Он даже не помнит имён этих скандальных личностей. Он ещё не успел освоиться, но успел по уши влюбиться. 

— Чувак! — ощутимый удар по плечу.  — Что ты делаешь? Подслушиваешь? Подслушивать нехорошо. Ты идёшь спать?  — он бьёт рекорды болтливости, никто не может выговорить больше слов в секунду, больше него. Прошло две недели. За две недели они должны были понять, зачем собрались здесь и чем будут заниматься в будущем. А ещё подпись контрактов. Две недели и дружба на века. Крис встретил их в аэропорту, потом у него не закрывался рот, и подобная открытость просто вынуждает открыться взаимно. Том не заметил, как обзавёлся новым другом, не заметил сколько общего нашлось, и какие только темы не поднимались за эти д в е недели. Подружились. Прэтт выше на пятнадцать сантиметров, шире и больше Тома в раза два, поэтому если объятья, то удушье, если дружеский хлопок — плечо заболит. 
— Нас всех вызывают на общий сбор. Потом поспишь, оставь ты это, — выхватывает подушку, закидывает обратно в щель и громко захлопывает дверь. Шум мгновенно стих. 
— Что ты сделал?
— А что я сделал?
— Ты заставил их замолчать. 

Опускается на край чёрного дивана, пролистывая новостную ленту, пестрящую фотографиями бродвейских мюзиклов и актёров. Популярность Джонсона зашкаливает и подогревает желание совершить нечто безумное, нечто, что потрясёт всех и всё. Слишком л е г к о ему далось место, слишком легко ему далось абсолютно всё. Том уверен на все сто, тот не играл дерево и другие декорации, на которые никто даже не смотрит. Хмурит брови, бьёт пальцем по экрану, раздраженно листая ниже, ниже, ещё ниже, а фотографии и раздражающее лицо не заканчиваются. 
— Может быть, мы все выйдем? Не будем парню мешать, — Тони всегда спокоен и убедителен, и его просто невозможно не заметить, не услышать, не поднять взгляд. Том незаметно дёргается, встречаясь с яркими, зелёными глазами, которые светятся заинтересованностью и неодобрением в один миг. Сидит напротив. Точно гипнотизирует. 
— Ты закончил? — одна бровь выгибается, всё ещё спокойно. 
— Да . . . да, — прячет телефон в карман, бросает мимолётный взгляд на Коулман. Рядом сидящий Крис посматривает на Зои. Если глубоко вдохнуть, ощутишь запах х и м и и. Они умудрились без памяти влюбиться в очаровательных сестёр. 
— Так как я не умею ни петь, ни плясать, ни кувыркаться и вводить людей в спячку, предлагаю каждому разработать и поставить свой номер. На всё творчество у вас будет . . . — поднимает руку, смотрит на позолоченные часы.  — не волнуйтесь, я смотрю сколько осталось чизкейку стоять в духовке. Милая, время вышло! А у вас будет неделя чтобы сделать наброски, потому что в любом случае будут вноситься корректировки. Крис, тот режиссёр отказал нам? 
— Я сделал всё что мог. Предложил больше, чем мог.   
— Ты хочешь сказать, что предлагал ему мои деньги? 
— Нет, конечно, нет. А что ещё оставалось? С нами никто особо работать не хочет. 
— Звони Эвансу.
— Вы его ненавидите. 
— Звони, иначе буду ненавидеть тебя. Вы не можете просто выйти на сцену, вас нужно организовать. Звони немедленно. 
— Простите, но нам обязательно сидеть до конца этого сбора? — отрывается от мягкой спинки дивана, глядя на всех с улыбкой и какой-то искренностью. Тони разводит руками. 
— Контракт — всего лишь бумажка. Можешь выйти.
Том молча кивает, падает обратно, разваливаясь в удобной позе. И всё же, разговоры о поисках режиссёра и другие обсуждения технических вопросов не кажутся менее скучными. Ему всё хочется с б е ж а т ь.

На часах чуть больше одиннадцати, тем, кому около двадцати спать определённо р а н о.  Том просматривает короткие видеоролики с мюзиклов, свои же выступления, набравшие самое большее количество просмотров на канале и по случайности [по рекомендациям] кликает на кое-что любопытное. Канал Зендаи — это самое любопытное что только можно было найти на ютубе. Акробатика и танцы, нечто завораживающее, от чего не оторваться если начнёшь смотреть. Ему не оторваться. Он особенный, или не только он? Ему она до ужаса симпатична. Нет. Он до ужаса влюблён. Безрассудство — это знать, что их разделяет одна лишь стена и ничего не предпринимать. Опускает экран ноутбука, подрывается с кровати, оставляя помятую, развороченную постель и выбегает в коридор. Следовало выбегать т и ш е. 
— Так-так, кое-кто попался, — рука на плече.  — Как думаешь, я буду солиднее выглядеть в костюме в клетку или лучше держаться классики? Однотонный? Чёрный или тёмно-бордовый?
— Клетка вам к лицу, — уверенно кивает, наивно пологая что на этом отпустят. 
— Засранец, — Тони смеётся.  — Только не надо льстит, договорились? Ты почему здесь? Мне завтра вас показывать, а вы будете расхаживать с кругами панды под глазами? Нет. Возвращайся к себе, будь послушным мальчиком, — хлопает по спине.  — Эй, Бен, присмотри за детьми, — постучит в одну из дверей, прежде чем скрыться в повороте. 
— Не сегодня, мистер Старк.
Загадочная улыбка на лице. Шмыгнёт обратно, прижмётся спиной к двери, а взгляд упрётся в широкое окно, за которым небольшой балкончик. Однако без помощи друга не справиться. 

— Что я должен? — Крис изображает недовольство и непонимание, переспрашивая, выгибает бровь, упирается ладонями в бока. 
— Да брось, тебе нравится Зои, об этом все уже знают. Просто отвлеки её. 
— Зачем? — эта невыносимая привычка друга переспрашивать. Объясняя что-либо Том выкладывается на все сто процентов, очень эмоционально, очень красочно, и на второй раз объяснений попросту не хватает. Пыхтит раздосадовано, за голову хватаясь. 
— Я хочу увести Зен, понимаешь, да? Зои её не отпустит! — восклицает, но шёпотом, в сотый раз жестом указывая на стену, за которой о н и. 
— Я должен отвлечь Зои? 
— Ты действительно такой тупой?
— Да я понял, понял, — Прэтт смеётся, хлопает по плечу.  — Я попробую вывести Зои из комнаты, только ничего не обещаю. Удачи, Ромео. 
— Погоди, мистеру Старку не говори, ладно?
Крис оборачивается, смотрит очень серьёзно, будто собирается начать читать мораль. Не дольше тридцати секунд, потому что внутри, вероятно, его щекочет пушистый комок смеха. 
— Завтра к девяти все должны собраться, ты в курсе? Я за вас не отвечаю если что.

Том весьма артистично разводит белые занавески до самого пола, выходит на балкон, представляя себя героем мюзикла, не иначе. Для полноценного образа Ромео не достаёт песни, но и без того, очень героически, прикидывать как перебраться к соседнему балкону и случайно не убиться. Уловит стук, едва слышный здесь, но достаточно громкий т а м. Крис нервничает, пританцовывает под музыку в голове. Том улыбается. Небольшие выступы на стене. Это больше, чем опасно, это очень опасно. Перекидывается, оказываясь снаружи, крепко цепляясь пальцами за балюстраду. Крис перебирает варианты своих фраз в голове, волнуясь всерьёз. Кто-то должен знать, что это не последнее безумие, на которое способны кинуться двое влюблённых. Это лишь красивое вступление перед невероятной историей. Пальцами за выступы, осторожно скользя кроссовками, прилипая всем телом к стене дома. Медленно и не спеша. Дверь откроется. Прэтт лишится дара речи не потому, что время надо потянуть, а потому что Зои всегда лишает дара речи. Глубокий вдох. Ветер теребит края весенней куртки. Из-за двери выглянет Бенедикт и окинув двоих взрослых сонным взглядом, безразлично захлопнет дверь. Том шумно выдыхает, продолжая двигаться, одолевая сантиметр в минуту, иначе почему так д о л г о. Забирается на балюстраду, спрыгивает уже на балконе и мигом прижимается к стене. Протягивает руку, кулаком стучит в окно. Крис заговаривает вовремя, только разводить философию жизни в такое время не стоило. Можно было выдумать что-то более нормальное. Стучит снова. Когда покажется лицо Зен в чистом, прозрачном окне, помашет рукой. 

— Я знаю, это безумно, но . . . — отвлекает громкий голос друга, Том смотрит обеспокоенно на полупрозрачные занавески, боясь, что весь план возьмёт и провалится. А потом всё же отмахивается, усмехается, потому что этот чудак слишком забавен, серьёзно. За жалкие минуты он успел сказать многое и не сказал самого важного.  — У нас есть это, — звенит какими-то серебристыми брелками, среди которых болтаются ключи от автомобиля.  — и целая ночь чтобы оторваться. Мне кажется, у нас не так много шансов взять и сбежать посреди ночи, потому что . . . — договорить ему мешает только Прэтт, рассказывающий как мучительно засыпать, когда в голове рой мыслей и в сердце дыра. Холланд смеётся в кулак. 
— Что скажешь? Готова? Когда ещё мы увидим ночной Мокпо, — пятится назад, разворачивается. Старый плющ как живая изгородь, крепкий и вьющийся от балкона до ровно подстриженного газона.  — Я первый, — у них только один выход — спускаться, и этот выход кажется самым крутым, самым подходящим под их возраст. Том сползает довольно быстро, Крис продолжает пытаться объясниться, но пока что это похоже на отвлечь. Прыгает на зелёную траву — холодная вода прыскает в лицо. Автоматическая система работает по своим правилам и соображениям. Кувыркается назад, вытирает ладонью мокрое лицо. 
— Я поймаю, поймаю . . . — только она гимнастка и кажется, эта высота вовсе не высота для неё. Холланд как страховка. Они сбегают в лучших традициях романтики и романтичных произведений. Они как герои своей постановки на двоих, которая только-только раскрыла тяжёлые шторы, раскрыла вид на большую сцену. Тому нравится «здесь и сейчас», Том безумно благодарен другу, который совсем отчаялся и взялся желать спокойной ночи. Заметка: помочь старику. Хватает тонкое, девичье запястье и срывается на бег, улыбаюсь во всю ширь лица, как никогда счастливо.

Подбегает к ярко-жёлтому ламборджини, присвистывает ключи подкидывая и ловя в ту же секунду. Его новый друг — чудак весьма загадочный, потому что из аэропорта за ними приезжала точно не эта красотка. Открывает дверцу, жестом приглашает занять переднее кресло.  — Куда отправимся, ваше величество? — он, конечно же, не подозревал насколько прав был тогда, всё в шутку и от чрезвычайного восхищения. В голове придумал для неё прозвище и не желает подбирать другое. К о р о л е в а. 
— Я неплохо могу водить. Слышал, в этой стране абсолютно все пристёгивают ремень безопасности. Посмотрим, как это делается, — натягивает ремень, разбирается кое-как, потому что за руль садился не часто, а правила безопасности игнорировал часто. 
— Интересно, что слушает этот парень, — рука потянется к плееру, заиграет музыка, под которую моментально захочется подтанцовывать.  — О, старик, какой это год? 73? Как тебе? — покачивает головой в такт музыки, заводит машину. Фары мелькнут пару раз, а потом ярко вспыхнут, освещая дорогу. Осторожно выезжает с места парковки, кидает взгляд на окна, кажется, в спальне Тони и Пеппер горел свет, улыбается. «Мы молоды. Мы на ходу, и никогда не пытайтесь преследовать нас». Слова одной из любимых песен под ситуацию, а в салоне играют семидесятые. Дорога ровная, машина движется непривычно плавно, улицы пустые. 
— And you look so divine ~ — норовит подделать голос под исполнителя, смотрит на неё в этот момент, пропевая такие жизненные слова. И ты выглядишь так божественно.
— Come and get your love ~ — хочется петь и Том свободно поёт, не так как положено актёру мюзикла, а как требует душа, как рвётся изнутри. Мокпо похож и не похож на Нью-Йорк в одночасье. Они были где-то в пригороде, а теперь выезжают на полупустые трассы в центре города. Иногда просто здорово сидеть за рулём и направлять машину туда, куда хочется. Делать то, что хочется — это здорово. 
— Я видел твой канал, в ютубе. Ты отпадно танцуешь, я серьёзно. Ты станешь звездой этого шоу. Акробатика и танцы — это слишком круто, здесь без вариантов. Что думаешь о заявлении Тони? Поставить свой номер — здорово, но недели не будет маловато? — он может говорить с ней без остановки, может говорить, что думает, свободно и с уверенностью меня поймут, он неожиданно нашёл друга в этой стройной девушке с красивой фигурой. Около двух недель чтобы влюбиться, чтобы понять твой человек, чтобы сбегать посреди ночи до раннего утра. Кто-то скажет слишком быстро, а Том не желает рассуждать о времени, оно быстротечно. Том поёт come and get your love и улыбается.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ

✖✖✖
edbone — come and get your love

0

5

что нужно делать если девушка говорит «надо переодеться»?
не пялиться для начала. 
отвернуться и закрыть глаза. 


— Переодеться . . . переодеться? — нет, ничего против он не имел, переспрашивая с немалым удивлением на лице, и в голосе. Вы знакомы две недели, но ты знаешь какого цвета её бельё — всё в порядке. Понятие неловкости определённо не для них, не этой ночью, не в этой машине. Том мотает головой и улыбается, вынимает из внутреннего кармана чёрной куртки солнцезащитные очки, забытые там, вероятно ещё с вылета из Нью-Йорка. Мажоры. Надо пользоваться. Теперь вид куда эффектнее, а в чёрных стёклах мелькают неоновые блики. 
— Не многовато ли собак для одного? Если что, виновата ты, такое зрелище тут, как не обернуться? Окна здесь наполовину прозрачные, — ответ: н и к а к, он и сам поворачивает голову, нет сомнений что случайно, и невзначай проскальзывает взгляд по стройным ногам. Очки н и к а к не спасают от этого своевольства. Места неловкости здесь точно нет. Слишком тесно, слишком душно, ж а р ко. Стекло неспешно и совершенно бесшумно опускается вниз. Слишком горячо. А виной всему ужасная весна в Корее. Плевать что переодевается она, потому что холодно, стекло всё равно опустилось наполовину, а ветер запутался в его взъерошенных, кудрявых волосах. Не стыдно, Том, совсем не стыдно. Он, кажется, влюбляется с каждой секундой всё больше, и причина тому не идеальные, стройные ноги, а её отношение к жизни и миру, её авторитетность и полная раскрепощённость. Привлекает. 
— Что? — кидает мгновенно-машинально, с видом «не понял», когда всё понял давно.  — Ладно, ты мне сказала, ты сама сказала, — поправляет очки на переносице.  — Мне больше нравится чёрное, чем белое, — ему больше нравится тёмная кожа, чем светлая как на этих больших и маленьких билбордах. Говорит спокойно будто так и надо, будто нормально, потому что для них это всё и есть н о р м а л ь н о. А подучиться парковаться не помешает, чтобы не разгонять людей своей, немного неуклюжестью. На курсах сбивал почти все ограничительные конусы, и как только права доверили, серьёзно. Ловит очаровательную улыбку и благо если она не увидела за чёрными стёклами этот безнадёжно влюблённый взгляд. 
— Какая же она наивная, — снимая очки, остаётся с довольным выражением. Аромат красного яблока, лепестки пиона и ноты ванили — ароматы кружат голову, ароматы тянутся за тобой, преследуют, въедаются и хранятся под твоей кожей. Где бы не словил запах яблока и яблоневого цвета — увидишь её, воображение нарисует её фигуру и стройные ноги. Яблочная девочка, окутанная аурой юного шарма и привлекательности. Здесь творится немного безумие; безумие ароматов и желание безумных поступков. Буйство эмоций и пёстрых красок, насыщенных огней и неона вперемешку с музыкой и громкими битами.
Ты будешь страдать из-за корицы, а я буду сходить с ума от яблока.
А ты любишь сочетание яблока с корицей, Зен? Мне кажется, невероятное сочетание.
Давай сегодня поймаем волну и прокатимся на ней до у т р а.

Том рассматривает что-то на той стороне улицы, через дорогу, чувствуя себя как никогда комфортно, украдкой улыбаясь тому, что держит под руку и вовсе, сейчас рядом, а не где-то в кровати под присмотром сестры. У них не тот возраст, не то время, они переросли «ложиться в девять», разве нет? Невольно взгляд цепляется за одну парочку, другую, в Мокпо слишком много п а р о ч е к. Видишь и сам хочешь купить ей кофе, закутать в свою куртку, взять за руку и делить одни наушники на д в о и х. Делить на двоих абсолютно всё, разве не здорово? 
— Это . . . — не успевает договорить, идёт послушно за ней.  — . . . можно есть? — взгляд выражает не самое большое доверие, бровь выгибается, а запах, напоминающий аппетитный, дразнит, щекоча нос. Остро, жирно, и в соусе. Он не из тех послушных, но Прэтт умеет красочно описывать всё, начиная от первой точки с едой и заканчивая последним днём после отравления. Впрочем, Прэтт выдумывать тоже умеет и практикует ежедневно. Одна порция на двоих. Всё делить на двоих. Волна удовлетворения зальёт изнутри. 
— А твоя сестра, — раздумывает с минуту.  — насколько опасна? Что ему грозит? Неминуемая смерть? Я подставил друга, — но, по правде говоря, вечер того стоил.  — На самом деле он по уши влюблён в неё, — не только подставил, спалил целиком и полностью.  — Oops, — а потом глаза широко раскрываются, от количества соуса и смелого, решительного шага — отправить в рот что-то неизвестное и острое.  — О мой бог . . — шепчет.  — Ты в порядке? — она выглядит чрезмерно мужественно, отделываясь всего лишь кашлем. Невероятно. Теперь его очередь, его очередь, неизбежно его очередь. Благо что это не поджаренные тараканы в кляре из муки и яйца, а всего-то рисовый пирожок в соусе. 
— Чёрт! — остро, нет, очень остро.  — Прости . . . — его d a m n громкое и чёткое, вылетевшее из потока пламени будто.  — Чувак, как вы это едите? — обращается к продавцу, а в уголках глаз влага собирается и ему мужества определённо недостаёт.  — Да-да, всё в поряд . . . — не в порядке, не в порядке, когда сердце бешено колотится и вот-вот разнесёт все внутренности к чёрту, на мелкие осколки, взорвавшись от этого ритма. Ладони на её спине, ткань ветровки сборит там, где пальцы ухватываются, романтики минута на фоне палатки с уличной едой, слова какой-то глупой песни, модной среди влюблённых школьников, в голове. Он молчит, молчит, потому что «язык проглотил», молчит и отвечает таинственной улыбкой.
Я мог подумать лишь о том, что ты сногсшибательна и обворожительна прямо сейчас
— Ты хочешь танцевать. Я знаю.

Ему привычны бродвейские сцены, закулисья, развешенные костюмы и старые сундуки со всякой всячиной, хранящейся со времён великих актёров. Привычны репетиции по ночам и пустые залы, только не э т о разнообразие стилей, движений и индивидуального безумия. Не эта громкая музыка, свобода в крови и заводящее желание п о б е д ы, желание собственных правил или вовсе, правил никаких. Разъезжая всю жизнь с отцом на автомобиле, приходя на кастинги со своим агентом, который любил шарфы, а не галстуки, Том пропустил ту часть молодёжной жизни, которая освящается лишь ночью. Ночь. Музыка. Танцы. Скажи всё, что ты думаешь языком тела. Ему нравится смотреть и думать, что сможет точно так же. 
— Ты права! В следующий раз берём Тони с собой, — а взгляд следит за парнем, танцующим действительно круто, напомнившим вдруг себя самого, когда впервые играл главную роль, впервые говорил со зрителем как некто важный и значимый. Глаза пылали огнём, сердце колотилось, тело сливалось с музыкой, движения не заученные, движения свободные. Видишь себя и проникаешься симпатией, хочешь сказать «смелее парень, возможно всё». Ведь он знает не только как взлетать, как падать с высоты, известно так же х о р о ш о. Впрочем, Зендая быстрее понимает, что нужно сделать, что подкидывает ещё один плюс к влюблённости. Как здорово однажды сказать: «это моя девушка и вам стоит увидеть, как мужественно она ест рисовые пирожки в остром соусе и бесстрашно кидает вызов незнакомому идиоту, даже не зная корейского».  Том наблюдает очень внимательно и сосредоточено, идёт за ней, ближе к ней, спиной закрывая вид самым громким свистунам. Безумие. Безумие. Непредсказуемые последствие. Безумие снова. Только ему самому интересно чем закончится представление, ему интересно посмотреть. Ему интересно поддержать. Пачка долларов, забавный до ужаса английский, забавные правила и они сейчас будут нарушены. Этой ночью можно всё.
Кто-то начинает снимать, достают телефоны и небольшие видеокамеры — хочется отобрать, но всё пропустишь если отвернёшься, да и не отдаст никто, а завтра ролик в ютубе и много просмотров. Она танцует отпадно. Она танцует потрясающе. Она профессионал и это не то, что нужно скрывать, это нужно показать всему миру. Танцевать — это не про разум, это про чувства. Стоять на месте долго — не про Тома, срываться — это точно про него. Рука тянется за толстовкой, держит крепко, шаг вперёд. Перекручивается и растягивается. Глаза в глаза. Самое время зажечь и разделить безумие на двоих. Шёпот сводит с ума, аромат яблока кружит голову и всё теряет значение. Танец. Они вдвоём. Небо, дышащее свободой и звёздами, сияющими остро. Этой ночью будем рассказывать о чувствах. Она выскальзывает, он подпрыгивает вперёд, сообщая будто что вливается в это ш о у.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
http://funkyimg.com/i/2H28D.gif http://funkyimg.com/i/2H28E.gif
ведь, детка, ты — фейерверк!
иди и покажи всем, чего ты стоишь!

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
Танец — это чувства, в танце невозможно соврать, танец раскроет все твои секреты и позволит тайнам попасть под свет огней. Раб ритма, танцующий как чувствует в эту секунду. Раб шоколадных глаз и красных яблок, оплетённый тонкими нитями её неповторимого шарма. Она близко, она далеко, снова близко. Правил нет. Подхватывает на руки. Кружит. Все запрещённые приёмы перед их глазами, но правил ведь, н е т. Сделай так, чтобы все ахнули. Мы сделали именно так. Близко, близко, близко, невозможно близко, невозможно сдержать горячий выдох. Корица с яблоком — сочетание умопомрачительное. 
— Нет уж, — тянет на себя, ладонь на пояснице. — петь здесь, слишком много чести, — смеётся, отпускает и возвращается в танец с новым движением. Бум, бум, бум. Это всегда было в них, а теперь самое время показать в с е м. Окончательно и бесповоротно влюбиться в девушку, влюбиться в танец, влюбиться в ночь. Ему по душе эта обречённость, ему нравится это рабство и свободна в один миг. Противоречие. Кругом и всюду сплошное противоречие. Нравится. Разбег. Подхватывает. Поднимает к самым небесам. Достанешь нам звезду? Покружит. Эффектный финал представления. Опускает медленно, в ладонях скользит майка, задирается немного, и прошибает будто током. Взгляд ко взгляду. Мы рассказали друг о друге, мы знаем теперь, что влюблены в друг друга. Бум, бум, бум. Ты ярче чем луна.

Том улавливает смысл, потому что успел послушать Прэтта и его корейский, самый ужасный в мире. Смысл ему весьма неприятен, а когда Зендаю толкают в плечо, дёргается, начинает сверлить взглядом лицо корейца. Вероятно, самый лучший выход из положения — бежать, она совершенно права, решив с б е ж а т ь. Пусть и хотелось врезать слишком дерзкому парню, толкнувшему девушку. Здесь правил видимо нет и толкать можно кого угодно, только не е г о, возможно, девушку. Н е т. И откуда столько уверенности? Раз, два, три. Сбегаем снова. Серьёзность спадает мгновенно, вырывается смех прямо в лицо. Не стоило так делать. Теперь бегут от разозлённых танцоров, бегут смеясь слишком громко, точно сцена из кино. Ругательства тянутся следом, да плевать что они выкрикивают и что их злость раздирает, просто с м е ш н о. Том закидывает чехол и перепрыгивает ловко, точно так же, как Зен. Машина не подводит, заводится быстро и трогается с места, выпуская густые облака газа напоследок. 
— Да ладно! Не верю, что у него такая хорошая память, нет, — сквозь смех, поток которого кажется, нескончаемый.  — Или у кого-то будут проблемы, — смотрит в зеркало заднего вида, пожимает плечами и продолжает хохотать. И как не влюбиться в тебя, королева мира? Восторженный, громкий возглас, громче ветра, громче взревевшего двигателя. Они уже где-то далеко, они определённо короли и чувство невероятно крутое, сложно описываемое словами. «Когда-нибудь ты поймёшь, что такое молодость» — говорил Марк, написавший самую безумную пьесу во всём Бродвее. Его мало кто понимал, но Том теперь понимает вполне. Вот оно, послевкусие безумия.   
— И это мне говорит королева танцев. Я должен гордиться, — расслабляется, руку, согнутую в локте, кладёт сверху автомобильной двери. 
— Теперь мы можем больше себе позволить, а может, чехол стоило оставить? Вдруг понадобится? Они же ещё студенты, несчастные.

Ничего особенного и необычного, подозрительного на трассе не происходит определённое время, только обгоняющие машины иногда, грузовики и фуры побольше, такси, а мимо всё те же неоновые, ярко-сиреневые и ядерно-зелёные вывески ночных клубов, весёлые компании тех, кто постарше, после выпивки и караоке. Здесь любят караоке и это неплохо, потому что они любят петь. Том присматривает поворот, потому что скучно ехать прямо, но весьма вовремя кто-то подрезает, вырывается вперёд и тормозит, поедешь чуть быстрее — непременно врежешься. Прэтт не одобрит, не похвалит и ключи не даст в следующий раз. Однако Холланд готов клясться, что не виноват, они первые начали окружать со всех четырёх сторон. Не сделаешь ход назад, иначе авария или катастрофа, тоже неминуема. Главное не паниковать, крепче сжать руль и попытаться вырваться. Рывок — тот, что впереди добавляет скорости, вероятно, свою машину тоже ж а л ь. Феррари будто предупреждающий рык издаёт, двигатель гудит ещё громче, скорость нарастает. На секунду страшно, чего он старался не показывать, но что за чёрт происходит? Четыре машины, как минимум четыре человека, если этими машинами не управляют допустим, из Ваканды. 
— Да чтоб вас! — резко тормозит, когда тормозит чёрный автомобиль, резко, до жуткого скрипа-визга шин. — Серьёзно, кто эти парни? — оборачивается. Один выходит, совершенно неуместно надувает пузырь из жевательной резинки, лопает, затягивает губами и подходит ближе, опуская солнцезащитные очки. 
— Крутая тачка, — первый кореец, говорящий на английском и это вполне можно понимать, только невозможно понимать другое. 
— Парень, если у тебя проблемы, я ничем помочь не могу. Скажи этому чуваку, чтобы отъехал, а? — Том прямо рукой указывает на машину, дорогу перекрывшую, с выражением весьма недовольным.   
— Не хотите в соревнованиях поучаствовать? Мы собираем крутые тачки для одного квеста, если выиграете, приз достойный, — улыбаясь, обнажает белоснежные зубы и выдыхает запах мяты в прохладный воздух. Том косится с недоверием. 
— Это типа стрит-челлендж? 
— В точку! Нам участников не хватает, одна команда слилась, а как же подловить вас? Упорхнёте и не догонишь. Тачка хорошая.   
— А это уже подозрительно, вы два раза сказали, что она хорошая.

Мужчина в длинном, чёрном плаще [необычный прикид] не соврал, хоть и выглядел подозрительно, или Холланд неожиданно нажал на кнопку «бдительность». Другу без того несладко пришлось и придётся, если с машиной что-то [пожалуйста нет] случится. Здесь полоса старта, на обочинах автомобили разных марок, ещё один оживлённый уголок в засыпающем городе. Люди громко переговариваются, доказывают друг другу преимущества своих «крошек», возлагая надежды на победу и немалую сумму в качества приза. Эта ночь создана для побед, не так ли? Ему приходилось только слышать о подобном виде гонок, но не принимать участие. Зажжённый любопытством взгляд, улыбка на губах. 
— Раз уж мы решили отрываться, — пожимает плечами. — давай попробуем.
Соревнования начинаются. Мужчина берёт рупор, дабы заставить замолчать гудящую толпу. Краткое введение, немного о правилах, но здесь всё более чем просто. Намного сложнее в промежутках, сложнее дойти первым до финиша, выполнив в с е задания. Участники делятся на команды, прячутся в своих автомобилях. Голоса мгновенно стихают, поднимается рокот двигателей и визг трущихся об асфальт, шин. 

— Нам нужно . . . собрать шесть камней? А самым сложным будет найти перчатку? Это прикольно. Мы должны опередить сумасшедшего титана, — заявляет серьёзно, откладывая листовку с мини-сюжетом автоквеста. — Роль какого персонажа из комиксов ты бы примерила? Это, конечно забавно, посреди ночи собирать камни бесконечности. Первая точка — это музей, а в нём мы встретим капитана америку?
Музей естественной истории находится где-то на окраине города и, если бы не навигатор, о котором заранее позаботился Прэтт [в личных целях], эти двои пришли бы на финиш самыми последними. Около подножья небольшого холма плоское, не очень большое здание, освещаемое белым светом фонарей. Тишина. Бездонная и пугающая тишина, иногда нарушаемая стрекотанием насекомых в сухой траве. Эхо шагов разносится по всем углам зала. Тусклый, желтоватый свет мягко разливается по артефактам, хранящимся под чистейшими стёклами. Под куполом просторного зала скелеты динозавров, скелеты и кости повсюду. Том смотрит на Зен, таинственно и молча, обходит выставочные объекты, пытаясь понять, что они здесь делают вообще. Ответ находится спустя несколько минут бессмысленного хождения по музею. Плавный переход в другой зал и под прямыми лучами небольших прожекторов, подвешенных под потолком, бросает яркие отблески в глаза перчатка. Артефакт иной вселенной красуется на выставочной тумбе, словно один из экспонатов, которым музей гордится. Без сомнений, чтобы победить необходимо мигом хватать перчатку и бежать отсюда, пока не приехали другие участники. Почувствуй себя героем кино.
— Если я возьму это, меня не грохнет какой-нибудь красный лазерный луч? Проверим.
Они снова с б е г а ю т, слыша приближающийся шум. Том вручает Зен перчатку, и после некоторых её исследований обнаруживается подсказка внутри.
«Поздравляем, теперь вселенная может обрести спасение. Не дайте другим обогнать вас, не доверяйте никому. Первый камень — камень пространства спрятан между планетами и звёздами. Найдите его».
— Вероятно это . . .
Планетарий.
Потеряться среди звёзд. Забыть, как пользоваться автомобильной дверью. Выпрыгивать из салона. Он хватает её за руку и бежит сломя голову к дверям, которые заранее открыты. Распахивает их, попадая мгновенно точно в другую вселенную. Дверь закрываются, а они утопают в тёмной, густой синеве под бесконечным небом, по которому рассыпаются миллиарды небесных светил. Определённо л о в у ш к а. На секунду невозможно побороть желание остановиться и полюбоваться, полностью замирая. Волшебно. Озорной взгляд спрыгивает с неба-потолка на её лицо, едва видное в полумраке, губы растягиваются в игривой улыбке. Их спасёт фонарик. Их окружают лишь звёзды, синее небо, планеты — млечный путь, неизвестные, неизведанные галактики. Он держит её за руку, забыв об этом вовсе, ведёт за собой, направляя луч фонарика во все углы. Вздрагивает невольно, когда что-то пролетает. Вероятно, комета с острым хвостом, ярко просиявшая. Эффекты граничат с реальностью. Дождь из комет, они повсюду, ослепительными вспышками. Совершенно неожиданно падает что-то с н е б а, но на уровне глаз замирает в воздухе. Совершенно реальное и осязаемое, не просто эффект на потолке. Маленький меркурий, переливающийся серебряным и неоновым фиолетовым. Его можно раскрыть, а внутри ещё одна подсказка. «Найдите куб». Мимо звёздных сплетений, мимо созвездий большой медведицы, ориона и андромеды, секунды ускользают, секунды пока они здесь о д н и. Том предлагает пробежаться по всему залу и проверить ряды кресел, весьма удобных [остаться бы здесь на всю ночь], и радости нет предела, когда на одном из находится голубой куб. Коробка открывается, а в ней сияет голубым камень пространства. Увлекательно. Только на этот раз сбежать не сработает, другие участники успели добраться до планетария, прежде чем они успели двинуться дальше. 
— Держи у себя камень, я возьму куб, вдруг в нём ещё и подсказка.
А правила позволяют соперничать с остальными. Если у тебя достаточно силы и смекалки — отбери артефакт у того, кто нашёл его первым. Только Том напрочь отказывается от идеи уступать и снова беря Зендаю за руку [достаточно крепко], ведёт за собой. Слиться в полутьме и поднявшемся шуме, слиться в неизвестном танце, с помощью ловкости и гибкости незаметно пробраться к выходу. Ощущение я супергерой, не иначе, ощущение, вызывающее немало интереса и любопытства а что дальше. Этой незабываемой ночью они успевают примерить разные роли, испытывать разные судьбы и понять, что собственная судьба начинает плестись именно здесь и сейчас.   
— Теперь мы можем перемещаться и перемещать всё что захотим.
Первый камень сверкнёт в перчатке под светом уличного фонаря. А следующая подсказа запрятана в кубе весьма хитро. Куба было два. Записка между тонкими стенками.   
— Я бы когда-нибудь вернулся в планетарий, там здорово, ночью, когда нет людей . . . — ему до чёртиков нравится это «нет людей», нет никого, только они вдвоём как короли всего мира. Жизнь более чем п р е к р а с н а. На листовки жирным шрифтом красного цвета «спасите Вижена», и исходя из этих двух слов им нужно понять какой маршрут задать навигатору. Том хмурит брови, максимально сосредоточенный, давит на газ, потому что это всё ещё г о н к а. Погружаться в один мир, выплывая из другого, разве не круто?   
— Я не очень разбираюсь в этом, но вижен — андроид, то есть робот. Он умер, когда у него отняли камень. Зен, загугли не проходили ли тут на днях выставки робототехники.
Крутой поворот. Скорость выше дозволенной. Запах моря и ветер, безжалостно бушующий. Март холодный, кровь в жилах горячая от этой заводной игры и вспыхнувшего азарта. Он разогрелся ещё танцуя, а теперь ветер сдувает с кожи жар. Охлаждает. Ненадолго. Скоро должна быть остановка. Закрытая выставка.

Роботов в себе укрывает павильон, созданный в стиле современной архитектуры, и вход снова свободный. Об этом позаботились организаторы, вероятно. Том поднимает руку, отдёргивает рукав ветровки, на часы наручные глядя. На каждую локацию желательно потратить не более десяти минут. Просто скорость феррари обходит всех остальных, просто это маленький секрет, благодаря которому они всё ещё впереди. Дверью придётся учиться пользоваться заново, да и другим, вполне привычным действиям для людей, о которых никто не задумывается. Согласитесь, выпрыгивать намного проще и быстрее, чем выходить.
Один огромный недостаток в этой истории — темнота всех локаций. Маленький, малозначительный лучик фонарика шарит повсюду. Ему с детства нравились выставки робототехники и объяснения любви к ним не находилось. А ещё он любил цирк, но чаще Марк тяжело вздыхал, спрашивая «что ты нашёл в этих бездушных железках», а Том завороженно глядел на те самые «железки», протягивая руку к говорящему андроиду. Белый луч скользнёт на имя, выделенное на табличке перед очередным электронным человеком. Тони Старк.  Старк Индастриз.
— Тони занимался созданием роботов? И всё же интересно, зачем он собрал нас. Он недоговаривает что-то, ты так не думаешь? — ещё пару секунд, пятно света резко соскальзывает.  — У нас максимум десять минут на поиски. Что ты хочешь устроить на выигранные деньги? — да, он твёрдо уверен в том, что никто не способен отобрать их корону сегодня. Посреди замерших роботов, посреди того, что может ожить в любой момент и поднять всемирное восстание — дух захватывает, мурашки по коже. 
— Смотрите! — внезапно разносится по всему павильону механический голос . . . Альтрона. — Как красиво, и как неизбежно. Вы же взлетаете, чтобы упасть.
Это был всего лишь квест. Игра. Желание быть первыми и оторваться в каком-нибудь ночном клубе на выигранные деньги. Это была всего лишь фраза для более острых ощущений. Том оборачивается, смотря сначала перепугано, ничего не понимая, но робот замолкает и даже не пытается разнести здесь всё к чёрту. Выдыхает.   
— И что это значит? Я тоже могу раскидываться цитатами. Например . . . для Альтрона мы — проказа, поразившая планету. Мы не просто его победим — мы докажем, что он не прав. Ха.
Том любит играть, играть всегда и везде, это у него точно в крови. Однако фраза робота — это подсказка, которая поведёт их дальше. Задумчивое выражение, луч фонарика скользит по её лицу, а у той «железки» жутковато светятся глаза красными светодиодами. 
— Вы взлетаете, чтобы упасть . . . значит камня здесь нет, понятно. Может быть, качели? Ты взлетаешь на качелях, а потом падаешь. Детство — это прекрасно, но взросление неизбежно. И что я только что сказал? — он весьма озадачен, принимается петлять между выставочной техникой, несколько раз обходит, осматривает того самого, заговорившего с ними. На пятый раз замечает записку с фразой «ищите поблизости».

Поблизости тишина и пустота, пустые улочки, закрытые забегаловки, потухшие вывески. Заглядывает за каждое дерево, в каждый, ещё не обросший зеленью, куст, обходит мусорные баки [а вдруг], шмыгает носом, потому что прохладный ветер и чем ближе к полночи, тем холоднее. Отголоски прошедшей зимы слабо звучат. Дальше, где-то в деревьях видит наконец-то то, что цепляет и подсказывает то самое. Детская площадка. Качели покачиваются. Весьма загадочно к ним стоит спиной рыжеволосая девушка. Холланд наступает на ветку — ветка хрустнет. Откашливается. Незнакомка оборачивается, держа руки сложенными на груди. Смотрит на Зендаю, смотрит на девушку, смотрит на звёздное небо, а что, собственно, они ищут? 
— Вы те самые счастливые обладатели перчатки? — она улыбается таинственно [наверное, молодая актриса которая проваливается на кастингах, наверное, в парике], делает шаг к ним. 
— Да, да, перчатка — это кодовое слово? 
— Поспешите, — голос очень мягкий, рука протягивает связку ключей с какими-то брелками-безделушками. 
— Вы слышите шаги безумного титана? — выхватывает шустро и отпрыгивает почти назад. Доверия сегодня не вызывает н и к т о. 
— Нет, я слышу, как в десяти метрах отсюда тормозит автомобиль. 
— О чёрт! Бежим-бежим! Быстрее! — смех выплёскивается, безудержно, он хватает Зен за руку и тянет за собой, на ходу соображая куда свернуть чтобы вернуться к машине и остаться незамеченными. Этой ночью им определённо везёт, фортуна их п о л ю б и л а.
Крепко держаться за руки, бежать сломя голову, смеяться в бескрайнее тёмное небо, и плевать что могут услышать. У них своя романтика, поделенная лишь на двоих.

Звенит связка ключей, Том перебирает их, внимательно осматривая каждый. Записка-подсказка надёжно запряталась в одном из брелков. Здесь всё продуманно до мельчайших деталей, и с расчётом на умных участников, не иначе. Быстро вбивает адрес в навигатор, машина снова издаёт рёв, наверное, нарушая сон и покой местных жителей, привыкших к тишине и умиротворению круглые сутки. Эти двое главные нарушители покоя всего Мокпо. Напрягается, крепче сжимает руль, закусывает нижнюю губу от старания ехать быстрее, быстрее, ещё быстрее, потому что теперь определённо точно хочется победить. Все правила дорожного движения давно нарушены, им посчастливилось не встретить патруль. Скорость превышена, проехал на красный, не приостановился, где следовало. Уроки вождения сейчас теряют всякий смысл. У него цель и он мчится к ней с быстротой молнии.
Районы для квеста выбирались явно нелюдные, не самые оживлённые, что неплохо, а с другой стороны, как бы тапок или вазон не прилетал из окна очередного многоэтажного дома. Цивилизованные жители подавно перешли на кодовые замки и домофоны, ключи неактуальны, что приводит к выводу — через дверь не зайти. Том уверен — им необходимо подняться на крышу. Пожарная лестница. 
— Ты первая, если что будешь падать на меня. Нет, я сомневаюсь в твоих способностях, просто . . . . просто подстраховка, — пожимает плечами, но стоит на месте, не собираясь залезать первым. Лестница здесь прикреплена к стене, самая обычная, прямая лестница, не похожая на те, к которым они могли привыкнуть. Впрочем, карабкаться по пожарной лестнице доводится не впервые. Сбегать из дому, сбегать с тренировок, проникать в квартиры друзей — это про Холланда. Теперь взбирается за ней [настойчивый], хватается за её руку, подпрыгивает, оказываясь на ровной поверхности крыши. Шесть этажей. Довольно высоко для простых молодых людей, как они [или нет].
— Нужно осмотреть здесь всё, — ничего не замечая, ничего кроме пустых коробок, банок от пива и соджу, разбитых окон и вазонов. Люди решили завести собственную свалку, впрочем, каждый имеет право на что-то собственное. Том вживается в роль Таноса, злобно хохоча и надуваясь в попытках выглядеть шире, больше и выше [с ростом совсем не повезло]. Определённо не его роль, но, если следовать канону и комиксу, кто ещё собирал камни? А ещё ему доставляет удовольствие её смешить, своими шутками, своей неуклюжестью, своим дуракавалянием — не важно чем, главное услышать звоночки в смехе. 
— Это же плащ Вижена! — отпрыгивает назад, рукой указывая на скомканную, жёлтую ткань, валяющуюся среди мусора. Очень осторожно, явно брезгуя взять в руки, достаёт её, встряхивает — камень падает с тихим звоном. — Послание от Вижена? Или он уже мёртв? В любом случае, теперь мы можем контролировать и подчинять чужой разум, — крутит в пальцах жёлтый камень-артефакт, протягивает Зен улыбаясь удовлетворённо. 
— Вау! Ты только посмотри какой вид отсюда, на весь город! — поднимается с колен, подбегает почти к краю, вовремя нащупывая где-то внутри тормоза. Вид невероятный. Ночной город. Ночь наполняет ощущением мистики и романтики. Ночной город у тебя на ладони. Запах ночи — это яблоки и корица с уловимыми нотами морской воды. Запах ночи — это запах несмелой, осторожной романтики, когда хочется прикоснуться, но останавливает страх. Ночной город испачкан огнями, блистает неоном, дышит особой жизнью, в которой безмятежность и вольность, в которой много противоречий, и невозможно остаться равнодушным. 
— Но нам нужно сматываться отсюда поскорее. После камня разума нам нужно найти камень реальности. Чувствую, это посложнее будет.

Том замечает надпись, оставленную на стене дома цветным баллончиком: ювелиры тоже коллекционеры. Космос золото. 
— Да этот чёртов квест для фанатов комиксов марвел, серьёзно! Мой папа их любил, поэтому я кое-что знаю. Должно быть, космос золото — это название ювелирного магазина. Камень реальности хранился у коллекционера на планете Обливион, в космосе. Проверим.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
п о г н а л и.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
По улицам словно разброшены сотни тысяч мягко светящих лампочек, и ощущение порой возникает, будто можешь собрать в ладони весь этот свет. Улиц центральных палитры, сверкающие серебром и золотом вывески, дорогие автомобили у обочин, большие окна баров круглосуточных. Жёлтый феррари гармонично вписывается в череду недешёвых машин, и бояться, что тапок из окна прилетит, не нужно. На одной из центральных улиц изредка проезжают автомобили, за окнами мужчины в костюмах и развязанных галстуках, девушки в коротких, чёрных платьях. Атмосфера роскоши, блеска и звона золотых монет, пока в широко стакане переливается на свету янтарный виски. Том улыбается, подкидывает в воздухе ключи от авто, кивает на вывеску ювелирного. Их ждут открытые двери и ещё одна загадка.
Моргает несколько раз удивлённо, оглядывая перед собой зал, переплетённый красными линиями. 
— Лазеры всё-таки будут? — обречённо, будто только этого и боялся во всей завертевшийся истории.  — Окей, и как что делать? Кажется, там, воон там, под колпаком блестит что-то красное, — руку протягивает не решается, наверняка дотрагиваться до этих линий н е л ь з я. Они словно паутина, а на деле неизвестно — сигнализация или просто неоновые лучи, а быть может, обжигающие лазеры. 
— Я знаю как решить это. Мы будем танцевать. Ты же говорила про что-то совместное, давай попробуем, потренируемся, научимся доверять друг другу. Я сделаю первый шаг, — переступает красную линию, равновесие удерживает, оборачивается и протягивает руку говоря глазами доверься мне.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
http://funkyimg.com/i/2H29f.gif  http://funkyimg.com/i/2H29h.gif  http://funkyimg.com/i/2H29g.gif

когда танцуешь, невозможно умереть, и ты чувствуешь себя богом.
когда танцуешь с тобой, невозможно успокоить сердце, и ты чувствуешь себя безрассудно влюблённым.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆

0

6

http://funkyimg.com/i/2GtWz.gif http://funkyimg.com/i/2GtWA.gif
Мы будем молодыми, и такими мы останемся навечно.
Каждое желание будет законом, когда мы окажемся
В нереальной Волшебной стране.


Корица. Чеер-тоо-ваа. Преследует. Остается в воздухе сразу как только уходит, а у нее свербит в носу, потому что к о р и ц а. Корица рассыпалась в глазах – мягко-карих таких, к о р и ч н ы х и она была уверена, что у него в карманах где-то жестяная банка все с теми же barkleys cinnamon. Везде, везде, везде к о р и ц а. Пылью в волосах – теряется в этих непослушных кудрях [руки так и тянутся з а п у т а т ь с я] каштаново-золотистых. Вслух она лишь тянула: «кудряяшка», облизывала безбожно пересыхающие губы, слизывая с них перламутровый дюшесовый блеск. Внутри из-за к о р и ц ы сжималось все, пальцы покалывало точно также, как если бы в самый последний момент ухватывалась за трапецию уже вроде бы п а д а я. Во всем виновата эта корица. Все дело в запахах, которые с ума сводят. У тебя на полке в вашей с Зои комнате в доме мистера старка стоят флакончики с духами. Chloe с их нотами матэ и зеленого чая, zara с нотами бергамота, забивающая нос запахами персика и мандарина, с десяток флакончиков разноцветных какой-то дешевой марки туалетной воды с таким разнообразием ароматов, что разбегались глаза. И среди всего этого великолепия запахов такого как у него н е было. Во всем виновата чертова корица, глаза карие и, разумеется, кудрявые волосы, которые как не укладывай, наверняка, все равно вьются [а ей и заняться будто нечем, как только думать о том, что с его волосами происходит, если станут мокрые]. Короче говоря во всем был виноват Холланд, который из головы не хотел выходить с о в с е м.

У него кожа светлая, пальцы длинные, еле заметные ниточки вен, которые ползут по руке до запястья [наблюдала, наблюдала, наблюдала] синеватыми змейками и, с чего-то ради, это завораживает. Руки ожидаемо теплые, она почему-то сразу решила, что они у него теплые, что подтвердилось, когда соприкоснулись в п е р в ы е, мимолетно. Тогда еще обруч для занятий как-то неудачно покатился от не особенно удачно припаркованной машине по дорожке, выложенной разноцветной [но смотрится красиво у кого-то хороший вкус] плиткой, мимо лужаек с садовыми гномами, клумб с сиреневато-синими и лиловыми гортензиями с широкими, кожистыми темно-зелеными листьями еще не распустившихся, впрочем, и широких качелей в тени деревьев [домик, между прочим, шикарный]. Металлический золотистый обруч холодный, но пальцы были несомненно теплые, когда совершенно непреднамеренно [а я признаюсь, что вполне специально потянулась именно т а к] коснулись едва-едва ее зачем-то похолодевших костяшек. А Зендайа зараза, не стала говорить «спасибо», только передернула плечами, расстегивая кожанку, забирая обруч из протянутых рук. Уголки губ только непроизвольно дернулись вверх. С обруча и начались эти игры в переглядки «на кто кого», что ее скорее забавляло. Забавляло и волновало предательски чувствовать взгляд где-то на лопатках, на шее и на затылке. Зои заметила уже на второй день пребывания в Корее, что «ты не могла найти шорты покороче?» и усмехалась, как будто все понимала. Зэн шипела, что старшая «несет пургу», а сама закидывала ногу на ногу на собраниях этих, где еще ни разу не обходилось без: «нет, ваш план не очень, вот у меня план!...» от этого забавного чудилы во всех смыслах, который так мило предложил донести их скарб до машины и открыл дверь. Правда не перед Зэн, а перед Зои, что только подливало масло в огонь ее коварных усмешек. «you are in trouble, men», вспоминая неприступность старшей. А с Зен все проще. Она просто точно знала, что парень-по-имени-том смотрит на нее. Так почему бы шортам и не быть к о р о ч е?
— Мне просто жарко, — пожимая плечами так невинно, так мастерски изображая на лице непонимание, сохраняя в глазах всполохи бесенят и сдерживаясь, чтобы не прыснуть.
— Март на улице, — резонное замечание, пока сестра складывала в большой платяной шкаф, отдающий кедром, их вещи.
— У меня ноги красивые, зачем их прятать? — Зендайа пожимает плечами еще раз, поворачивает голову в сторону противоположной стены и зачем-то представляет раз за разом чем он может быть занят. Жаль, стены толстые – не слышно. И Зэн даже не бежит от осознания. «Мне интересно, чем ты занят один».
Ей в лицо прилетят джинсы, царапнут металлическими пуговицами по щекам.
— Ой, отстань, — беспечно, бросая джинсы на пол и падая на кровать, оставаясь под вселенским сестринским подозрением. Да плевать. Незаметно вдыхать запах его парфюма, когда он рядом; смотреть в его глаза дольше, чем позволяют правила приличия, прикрываясь маской насмешки или напускного безразличия, хотя внутри всё скручивалось в узел; хвататься за его руку будто бы невзначай и делать вид, что всё нормально, ничего такого, хотя ладони прошивало разрядами электричества от ощущения его тепла.
«А я тебе интересна, а, Том?»

Даже дыхание у него казалось чем-то особенным, в тот самый раз, когда валялись где-то на земле в самой провокационной позе на свете, а холодный асфальт скреб по спине. Это был тот самый удачный-неудачный первый раз [и она ловит себя на двусмысленности подобной фразы], когда она рыкнула в лицо что-то про бананы в ушах и такие себе навыки управления велосипедами, но плечи потом еще долго чувствовали, как их сжимали руки [даже футболку снимать не хотелось] а щеки чувствовали теплое, чуть сбившееся дыхание. И уже с этой встречи стоило бы забить тревогу, мол, подруга, шифер крыши съезжает. А с другой стороны — а почему нет? У нее еще зачем-то появилась любимая футболка, которую видела на нем пару раз. И чертов Холланд настолько не шел из головы, в которую до этого такие мысли и близко не лезли, что зен даже баланс держать не могла, соскальзывая с бревна, выругиваясь мрачно и хмуро, залезая снова и повторяя все заново. Но коричное дыхание и мягкое: «ты в норме?» действовали, как какая-то травка, не иначе. Спустя неделю переглядок, коротких шорт, ее «кудряшка, да все умеют танцевать, а что еще не_слабо?», когда появилось прочное желание подойти и сказать: «за руку меня возьми», она утвердилась в мысли. Н р а в и т с я. Чертовски [зря она что ли столько раз мысленно добавляет к его имени приставку ч е р т] и неожиданно сильно. Учащенный пульс, когда чувствуешь запах его парфюма, случайные вопросы, чтобы только услышать звук его голоса, его смех. И плевать, что в сумме две недели. За две недели можно сотворить целую революцию, так неужели нельзя влюбиться? Зэн пробовала слово «любовь» на вкус, не понимала толком нравится или нет или звучит через чур заезжено [как кассеты в древнем walkmen-e Прэтта, который косит под динозавра, не иначе. Ремарка Зои тоже не из современных] и избито. Не важно как звучит, если лучше слова объяснения не находится – значит любовь. Это также просто, как дважды два равно четыре. И, возможно, это просто короткие взгляды друг на друга в длинных коридорах и сильный смех над несмешными шутками друг друга.
Возможно, это просто ощущение головокружения при соприкосновении коленей невзначай и попытки не придавать этому значения, но нифига. Мягкая пауза между тем, как ты произносишь мое имя. Мне что-то подсказывает что это все «не просто», поэтому я хочу попробовать. Это как очень хотеть попробовать какой-то новый вкус мороженого в Макдональдсе [так и хочется на губах ощутить, в е р н о?]

На него солнце падает, Зэн падает вместе с этим солнцем, снова сидя в не такой уж большой, но уютно-теплой комнате, временно переоборудованной под кабинет. Картины современных художников здесь повсюду – их любит миссис Старк, которую здесь любит вся их компания ч у д и к о в. Картинки на самом деле странные – тот же черный прямоугольник, который опущен в угол абсолютно белого полотна. Зэн как не всматривалась в первый день ничего кроме черного прямоугольника не увидела, а Пеппер [язык как-то не поворачивался называть ее миссис, потому что на «миссис» не тянула совсем], когда впервые увидела дружную [в первое время, впрочем, не особенно-то дружную] компанию на пороге их дома уже в Мокпо, шутливо уточнила у беспечно-спокойного Старка: 
— Со мной всё будет нормально?
— Какое там нормально? Ты же живёшь со мной! Временная мера, милая.
Зэн была готова уважать ее хотя бы за то, что они с их «боссом» вообще еще вместе. Посерфив в интернете, Зэн сама для себя выяснила, что они и в калифорнии неплохо так жили. Миссис Старк, тем не менее, выглядела вполне счастливой, качала головой на: «выкупай картину. Цена завышена? Ну и что, выкупай тем более и спрячь потом» и, пожалуй, готовила лучшие штрудели в этом полушарии земли, жалуясь, что в Корее с пшеничной мукой какая-то напряженка, а цены на яйца завышены не лучше, чем на полотно Поллока.
Куда менее счастливо выглядела самая младшая в собрании и по совместительству единственная дочка Старков. Разумеется, переезд в Южную Корею посреди учебного для подростка – так себе развлекаловка, так что Хлоя обыкновенно и демонстративно-первой уходила из-за стола и вообще со всей этой идеи бесилась, закрываясь, и включая в своей комнате, еще не до конца обставленной, какую-то попсу. Зэн это все скорее забавляло, миссис Старк иногда казалась как минимум ангелом [особенно после ее баскского пирога с черешней], когда появлялась где-то под конец этих собраний [сборищ] и предлагала всем выпить чаю.
Зэн обычно место на кресле занимала, забираясь туда бессовестно и с ногами, чувствуя легкий шлепок по коленке от Зои, типа: «Это итальянская мебель, а ты на нее в кедах», боролась с желанием воткнуть наушники вакуумные в уши, как только слышала «у меня есть план», но удерживалась. Каким бы чудаком иногда Тони не казался, но они здесь все немного двинутые. А у нее сдвиг в последнее время все по одному и тому же. Том. Тооомас. Как тот самый том, из мультика? Холланд. Зендайе в первое время хотелось выпендриваться, будто проверяя на прочность, она смотрела пристально и зачем-то выдала свое полное имя, которое такое длинное, что в пору вспомнить цитату ее любимого Ди Каприо: «Покажешь потом, как это пишется».
«Но можешь звать Зэн. Друзья зовут меня Дайа» — после паузы, но не подавая руки, а продолжая наблюдать пристально и усмехаться по-лисьи.
У него сейчас солнечные зайцы уходящего за горизонт и путающегося в кустах и листьях солнца скачут. Это как навязчивая идея, скрип иглы по проигранной пластинке и самый тёплый на свете свитер одновременно. У Зэн как на зло в наушниках заиграет Ширан, который Эд. Один наушник свисает до грудной клетки, в другом играет perfect и еле-еле сдерживаешься от того, чтобы подпеть. И тебя совсем вот так г л а з е т ь не смущает, забавляет скорее, делая фотографию исподтишка – Холланд все равно занят совершенно также своим телефоном.  делать вид что не замечаю, в сердце образуется рой пчёл когда он рядом. Именно пчел, а никаких не бабочек – бабочки бы щекотали, а тут жалит что-то так, что палец на автомате делает еще пару фоток. Это чувство заваливается без разрешения, захламляет голову, дёргает за ниточки вен, заставляя сердце стучать иным ритмом и сгорать в грудной клетке, пеплом осыпаясь где-то в животе. Да, никаких бабочек. Слащавость не в почете.
— Зэн, а я думаю, что двумя ушами информацию ты будешь воспринимать лучше, — у мистера Старка как раз, кажется, закончился диалог насчет «планов».
— Sorry, — поднимая ладони кверху, будто сдается и выключает этого Ширана поспешно.
Если не считать их с Зои в комнате еще пять человек. Пэппер нет, Хлоя участвовать не хочет. Пратт, который «я правая рука мистера Старка, вообще-то» и который смотрит иногда так несчастно на Зои, что Зэн из-за него фыркает и сдерживает свое «ха-ха», получая массу неодобрения от старшей. Пратт здесь за помощника, который вроде в шоу и не участвует, но постоянно чем-то занят, кому-то звонит и с кем-то договаривается, как только начинает «нокать» Тони его обрывает. А вообще Пратт высокий такой, широкоплечий и, в общем-то, «ничего так», если не придираться к мелочам всяким why not?
Иллюзионисты, у которых было вроде как свое шоу на кабельном, которое прикрыли также, как в свое время цирк Зендайи и они вместе со шляпой, плащом и белым кроликом остались выступать на вокзалах, детских праздниках [а благодаря осведомленности Тони и характеру Бена нет-нет, да выдаются перепалки вроде: «Я хотя бы воздушных животных не делал», «А у меня эго не завышено так, что в костюмы не помещается».] и корпоративах.
«А псевдоним у вас какой?»
«Доктор Стрэндж».
«Доктор кто? На выпендреж похоже»
«Боюсь, это имя данное мне богом. Родителей не выбирают и их фамилии тоже».
Лиз вообще-то милая, очень красивая, изящная такая с такой мраморной и белой кожей, волосами нежно-рыжими, что завидно становится, когда свои в глаза лезут. А впрочем, ей свои волосы нравятся. Глаза у «Алой ведьмы» [Тони придумал, а вы сомневались? Потому что громкие псевдонимы «выстрелят»] были совсем красивые – чистые, аквамариновые такие и на «ведьму» Лиз в обычной жизни смахивала с большим натягом, но на их выступлениях просто на глазах менялась [у нее даже выражение лица менялось, когда за пилу бралась и распиливала ящик с иллюзионистом].
У них обсуждение важных вопросов, у Зэн проблем еще больше, когда почти что ликуешь. Смотрит. Смот-рит. Она снова этот взгляд чувствует – быстрый, брошенный косо, но брошенный. И это заставляет заерзать на своем месте и поджать губы довольно. Ноги опускаются на пол с кресла. Снова губы непроизвольно облизываешь. Самолюбие удовлетворено.
\мне нравится, что ты на меня смотришь\
— Значит, поставим, мистер Старк, — Зэн беспечно кивает, удобнее расположится на своем месте пусть у нее на данный момент даже идей нет, а придумать номер это, будто дело трех секунд.

Заглянуть бы в телефон, подойти неслышно сзади, перекинувшись через спинку черного кожаного дивана так, чтобы кожа заскрипела, и чтобы руки на плечах вот т а к бы перекинуться и непременно, чтобы губы где-нибудь около самой ушной раковины. И спросить громким шепотом: «И что тебя так р а з д р а ж а е т, кудряшка?». Подразнить, а потом…
С б е ж а т ь. Потому что ну, скучно здесь. Самую главную информацию до них уже донесли, а у нее начинает трястись от нетерпения коленка, будто нервный тик какой. Проведет руками по кипельно-белым шортам со стразами [черт, а почему бы и не стразы, когда-то в детстве принцесской диснеевской мечтала стать, чтобы носить эти пышные платья и чтобы тиара. Не знала, насколько иногда мечты реальны или это у меня на подсознательном уровне было].
Так давай убежим. Давай убежим. Или ты не тот, кто бы мог на такое решиться? 

\ты бы сбежал со мной?\
Давай убежим, если не слабо.

— Мистер Старк, я тренироваться! – расслабленно, где-то под конец разговора, пытаясь вместо плана какого-нибудь выступления, не думать об одном и том же [а Холланд позу сменил, развалился на диване, а между прочим с и м п а т и ч н о] соскакивает таки со своего места легко, пружинисто, вытягиваясь. Пальцы потянутся за шнурочками на капюшоне худи, которая практически достает до края шорт. Мягкий флисовый материал льнет к телу, рукава у толстовки разве что длинные. И плевать, что с шортами смотрится странновато.
«Зато, у меня красивые ноги».
Коулман потянется с каким-то кошачьим наслаждением, еще раз на Тома притормозит слегка около дивана на каком-то автомате, совершая бессмысленное действие – роется в карманах толстовки, заранее зная, что кроме фантиков от ядрено-кислых конфет с вишневым и яблочным вкусом там больше ничего нет, но ей нужна была хотя бы идиотская причина, чтобы з а м е д л и т ь с я и еще раз убедиться, что точно. Точно. Смотрит.
Корицей пахнет даже на расстоянии и это уже сумасшествие.

Пеппер в вечернем свете гостиной, в фартуке, перевязанном сзади выглядит очень уютно. Даже не так – до безобразия изящно, в пору позавидовать чьей-то элегантности, когда съезжаешь по перилам лестницы и потом запоздало понимаешь, что дом все таки не твой, а вы здесь на правах гостей, а на поведение «тише воды ниже травы» как-то не похоже. Но у Пеппер даже фартук за спиной был завязан на какой-то очень аккуратный и ровный бантик, такие часто показывают в мультфильмах, будто нарисованный. Ровная спина, однотонно светло-голубое платье и волосы оттенка абрикоса по плечам.
— Давайте помогу, миссис Старк, — поспешно, звонко, откладывая собственную тренировку «ненадолго» и подходя к хозяйке, которая как раз отмывала миски и противень от кофейного чизкейка, который в свою очередь приманивал запахом кофейных зерен и каким-то ароматным печеньем, от которого еще крошки остались на столешнице.
— Это будет очень мило с твоей стороны. Займешься противнем? – она улыбается мягко, освобождая место, протягивая резиновые перчатки, а Зэн отмахивается, мол, и без перчаток нормально. У Зэн руки после упражнений вечно перевязанные бинтами эластичными. Иногда пахнут миндальным молочком, если Зэн увлажнить понадобится хотя бы как-то. Но мозоли на руках и ладонях цена низкая за полеты под самым небом или бесконечные сальто и перевороты, когда собственное тело кажется способным на в с е.
— Да не переживайте, в мытье посуды я разбираюсь не хуже, чем в тройном фляке. Я работала в New York Pizza в вечернюю смену. А там та еще «жара». И любила наблюдать, как мама посуду поет. Все в норме, — уверенно, успевая при этом намочить рукава темной толстовки, а все потому что нужно было рукава вовремя закатать. По кухне разносится аромат яблочного средства для мытья посуды, который перемешивается с приятным парфюмом жены Тони и этим восхитительным чизкейком кофейным.
— Правда? Напомнила мне кое-кого, — Пеппер улыбнется, протирая столешницу от крошек, оставшихся после готовки.
— Кого? — оттирает пену с кончика носа. Зои бы сейчас цокнула языком, мол, все не слава богу.
Рука с влажной тряпочкой замрет в воздухе, плечи чуть ссутулятся, но Зэн не увидит – она прикусывает кончик языка от какого-то старание отмыть упрямый противень как можно лучше. Так что ничего подозрительного. Ни капли.
— Уже и не вспомню.

Да, Пеппер н а п о м н и л о. Тони говорил по вечерам, целуя в лоб, что «не будем говорить о прошлом, нужно это отпустить» и миссис Старк, ей богу старалась. Старалась и проигрывала каждый год, в один и тот же день до позднего вечера стоя у плиты и духовки, перемешивая в глубоких мисках муку и яйца, раскладывая по тарелкам мятные пряники и малиновые пирожные. Она улыбается каждый раз, будто извиняется, когда видит в проходе Тони, который пошутит слабо про «диабетики тебя бы ненавидели, но мне можно тебя любить». На самом деле из года в год не смешно и не избавиться от этого н и к а к. Пеппер так и не носит на безымянном пальце кольца, хотя когда-то он предлагал просто купить новое и «если хочешь я даже сделаю тебе предложение с н о в а». Ей не нужно было другое. Как и отпустить не смогла.
О н тоже любил почему-то наблюдать за ней на кухне, едва ли доставая до средних ящичков ручонками детскими, но засовывал любопытный нос в нижние, гремел доступными им поварешками и ложками [еще с тех самых пор у нее привычка не класть в нижние ящики ножи и прочие, даже несмотря на то, что е г о уже давно н е т].
О н дергал за край домашнего платья, надувался и смотрел на нее глазами, глазами теми самыми, о т ц о в с к и м и [по крайней мере, такими же шоколадными] и морщился, а она веснушки замечала, прихватывая за нос [немногочисленные веснушки – от нее достались].
«Наш Пит хочет помочь? Какой ты молодец».
Целовать, зацеловывать щечки еще совсем детские и нежные и обожать до дрожи в коленях, вспоминая как долго в свое время Тони подводил к знаменательному: «Ну может попробовать?...», используя всевозможные аргументы, запрещенные приемы «а если это вещий сон?!» и прочее.
Подхватывать на руки, разрешая для вида ручонки в пене испачкать и «помыть» целое блюдце. А откуда-то с верхнего этажа неслось: «А кто снова вылил мои Clive Christian? Тут пустой бутылек!».
«Безобразник ты, Пит. Любимый отцовский парфюм был. Ты любишь маму?...»
Любишь маму…
Любишь…
Маму…
…Пит?


— Я все, миссис Старк, — вытирая влажные руки о полотенце и оборачиваясь к Пеппер с готовностью. Ах да, тренировка. — Кстати, я могу спросить?
Пеппер выпрямится снова, выдохнет, развернется, на лице снова улыбка простая и приятная заиграет. У Пеппер красивый английский, хорошо поставленная речь и, как успела из своего вечного любопытства выяснить Зэн, учеба в университете «Лиги плюща» и хорошая работа. Неудивительно, что она лучше разбирается во всех этих странных абстрактных картинках.
— Мистер Старк первым признался?
Пропустит очередную улыбку тонкими губами. Не станет спрашивать «а зачем тебе?». Зэн ненавидит вопросы про «зачем». Может быть, поэтому в школе так не любила эту геометрию, где кто-то требовал доказать, что прямые параллельны. Зачем доказывать очевидные вещи?
— Да, первым. Это у нас как-то… само собой получилось. Я его знала большую часть жизни.
— А стоит делать это первой, если думаешь, что все очень медленно?
Пеппер улыбнется шире, будто лукавее, складывая руки на груди.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2GtWB.gif[/float]— Ну, вспоминая, что он носил мое обручальное кольцо полгода в кошельке, могу сказать, что это всегда м е д л е н н о.
И между тем, Пеппер не носила обручального кольца ни на левой руке, ни на правой. Наверное, с возрастом это просто стало… неудобным?
Дом, за неплохим таким каменным забором, который на время приютил разномастную и чудаковатую компанию. И казалось бы – всё и все на виду. А скелетов в шкафу у каждого… многовато.

Бронзой будет отливать кожа, когда мартовские лучики солнечные уже теплые и весенние коснутся лица. Сощуришься. Короткая буроватая трава под ногами. Кеды очень хочется снять, но земля еще холодная и до безобразия жесткая – летом, в доме Тони наверняка будет намного к р а с и в е е. Зэн расправит плечи, выпрямится. Где-то за спиной прошелестит знакомый до боли  в сухожилиях и мышцах: «Спину ровно держи, не горбись». Мама. Выдохнуть, сгруппироваться. Сальто назад прогнувшись с поворотом. Прохлада кусается за щеки.  Отсчитать мысленно про себя темп, волной потянется тело.
Раз. Стойка на руках.
Два. Баланс держать.
Три. Откуда-то издалека послышится музыка знакомая [я уже, собственно, выяснила, что такая мелодия у него на мобильнике]. Потерять равновесие, повалившись на землю, падая спиной, выдыхая недовольно. От мамы и тренера за подобные «выкрутасы» досталось бы.
Мелодия растворится где-то в доме, где-то не здесь. Вот же.
Нельзя так, нужно сосредоточиться и плевать сейчас должно быть на коричных мальчиков с теплыми ладонями и длинными пальцами. Мальчики, кстати, умели петь, а у нее где-то завалялась гитара около кровати, на которую можно забраться с ногами, прижаться спиной к стенке и наигрывать, насвистывать акустические версии известных песен, а потом с дрожью вспоминать караоке-бары. Вспоминать, как когда по вечерам заваривала чай неожиданно понимала, что ей не нужен этот чай, этот город, этот вечер. Ничего не нужно, потому что все не так. А тут появился шанс – за него бы ухватиться, как за брусья или летящую в ее сторону трапецию – ухватиться крепко, чтобы не упасть и не отпустить. Но что сделаешь, если тебе всего лишь двадцать и у тебя, как это… «искра, буря, безумие»?
И не спасают ни пируэты на одном месте, ни  двойное сальто назад в группировке с двумя пируэтами. И снова будешь висеть вниз головой, закрепив два полотна на ветках толстых и прочных дерева, подтягиваясь на руках, перекручиваясь. Волосы почти касаются земли.
Скептики скажут: «Разве две недели срок?...»
Скептики ее не интересуют.
Смени мелодию на звонке, Холланд.
Отвлекает.

Гитара была обклеена какими-то стикерами, наклейками с городами и странами, названиями известных групп и их логотипами практически полностью. Струны порядком износились, оставляли на пальцах едва заметные красноватые полосы, если слишком долго зажимать на том или ином аккорде. Уже стемнело давным-давно, Зои лежит на своей кровати с книгой. И Зэн смотрит на сестру косо, потому что не планировала сидеть вечером в комнате и время еще совсем детское и стучит по вискам: «Ну скучно же». Иногда она прислушивалась, напряженно вслушиваясь в то, что происходит в соседней комнате, но, ожидаемо не слышала ничего. Ни привычных песен из известных мюзиклов Уббэра, ни музыки из седых 70-х от Прэтта. Гитара фальшивит, Зэн хочется в ы й т и, потому что в комнате снова душно ужасно, она в кедах на кровати валяется, а мимо Зои даже спящей не пройдешь – сестра чутко спит.
Стук дверь – стук в окно.
И она почему-то уже обо всем догадывается, с кровати буквальным образом скатывается, спрыгивает, едва ли не роняя инструмент на пол.
Сначала, правда, появляется, собственно Крис, актерские способности которого совсем уж потухают сразу же, как только от Зои послышится удивленно-вопросительное: «Что-то случилось?».
Молчание затягивается, Зои вопросительно выгибает бровь, а Зендайа, тем временем, уже сдерживает смешки, вытягиваясь, прислушиваясь к этому гениальному диалогу.
— Крис?... – терпеливо, пытаясь вывести из совершеннейшего влюбленного ступора.
— Просто катастрофа, знаешь…
— С кем?
— Со мной! Засыпать просто мучительно, я тут вдруг понял… Быть нелюбимым - это просто невезение. Не любить - вот горе.
— Крис, двенадцатый час ночи вообще-то…
— Ну и я о чем! Но знаешь, пессимист в каждой возможности видит трудность, а оптимист в каждой трудности усматривает возможность. А я думаю, что я, все же, оптимист. А возможность… 
Тук-тук – по стеклу.
Тук-тук – где-то с левой стороны груди.
Зэн искоса поглядывает на не въезжающую в наскоро придуманную философию [наверняка у Криса был какой-нибудь гениальный план, только любовь з л а] подходит к окну, раздвинет занавески.
Том. Том, Том, Том. Она улыбается и ей уже нравится. Нравится то, что на балконе, нравится то, что без понятия, как Холланд умудрился сюда перелезть, нравится, что сбежать с ним еще как м о ж н о. Обернется поспешно, Прэтт повышает голос, заглушая голос Тома, не давая повернуться Зои в сторону окна со странным аргументом: «Нет-нет, очень важно смотреть друг другу в глаза!». Пронесло. Рука потянется за рюкзаком, накидывая лямки на одно плечо. Тут даже думать не надо. В ветровке, растрепанный слегка под налетевшим ветром под вечер и всего лишь в паре сантиметров от нее.
— Ты вовремя, Т о м, — на этот раз не Холланд, не это странное «кудряшка» и не «суперстар». Том. Ей нравится, что его имя короткое. Всего лишь три буквы. Слетает легко с языка. — Я думала, что сойду с ума. Я всегда готова, — разглядывая ключи на брелке и уже не поворачиваясь в сторону сестры.
Прэтту стоит сказать спасибо,  а еще пожалеть его, потому что Зои поймет в чем дело уже очень скоро и повезет, если ограничится тем, что просто захлопнет дверь, умудрившись не защемить их горе-Ромео еще и ногу. «Столько мыслей в голове, но сердце просто ноет… Я думаю, ты меня поймешь… Обычно жизнь больше берет, чем дает, но не сегодня. Сегодня она делает нам подарок. Да! Жизнь дает нам шанс… Мне. Нам…»
— Жаль, не досмотрим представление. Прэтт же говорил, что он король пикапа? – Зэн фыркает, пожалуй слишком громко, хлопнет себя по губам пальцами, поглядывает вниз. Невысоко на самом деле. Для нее вообще понятия «высоко» не существует как такового. — Скорее, король отказов.
Не, Том, это не безумно. Это лучшее, что слышала после прихода к нам Тони. Кода мы увидим ночной Мокпо? А когда ты еще раз проберешься вот так на мой балкон? Вообще-то было бы клево, если бы ты так почаще делал. Сердце заходится. Корица остается висеть где-то в воздухе, перемешанная с запахом чего-то свежего-свежего.
Ей нравится з а п а х.
Ее улыбает его «поймаю», хотя здесь всего-то второй этаж.
Зэн бы справилась сама, но он же говорил п о й м а ю.
Так лови.
Специально. Специально опираться, протягивать руки и опираться на плечи, хотя в другой бы раз спустилась бы сама – вылезать через окна ей не впервые. Плющ пробороздит по спине, толстовки, останется горьковатым запахом на ладонях, которыми продолжаешь опираться на плечи Тома и улыбаться бессовестно-невинно, мол, «ну держи». Руки соскальзывают, впрочем, легко. Руки у нее очень непослушные и чувствительные какие-то, как только пальцы смыкаются на запястье. У нас здесь химические реакции, полнейшее сумасшествие творится. А это в стиле Зэн.
Жёлтый Ламборджини с откидным верхом и приятным [странным,] бонусом в виде песен семидесятых в динамиках. Зэн мало интересуется его навыками вождения, когда садится на мягкое сидение спорткара.
— Если я скажу к звёздам будет сильно банально? – она усмехается, она следит за его реакцией и мимикой, за проскальзывающими морщинками около глаз м ей нравится снова. — Только заднего сидения нет, жаль, — Зэн продолжает свою игру на выбывание, намекая будто на что-то своё, проводя те ещё аналогии и получая от этого удовольствие. — О, кажется кто-то вышел. Валим, валим, валим, пока не остановили, — Зэн касается плеча, пальцами сжимает ткань ветровки. Скользит. Соскальзывает.
На самом деле никого там не было.
А вот касаться тебя мне нравится.

— Тони, может, стоило остановить их? Незнакомая страна, у Тома есть права?
— Что за ребенок. Я так и знал, что спать не пойдет. Зато из них получился бы красивый тандем. Надеюсь, лево и право не напутает.
— И все же…
— Если будут проблемы, то это был последний раз. Так что пусть детишки наслаждаются. И потом не лучше пожалеть Криса? Это, кажется, его машина была.

Из мощных колонок рвутся песни, которые совсем такой лакшери-тачке не подходят, Зэн же находит в этом свое очарование, хотя музыкальные вкусы Криса все равно остаются под вопросом. Зэн бессовестно роется в чужом бардачке практически мгновенно выуживая оттуда черные солнцезащитные очки [не уверена, что они родом не из 70-х, но выглядят неплохо]. Наденет их, пощелкает пальцами в такт. Странная смесь современности в виде приборной панели машины новой модели и музыки, когда люди еще даже о пейджерах не знали. Кстати, о средствах связи. Щелкает на кнопку выключения и очень вовремя – как раз тогда на экране появилась фотография Зои. Бедный Крис. Выключить, выключить, выключить. Нажимает несколько раз с каким-то остервенением и закидывает мобильный на дно рюкзака. На эту ночь забудем, как им пользоваться.
Выезжают на шоссе.
Ремень безопасности плотно прижимает к сидению и будто натирает плечо. Для приличия не станет расстегивать. Не надолго хватит – ты себя знаешь.
— Слушай, сколько Прэтту лет? — прислушиваясь к «Красным костям» в динамиках. —«What's the matter with your head? Yeah…» — повторяя первые строчки песни, которые были очень в тему. И правда, что случилось с нашими головами? В них ударило, а мы ничего и не пили.
У них даже конкретного направления нет, местные правила дорожного движения они знают постольку поскольку, Мокпо для них неизведанная территория, а соблазнить их яблоком в раю, наверно, было бы проще простого, потому что запретный плод сладок. Поднимает таки солнцезащитные очки на голову, потому что т е м н о таки.
Прислушивается то ли к словам песни, то ли к его голосу. У нас свобода на кончиках пальцев и абсолютная безбашенность в глазах. Башню друг от друга снесло. Имеем право – нам всего лишь то двадцатник. Ей нравится это «ты выглядишь божественно», будто понимает, что это все весьма двусмысленно. Еще больше нравится строчка про «Вперед и люби, если тебе это нравится, да». Вперед, Том. Ведь, как поется в этой же песни «Это твоё дело, если ты хочешь, возьми её!». Зэн даже слов толком не знает, просто быстро запоминает мелодию припева и подпевает, постукивая пальцем по коленке. Прохладно на самом деле. Ай, плевать.
«Приди и возьми свою любовь».
Голоса сливаются в каком-то унисоне слегка подрагивающем, удивительно, тем не менее друг другу подходят по звучанию, а они как-то не задумываются о звучании. Просто поют, вроде бы «как попало», «как зашло», но получается.
Наш первый дуэт с песней тридцатилетней давности, случился именно на переднем сидении желтого ламборджини уракан, под небом темным и под шум моря, оставленного где-то у горизонта. И эта песня у нас в ушах застрянет, отпечатается в душах, на языке. И потом, намного позже… будет похожа на шип застрявший в ребрах.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2GtWE.gif[/float]Огромные окна, баллюстрады, просторные залы, потолки такие высокие, что не по себе становится. Дорогая мебель, шныряющие по углам горничные в белоснежных передниках и черных платьях под ними в смешных чепчиках на головах. Цок-цок-цок и этот звук от их каблучков раздражает, но каждый день она его слышит за своей спиной. Единственный, кто за спиной не раздражает это Крис. Крис… нет, не Прэтт, а жаль, теперь она была бы безумно рада увидеть и е г о. Однажды она сообщила Хэмсворту, что ему бы пошел какой-нибудь сексуально-красный костюм и что траурность ей уже поперек горла. Телохранитель привычно добродушно улыбнулся.
Ее не радует. Не радуют ни лестницы в стиле роккоко, ни фарфоровые залы или зеркальный салон, где она видит свое отражение в каждом зеркале и не узнает себя ни разу. Огромный сад с многочисленными журчащими фонтанами, качелями, овитыми плющом и юрким вьюном, розовые кусты и лабиринт.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2GtWC.gif[/float]Зэн сидит на широких подоконниках, забираясь с ногами, ей безразлично, что скажут «так нельзя себя вести». Осточертело обращение непонятное. Наблюдают, как к главному входу к загородному дворцу подъезжает черный автомобиль. Б а б у ш к а приехала.
У садовника, который идеально ровно умудряется подстригать пушистые зеленые кусты около входа рядом плеер стоит. Зэн встает на подоконник ногами, дотягивается до задвижки, которую какой-то идиот сделал невозможно высоко. Крис уже знает, что помогать она себе не позволяет упорно и бесится от таких предложений еще больше. Здесь не второй этаж. Здесь намного выше и при всем своем добродушии большого медвежонка, ее телохранитель вряд ли позволит ей в окно выпрыгнуть.
Садовник подстригает кусты. Бабушка поднимается по главной лестнице, бросая на внучку внимательный взгляд.
«Come and get your love»
— Сказать Гонзалесу, чтобы выключил? – осторожно спросит Хэмсворт, глядя на ее окаменевшую спину.
— Нет. Обожаю эту песню.
«Куда отправимся, ваше величество?...»
— Все еще к звездам… — усмехаясь, только на этот раз горько, усаживаясь на подоконник обратно, упираясь в стену рядом, прижимаясь и прислушиваясь к знакомым строчкам.
И совсем не хочется плакать. Просто в садах Аранхуэса очень сильные ароматы цветов. Вот и щекочут нос. Не хочет она плакать. Принцессы же не плачут.


Я положила на него руку. Мне всегда было так важно до него дотрагиваться. Ради этого я жила. До сих пор не знаю, почему. Крошечные, ни к чему не обязывающие прикосновения. Моих пальцев к его плечу. Иногда думала: вот бы сшить все эти прикосновения в одно. Сколько раз сотни тысяч пальцев должны прикоснуться друг к другу, чтобы получилась любовь? Вот всех этих, уже пожалуй, достаточно.
В машине пахнет каким-то приятным кондиционером, все удивительно чистенько, хотя Зэн ожидала в любой машине «от Криса Прэтта» полнейший свинарник. Впрочем, она бы тоже вылизывала Ламборджини до блеска просто потому что м и л л и о н. 
Я любила его жесты, причем они нравились мне сразу же, как мы начали пересекаться дольше, чем секунду. Непосредственные, но неожиданно плавные, даже когда просто держался за руль. Потянуться рукой [непослушные до безобразия ручонки, да что б вас] и смахнуть случайную холодную каплю от разбрызгивателя. Забавный, милый, п р и в л е к а е т. Убирает осторожно со щеки и пожимает плечами, будто в этом нет ничего особенного. Мы все еще играем. «Лицо мокрое».
В воздухе витал запах полыни, свежей выпечки и едва ощутимый аромат «поцелуя любви» Нины Риччи [её любимых на этой неделе]. А песня переходит на второй куплет. Д у э т.
— Воу, ты смотрел мои видео? – она поерзает на кресле, несколько раз мысленно выругается на ремень безопасности, который ей м е ш а е т. — Если тебе понравилось, значит… — посмотрит оценивающе еще раз, сощуривая карие глаза, а потом расплывется в кошачьей улыбке снова. —… у тебя есть вкус. Но ты ведь тоже танцуешь? Я не была на Бродвее. Мой отец любил мюзиклы, так что я в курсе всех мюзиклов Уэббера. Мы смотрели их всей семьей по кассетнику. Папа бы завалил тебя вопросами.
«Потому что билеты от Чикаго до Нью-Йорка вылились бы мне в меньшую копеечку, нежели билеты  на хотя бы один бродвейский мюзикл. Проще было собираться в маленькой гостиной, в которую валил чад с кухни, где мама лепила до этого котлеты и слушать арию старой кошки, чем попробовать явиться на Бродвей». —… но я бы посмотрела, — пауза, отвернется будто невзначай к окну. — на т е б я.
На этот раз не добавит снова какое-нибудь прозвище. У тебя все вечно, что связано с ним «будто» и «невзначай», но ничего случайного в твоих словах и действиях н е т. — У нас не всего неделя, у нас целая неделя. За это время при желании можно замутить два номера. Я не придумала каких. Как раз вдохновимся. А что ты думаешь насчет чего-нибудь вместе? Я думаю, что было бы любопытно попробовать, — она рассматривает ногти, на которых лак слезает, а она терпеть не может ободравшийся лак. Карябает по поверхности ногтя пальцем – уж лучше никак, чем так. — Мы как минимум можем спеть эту песню и спалить то, что Прэтту уже за 60. 
Мурчит, сама того не понимая вот эту старую песню, потому что Холланд продолжает петь. Потому что у Тома хорошо получается, а Зен пела разве что в караоке-барах, развлекая толстосумов, на вокзалах по вечерам и в подземке, когда было время между сеансами в кинотеатрах [теперь мне не нравится запах поп-корна]. Ну же.
Приди и возьми свою любовь. 
Я была типичной девушкой, которая ж д е т.

В этом году весна в Корее, по сообщениям метеорологов началась непозволительно поздно, это признавали и сами корейцы укутываясь в вязаные шарфы и скрываясь от дождей под куполами своих зонтов. Март, обещающий быть тёплым, как в прошлом году, вдруг резко изменил своё решение, не выпуская из грозовых туч и одного солнечного луча. Сами же тучи нависали так низко, что, казалось, еще немного и верхушка скроется из глаз, окунаясь в грифельную пучину. К вечеру, впрочем, солнце все же выглядывало, а к ночи небо над Мокпо могло похвастаться своими редкими острыми бриллиантиками звезд.
Загородные пейзажи постепенно сменяются вырастающими из синей пенки облаков высоток – этот вид был ей куда привычнее, хотя напоминал космический. Небоскребы протирали небеса, еще на подъездах к центральным улицам были слышны голоса людей бодрые [и не трезвые порой]. На «лежачих полицейских» машина мигнет фарами, подпрыгнет. Все еще х о л о д н о. Но прятать руки в безразмерно-глубокие карманы флисовой толстовки не хочет [касания, касания, касания], а вот колени сейчас кажется отвалятся, потому что ледяные. Случайные прохожие поглядывают на недешевую тачку со здоровым любопытством.
— Мы, наверное, похожи на мажоров, надо пользоваться, — фыркает Зэн, опуская окно ниже, впуская в салон еще и ветер, передергивая плечами и вдыхая воздух наполненный запахом йода, ресторанов с уличной едой. Чем дальше из пригорода в город – тем больше людей, звуков и запахов. — У них ужасная весна здесь. А ветер такой, будто я у озера Мичиган стою, ну правда. Надо переодеться.
«Надо переодеться» - двусмысленное слово, кажется чем-то абстрактным. Но Зэндайа не добавила «бы» вполне умышлено. Это не мечтательное «переодеться бы» и она даже не пробует исправиться. Дергаются молнии на черном рюкзаке тканевом [кажется молнии таки разошлись] и через секунду-вторую (мы как раз окончательно оставили все низкорослые домики за багажником машины) Зэн вытряхивает из него джинсы. Она ухватило со спинки стула около кровати в момент «смываюсь от сестры» первые попавшиеся с многочисленными прорезями от бедра и ниже, совершенно рваные. Любовь к джинсам к них с Зои, впрочем, обоюдная. Расправляет джинсы, которые должны были стать спасением от мартовских ночей, в руках, встряхивает ими. Пара все тех же ядрено-кислых конфет вываливается на пол вместе с оберткой от чупа-чупса. Oops, прости Крис, ты бы убил меня, что я мусорю в твоей «крошке».
Зэн не развязывает шнурки на кедах просто скидывает – от сидения до приборной панели остается какое-то расстояние.
У Зэн кажется потерялось понятие «неловко», но ведь и правда холодно.
— Смертельный номер, переодеваться в спорткарах, — заявляет авторитетно, будто всегда этим занималась. Наклоняется, расправляя джинсы уже перед своими ногами. — Ты на дорогу смотри, Том, мы только что чуть не задавили вон того… как их там называют в Корее, ах да «ачж-о-сс-иии». А у него может семья, дети, три собаки и любимая работа, — дергает крупную пуговицу на шортах со звездой одной и тоже крупной. Та, по началу не поддается, но в итоге сдается, позволяя предмету гардероба безболезненно сползти вниз. Бедрами почувствовать кожу салона совершенно уже четко, приподняться с сидения, чтобы уже джинсы на себя натянуть, а те безбожно собираются под коленками – отвратительное чувство. Пыхтит, но с задачей справляется. На самом деле переодеваться в транспорте не в первой – когда не успевала между подработкой в каком-то пивном баре и том самом караоке [пока машина проезжала мимо ты видела мелькающие вывески караоке-пабов, сверкающие неоном розовым и сиреневым, о, как же много в ночном мокпо неона] приходилось переодеваться в такси и ловить хмуро-недовольные или заинтересованные взгляды таксистов индусов и выходцев ближнего востока [кто же еще водит т а к с и]. Опускает толстовку, последняя задирается, оголяет живот и пупок, на котором едва ли однажды не сделала пирсинг, но тот пирсинг-салон в Чикаго закрыли [все в ее жизни п р и к р ы в а л и, а его взгляд никак не прикроешь и ей это снова чертовски нравится]. Выдохнет удовлетворенно – гораздо теплее. Резинка с густых волос опускается куда-то вниз, подтягиваешь на хвосте. Волосы все равно остаются непослушными. Стоит сказать спасибо, что крыша пока поднята.
— Оно черное, — ступни снова в кеды, которые надевать также сложно порой, как коньки на катке. А еще эта бесконечная шнуровка. Вот и разносила так, чтобы завязывать не надо было. И снова бесы в глазах. Прыснет в кулак довольно. — Белье черное, — уточняет Зэн разглядывая надписи все сплошь на корейском. Магазины косметики с кореянками б е л о к о ж и м и, а еще ресторанчики какие-то, баннеры со знаменитостями [Тони все же прав был – тут индустрия еще круче, чем у них, сплошные группы музыкальные] и куча народа на людных перекрестках. Откуда-то несется музыка. — Что? Я подумала ты все равно все уже видел, на все посмотрел, так что будем считать, что я сама сказала, — глаза сощуриваются лукаво. — О, там какая-то движуха, заворачивай, — кивает на скопление людей прямо по дороге, там где улица сужается постепенно, а гуляющей молодежи все больше и больше. В пальцах появляется знакомое покалывание. И н т е р е с. Музыка – попса местная, тектоник промелькнул [еще жив?...], хип-хоп старый и родной и все смешивается и все рядом. Рядом настолько, что около парочки уличных танцоров играет посыпанный сединой патлатый мужик с голосом хриплым, который играет какую-то акустическую версию своего, очевидно, произведения. Народ неохотно отходит от машины, расходится к обочине, но под ночь здесь так людно и запружено, будто на улице день. Круто. — Или ты не смотрел? Паркуемся, – продолжая этот смущающий разговор, о котором когда-нибудь в следующей жизни своей ты непременно пожалеешь, а сейчас даже не задумываешься об этом. Машина останавливается, откидывается крыша, стоит поставить на аварийку, не хватало потом бегать за эвакуатором [или какие тут правила насчет парковок? Не важно.], Зэн практически полностью из окна и разглядывает весь карнавал ночной на улицах. Отлично. — Если не смотрел, то… многое потерял, — Зэн улыбается очаровательно, Зэн дергает за ручку и оказывается на шумной и музыкальной улице студенческого района, неподалеку от местного университета, очевидно. Выпускники факультета искусств, художники и т а н ц о р ы. Запах танцев ни с чем не перепутаешь. Зэн оставляет за собой запах все тех же Нины Риччи и флёр запаха яблоневого цвета, смешанного с четким запахом «флиртую». Отличные вышли бы духи.
Не одной же мне страдать из-за корицы и т е б я?
Поджидать, потом ухватить таки за руку, едва дождавшись пока машину поставят таки на сигнализацию, потянуть за собой, ловко петляя между веселящейся и довольной жизнью молодежью. Наша волна.

У Зэн снова чупа-чупс с запахом вишней и второй в кармане остается. Держит под руку свободно, разглядывает витрины магазинчиков и все еще работающих кофеен, но кофеен было много и в Чикаго и здесь зеленые вывески Starbucks на каждом углу и все идут с этими стаканчиками с кофе [заметила тут безумную любовь к кофе], переговариваются. Девушка с парнем идут «под ручку», а она то и дело поджимает ноги – холодно, а она в юбке. Она морщит носик и куксится, щебечет что-то на корейском – наверняка жалуется спутнику на холод. Зэн спасает толстовка с принтом двух белых крыльев за спиной и ее джинсы, пусть холодок и ухватывается за каждую прорезь и за каждый оголенный участок тела. Провожает их задумчивым взглядом, поглядывает на ветровку Тома, определяет, есть ли там карманы, а потом бессовестно просовывает правую и свободную руку в карман, будто так и надо и ничего необычного.
— Нужно попробовать что-нибудь, тут столько еды. Все едят эти штуки, я часто видела, — кивнет на прохожих очередных, которые нет-нет, но поглядывают на иностранцев со сдержанным интересом. В диковинку им что ли? Зэн не обращает внимание на взгляды корейцев, а вот на еду вполне. — Вон похоже на правду, — покажет свободной рукой, заканчивая с чупа-чупсом на палатку с чем-то оранжевым и в соусе. Их предупреждал еще Прэтт, что в Корее все жутко острое и осторожнее с желудками, а то «проваляетесь все репетиции с болью в желудке». А им только скажи «нельзя». Сразу понадобится. На калории забивается, потому что «одна ночь». А дальше «одной ночи» она и не задумывается. Тянет за собой. — Мне обещали, что это должно быть остро, если я не рожу дракона, то не считается, — заявляет ловко запрыгивая на высокий и отчего-то пластмассовый стул, который опасно покачнется в первый раз. — Дайте одну порцию, — показывает указательным пальцем «один», чтобы продавец понял. — Если будет не вкусно меньше мучений, — пожмет плечами и наконец, вытащит руку из кармана. Его. Ветровки. Тепло становится постепенно. — Зои меня убьет когда-нибудь. После убийства Криса, — рассуждает вслух, нанизывая на зубочистку этот самый пирожок рисовый. На самом деле от него даже пахнет чем-то острым, а тебе нужно самой во всем убедиться и потом пострадать. Еще и соусом густо смажешь, отправишь в рот первой. Остро, сволочь, просто у ж а с н о. Это тебе не китайская еда, которую иногда заказывали на дом с Зои, это не пицца-чили с перцем халапеньо. Тут, такое чувство, все перцы мира намешали. Горят губы, горит язык, небо, десны кажется тоже попали под разнос. Адская кухня. Или просто ты, как обычно, переборщила. Проглотит мужественно. Кашлянет.
— Не, нормально, есть можно. Это как острое буррито
Нифига не настолько.
Ждет, наблюдает, рассмеется громко так, что продавец вздрогнет.
— Будем считать, что мы родители драконов, тебе дать воды? Не думаю, что нас хватит даже на одну порцию. Ты живой вообще? — чувствуя всю ту же остроту безумную на губах, наклоняясь. Стул-предатель, стул шаткий и ненадежный. У нее вообще-то реакция хорошая, равновесие удержать легко. А Зэн все интересно: он удержит\не удержит? Это своего рода доверие. Падать и знать, что подхватит под спину удерживая. А она ухватится обеими руками за ветровку [серьезно, все ветровки такие скользкие, а? можно пальцами забраться п о д, в принципе. Только не говори, что не хочешь, не говори, не говори, не говори].
— Слушай Холланд, — пропадая привычно в глазах коричного шоколада [в к у с н о, должно быть] в который раз за эти две недели, гордо не признаваясь открыто, но терпение давно собрано. — ты всегда такой доверчивый, или ты с п е ц и а л ь н о? — продолжая удерживать, не отпускать. Из вас друг друга вообще отпускать не хочет никто. — Мне нравится, — блеск для губ стерся из-за чупа-чупса, острых пирожком и постоянной привычки губы кусать. Улыбаешься.
Музыка на заднем плане и довольно громкое улюлюканье толпы. Кто-то выкрикнет что-то на корейском и в этой смеси корейского и, кажется, китайского, услышишь родное слово «dance». Подтянешься к самому уху, ерзая на самом, наверное, неудобном стуле на свете.
— Ты знаешь о чем я думаю...
И я знаю, что ты сейчас подумал совсем не о…
—… танцы.

«Если ты правда хочешь бороться, начинай и лови свой ритм. Попробуй поймать его. Все люди на танцполе — покажите мне, как вы танцуете!».

[float=right]http://funkyimg.com/i/2GtWD.gif http://funkyimg.com/i/2GtWF.gif[/float]Удается пробиться в первый ряд. Не без упорства, но удается. Местные стрит-дэнс команды тут популярны, как и дэнс-баттлы, которые по желанию выиграть не уступают ничему. Особенно, когда взгляд падает на чехол от гитары. С т а в к и. Что-то такое она видела и в Америке [не удивлюсь, если оттуда и взяли], а их одногодки горят желанием победить. Тут парами танцуют кажется линди-хоп, а потом выбегает троица у которой в почете брейк-данс и ее любимый джаз-фанк, который в себе совмещает абсолютно все стили, а значит ни к чему не привязан. Вот девушка — сделает волну, кепку бросит в толпу качнет бедрами. Разворот, скрещенные ноги. Несмотря на кажущуюся простоту, на самом деле многие движения те еще для исполнения, и need некоторой акробатической подготовки. Одни сменяются другими, а потом и вовсе идет стенка на стенку. Один на одного и это ее любимая часть.
Скосит взгляд. За спиной, никуда не делся.
— Зачем нам кастинг, если можно прийти сюда, не плохо, а? Мне кажется, Тони просчитался, — перекрикивая очередной танцевальный трек.
Парень танцевал, впрочем, реально божественно. У него глаза горели, так как должны, когда ты танцуешь. Голову запрокидывает так, что кадык выступает, а потом снова – в танец, в движения сорванные и кажущиеся резкими, но на самом деле идеально в музыку попадающие. У него ритм будто в крови, будто на кончиках. И среди своей команды, определенно лучший. Только вот везде есть свои короли.
Толкнули. Незаметно так, но так легко кого-то бывает сбить.
Зэн замечает. Замечает чье-то разочарование. Досаду. Поражение. Будто падал уже не один раз. Встает. Толпа палец вниз покажет, будто это гладиаторские бои, а они здесь на арене, не меньше. Еще немного и выпустят львов. Или звери у ж е на арене? Зэн ненавидит нечестную борьбу.

— Ты меня толкнул, придурок, ты Сын У! – за грудки.
Толпе нравится.
— Проигрываешь, а плачешься как девчонка, Чим, — лидер соперников усмехается, прошепчет на ухо. — Или выиграть ожидал. Да ни за что. Наша территория. А твой папочка из тюрьмы не поможет сыночку, а?

— Том, подержи, — скидываешь с плеч толстовку, остаешься в майке, кидаешь в руки, делаешь шаг вперед. Терпеть – не в твоем стиле, совсем. Кто-то присвистнет. Соперников тут себе вроде бы можно выбирать. Вытащишь кошелек, вытащишь оттуда еще неразмененные доллары – валюта всегда в почете. Прости, Зои. Да, ты точно убьешь меня сразу же после того, как я вернусь.
Зэн помашет перед лицами пачкой долларов, кинет в чехол каким-то артистично-театральным движением до нельзя. Будто перчатку для вызова на дуэль кидаешь, серьезно.
— На себя, — четко, на всякий случай по груди стукнет.
Этот высокий с улыбкой Кена из мультиков про Барби и крашеными блондинистыми волосами, как у принца Чарминга, раздражал. Побеждать так, как он может каждый. Везде одно и то же. Везде над кем-то издеваются. Над тем, кто ответить не может [а она не думает, что будет п о с л е]. — Эй, ты же местный к о р о л ё к? — откровенно забавляясь тем, что английский он не особо понимает. Наверное, лучше разве что не материться, а то есть всем известные слова. — Что, мне кажется ограничений по национальности не было?
— Под любую музыку? – склабится Чарминг Сын У.
Слышишь music.
— Not matter, — добродушно.
— Эй, шоколадка, а ты хоть в курсе, что Professional… того… нельзя, — делает крест пальцами.
«В Штатах попал бы в тюрьму за расизм, Чарминг. Да кто бы говорил».
— Брось, я разве похожа? Других же правил нет?
«Мне плевать, что это не честно, я просто чье-то чсв хочу опустить. Да и парень талантливый. Был».
— Правила… правила no.
Английский на уровне.             
Март, ну ты и холодный.

[Katy Perry — Firework]
Никогда не заботило, когда кто-то смотрит. Стоит неподвижно, какое-то время, голову опустив, глаза прикрыв, а потом вскидывается, плечами поведет и… полетели. Это уже не остановишь, как только музыка п о ш л а. Вокруг неоновые вывески вместо подсветки, гул толпы вместо аплодисментов. Темп нарастает, и нарастает ее собственный темп. Быстрее прокручиваться, делать волну животом, руки протягивать и находить в толпе е г о глаза. Смотрит.

Cause baby you're a firework
Come on show 'em what you're worth

Раз. Попасть в кульминацию на припеве, сделать очередную связку, прокрутиться на одном месте, разогнаться до темпа, когда можно сделать сальто и окончательно доказать, что совсем не л ю б и т е л ь. Ты даже над движениями не думаешь, ты просто ощущаешь музыку, которая разрядами по телу пробегает.

Make 'em go "Oh, oh, oh!"
You're gunna leave 'em fallin' down-own-own

Два. Стойка, пальцы свести, ладони друг на друга смотрят, упираясь в холоднющую асфальтовую крошку. И ноги сгибаются, а потом разгибаются резко и принимаешь положение вертикальное и даже ни разу не покачнешься. Изогнувшись в изящных позах, неутомимо двигались смуглые ноги в такт все ускоряющейся мелодии.

You don't have to feel like a waste of space
You're original, cannot be replaced

Три. Резинка  с волос давно лопнула, но кого бы это заботило. Толпе н р а в и т с я. Кто-то на телефон снимает. Шаг в ритм, поворот шеи, всего корпуса, кистями взмахнуть и снова ни о чем не думать. Подойдешь совсем близко к толпе [честно, хочу посмотреть на лицо Чарминга в этот момент], потянешься за свой толстовкой в руках Тома, а сама на себя потянешь мгновенно на себя, перекручивая ее в руках и утягивая за собой, будто на веревке.
— Ты не можешь это упустить, — шепотом отрывистым, дыхание предательски сбивается, но дело совсем не в ритме – тут ты привыкла и твои кровавые мозоли этому доказательство прямое в свое время. — Это же н а ш е время. Сам говорил про о т о р в а т ь с я. Смотри, им нравится. У нас тут свое маленькое шоу, — опираясь на плечи, а потом легко, будто играючи выскальзывая из рук. На майке прикосновения ощущаются с и л ь н е е. О Чарминге толпа забывает окончательно. А он чуть ли ядом не плюется. А им уже вообще все равно.
С ней легко танцевать. Хрупкая становится неожиданно, но такая в это же время неожиданно стойкая, и упрямая — не из злости, а из веры: я попробую, я смогу. Мягкая, доверчивая и послушная в е г о руках, хотя вроде бы не любит подчиняться совсем и никому — чутко следует дрожью на кончиках пальцев, трепетом.
Отбежишь, пируэт, намешав в этот танец всего, что было можно и нельзя – сами же сказали, что правил н е т. Получайте. Проигравший парень улыбается.
— Подпевай, ты же наверняка знаешь слова, Холланд! — выкрикивая из своего угла воображаемой сцены, а потом снова оказываясь у лица, ловя дыхание. — Не думай. Т а н ц у й.
Не думай – нет тут правил, нет тут заучиваний. Тут нет выверенных движений.
Не думай, чувствуй.
Не думай, смотри на меня.
С ней легко играть — держаться на грани дружбы, и легко соскользнуть. Легко нарушить сразу все заповеди — и в аду, как в раю, мир чувствовать на душе.
С ней легко любить — весь этот большой-маленький космический шарик и каждого человека рядом, а еще смотреть на звезды после долгих тренировок или болтаться по ночным улицам, слушая фонтаны и фонари. Петь, совсем не умея, пить одну на двоих бутылку белого вина из горла и делить воздух, огни и редкий шорох шин по асфальту.
Я сразу знала, что согласишься.
Я просто с разбега в твоих руках.
Ты просто поймаешь.
Мы просто молоды.
Мы просто в л ю б л е н ы.

— Пап, мам, тут стрим на Ютубе…
— Да, Хлоя, а еще уже ночь.
— А тут разве не ваши новые «дети»? 
— Пока я их не усыновил — они не мои дети…
— Пап, не засыпай! Я серьезно!
—… развлекаются детишки. Но в паре выглядят не плохо. Хлоя, выключи свет. когда-нибудь на этой двери будет кодовый замок.
— то есть я тоже могу сбежать из дома?
— подарков на рождество не будет.
— я не верю в санту.
— так подарки и не он дарит.

Не сказать, что Чарминг был доволен, скорее наоборот. Мы сорвали банк, мы сорвали все, мы получили все "пальцы вверх", которые только было возможно. А тот подходит близко, а сзади него его дружки и подружки [я насчитала где-то штук семь и они в основном все выше нас, а где миф про низкорослых азиатов?] и дышит в лицо отвратительным дыханием смешанным с куревом и мятой - сочетание должно было оказаться приятным, но нифига на самом деле.
— Офигели или думали вам все можно, раз иностранцы? — на чистом корейском, толкая в плечо отчего-то е ё.
Сам офигел, если бы знала, что говоришь еще.
Зэн осматривает толпу, прикидывает что-то у себя в голове. В математике она совершенно ничего не понимала, но не трудно было предположить, что... шансы не особенно равны. И по теории вероятности им лучше всего сейчас...
— Том на счет три мы...
Раз. Два. Три.
— ...ноги делаем!
Ее почему-то смех разбирает, она на ходу всучивает тому самому приглянувшемуся парню визитку помятую с телефоном Тони и бросит: "У нас кастинг, приходи к нам!", а потом кинет ему е г о выигрыш "это твое вроде как", бессовестно чехол гитары закрывает, хватает, перекидывает Тому, продолжает смеяться, потому что в е с е л о.
Бежите, петляя мимо толпы, сталкиваясь с кем-то постоянно, шнурки развязываются и чудом на них не наступаешь.
Смешно.
Бежите, спускаясь по лестнице вниз, в спину несутся ругательства.
Зэн даже дверь вашей машины, которую удивительно еще что никто не угнал [Корея точно страна безопасная, в Штатах, оставь в каком-нибудь райончике - скажи своей тачке крутой goodbye], просто перепрыгивает, заскакивая на свое место, продолжая смеяться.
— Газуй, газуй! - повернешься в сторону сбежавших с лестниц "обиженных и оскорбленных".
"Я твой номер запомнил, придурок"
— Ciao amore ciao! - пошлешь воздушный поцелуй, помашешь мило ручкой, прежде чем развернуться и уже когда машина отъедет сменить поцелуйчик на всем известный и не самый приличный жест. — Что, думал девочки такие жесты не показывают? — все еще смеешься, смеешься открыто, из груди вырывается междометием: "Уоааа", а фраза, которую крикнуть можно теперь совершенно точно: "Я Король мира" вырывается на весь ночной Мокпо.
Ветер в волосах - крышу так и не подняли, так что ветер просто сносит. Ветер в ушах, в головах.
Давай притворимся Джеком и Роуз, а я буду бессовестно цитаты из этого фильма вставлять, а ты сможешь меня н а р и с о в а т ь, а еще у этого фильма будет хороший конец. 
Давай притворимся, что мы слишком совершенны? Мы будем с тобой словно Бонни и Клайд. Будем грабить банки и жить в свое удовольствие. Доверься мне и давай сойдем с ума.
Давай притворимся, что в этом мире мы одни и будем делать, что желаем?
Даже не пристегнулись.
— Ты хорошо танцуешь, кстати, Т о м, — ноги беспарданно уже на приборной панели.

http://funkyimg.com/i/2GtWG.gif
Давай не притворяться только в одном.
Что
влюблены.

0

7

http://funkyimg.com/i/2GqQd.png

3OH!3 — Young Blood
{zendaya and tom}
март 2018

неон. много неона. ночные огни заменяют солнце. пустые шоссейные трассы за городом и мигающие желтые светофоры. огни большого города.
я поверну голову чуть правее. у него профиль красивый. с ума сведешь ведь.
дело в том, что я не против. в шипящих динамиках старенькой магнитолы заиграет песня какая-то родом из богом забытых 80-х, а мне нравится.
мне так хорошо, чувствую себя невероятно, давай выберемся сегодня ночью. давай осветим тьму, у тебя есть
топливо, у меня - искра. мы несем пламя. и если честно с тобой я бы не пожалела, даже если бы сгорела к чертям. не большая цена.
за эту ночь.

0


Вы здесь » Star Song Souls » our world » посты тома


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC