Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » part two: how long will i love you


part two: how long will i love you

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

joongki and hyekyo
busan | 31.10.2013
. . .

+1

2

Руки сложены необыкновенно чинно на белом платье, только плечи дрожат и лицо как-то неожиданно бледнеет. Дернутся пальцы, вздрогнут ресницы. За окнами проносится знакомый пусанский пейзаж, бесконечное количество небоскребов, узкие улочки, где-то вдалеке пенится серое море. Прохладно, но не сыро, сегодня метеорологи клятвенно \ну, почти\ обещали обойтись без дождей и погода должна радовать. Снова сожмешь лишь слегка ткань струящуюся белую, вновь задашься вопросом: «Все точно хорошо? А если… не понравится». Чья-то теплая ладонь накроет, сожмет слегка.
Мама.
— Все хорошо, — словно читая мысли, словно предугадывая то, что называется свадебным мандражом. — Ты красавица. Разве твоя мать может ошибаться?
Нет, мам. Мамы никогда не ошибаются.
Отсчет почти закончен…

|23.10.2013|
http://funkyimg.com/i/2yVmW.gif http://funkyimg.com/i/2yVmZ.gif
Раскрытая книга, сосредоточенно всматривается к напечатанные строчки, где вроде бы все понятно и просто: 2-3 яйца, 1-2 стакана риса и прочее. Да, это тебе не научные изыскания в области истории, не споры о том, кто должен был взойти на престол в 16-ом веке и не описание керамической вазы на несколько параграфов. Это всего лишь кулинарная книга, в яркой твердой обложке с цветными иллюстрациями. На картинках все собственно выглядит очень аппетитно и, по крайней мере, съедобно. На деле же… Ге ойкает, когда в очередной раз задевает палец ножом, оставляя сбоку указательного отвратительную красную царапину. Шипит недовольно, подставляя палец под струю холодной воды из под крана. Где-то рядом будет шипеть сковородка. Это всего лишь рисовый омлет, что вообще может быть проще \я знаю что – яичница, но и ее я умудряюсь испортить и это какой-то злой рок, никак не меньше\. Встряхивает мокрой рукой, упирает руки в боки. Единственное из всего, что смогла сделать хорошо оказался рис, сварившийся в рисоварке на удивление удачно, не переварился даже. Верх твоего кулинарного искусства, Сон Хе Ге.
Зевнет широко, прикрывая рот ладонью, а потом с каким-то безмолвным отчаяньем переставляет сковородку.
Фиаско, Ге — это так называется.
Она так увлеклась всем этим процессом готовки, за шумом воды, шипением сковородки и чайника она попросту не услышала, не смогла услышать, снова хватаясь за черную ручку сковородки.
Обхватывает со спины, а она чувствует дыхание в районе шее, улыбается \ты не увидишь, раз я спиной\.
Мне единственный раз в жизни можно сказать удалось подскочить раньше тебя \бог знает каких усилий мне это стоило\, но в итоге все зря. 
— Ай, ну отпусти, ты все портишь! — шутливо и наигранно возмущается, отбирает полотенце и не желает отступать от плиты. — Тут ведь итак полнейшая катастрофа. Щекотно же! — голос повышается, а в голове забавные мысли вроде: «На нас посмотри мы уже молодожены».
— Ты точно невыносим, ты знал? — чувствуя подбородок на своем плече, выключая плитку, с неудовольствием разглядывая свое «творение». Вздохнешь тяжело, развернешься, поджимая губы. Не трагедия, но очень хотелось хотя бы раз в жизни. Попробовать. Приготовить чертов завтрак и освободить от этого тебя, который работает. Принимать поражение тоже нужно уметь, что уж там говорить. — Можешь сказать мне: «Сон Хе Гё, ты безнадежна». Я даже не обижусь… Ты, — кивнет на сковородку, на которой скорее какой-то винегрет, нежели блюда с картинки. — точно не передумаешь насчет свадьбы? Как же выражение: «Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок»?
Попытка все равно была не пытка, старательно прячешь порезанные пальцы рук от Джуна, как-то неожиданно и ощутимо неловко рассматривает футболку, на которую успел накапать соус какой-то. Попытаешься вытереть рукой – не особенно выходит. Мало того, что нужно убраться на кухне, мало того, что продукты испортила, практически испортила утро.
Я могу рассказать 1000 и 1 и миф, оказать первую помощь, но вот это, — кивнет на развал, положит руки на его плечи. — не моя магия. Вот увидела бы меня твоя мама. Она бы подумала еще раз, а? — пожмет невинно плечами, будто нет в этом предложении ничего «этакого». — Прости, все, что я могу — это извиниться, но у меня есть компенсация, — не особенно долго думая \это всю неделю выходило по какой-то инерции, просто естественно, просто хотелось\ поцелует легко-легко в уголок губ, приподнимаясь на цыпочки \ну как неудобно иногда быть такой маленькой\. И только потом, снова не д у м а я, опирается на внешнюю поверхность ступней своими как обычно босыми \я люблю головные уборы, а по дому всегда хожу без носок\, становясь хотя бы немного выше, прислоняется лбом к его лбу, кончиком носом потрется, расплывется в улыбке, растворяясь в этом утре с запахом чая жасминового и чего-то жареного \спаленного омлета\ — И, кстати, раз уж с завтраком не вышло — я сделаю чай. И тут могу поспорить, что никто его лучше меня не сделает.
Остановимся на чае, пожалуй. Не дружишь ты со сковородками и чашками. Разве что керамическими. Разве что прямиком из эпохи Чосон.
Осталось чуть больше недели, ты веришь?

|26.10.2013|
Очерчиваешь контур губ, блеск пахнет отчего-то грушей \а я вспоминаю поп-корн в кинотеатре теперь просто в с е г д а\, проводишь по тонкой кожице на губах, чмокнешь. Очень внимательно и осторожно красишь ресницы \главное чтобы рука не дрогнула\. Оглядываешь себя в зеркало – оглядываешь черное платье \неизживающая себя классика\ с белым воротничком, удовлетворенно. Даже волосы успела уложить, потому что на этот раз собиралась заранее \и на этот раз точно удостоверилась в том, что на колготках нет стрелки и прибегать к чулкам больше не понадобится\. Духи на внутреннюю сторону запястья, на шею. Хорошие духи, влюбили в себя просто окончательно \ты выбирал\. Взгляд на часы, тяжелый вздох порывистый — кажется, ты снова опаздываешь, опаздываешь на встречу с новым фотографом, которого умудрилась где-то раскопать Тэ Хи, когда первый так неудачно помахал им ручкой и фотокамерой прямиком за неделю до свадьбы. Хе Ге в тот момент впала в состоянии бесконечной паники, потому что свадьбу без фотографий представить, знаете ли, тяжеловато.
Рука потянется к молнии сзади на платье, пальцы цепко ухватятся за замочек, но тот упрямо не хотел подниматься вверх, сколько бы не дергала \в итоге я жутко устала держать руки за спиной\, он не поддавался. Может быть «собачка» заела, а может быть просто что-то мешает – глаз на затылке у нее не было, как впрочем и времени на долгие сборы – если все сорвется из-за такого недоразумения Ге будет жалеть всю оставшуюся жизнь.
— Джун, иди сюда! – настойчиво, продолжая вертеться перед зеркалом, считая свою будущую просьбу вполне естественной.
Вы были друзьями \ими и остаетесь в какой-то мере\ долгое время, иногда кажется, что смущаться нечего, но теперь дело уже не в смущении, только у Ге все мысли о фотографе, проблемах фотографий непосредственно на самой свадьбе.
— Застегни мне платье, я не могу почему-то. Заело.
Почему-то заело, а он почему-то стоит и не двигается.
Заело, это ведь просто бытовая деталь. Ге повернется в полуоборота, глянет вопросительно, просяще уже протянет:
— Еще немного и мы начнем опаздывать, серьезно. А я ведь специально попросила перенести все на вечер, чтобы ты смог пойти со мной.
Шаг. Медлит все равно, когда берется за замочек. Тут всего-то двумя руками вытащить заевшую ткань и пустить его вверх.
— Джун… —  уже предупреждающе, наблюдая за ним в зеркало, к которому лицом стоишь. — Что-то я не думаю, что там так долго нужно возиться…
Вообще то вы и правда торопитесь, вообще-то кучу деталей теперь нужно разъяснять заново и на десятый раз. Вообще то времени ни на что нет, ей бы возмутиться и заявить, что: «Ой все, знаешь что, дай я сама! Невыносим!», но Ге не возмущается, выжидает еще какое-то время, а потом вырвется как-то невольно:
— Застегнуть, Джун. Не расстегнуть. — вдумываешься в смысл фразы, хлопаешь себя по губам через секунду, а в голове неожиданно совершенно и некстати появляется Тэ Хи со своим: «Я слышу разочарование в твоем голосе». — Забудь и, серьезно до свадьбы осталось пять дней. У нас еще куча работы, так что давай начнем с моего платья и закончим фотографом. Нет? 
Пять дней осталось, ты веришь?

|30.10.2013|
[float=right]http://funkyimg.com/i/2yVnc.png[/float]Ге перевернется с левого бока на правый, а потом обратно, перевернется на спину, ляжет на живот, спрятав руки под подушку, утыкаясь носом в белье, которое отдает приятным запахом кондиционера. Дышит тяжело, пыхтит, а потом и вовсе резко подрывается с постели, щурится, теряясь в ночной темноте спальни, глаза привыкают лишь постепенно, лишь постепенно начинаешь узнавать очертания знакомых предметов. Ноги касаются пола, босые ступни щекочет ворсистый ковер светлый \пусть и маркий, зато мягкий\. Задирается край белой хлопковой футболки, сборится в руках ткань. Не спится, дыхание отчего-то сбито, в голове яркий кавардак, в животе не хотят утихомириваться бабочки расшалившиеся, фейерверками перед глазами расцветает безоблачное з а в т р а, сердце так оглушительно громко колотится, что кажется в тишине можешь расслышать эти далеко не ровные стуки. Тук-тук-тук, руку к груди приложишь, замрешь только на одно мгновение, какое-то до безудержности сладкое. Уголки губ взметнутся вверх чисто по какой-то инерции, обхватит себя руками за плечи, раскачиваясь на кровати, продолжая елозить ногой по все тому же плюшевому коврику, зарываясь в последний пальцами, упираясь ступнями в пол, но такое чувство, что еще немного и взлетишь, как бы не чувствовала под ногами поверхность, как бы не была уверена в силах гравитации.
Все поет, немного подкруживается голова, как будто опьянение \напоминает апрель 2012, а ведь сейчас почти что ноябрь\. Не спится. Не спится фатально, потому что хочется встать и закружится по комнате, смеяться, а потом резко замолкать, прислушиваясь к звенящей тишине, чувствуя, как расцветаешь, как живешь. Вот прямо сейчас, посреди ночи с 29 на 30-ое октября.
Это похоже на сон. Это снова похоже на сон и то, что когда-то давно казалось уже совершенно несбыточным, а чуть позже просто похожим на мечту, до которой коснешься – испарится, теперь… теперь это реально, остался какой-то там день. И по-хорошему теперь можно бы выдохнуть  с облегчением – все свадебные хлопоты, все «миссии не выполнимы» закончились. Платье, которое с такой тщательностью и детским упорством скрывалось от него уже в квартире Тэ, списки гостей давно составлены и утверждены, ты в определенной спешке удостоверилась в том, что все в принципе готово и все, если и не идеально, то по крайней мере хорошо. Так выдыхай, но вместо этого кажется, ты собираешься от распирающего тебя чувства совершенно окончательно — даже спать не можешь, хотя за вчерашний день не смогла присесть толком \то с фотографом разбираться, то встречать родственников в этот же день на автовокзале, а потом долго и мучительно выбирать с Тэ Хи вид букета невесты, обойдя при этом ни один салон флористики, поэтому думала, заснешь едва коснувшись головой подушки – ошибка. Слишком много звезд перед глазами, слишком много бабочек в животе, слишком невероятно ощущение \а ведь вроде бы за этот месяц должна была устать от самого слова «свадьба», хоть на каком языке произнесенном\ такого близкого  с н а.
Это все же, наверное, сон.
Глупенькая Гё — так много сил потратить на подготовку, а когда время приблизилась к  дню-D вдруг перестать верить в возможность хрупкого счастья. На самом деле счастье \то самое чувство, что распирает\ совсем не хрупкое, она знает. Счастье – оно вот оно, совсем рядом, достаточно протянуть руку, сжать плечо не сильно, осязаемо почувствовать тепло. Счастье — оно же вот оно, ее счастье, мирно посапывающее с правой стороны кровати в этом небольшом их личном мирке.
Она никак не может выдохнуть, только лишь делает вдохи, чем больше думает об этом тем быстрее мир превращается в какой-то волшебный калейдоскоп, где любая машина будет как минимум похожа на карету Золушки, где каждый прохожий — принц. Ге никогда не считала себя принцессой, но, вот сейчас могла бы поверить. Кольцо с помолвки прокрутишь на пальце, пытаясь вернуться с небес \ты меня туда возвел, а мне уже не спуститься, только разве что рука об руку с тобой\  на землю.
Еще какой-то день и на безымянный палец оденется другое кольцо, обручальное \признаюсь, тысячу раз в голове прокручивала то, как буду его надевать уже на твой палец, надеюсь руки дрожать не будут\. Еще какой-то день и из «невесты» превратится в «жену», словно по мановению волшебной палочки. Еще какой-то день и за ним новая вечность. Собственно, наша вечность никогда и не заканчивалась.  Я даже точно не знаю, когда она началась. В Америке, когда мы были детьми? Тогда почему такое чувство, что я знала тебя намного дольше. Почему такое чувство, что знала тебя всю свою жизнь с самого рождения. Я уже говорила, что люблю тебя с начала времен. Быть может прошлые жизни и правда существуют, быть может, я знала тебя и много лет назад. Какой конец был у нашей истории?
Глупый вопрос.
Долго и счастливо конечно же.
Ге обогнет кровать, покачиваясь немного в этой мягкой полутьме середины ночи. Шаг, а за ним еще один, прежде чем усесться на корточки с его стороны, положив подбородок на руки, выдыхая тихонько, почти что хныкая, продолжая странно-глупо улыбаться \просто ничего не могу поделать с этой улыбкой едва заметной, но заметной — ты увидишь\, отчаянно стараясь быть понимающей и не разбудить, ни в коем случае не разбудить посреди  ночи своими неуместными \ты бы возмутился сейчас и сказал, что не бывает здесь неуместности\ нежностями и тараканами \эти тараканы, впрочем, хорошие\. Но через какие-то жалкие несколько мгновений рукой уже тянется осторожно, убирает волосы со лба, касаясь кончиками пальцев кожи, проведет по волосам едва-едва – тепло. Пальцы вспархивают от кончика носа к губам, уже почти вовсе не касаются, просто очерчивают в воздухе контур, остановятся в нерешительности, как под каким-то гипнозом.
Уже завтра, а я поверить не могу.
Да, Ге, после твоих манипуляций и когда дышишь почти в лицо разве можно не проснуться? Ловит его взгляд сонный слегка, прищуренный, мутноватый, но все равно такой родной, что хочется повторить это слово р о д н о й до исступления, до тавтологии, словно пластинка на повторе.
«Прости» - одними губами, чтобы тишину не нарушать. «Разбудила». Но от кровати не отходишь, так и продолжаешь сидеть на корточках, так и продолжаешь улыбаться, растворяясь в чувстве. В этом чувстве. Хочется сказать невероятном. Но слова не подбираются и ни одно из них не кажется настоящим.
— Не подумай, мне не приснился кошмар, — сипловато, каким-то необычным грудным голосом, непривычным для себя. Кошмары снились когда-то, когда-то мучили и она просыпалась точно также, только разве что гораздо мучительнее, в немом ужасе. — Просто не могу уснуть. Просто я счастлива. Не знала, что так бывает.
Я многого не знала \использую любимую фразу\ «до встречи с тобой». Я не знала, как называются созвездия и какой самолет самый быстрый и почему. Я не знала, что можно ухватиться за чужое плечо и оно не даст тебе упасть и можно плакать при человеке \мне иногда кажется, что я даже плакать могу только с тобой\ так свободно. Я не знала, какими бывают поцелуи до самого последнего конца «жизни без тебя» и не знала что такое тонуть в человеке. Ты знаешь, я чувствовала, что проваливаюсь с каждым днем все больше.
Знаешь, у меня в сумке лежит книга — купила совсем недавно в магазинчике букинистическом, ничего не могла с собой поделать — выкладываю кучу денег за редкие издания, пахнущие пылью и немного \не знаю откуда ассоциация\ скошенной травой по осени. Так вот, эта книга английского философа и писателя Алана Уотса. На 77 странице я положила закладку – веточку лавандовую, хрупкую, высохшую, но нежную такую, кажется еще отдаленно сохранившую свой первоначальный аромат \говорят лаванда помогает уснуть, у меня даже мыло лавандовое и масло в ванную тоже, лаванадовое, пропахла наверное этой лавандой насквозь\. Там, на этой странице с закладкой глава «Падая в любовь». Да-да, Джун, он говорит, что в любовь «падают». Не восходят, а проваливаются с головой. Прямо как я. П а д а ю. В тебя. Он говорит, что вся жизнь это акт веры и авантюры. И когда мы делаем шаг мы не знаем – не провалится ли земля у нас под ногами, но мы верим, что нет. Это акт веры. Когда мы вступаем в отношения — это акт веры. Знаешь, я лишь могу добавить, что любви нужно лишь сдаваться, не сопротивляться, нет. Любовь — покорение другому человеку
Я хочу сказать тебе кое-что, но вместо этого буду лишь растягивать губы в полуулыбках, наблюдая за тобой, сонным и бесконечно близким.
Я о т д а ю себя т е б е.
Возьми меня, делай со мной что хочешь.
Это может и немного безумно. Но это и самое разумное, что можно сделать — отдаться самому и получить такую же отдачу в ответ. Такую же отдачу, а может быть даже чуть сильнее, которая тысячами электрических импульсов по коже пройдет.
Ты самое головокружительное падение в любовь в моей жизни.
И именно ты научил меня падать так, что падение превращается в п о л ё т.
— Просто не верю.
Может быть по ночам, если долго не спать и мириться с этими бабочками вокруг, которые практически уже явственно в воздухе летают, Ге становится сентиментальной, а может быть где-то под футболкой, где-то в грудной клетке запряталось волнение, смешанное с таким сладким предвкушением. Еще раз прокрутит на пальце кольцо, которое в свете лунном из окна блеснет бриллиантиками. Прокрутит, тряхнет головой, волосы чуть ниже плеч, за это время вернувшие здоровый вид, упадут на лицо — заправит за ухо \а иногда я этого не делаю специально, чтобы ты сделал, потому что тебе нравится это делать и это я уже успела выучить за эти недолгие месяцы вместе с тобой.
— Двигайся.
И все равно, что не твоя половина кровати \не думаю, что есть в нашей квартире что-то «твое» и «мое», но зато знаю точно, что есть н а ш е\, что время середина ночи, но сонный он послушный удивительно, а она успела замерзнуть немного, пусть полы и подогреваются, а за окном все же еще и не зима, всего лишь осень заканчивается. Мостится, а он разрешает, а она пододвигается ближе, натягивая на ноги одеяло, и уже под одеялом, прикрывая глаза, обвивает по привычке уже выработанной за несколько месяцев \кто-то скажет «каких-то там нескольких месяцев», а  скажу за бесценные месяцы с тобой — потому что когда-то я считала минуты, приведенные с тобой. 35 минут. Я запомнила\ руками, снова глаза открывая. Да, готовились, да убили много сил и порой нервных клеток, как бы ни старались последнего избежать. Да, да все так, свадьба, как и 31 должна была стать чем-то привычным, чем-то в голове устоявшимся. Но теперь, когда до нее всего ш а г становится… снова это слово — невероятно.
Сон? Реальность? А может быть и то и другое?
Одну руку под голову положишь, несмотря на то, что подушки вполне мягкие — привычка. Второй свободной рукой снова к лицу потянется. Ге верит в гравитацию постольку поскольку, но в последнее время сила притяжения относительно них двоих работает уж очень… сильно. Хе Ге потянется, прикоснется к щеке, кольцо кожу похолодит \скоро совсем придется снять — надеть другое\, пробороздит серебром по щеке, царапнув, замрет, большой палец только слегка дернется. С такого расстояния может разглядывать до мельчайших подробностей \но ты зачастую делаешь точно также, что я начинаю задаваться вопросом — разве можно видеть весь мир именно во мне, вот так ты смотришь\, каждый раз отмечая что-то новое.
Я люблю маленькую родинку у тебя на шее \я знаю она у тебя еще с детства на самом деле\.
А еще я люблю твои брови, когда они удивленно взлетают вверх, когда я в очередной раз неудачно пошутила, а ты воспринял всерьез, я даже люблю, когда ты хмуришься, люблю утыкаться пальцем в лоб, чтобы складочку между бровей разглаживать.
Я люблю твои губы, когда они изгибаются в улыбке и когда ты их поджимаешь. Я люблю твои губы, люблю их целовать.
Гё прильнет ближе, касаясь губами кончика верхней губы, проведет машинально уже большим пальцем по щеке, поцелует еще раз чуть чувственнее. Тут нежность буквально на кончиках пальцев \я не понимаю как так долго жила без тебя и без таких моментов, я действительно не понимаю\. Глаза закроются, дрогнут ресницы, все еще мелькает что-то яркое до невыразимости, все еще сердце трепещет, похожее на птицу, которую в небо отпустили в свободный полет.
— Теперь точно не сон… — отдаваясь сонному медленному течению, выпрямляется, засыпая, касаясь кончиком носа его. — А ты похож…
Если сон — не смей разбудить. Не хочу.
Выдыхай.
Засыпай.
Один день остался.
Не могу поверить.

Коленки во сне подтягивает к груди, оказываясь в этакой «позе эмбриона», а когда оказывается в постели уже совершенно одна, раскидывается, а потом с закрытыми глазами шарит по кровати в поисках скинутого одеяла, выбирая наиболее удобную позу, замирает снова. Ге спит на самом деле спокойно обычно, в одной позе, которая на данный момент кажется наиболее удобной, на одном боку или на животе, обхватив подушку \ну люблю я обнимать\ и никогда не храпит. Она спит тихо, когда ей спится. Она спит долго, потому что сначала долго не спит по ночам. А потом любит, если такая благодатная возможность, долго-долго просыпаться, валяясь в кровати до последнего, будто пытаясь заснуть снова, успевая посмотреть ленту новостей, ответить на какие-то сообщения, составить какой-то план на день, только потом будто нехотя поднимаясь с кровати теплой, выбираясь из под одеяла и пошатываясь шлепая в ванную комнату. Ни одно утро не обойдется без кофе\зеленого чая непременно, ни одно утро не обойдется без того, чтобы не напеть себе под нос какую-то прилипчивую мелодию, пока чистишь зубы.
По утрам окутывает такое ощущение, которое она назвала «ощущение убежище».
В слове «дом» три буквы.
Что это за чувство, когда ты понимаешь, что ты — дома? Когда, еще не проснувшись до конца, в мягком ворохе одеял и подушек вдруг натыкаешься на теплое, родное, дышащее сном тело того, кого любишь. Когда спустя годы возвращаешься в тот дом, где жил ребенком и необдуманно рассматриваешь все полки, ящики, шкафы, словно в поисках чего-то, и находя старую сломанную игрушку — улыбаешься. Когда ты точно знаешь, что на самом обычном диване место слева — самое удобное, потому что матрас там продавлен уютной ложбинкой, а на подоконник рядом можно ставить чашку… Чувство дома… Оно где-то глубоко в нас, и уходя, мы уносим его с собой, чтобы одарить им новые места и новых людей. И поэтому нам некуда и незачем возвращаться. И сейчас, глядя на вещи, так и не ставшие мне родными, я понимаю, что однажды моя повзрослевшая дочь будет осторожно брать их с тем же чувством щемящей ностальгии по детству. А я… Я буду с тобой. Искать тебя, любить, терять и снова находить. Жить с тобой и умирать с тобой. Потому что когда-то давно, много жизней назад, это странное чувство, чувство дома, я оставила тебе, уходя. И теперь рядом с тобой — я нахожу свой дом. В тебе. И знаешь, я не хотела бы, чтобы было иначе.
Честное слово, я привыкну к вечным выходным, а потом не смогу работать. Ну, совсем разбалуюсь, вот так.
Солнечный свет редкий, сквозь какие-то тучи \ночью шел дождь, а утром просто накрапывал – слышала в полусне\ пробивается, в такую погоду остаться бы дома, из кровати выбираться совершенно не хочется. И ты бы, пожалуй, поспала еще немного, но приходит осознание вместе с телефоном, который экраном мигнет, давая знать о пришедшем сообщении.
«Я заеду за тобой в четыре. И не тормози. Нам еще заезжать за твоей мамой. И забирать платье из салона».
Точки в конце предложений и никаких смайлов, даже банальной скобочки и той, не поставила. Тэ Хи вообще смайлы не свойственны, а в kakao-talk она упорно не пользуется стикерами. И теперь давит своей серьезностью, будто угрожая почти и где-то Ге читает ее «не смей тормозить», которые подруга не написала.
Ге вздохнет, потягиваясь прямо в постели до хруста в конечностях, вздохнет почти что с сожалением, но напомнит себе, что «так надо». Они решили это коллективно. Самую последнюю ночь всегда хочется провести с родителями, пусть вы и не прощаетесь \или это родители хотят провести ее с вами\, мама настояла на том, что должна быть рядом, даже ресторанчик закрыла. Хорошо было бы побыть в родительском доме, но с утра слишком много архиважных дел, а последние так неудачно затеяли ремонт. Тэ поцокала языком и сказала категорично, что платье пятен краски и известки на себе не выдержит, да и пространства, чтобы свободно дышать, маловато будет.
— И что ты предлагаешь? – устало потирая виски. — Не толпиться же всем в нашей квартире и потом… платье.
— Да-да, я в курсе твоей интриги месяца, в курсе. Можем готовиться у меня. И мне так гораздо удобнее — не нужно ехать на другой конец города с утра пораньше.
Тэ, как полагается принцессам, всегда жила в замках и дворцах – больших и просторных, где воздуха более чем достаточно, где каждая вещь стоит нескольких твоих зарплат. Тэ Хи была принцессой своего королевства музеев и старинных вещей, а в своем пентхаусе предпочитала модерн и упрощенность. Тэ не любит гостей на самом деле, но без Тэ Хи я бы все же не справилась совершенно.
Нужно забрать маму, забрать платье из магазина, нужно еще много чего сделать, даже несмотря на то, что это последний день, когда, казалось бы, все дела должны быть сделаны — такое чувство до самой свадьбы будет находиться та или иная немаловажная деталь, которая будет требовать к себе внимания и времени. Так недолго сойти с ума, но Ге справится.
Это всего лишь часы порознь. Всего лишь на всего вроде бы, но когда так привыкли уже за это не столь долгое время не расставаться – почему то превращается в тотально-печальную историю.
Чутко прислушивается к звукам в квартире  - к шипению кофеварки, торопливой но четкой речи журналиста в утренних новостях, но самое главное — к шагам, которые различает на фоне ленивого серого утра. Когда шаги приближаются, а губы тянутся улыбнуться, но вместо этого она поспешно прячется под одеяло, укрываясь с головой и прячется, прячется словно ребенок , играясь, смешки щекочат из живота. Ты всегда встаешь первым — я безбожно просыпаю. На самом деле когда еще только-только почувствует рядом хочется скинуть одеяло, вскинуться самой и… сделать что-нибудь хорошее, ну в конце концов снова поцеловать тебя \потому что еще теплится на губах с ночи, напоминая о том, что все же не спала\, но Ге дурачится привычно и прямиком с утра \на часах 10:30\.
Один… мысленно проговариваешь слова уже привычные: «С добрым утром!», но не дает себя одеяло сцепить, ухватываясь за край. Вообще-то так лежать становится душно, но мужественно держится.
Два… пыхтит под этим одеялом, на самом деле выдавая себя с потрохами, но молчит. Ты ведь знаешь, что я не сплю.
—… три! Morning! — тянет на английском, подрываясь, сбрасывая наконец одеяло и глотая ртом воздух \даже щеки порозовели, серьезно\. Несмотря на то, что американский английский для нее за эти долгие \и не слишком\ годы почти что родным, все равно где-то на периферии проскользнет акцент. — Я могу хвастаться, что у меня таки есть свой персональный будильник? Ну хотя бы такой будильник не раздражает, — Ге усмехается наконец, снова падая на подушку, которая прогибается слегка по головой, проминается. Посмотрит почти что лукаво, посмотрит снизу-вверх и добавит: — Ну просто очень  привлекательный будильник — и как тут было не проснуться?
Хохотнет, ловит взгляд, снова потягивается. Телефон пиликнет еще раз — вряд ли это Тэ второй раз решила пригрозить расправой в случае непредвиденных задержек. Вздохнет, протянет «давай посмотрим...».
— Это Чжи У. Она сказала, что купила билеты на автобус из Сеула на вечер. Мне интересно как она завтра собирается держаться на ногах. От Сеула до Пусана ехать пять с половиной, если она выедет вечером значит… приедет ночью. Все из-за съемок дорамы… нужно будет посмотреть первые серии иначе она обидится. Тэ заедет в четыре.
Тэ заедет в четыре, в 16:00.
Тэ заедет в четыре и ровно до следующего утра Ге немного пропадет, чтобы сохранить романтику что ли. Или же просто для того, чтобы все закулисные события оставались закулисными, а на выходе все было похоже на магию.
— Что за взгляд? — шутливо, брови вопросительно вверх взлетают, вопросительно выгибаются, хотя в душе ты знаешь ответы на вопросы, но все равно спрашиваешь. Где-то в глубине души в тебе просто живет та самая женщина, которая хочет все услышать вслух. — Это даже меньше, чем сутки. И не думаю, что тебе хочется попасть под мою горячую руку, пока мне будут подкручивать ресницы. Некоторые психологи говорят, — поучительным тоном, превращаясь на секунду в преподавателя, — что расставания полезны для отношений.
Нет, Джун я не психолог, но готова поспорить с этим утверждением. Не бывает полезных расставаний, мы расставались достаточно часто \2004, 2013…\ я могу судить о том, что в этом мало чего приятного и уж точно нет ничего полезного — лишнее растрачивание нервных клеток.
— И потом, подумай о том, что еще немного и ближайшее лет пятьдесят тебе от меня не отделаться — надоем еще,— кивнет в подтверждение своих слов.
Глаза снова смеются, взгляд цепко ухватывает его выражение лица снова. Конечно же, Джун, ты будешь спорить. Не надоем. И мне не надоест, но мне просто нужно было лишний раз это услышать.
Рассыпается смехом по спальне, все слишком забавно, а в сердце, как бы не старалась вести себя непринужденно, будто бы завтра самый обычный день, такой как все \а на самом деле совершенно не такой, таких дней один на миллион и не волноваться невозможно, слишком трепетное это волнение\, но на самом деле только вернешься мыслями к этой теме  так сразу все заново и голова идет кругом. Мурашки. Мурашки пробегают по позвоночнику.
Я могу дурачиться сколько угодно, я могу отказываться взрослеть до конца. Но иногда и на  меня накатывает, особенно теперь.
— Эй, куда! — почти возмущенно, как только он встает с края кровати. Матрас пружинит. Хе Ге совсем не высокая, кажущаяся хрупкой иногда до трогательности, но за годы беготни по горам, саваннам и пустыням с рюкзаками туристическими, лопатами и снаряжением дают о себе знать.
Либо я сильная, либо ты просто не сопротивляешься совершенно. Поддаешься же. Стоит ли мне сказать,  что так не интересно, но…
Мне нравится.
Ге бывает сильной, когда это нужно ей.
Она подорвется с места резко, быстро, притянет к себе за шею, чтобы грохнуться на постель обратно, но уже вместе с ним, обхватывая за плечи \люблю твои плечи, люблю за на ни опираться, всегда знаю, что могу на них опереться\ и только потом через некоторое время, растягивая секунды, растягивая мгновения словно кисель, словно что-то тягуче-сладкое, томное, Хе Ге отстранится на пару сантиметров, чтобы лицо можно было рассмотреть, чтобы в глаза можно было смотреть.
Звезды отскакивают, пусть сейчас и день. И днем звезды можно разглядеть.
— А утренний поцелуй? Вот же… — но закончить не закончит \я так и предполагала отчего-то, что как только услышишь первую фразу у меня уже не будет возможности закончить, но я все рассчитала правильно\. Макушка утопает в мягкости подушки, вжимаешься в нее, а руки скользнут по плечу, сомкнутся где-то за шеей. Расслабится, утопая в этом поцелуе, который короткий вроде как должен был быть, но в итоге, снова. Не могу опустить, не могу оторваться. Просто не могу — это выше моих сил, меня можно понять.
И вот так всегда, если честно — я дурачусь, а ты в какой-то момент становишься серьезным. Но бывает и по-другому изредка, когда я позволяю себе быть не просто той самой лучшей подругой, которая готова подшучивать бесконечно и также бесконечно выслушивать, если что. Когда я позволяю себе быть твоей невестой. Твоей… да просто твоей.
Музыка раздается из динамиков телефона. Все твои вечные итальянцы, все о сладкой жизни. Вечный оттенок феличита. Телефон зазвонит на этот раз.
— Да, Тэ, я очень внимательно тебя слушаю… — и взгляд сожалеющий к нему обращенный. Дела такие дела. — В три? Ты минут двадцать назад писала в четыре. Что без нашего заместителя директора новый зал не откроют?
— Просто никогда не работай вместе с родителями, знаешь ли… когда они уедут в свое кругосветное в следующем месяцев честь годовщины, я пропою «бон вояж». Они передавали привет и наилучшие пожелания, прости придется все сделать чуть раньше.
— Ничего. Да, приезжай. Да я постараюсь ничего не забыть, да.
— Чао.
Нажмешь на отбой пожмешь плечами.
— Ну, ты все слышал. Пойду умываться, даже знать не хочу, как я выгляжу, до полудня провалявшись в кровати.

Кофе обжигает губы, согревает изнутри, разливаясь теплотой с запахом корицы. Корица и нос щекочет. Облизывает губы от пенки, параллельно двигается пальцем по длинному до ужаса списку.
—  Сменка, букеты. Кольца. —  останавливается на этом моменте. —  Главное не забыть кольца. У меня будет большая куча вещей с собой так что… Не хватало только чтобы я растеряла все. Кольца не забудь.
Ты так буднично рассуждаешь об этих вещах, будто это действительно что-то обычное, но на самом деле чем ближе с каждым часом\минутой\секундой становится слово «свадьба», тем сильнее начинаешь волноваться. Обо всем сразу. Подцепляет палочками закуску, хрустит, продолжит проверять на десятый раз все по списку, который еще немного и выучит наизусть как минимум. Почему в фильмах или сериалах упускают вот эти моменты. Все говорят свадьба это волшебно, да волшебно, но никто почему-то не предупреждал что настолько хлопотно, что даже у лучшего «органайзера» голова кругом идет. Ге посмотрит на часы наручные украдкой, прикидывая сколько времени ей понадобится на сборы. Время и вправду имеет свойство утекать буквально на глазах и сквозь пальцы. Оно утекает, пока вымоешь посуду и вытрешь руки о вафельное полотенце рядом, облокачиваясь о столешницу. Оно утекает, пока замок на сумке ходит туда сюда, а вокруг бесконечные пакеты \Тэ сказала, что нет смысла заезжать сначала к нам, потом на свадьбу – нежно делать все в один этап\ с вещами, какими-то папками.
Ее платье должно дожидаться в салоне, а Хе Ге кажется, что она уже успела забыть как оно выглядит толком – снова будет надевать его как в первый раз.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2yVn1.gif[/float]— Туфли, балетки, украшения в волосы, второе платье… которое ты тоже не должен видеть и что ты делаешь? — положит платье в плотном черном чехле на кровать, рассмеется, разглядывая все эти многочисленные вещи, качая головой. — Похоже будто я как минимум съезжаю, а? — обводя руками весь кавардак.
Тэ приедет совсем скоро, ждать она в отличие от Хе Ге не любит, а сейчас еще и вся на нервах из-за работы. — Ну что это, такое чувство, что я ухожу не на ночь, а на год.
Слишком, пожалуй драматично.
И как только едва успеешь положить последнюю нужную тебе вещь в сумку, закинув поверх расческу, раздастся звонок в дверь. Потом второй – несколько коротких звоночков, кажущихся нетерпеливыми. Тэ Хи окажется на пороге с каким-то мрачноватым выражением лица, но все же не станет стоять над душой долго, снимая с плеч кашемировое пальто, проходя в гостиную.
— Скажи мне, что ты все собрала.
— Ты ведь знаешь, что я умею все делать быстро, когда нужно.
— В контексте этого места это звучит слишком двусмысленно… — Тэ Хи лениво качнет головой, в глазах промелькнет что-то лукавое, Ге привычно отмахнется, вытаскивая один за другим пакеты в прихожую.
— Точно все?
— Точно все.
— Мне кажется, или Джун не рад меня видеть? Увожу невесту прямо из под носа…
Ге толкнет разговорившуюся Тэ в бок, та только усмехнется, пожимая плечами с видом невинно оскорбленного.
— Тебе кажется. Да ведь, Джун?
Тэ Хи конечно сложная, намного более сложная, чем та же Чжи У. Тэ советует быть попроще, но она отмахивается и откровенно говоря просит не лезть не в свое дело. Тэ всегда будет сама себе на уме, но она бесконечно хороший человек. И мой первый друг в Корее, который остается со мной до сих пор. Она кажется непоколебимой, но это не так. Не бывает таких. Каждому бывает больно, просто одни, как я — улыбаются сквозь эту боль или же наоборот плачут открыто и горько, а другие покрепче сжимают кулаки и бросаются обидными комментариями, закрывая ироничностью хрупкость и ранимость самую настоящую \Тэ Хи никогда не признается в этом\.
Тэ слишком много раз помогала мне, Тэ слишком много раз помогала\поможет еще н а м. Никто бы все равно не сказал правду так ясно, как это умеет делать она.
— Тогда поехали. Попрощайтесь здесь.
Она как будто специально делает ударение на «прощайтесь», как будто специально использует именно эту формулировку, застегивает сапоги на каблуке замшевые с длинной голяшкой.
Ге развернется, выдохнет почему-то, будто славливая это странное настроение и уже давным-давно словив другое.
Зовите сумасшедшей, но как и было написано в этой книге Алана Уотса… все влюбленные добровольные безумцы. Зовите ненормальной, потому что расставаясь… да практически не расставаясь вообще я все равно скучаю. Уже.
— Я пойду. Еще куча дел. До завтра. А улыбнуться? Smileee! — вспоминая себя двенадцатилетнюю, которая точно также тянула это «смайл» во всех известных ей вариациях, в итоге добившись своего. — Ты такой серьезный, будто провожаешь меня в кругосветную экспедицию.
Обнимешь, поглаживая по спине, понимая, что не отпускает.
— Ты должен сказать мне очень красивую клятву, иначе я расстроюсь. Не забудь. Я проверю.
Еще секунда.
— Бабочку не забудь.
И еще мгновение.
—… Побыл бы с родителями. И не думаю, что вам с Хуном будет скучно вдвоем. Выспись, хорошо?
— Еще…
На самом деле могли бы простоять так целую вечность и ты бы даже не стала сопротивляться, но Тэ в какой-то момент надоедает все это так, что она подхватывает под локоть, а Ге приходится только сожалеющие взгляды бросать.
— И какую дораму вы снимаете на этот раз? Это мелодрама? Ты уж прости, мой любимый зять, но на этот раз она пойдет со мной. Надо делиться.
Тэ практически вытолкнет за дверь, помашет ладошкой в дверную щель, прежде чем и вовсе ее захлопнуть, разбираясь с пакетами \пакеты не тяжелые, к счастью, вещи много не весят\ уже на лестничной клетке.   

— Зять? Серьезно?
— Ну, ты иногда как мой ребенок, вот и обозвала.
— Любишь же ты обзываться.
— Ну, прости-прости.

Мама сядет на задние сидение, прячет руки кажется подмерзшие \мам, я же говорила не торчать на улице, а подождать дома\ в карманы осеннего плаща темно-зеленого, тепло поздоровается с Тэ, будет молчаливо наблюдать за чем-то в окне.
Хе Ге наверное смотрела слишком внимательно и вопросительно, потому что в итоге она вздыхает и отрезает:
— Твой отец сегодня вечером поедет в аэропорт за твоим дядей.
Ге, которая до этого собиралась пристегнуть ремень безопасности отпускает последний, разворачивается так резко, что кажется в шею что-то вступило – до того резко, до того порывисто.
Сказать, что это неожиданно ничего не сказать, а мама легонько стукает себя по голове, рука путается в завитых волосах.
— Это должен был быть сюрприз. Говорила же им, что не умею хранить секреты!
— Дядя же болеет…
Мать кивнет, на лице родном проскользнет нечто похожее на сожаление.
— Твой дядя приехал в Корею впервые за столько лет, а твой отец все равно его отговаривал. На инвалидной коляске, мол, далеко не улетишь. Переживает твой отец, но твой дядя знатный упрямец, я тебе скажу. Два сапога пара с твоим отцом. Сказал как отрезал, что «не умирающий еще», а значит приедет. Повидаться хочет.
Я правда не знала, Джун. Мы прислали приглашение, но я ни на что не надеялась. Дядя не возвращался в Корею с тех пор, как уехал много лет назад. Дядя тот человек, который открыл для меня саму возможность моей американской мечты. Мечты, когда даже его подгорелая яичница в квартире на Вашингтон-стрит казалась просто пищей богов. Он всегда казался каким-то необычным, вечно молодым с этим загаром, смеющимися губами и легкому отношению к жизни \как казалось мне, глупенькой и маленькой\. Он говорил на английском, выслушивая мой акцент и цокая языком. Он прозвал меня «тыковкой», за любовь к оранжевому и забавным в то время щечкам.
«Похожа на пузатенькую тыковку».
Не верится, что мой дядя с вечно молодой улыбкой оказался в инвалидной коляске, а еще сильнее не верится, что он действительно приехал.
Я надеялась в тайне, что приедет. И место сохранило. Одно-единственное место.
И тогда, меня как-то не интересовал вопрос, почему дядя всю жизнь прожил в одиночестве, почему вообще сорвался и уехал в Америку прочь из Кореи. В детстве это казалось вполне нормальным, а сейчас… сейчас нет, потому что после инсульта за ним даже ухаживать было толком некому.
— Папа… в порядке?
— А что с ним будет? – ворчливо переспросит, когда машина трогается плавно с места \Тэ Хи хорошо водит, если честно\ и заворачивает за угол, оставляя дом родительский позади. — Всю неделю занимался ремонтом как ненормальный. До сих пор туфли себе не купил, дала ему денег и сказала, чтобы не позорил нашу семью таким внешним видом. Наговорятся с твоим дядей вдоволь — точно тебе говорю.
Ге кивнет, радуясь искренне, что ее старик не остался в одиночестве. Отец никогда не скажет, если ему грустно, но будет грустить. Родители приняли тот факт про перенос свадьбы, отец все равно переживал в тайне. Он никогда не говорил, что против, предпочитая отмалчиваться теперь \непонятно что лучше в нашей ситуации\.
Джун, подожди немного и я вернусь.
Я надеюсь, что ты будешь ждать.
Я надеюсь, что я тебе понравлюсь.

— Хотите примерить еще раз? – миловидная девушка консультант в свадебном салоне мягко тронет за плечо, а Тэ покажет на часы – регламент, а Ге его нарушает, продолжая платье разглядывать, скользить взглядом по белоснежной, слепящей глаза даже при электрическом освещении ткани. Вспоминаешь, как мотала головой и твердила, что «только не белое», а теперь прикасаешься едва с каким-то неземным трепетом к этому платью, которое суждено надеть только раз в жизни. Ге будто видит его впервые, с таким вниманием вглядываясь в кружево ажурное на тонком-тонком капроне, там где рукава.
Спина открытая, наверное, будет немного прохладно, да?
— Мы уже упаковали фату и шарф-накидку.
Наверное, я выглядела слишком «не здесь» и консультанты максимально тактично намекали, что платье пора забирать – его традиционно выгладили, отпарили. Каждую складочку, каждый миллиметр. На землю все опускали, а я всю последнюю неделю как минимум не здесь.
Ухватится взглядом за подол. Все платье все еще, как и в первый раз, кажется таким воздушным, будто из облаков сотканным – как ты и хотела, пугаясь излишней вычурности, пугаясь излишней помпезности, в которой, ты если честно попросту потеряешься. Ты хотела чтобы оно было пышным хотя бы слегка, но не походило на платье принцесски, увитой рюшами и воланами. Ты хотела красивое платье. Ты хотела оставаться в нем собой, не изображая из себя ничего больше.
Потому что ты, Джун, полюбил именно м е н я.
— Нет, не хочу помять раньше времени, — с теплой улыбкой, наконец отвечая на предыдущий вопрос.
Мама смотрит восхищенно.
У моих родителей, Джун, не было свадьбы как таковой — в то время для двух молодых людей это было слишком затратно и они просто тихо расписались. У них сохранилась лишь одна фотография с этой свадьбы, где у мамы простое белое ситцевое платье и букет ромашек, а отец где-то выудил белую рубашку. Но главное — они были счастливы. И всегда повторяли, словно заведенные: «У тебя должна быть нормальная свадьба».
В последний раз бросишь взгляд на еще не упакованное со всеми предосторожностями платье, на шлейф все с той же воздушной тканью фатиновой все тем же ажурным кружевом, так поэтично напомнивший тебе окно подернутое инеем. Коснешься, будто прощаясь, пояса, сверкнувшего в отражении люстр кристалликами, прежде чем дать его запаковать аккуратным рукам работников.
В тот день, когда объездили с Тэ чуть ли не все свадебные салоны, в тот день, когда потеряла всякую надежду найти именно «то» платье, нашлось это в том небольшом и плохо рекламируемом салончике. Сравнительно не дорогое, но подошедшее с первого раза – ему даже ушивка не потребовалась \а ты помнишь, я похудела все же\. И как только надела, посмотрела на себя в зеркало и… вроде бы и не узнала \любая девушка теряется, когда наконец надевает свадебное платье\  себя, а вроде бы и поняла — нет, все же это я. И сердце радостно трепетало в груди просто от одного предвкушения. Оно подкупало, оно не наваливалось на тело тяжким грузом, а Тэ просто коротко сказала после всех тех примерок: «Бери», добавив забавляясь очевидно моей эйфорией: «Как знала, выбирала. Никогда не видела, чтобы на платье свадебном было так мало застежек». А я даже не нашлась, тогда что ответить.
Ге сядет в машину, Тэ Хи допьет свой кофе.
— Как тебе мам?
— Очень красивое, Хе Ге, — с этим неповторимым пусанским акцентом таким теплым, раскатистым, протяжным на гласных. — твоему отцу бы тоже понравилось.
— Для мужчин полезна интрига, тетя, — весело заметит Тэ, выруливая со стоянки. — Остался флорист и я вас оставлю. Иначе мне не видать контракта.

— Может перестанешь разглядывать это платье? — Тэ подцепит кимчхи \мама делает потрясающее кимчхи, а Тэ очень редко удается поесть домашней еды\, тычит в нее палочками. — Надевай его тогда сейчас и не снимай до завтра. Серьезно.
Да, Ге снова отвлеклась. Так как завтра вставать ни свет ни заря, так как завтра с раннего утра придут парикмахеры-стилисты, чтобы заняться как ею, так и непосредственно подругами \Чжи У обещала, что приедет ночью и просила не переживать: «У меня энергии на десятерых», на что Тэ Хи закатывала глаза очень долго\, платье аккуратно_трепетно_стараясь не дышать, расправили и повесили в огромной гостиной Тэ Хи.
Шлейф до пола достает, а Ге все смотрит на него и смотрит, будто до конца поверить не может \я не могу поверь теперь мое любимое выражение\ — что это ее платье. Что это твоя свадьба, Ге. В это, хотя бы уже поверь. На самом деле сердце весь день продолжает стучать как сумасшедшее – не помогут никакие успокоительные.
— Фату без меня выбирала. Романтика. Вуаль.
— Это она с детства такая.
— Правда? Расскажите, тетя. Кстати, ваша кухня просто как всегда amazing!
Мама шутливо отмахнется. Когда Тэ вернулась, предложила заказать что-то из ресторана \я думаю всегда так и делает\, а мама заартачилась, заявив, что пока она здесь никто не будет есть полуфабрикаты или что-то из доставки.
— Мам, эта история…
— Я хочу послушать, тихо.

Ге всего лишь четыре, а выглядит и того меньше – сущая кукла или дьюмовочка, которую постоянно нужно подсаживать на диваны или стулья. Ге всего лишь четыре, она загипнотизировано смотрит в экран телевизора, неосмотрительно оставленный родителями включенным. На каком-то кабельном канале транслировали какую-то богом забытую дораму, название которой уже никто не вспомнит. Серии были заключительными, Ге разумеется ничего не понимала, но в самой последней серии все закончилось традиционно — свадьбой. У актрисы, исполняющей главную роль было просто потрясающее красивое платье – с длинным-длинным шлейфом и такой же длинной фатой. Хе Ге мало интересовало то, что происходило собственно в дораме, ее интересовало только платье. А потом еще долго сидела перед телевизором, на котором уже бодро транслировалась реклама чачжанмена.
— Иди посмотри, что делает твоя дочь, - Чон Иль Хва, госпожа Чон, живая, на вид хрупкая, а на деле очень сильная и прямолинейная хозяйка ресторанчика с «лучшей кашей из морских ушек, которую вы когда-либо пробовали», подзовет мужа. Торопит. Шипит почти «быстрее», а тот бросает чистку рыбы, вытирая мозолистые руки первым попавшимся полотенцем. В другой бы раз – она бы не спустила с рук ему это, а в этот даже внимание на обратила, слишком поглощенная открывшемся зрелищем. Сон Дон Иль — коренастый, приземистый, с сильными руками, кажущийся суровым, но по сути оказавшимся куда более покладистым, чем его жена. Подходит, с любопытством выглядывает из-за плеча жены и усмехается.
В их доме из предметов декора было не так уж много – мама любила салфетки кружевные, они были повсюду. А еще занавески белые, тюлевые \отец всегда ворчал, что маркие жутко\. Ге привстает на цыпочки, отодвигает с одной из кружевных салфеток вазу с цветами, достает собственно салфетку, очень довольная своей выдумкой. И потом закутывается в белый тюль, воображая себя очевидно как раз той самой… как там было. «Невестой». В детской руке сожмется салфетка с кружевами, накинется на плечи этакой пелеринкой, шторы шуршат и мнутся в кулачке. Примеряет.
Это была первая фата в моей жизни и я считала тюлевые шторы таковыми на полном серьезе. А родители все это время стояли, сдерживали рвущейся смех, шикая друг на друга, чтобы не спугнуть мое свадебное шоу.
— Она либо выскочит замуж в восемнадцать. Либо вообще никогда замуж не выйдет, серьезно.
— В восемнадцать не позволю. Но наша дочь такая красавица. Почему это не выйдет?
Я люблю вас, мам. Пап.
Очень.


— Кто-то бредил свадьбами всю жизнь, а? — Тэ Хи рассматривает собственное платье, нежно-сиреневое. Точно такое же у Чжи У предполагается.
Ге стояла на своем, отстаивая именно светлые платья, используя последние аргументы: «Это моя свадьба!», пусть ей и пытались напомнить, что на свадьбах в Корее зачастую единственное светлое пятно всего действа — это, собственно невеста.
«У нас половина \преувеличила немного\ гостей с американским или европейским происхождением. У меня на свадьбе будет как на похоронах?». Ге сидит на кровати, скрестив ноги. Слышит, как на кухне Тэ Хи \ее кухня похожа на нашу квартиру мне кажется иногда\ мать гремит тарелками. Когда Ге молча хотела присоединиться, даже перчатки резиновые надела, мать отобрала, перчатки сняла и отправила: «Отдыхать».
— Наработаешься еще, успеешь. — с каким-то особенным выражением в голосе, заставляя чувствовать себя жутко неловко. Потому что неожиданно захотелось подбежать и обнять крепко-крепко. Хочется сказать «спасибо», но спасибо так чертовски мало. Это такое скупое слово, серьезно.
— А кто не мечтал стать невестой?
— Я не мечтала. Все эти про «один раз и на всю жизнь» — не для меня. Я за свободные отношения.
Ге ласково гладит по курчавой плюшевой шерстке пуделя Тэ Хи, а сама поднимает взгляд на подругу. Внимательный. Пронзительный.
Тэ лукавит, но делает вид, что говорит серьезно, насмешливо пожимая плечами. Расправляет свое сиреневое платье с оттенками так любимой Ге лаванды, садится за свое трюмо с большим зеркалом, наносит маску для лица, видимо стараясь не обращать внимания на Хе Ге, которая теперь решила таки поработать психологом.
Просто я помню, Тэ.
Просто я знаю.
Как тебе иногда было.
Паршиво.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2yVmY.gif[/float]Хе Ге протискивается между какими-то танцующими парами, задевая таки кого-то плечом, извиняясь, но не особенно кто-то слушает. Тэ находит сразу – точнее сначала замечает толпу парней, а потом уже Тэ Хи. Тэ Хи — королева факультета \если не университета\ археологов, пусть и не официально коронованная. Она волей-неволей притягивает к себе внимание, а парни по каким-то волшебным стечениям обстоятельств забывают о том, что пришли на праздник не совсем одни, а собственно с девушками. Ге просто старается не попадаться никому из профессоров на глаза – день рождения факультета днем рождения, но когда они начинают говорить — не остановишь, а именно ее скромную персону преподавательский состав факультета уж очень сильно любил.
— Припудрим носик? — Тэ подхватывает под руку, неожиданно ускользая от своих кавалеров, а вслед несется огорченное: «нууу», как в плохом американском ситкоме.
— Не останешься с ними?
— Да куда они денутся, — беспечно, неожиданно ловко балансируя на максимально высоких каблуках. Так ловко, что Ге поневоле завидует который раз — она бы споткнулась на первом же шаге и сцена бы вышла максимально не красивая.
Ге выходит из кабинки первой, приглядывается к своему легкому макияжу — вроде бы все нормально. Рядом пара девушек, одна из которых через чур раздраженно выкладывает из сумочки то помаду, то зеркальце, а в итоге просто ударяет ладонью о раковину.
— Разве это справедливо? Флиртует со всеми направо и налево. Он ведь мой поклонник! Мой, понимаешь!
Ге не нравится формулировка «мой» и вообще не нравится, как начался этот разговор. Ей бы не подслушивать, но что толку, уже начала. К тому же…
— Брось, будто не знаешь. Это же Ким Тэ Хи. Повелся на красивую мордашку. Ты же знаешь…
Никогда не забуду эту фразу. Тэ тоже наверное помнила долго. Или помнит до сих пор.
«Мужчины флиртуют с такими, но не женятся на них».
Дальше там была какая-то тирада про «увидишь мы выйдем замуж, а она останется в старых красивых девах».
Первая девушка постепенно успокоится, вторая дружески похлопает по плечу, а потом они и вовсе рассмеются над какой-то неуместной шуткой, покидая дамскую комнату, в которой тишина воцаряется.
Минута. Вторая.
— Тэ?... — нерешительно. Ответа нет. — Тэ, все нормально?
Нет, конечно же не могло быть все нормально. Ге считала, что Тэ Хи никогда на такое внимание не обратит, посмеется, как обычно и съязвит — обращать на провокации внимание вроде как ниже ее достоинства.
Стукнешь в дверцу. Ничего. Еще раз. Осторожно откроешь.
— Прости, я подумала, что что-то… Ты что плачешь?! Мгновенно обо всем забывая, присядешь рядом. — Макияж же потечет.
Она не отвечает и отмахивается, наматывая на руку туалетную бумагу. Она не рыдала громко, просто плакала, сильнее сжимая в руках край платья. Она ничего не говорила, только потом, позже, успокоившись относительно и усмехаясь до болезненности криво.
Я ошибалась, считая, что ты толстокожая. Ты ранимый человек, Тэ, но всегда считала это огромной слабостью вот и скрывала это всеми возможными способами.
— Не выйду замуж и плевать. Жалеть не стану.
Но ты всегда жалела.


Да, ее просили лечь пораньше. Но проблема \снова\ в том, что засыпать без тебя это на грани нереальности. Это просто невозможно, это тоже элемент моего сумасшествия пожалуй. Тэ в конце концов надоело, она просто выключила свет в комнате, демонстративно отворачиваясь к стене, всем своим видом показывая, что собирается спать и точка. И мне бы отправиться, но не могу.
В пентхаусе пахнет дорогой мебелью, кожей, чуть-чуть сосной и мятой \Тэ любит этот кондиционер для белья\. Здесь дышится свободно, но отчего-то безумно холодно, а как только все заснули, неожиданно накатило это чувство то ли правдивости, то ли наоборот, нереальности происходящего. Глянет на часы — около 00:15, скоро должна приехать Чжи У \мы даже специально не стали закрывать двери\, а значит 31 уже наступило, больше нет надобности считать дни. Наступило. Господи, наступило и это… Невероятно.
Ге расхаживает по гостевой спальне взад и вперед, держит в руках мобильник, раздумывает.
Мне сейчас фатально не хватает твоего голоса, понимаешь. И именно с этого момента я начинаю волноваться. У меня в голове рождается слишком много неожиданных «а если…» и они заставляют хмуриться, не отпускают ни на секунду. Так к привычным бабочкам прицепляются птицы черные, пугающие, растрепанные.
«А если я споткнусь, ты ведь знаешь, как я не люблю каблуки».
«А если я не правильно посчитала количество гостей или забыла о ком-то вообще. Может проверить?».
«А если платье нравится только мне и вся эта идея с секретами была глупой ужасной?»
Миллион «а если», серьезно.
Ты, наверное, скажешь, что мне давно пора спать, Джун.
Набирает номер пальцем. Занято. Я думала, что ты уже спишь, но все равно упрямо названивала.
Еще раз. Тот же самый результат. Занято.
Ге хмурится невольно, прикидывая кому можно звонить в такое время и в такой день – да разве что на другое полушарие, не меньше. А если не туда — то, кому тогда.
На третий раз ограничиваешься СМС-кой: «Что-то случилось? Я звоню тебе и…» - дописать не успевает, на телефон приходит другая СМС.
Губы тянутся в улыбке, птицы, налетевшие на миг разлетаются по веткам, чтобы не докучать. Когда в душе просыпается полет, под ногами начинает дрожать земля. Это двери неба, открывающиеся только для тебя.
Занятно, что мы выбрали одно и то же время, чтобы позвонить друг другу именно сегодня.       
Звонить снова не станешь, застывая на какое-то время с этим самым мобильником в руках.
«Я просто хотела сказать спокойной ночи».
Я просто хотела сказать, что люблю тебя.
Снова в ушах перезвон мелодичный и глубокий колокольный, как в старых католических часовнях бывает. Снова фейерверками и разноцветными бенгальскими огнями рождаются размытые образы, рисующиеся в воображении.
Она падает. Растворяется. Исчезает. Переваривается. Замирает. Останавливается. Растекается.
И кажется хочется крикнуть, заметив крылья за своей спиной \мне кажется они там все же есть\
— Живи! Лети! Будь! Расти! Длись! Звучи!

— Фата плохо держится, Тэ — это катастрофа!
— Это не катастрофа, а технические трудности, вот и все.
— Да ее от одного дуновения ветра снесет! Может перенести все и я смогу…
— И ты выпьешь успокоительное или я тебя ударю, серьезно.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2yVmV.gif[/float]У меня потеют ладошки. Несколько раз стилист вытирал мне руки влажными салфетками, от которых пахло ромашкой и сочувственно качала головой, приговаривая: «Так часто бывает, это нормально». А я сижу на этом стуле перед зеркалом на банкетке мягкой, бархатной, словно замерзшая статуя, с идеально ровной осанкой и пошевелиться не могу. У меня потеют ладошки, потому что я, черт возьми, волнуюсь ужасно. Это еще с утра началось, когда мама настойчиво теребила за плечо, заставляя проснуться, вырывая из сна практически силком. Ко всему прочему нам нужно будет приехать чуть раньше. И на улице еще темно, еще даже солнце не взошло, пусть я и знаю, что осенью ночи длиннее.
Платье мягкой волной окутывает, покрывая белоснежной тканью, снова напоминающую крылья ангелов. Тихо шуршит подолом по ковру, Тэ с матерью помогают с пуговицами. Плечи отчего-то  х о л о д и т, а кожа от платья кажется бледнее \никто не отменял румян но…\, или это Ге начинает меняться в лице, в какой-то бледной суровой сосредоточенности, тогда как вокруг все суетятся как могут. У матери бигуди на голове, а Тэ Хи с Чжи У успели только переодеться собственно.
— Ге, может улыбнешься пару раз, а то такое чувство сейчас упадешь в обморок. Веселее! — у Чжи У в руках камера, на которую она вознамерилась записать фильм и обещала, после того как обработает и смонтирует отправить нам — подарок эксклюзивный.
— Она права, прекращай  накручивать. — мама оглядит со всех сторон. — Но ты ведь и правда красавица.
Тэ разбирается с подвязками невесты, крутит их в руках, хмурится Чжи У в камеру: «Это приватно — вас не звали».
Наденет пониже на ногу первую, «счастливую», попытается пошутить:
— Там наверняка много неженатых. Предвкушаю битву.
Подвязка щекотит ногу своими воланами и кружевом. Есть еще одна. Вторая. Тонкая, голубая \я не могу удержаться от цвета неба ни-где\ с точечными вставками бусин и кружевом аккуратным по краям. Оказывается на бедре, чуть выше колена. 
По крайней мере эта точно не упадет.
Здесь Тэ шутить уже не станет.   
Ге видит себя в отражении. Видит, как струится удивительно красивая легкая ткань с восхитительными ажурными кружевными цветами. Это платье влюбляло ее в себя постоянно, снова и снова, сильнее и сильнее, даже несмотря на то, что как только проснулась сразу для себя решила, что все не так. Коснется руками кристалликов на виньетке, прокрутит на пальце кольцо \пора снимать\.  Прокрутишься, а потом снова замрешь, это платье кажется таким легким даже несмотря на юбку, которая состоит из двух уровней – первый расшит нежным кружевом, а второй тот самый воздушно-облачный фатин, покрытый узором похожим на первую изморозь. Обхватишь плечи, проведешь по рукавам, чувствуя под пальцами всю ту же вышивку. Оно не кажется тебе таким уж пышным, но ты хотя бы можешь двигаться \потому что кажется, что сделаю шаг и упаду и дело не в платье\ Спины касается ветерок, снова передергиваешься.
Подрагиваешь.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2yVmX.gif[/float]И все же, смотришь на себя в зеркало пусть без прически и особенного макияжа, задаешься вопросом: «Неужели — и правда я?...». Ты все таки им задаешься.
Шаг. Второй. Поворот. Шаг.
Нет, все же я.
Кто еще станет лихорадочно вспоминать выученные шаги вальса именно в такой момент.
Ну может быть мне просто хотелось проверить – кружится ли платье.
Кружится.

Джун, я не знаю как ты там, но у меня… ладони потеют.

С Тэ Хи и Чжи У разобрались как-то намного быстрее, чем с ней. Мама успела надеть ханбок, позвонить несколько раз и отцу и в требовательной ультимативной форме попросить не опаздывать.
«Ты купил туфли? Только попробуй сказать, что нет!».
Эти бытовые разговоры немного отвлекают.

Сдерживаешься, чтобы не чихнуть, когда лица касается большая кисть — снимает остатки пудры рассыпчатой. Когда ее несколько раз настойчиво спросили о макияже \я не знаю в какой прострации я находилась\ Ге несколько раз давала разные ответы, в итоге на помощь пришла Тэ со своим коротким и конкретным: «Натуральность. Максимально. Нежный романтичный образ. Вы же видите платье». А потом, немного подумав, напоминает: «И, пожалуйста, используйте водостойкую тушь».
Да, я люблю плакать.
Мне кажется я расплачусь раньше времени.
Я помню, что сказала только:
— Хочу вот этот цвет помады. Она же долго держится? Не сотрется?
Да, пожалуй, это был самый главный вопрос, который воспаленное сознание волновал.

— Машина подъехала, водитель ждет…
— Нет, погоди, я забыла свой букет.
— Ге, он уже в машине.
— Тогда отлично, идемте… нет, я кажется забыла ту папку с клятвой там же текст.
— Все равно будешь без текста читать, спорим.
— Фата.
— Держу я твою фату!

 
Когда машина остановится, отпустишь наконец материнскую руку, которую сжимала все это время. Когда машина остановится, Тэ с Чжи У первыми выйдут \я не помню где мой телефон…\, а она медлит, гипнотизируя взглядом сидение переднее. Машинально дотронется до макушки – фата была на месте.
Я не знаю, почему вдруг начала так волноваться за все сразу. Я не знаю, кто приехал первым, я не бралась за мобильный  с самого раннего подъема в своей жизни.
— Давай уже выйдем, — мягкий голос материнский. Неожиданно мягкий. — Всё хорошо, перестань.
Тэ стукнет по стеклу. Оно приоткроется, а Ге останется сидеть на месте.
— Выходи, стоять и ждать тебя под семью ветрами такое себе развлечение. Нужно все проверить… И поверь мне тут вопрос только в том, через сколько часов он все же моргнет. Когда тебя увидит. Если ты об этом. Так уж переживаешь.
Осторожно откроется дверь машины, впуская в легкие стылый октябрьский воздух \а если честно то уже ноябрьский\. Шарф тюлевый по плечам струится, закрывая спину, создавая хотя бы какую-то иллюзию тепла.
Ты ведь сама. Ты ведь сама говорила.
Хочу свадьбу на свежем воздухе.
Ветер пробежится по аккуратно убранным \иллюзия длинных волос\ волосам, заиграется с фатой, коснется губ, плеч.
Не чувствует кажется под ногами ровной поверхности, хотя здесь асфальт, хотя каблук в принципе не высокий.

Тот, кого ты любишь, это он. Тот единственный, который снится, когда ты не закрываешь глаза. Который нежно обволакивает тебя дремой тепла и уюта, мягко качая на руках бытия. Который нежно выдыхает в твои волосы смех звезд, разлетающийся яркими осколками счастья на ветру, оседающий на твоих губах. Тот, который, меняя мир, однажды становится им, только твоим…

Тот, кого ты…

— Джун!...
. . . Любишь

+1

3

http://funkyimg.com/i/2yYGZ.gif http://funkyimg.com/i/2yYH1.gif

Ветер покачивает голые ветки — срывается последний, вялый лист. Осеняя дремота бродит по комнатам, а в этой опущена штора, окно открыто наполовину, полоса яркого света проливается сквозь, едва касается начищенных туфлей, скользит мимо до самой стены. Руки на коленях, пальцы сложены в замок, а взгляд отдалённый, глубоко-задумчивый замирает на кружевном краю белоснежной занавески. Похожа на свадебное платье. Свадебное. Свадьба. Ты веришь? Нет. Я не верю. Будто сон и боязно раскрыть глаза. До крупной дрожи, до холода зверского, страшно. Только чьё-то тёплое прикосновение, чей-то родной аромат, чья-то улыбка очень мягко берёт за плечи и подталкивает к осознанию реальности.   
– Мам, а тебе нравится Гё?
– Глупенький, об этом стоило спросить раньше, а не в день свадьбы.   
– А ты счастлива?   
– Как думаешь? Мой сын женится, конечно счастлива. Мне нравится Хегё, отец был прав, теперь я волнуюсь, достоин ли ты такой невесты.   
– Мама! – возмущённый взгляд взлетает на её довольное лицо, а голос точно обиженного ребёнка.   
– За таких невест женихи платят огромные выкупы, ты знал? Нам бы пришлось выложить всё своё состояние. 
– И взять кредит в банке.   
– Зачем это?   
– Твоего состояния не хватит.   
– Я не знала, что они настолько помешаны на деньгах!   
– Мам, моя невеста бесценна, даже целого мира будет мало. Я просто хочу, чтобы в этот день ты тоже была счастлива.  
– Я счастлива, родной. Нам пора, ты должен встретить её на месте, поэтому поторопимся. Теперь забудь обо всём, думай только о том, что сегодня предстоит. 

Это утро поистине удивительно и переполнено приятными сюрпризами. А началось оно с прикосновения запаха к носу — что-то жаренное и аппетитное. Он зарывается лицом в мягкую подушку, хмурится в полудрёме, потому что приглушённый шум и грохот посуды перебивают радужный сон, похожий на весеннее утро. Вчера вернулся поздно, позавчера и всю прошедшую неделю едва успевал сомкнуть глаза. Даже тот, кто просыпается всегда раньше способен сломаться, поныть как в детстве 'ну ещё немного, мам, ещё немного посплю'. Натягивает одеяло на голову, крутится с бока на бок, пока не дёргает что-то внутри, осознание звонко щёлкает пальцами. Веки поднимаются быстро, глаза распахиваются — осеннее утро. Сон прилипчивый, волосы взлохмаченные, вид совершенно беспорядочный. Да-да, ты спишь как-то неаккуратно. Шлёпает скорее по запаху, нежели по тому, что видит сквозь мутную пелену. Останавливается в проходе, прижимается плечом к косяку и плывёт в нежно-умилительной улыбке. Первый, совершенно необыкновенный сюрприз — Гё, которая каким-то образом проснулась раньше, да ещё что-то делает у плиты. Завтрак готовит? Джун не знал, что это лишь начало череды чудесных неожиданностей, потому был растроган до глубины души. Необъяснимо. Осень нагоняет сентиментальность, пожалуй, иначе никак не оправдать этот трепет в груди. Подойти ближе и обнять — так привычно, так тепло и единственное, что ему необходимо утром. Объятия. Всё ещё пребывая в каком-то лёгком полусне, пропускает мимо наигранно возмущение, только улыбается довольно, только голову на плечо опускает и прикрывает глаза на секунду. 
– Кто придумал такой бред? – сипловатый голос, сонный совсем, но уже с ощутимыми нотами возмущения. 
– Ты безнадёжна, Сон Хегё. Сама же нашла какой-то никому неизвестный путь к моему сердцу и говоришь такие вещи. Полное безобразие, – от маленького негодования просыпаешься быстро, а ещё от её старания спрятать руки и разглядывания футболки в пятнах. Вздыхает будто отчаянно, будто обречён на что-то бесповоротно.
– Моя мама . . . не ей же с тобой жить, в самом деле. Моя мама улетит домой, правда грозилась что будет звонить каждый день. Но разве это важно? – руки на талии, преображается вдруг, стряхивает сонливость и смотрит на неё своим влюблённым до нельзя, взглядом. Дрожь мелкая, приятная, цветы душистые крупными лепестками распускаются внутри. Там, в душе точно весна, а это её ароматное дуновение — поцелуй с ароматом жасмина. Утопает в море нежности, улыбается уголками губ, окончательно забываясь.  Тяжесть на ногах. Твой рост очарователен. Глаза в глаза и тепло родное.
– Я без ума от тебя, ты знала? И от твоего чая, – целует мимолётом губы и даже наклоняться не приходится. 
– Я не хочу, чтобы ты научилась готовить, иначе таких извинений не будет. Давай обойдёмся моими завтраками и твоим чаем, – ещё один, мягкий поцелуй на пять секунд. – Иногда будешь радовать меня чем-то вроде . . .  – кидает взгляд на загорелое творение в сковороде.  – вроде этого, – сбиваясь со счёта, целует, опускает веки и проваливается в это удивительное утро. Когда осень и весна вдруг соединяются, когда ощущение реальности испаряется, а ты в неверии паришь, где-то над землёй.

Развалиться на диване, выпустить из рук скользкие каталоги и просто глядеть в экран телевизора — что с тобой, Джун? По какому-то каналу крутят сбежавшую невесту девяносто девятого года, с очаровательной Джулией Робертс. А ты странный, почти слезу пустил, когда она сбежала в очередной раз. Выдыхает рвано, переводит взгляд на каталог мужской обуви. Ничего абсурднее, по его мнению, быть не могло, но мама с Чихуном настаивали, чтобы выбрал новые туфли. Где-то в финале главный герой бежит за свой возлюбленной, а из спальни голос его главной героини. Вы будто местами поменялись, где твоя ответственность, Джун? Застывает в проходе, застывает в изумлении каком-то, забываясь напрочь. Не всё ли равно, какие на тебе туфли? На тебе, Джун. К чёрту туфли. Вздрагивает, когда голос звучит снова, приятный, любимый, самый любимый голос. Делает шаг в нерешительности, смотрит на ровную, оголённую спину. Мысленно, дважды одаривает себя хорошей оплеухой. До свадьбы осталось совсем н и ч е г о. Поднимает руки неспешно, а пальцы невзначай касаются тёплой кожи. Нет, невозможно. Это невозможно. Должно быть, когда-то он знал, что такое случается, что нужно со всей аккуратностью выдернуть ткань и . . . Поглощённый растерянностью, забывчивостью, не понимает, что конкретно должен сделать в этот момент. А собачка по какой-то причине чуть съезжает вниз, а ему н е л о в к о. Предупреждающие Джун не срабатывает, лишь брови хмурит в какой-то неуместной сосредоточенности. Застегнуть, Джун. Застегнуть, дурак ты. Очнулся. Мгновенно поднимает руку, и собачка плавно скользит вверх. Миссия выполнена. Выдыхай.   
– Да-а-а, давай так и сделаем. Туфли . . . Гё, ты же не сбежишь от меня? Правда не сбежишь? Ладно-ладно, пять минут, и я буду готов, – плотно сжимает губы, опускает голову, прокручивая этот неловкий момент в голове снова и снова. 
– Твоё свадебное платье я смогу хоть расстегнуть? – усмехается лукаво.  – Пошутил, забудь. Забудь-забудь. Я иду переодеваться. Ты же не пойдёшь со мной, нет? Так и знал. Забудь. 

Сердце трепещет в предвкушении, Гё. 
Не верится до сих пор.
 

Предсвадебные хлопоты, решение каких-то серьёзных и важных вопросов, служба — всё перемешивается в комок дикой усталости. Он засыпает слишком быстро, едва успевая обнять её, оставить поцелуй на лбу и пожелать спокойной ночи. Бесстыдно немного. Свадьба считай через день, тот самый долгожданный момент в твоей жизни — остался день. И как ты можешь спокойно спать, Джун? Сон отчего-то сладкий, словно кто-то нежно и заботливо его оберегает. Сон весенний и цветущий. Иногда ему даже она снится, в белом платье. Только розовые лепестки опадают бесконечным снегопадом, застилают глаза бледной пеленой и не рассмотреть уже того платья. Иногда снится как кольцо наденет на её палец, иногда, как торт вместе делят. А иногда темнота, впервые не пугающая, впервые безмятежная, позволяющая хорошо отдохнуть. Волшебство коснулось нашей жизни. Само волшебство сейчас касается волос и лица, невесомо, нежно, точно весенний ветер. Щекочет приятно, миллионы бабочек вспархивают и вдруг, открываются глаза. Смотрит непонимающе, совсем сонный, моргающий несколько раз чтобы сфокусироваться на лице вблизи. Полумрак окутывает, свет высоких фонарей заливается в окно, до конца не прикрытое шторой. Он всматривается, пытаясь понять хотя бы что-то. Он лишь чувствует всем своим существом, всем, трепещущем сердцем, что всё хорошо. Слабо улыбается, когда хорошо слышит её голос. Разве может случится что-то более прекрасное, разве можно услышать что-то более радостное чем её я счастлива? За эти слова, Гё, я был готов всё отдать. Ты знаешь, Джун, теперь знаешь, что твоя женщина с ч а с т л и в а. Так бывает, мы падаем в любовь. Так бывает, Гё. Наблюдает за ней, не покидая сладостный полусон, норовящий унести снова в светлые сновидения, пахнущие цветущей вишней. Если бы проснулся полностью, осознал бы весь этот момент с глубоким смыслом? Просто ему для вселенского счастья и крепкого сна достаточно я счастлива. Послушно двигается, прикрывает глаза, невольно улыбается нежным прикосновениям. Немного щекотно, невероятно приятно и в животе что-то сжимается от сильнейших чувств, поселившихся в нём навечно. Только не до сна пока что. Поцелуй где-то на кончике губ, поцелуй чувственный, на который отвечает, чуть приподнимаясь. Ты притворялся, будто спишь? Понравилось безумно. Обхватывает её руками, сам подкрадывается ещё ближе, засыпает вновь под одеялом из нежности и немного, страсти. Под одеялом весны, которая распустилась прохладной осенью. 

Да, Гё, не верится.
Да, разве можно спать в такой момент? Наверное, я спал крепко чтобы быстрее наступил тот самый день. Чтобы быстрее надеть кольцо на твой палец, чтобы быстрее сказать всему миру . . . 
Ты теперь моя. 
Да, Гё, падаем в любовь, отдаёмся друг другу без остатка. Такой и должна она быть, любовь.
Правда?

Утро подкрадывается тихо, холодный, солнечный свет касается лиц и губы растягиваются в улыбке сквозь приятный сон. Просыпаться и видеть любимое лицо вблизи, до сих пор невероятно, до сих пор окутывает самыми нежными чувствами этот волшебный миг. А мысль о том, что теперь так будет всегда кидает в тот трепет, заставляет сердце замереть, после пуститься в гулкий пляс. Сегодня не будет рассматривать как л ю б и т, глянет на время и быстро подорвётся. Ведь завтрак приготовить нужно до того, как ты проснёшься. Вынимает продукты из шкафа и холодильника, погружается в небольшую утреннюю суету, вкладывая свою необъятную любовь в каждое действие. Действительно уже молодожёны. Наша жизнь мне нравится, Гё. Безумно нравится. Настолько родная привычка возиться со сковородкой и кофеваркой, привычно выглядывать в окно и наблюдать как соседи выходят на работу в одно и то же время, а другие стабильно опаздывают. Наблюдать как Гё просыпается, идёт в ванную, пьёт кофе. Наблюдать за каждым утром, ведь каждое особенное, каждое будет отличаться мелочью, пусть незаметной. Он счастлив до того, что готов петь и танцевать по всей, маленькой кухне. Он счастлив и готов поверить, что всё происходящее — реальность. Что уже завтра она станет его ж е н о й. Они продолжат жить вместе в этой квартире, он продолжит просыпаться раньше и готовить для неё. Но что-то изменится. Ощущение жизни изменится. Он думает об этом и чувствует, как тысячи мурашек разбегаются по рукам и спине. Он просто счастлив и готов сообщить об этом всему миру. 
А когда подходит нужное время, когда всё готово, идёт в спальню — будить. Склоняет голову к плечу, любопытно наблюдает, подходит к кровати, качая головой. Что за милое ребячество? А она сильная, крепко ухватывается за одеяло, она забавная, выдаёт себя. Но любимая, бесконечно любимая, Гё. Последняя тень какой-то строгости слетает с лица, смеётся, отворачиваясь к окну. 
– Обещаю быть самым приятным будильником на всю твою жизнь . . . и самым привлекательным, – садится на край кровати, брови двинутся верх, озорные блёстки появятся в глазах. Только вскоре потухают постепенно, Джун напускает на себя вид светлой грусти, или не сосем светлой, опуская голову и плечи. Отчего-то очень серьёзный теперь, ни капли не шутит, не играет, смотрит проникновенно-серьёзно.   
– Всё равно не хочу отпускать тебя. Кого мне будить завтра утром? Ты же знаешь, чтобы день прошёл хорошо, нужно проснуться с тобой. Но я буду думать, что завтра исключение. Завтра будет прекрасный день, – лишь от одной мысли расцветает нежная, счастливая улыбка. – Что за ерунда . . . что-то вроде путь к сердцу мужчины через желудок? – ворчит себе под нос. 
– Ты точно безнадёжна, Сон Хегё. Поверь мне, пятьдесят лет — это ничто, это как одна секунда. Вечности будет мало, – я знаю, Гё, знаю, что нужно произнести это вслух. Я хочу произнести это вслух. Ты должна услышать. Улыбается её смеху, любуется ею в этом светлом, чарующем утре. Вспоминает о завтраке, о кофе, которое имеет свойство быстро остывать, поднимается, а тут ожидает ещё один очень приятный сюрприз. Джуна застают врасплох, когда не готов, когда расслаблен и полностью очарован пьянящим мгновением. Когда она неожиданно сильная, когда поддаётся машинально, когда тёплые пальцы на шее — мир растворяется, остаётся лишь он и она. Лишь её глаза. Мир умещается в её глазах. Растянутые, сладостные секунды, руки в волосах, аромат родной щекочет, одаривает небывалым спокойствием. Удивления только на миг, утренний поцелуй на несколько невозможно приятных минут. Я готов вечно целовать тебя по утрам. Только скажи. Я готов. Чувства самые разные, самые трепетные, самые страстные, накатывают, когда плотно прижимается к её губам. Оторваться невозможно. Оторваться по собственной воле — никогда. Как шоколадные конфеты с вишней и каплей коньяка — сладко-пьянящий поцелуй, уже не утренний, скорее вечерний. Нас вовремя останавливают, Гё. Она начинает говорить, а он падает на подушку в каком-то разочаровании, поглаживает её руку, но взгляд всё более печальный. 
– Ты выглядишь прекрасно . . . погоди, – подрывается мгновенно, держа за плечи, целует, задерживаясь на три секунды. – Теперь иди, – теперь не так грустно? Или наоборот?

Рассуждения о свадьбе в будничной манере теперь привычны, однако то необыкновенное чувство всё равно комочком сидит внутри, растягивается и подтягивается точно ленивый кот, стоит только прикоснуться к нему. Джуну всё кажется, что она проделала огромную работу, ни одной мелочи не упустила и за это стоит благодарить отдельно, благодарить бесконечно. Глаза разбегаются, впрочем, как и мысли, собранность, привычная военному, исчезает странным образом, потерянность лёгкая, головокружение от длинных списков и самых разных задач. Он ходит туда-сюда, заглядывая во все пакеты, наблюдая за каждым движением с любопытством. Да-да, кольца не забыть, не забыть! Вторит постоянно то, что должен сделать, не забыть. Невольно рассматривает чёрный чехол, норовит заглянуть, только кусочек белой ткани видит и вздрагивает, когда смех касается слуха.   
– Ничего, честно, я ничего не видел. Всё окутано сплошной тайной. А что? Разве твоё платье — это не всё? Нет? Знаю. Кольца не забыть, – на секунду впадает в задумчивость, а потом резко поднимает голову и хмурится. 
– Удачное сравнение, но мне не нравится. С чего бы тебе съезжать, – отводит взгляд в сторону, потом вовсе в потолок. Появляется Тэхи, он отходит в сторону, скрещивая руки на груди и смотря на двух милых подруг с открытым интересом. Только одна фраза вдруг комом в горле делается, заставляет откашляться и испытать некое неудобство.   
– Очень двусмысленно, – вторгается в разговор невзначай, а потом мысленно ругает себя, потому что стоило бы промолчать. Серьёзность наплывает, надвигается серой тучей, резко качает головой и теперь, точно молчит. 
Сколько же грусти скопилось в этих глазах за жалкие минуты? Сам подаётся вперёд, обнимает крепко, кивает на каждое напоминание / наставление, растворяется в этой приятной заботе, в этих последних объятьях. Потому что завтра всё будет иначе. Послезавтра начнётся новая жизнь. Это же . . . последний раз.   
– До завтра . . . – когда закроется дверь. Нет, Ким Тэхи, я не мог обвинять тебя и звать жестокой. Но было невыносимо грустно, было невыносимо тяжело отпускать её. Зять? Это довольно мило. Позаботься о моей невеста, подруга. 
Знаешь, Гё, мне самому не верилось, что всё это происходит. Мне самому было страшно, поэтому не хотелось отпускать. На секунду я достиг точки своего страха, словно видел тебя в последний раз. Словно ты исчезнешь, сбежишь как в том старом фильме. Совершенная глупость, вздор, согласен. Это от волнения. Только от него. 

Развернётся, весь поникший, глянет в окно гостиной, не успеет придумать чем заняться, как с грохотом распахнется дверь и появится взволнованный друг, вместе с прохладным ветром и запахом поздней осени. 
– Она уехала? – стреляет взглядом по сторонам. – Видел, как машина отъезжала, её Тэхи забрала? – прикрывает дверь тихо, а голос мягкий неожиданно.   
– Да, а что с тобой? Что за игры в секретные агенты? И что с твоим голосом? Заболеть на мою свадьбу удумал? 
– Может и заболеть, только не простудой, – загадочно улыбается, по-хозяйски расхаживает по комнатам, заглядывая во все углы.  – Ты собрался? Собирайся, едем ко мне. Джун, мы же договаривались, ночевать будешь у меня, собираться будем вместе, в чём дело? Знаю я тебя, в одиночестве оставлять опасно.   
– Видишь ли, без Гё я теряюсь окончательно. А что нужно собрать?   
– Боже, может за тебя ещё и жениться? Предлагаешь позвонить ей и спросить?   
– Кольца! – хлопает в ладоши, срывается и убегает куда-то в спальню.   
– Бутоньерка.   
– Здесь, всё здесь.   
– Туфли.   
– Где же они . . . 
– Джун! Соберись ты уже! Или мне залезть в ваш шкаф? Гё не одобрила бы. 
Спустя полтора часа сборов и находок нужных вещей, Чихун усядется в прихожей и улыбнётся очень радостно, когда Джун сообщит что закончил.   
– Свершилось! 

Просторная прихожая квартиры друга встретит кромешной темнотой и слабым шуршанием, чего он не услышит, потому что слышнее шуршал картонный пакет с чёрными коробками и разными мелочами. Нежданно-негаданно вспыхивает ослепляющий свет, аж до рези в глазах после сплошного мрака, взрываются хлопушки и блестящие ленточки струятся в воздухе, скользят змейками по тёмно-серому пальто. Сжавшийся, перепуганный точно до смерти, стоит, не двигаясь и смотря недоуменно на пёструю, живую картину. Купы воздушных шариков, радостные возгласы, родные лица.
– Поздравляем! – все хором. Понимание является постепенно и неспешно, рассматривает перед собой любимых родителей, счастливую Меган и племянника дядюшки Дугласа, с которым когда-то гоняли мяч. Ты и правда поддаёшься странной сентиментальности. Необъяснимо. Шаг вперёд, лицо слегка красноватое, глаза блестят, ещё шаг и голова на её плече. Мама хлопает по спине, приговаривая ласково 'ну что ты, мой мальчик'. Почему же, Джун? Почему? Ты всё ещё не веришь? Тебе всё ещё трудно свыкнуться с тем, что д о ж д а л с я. 

– Джун! – звонкий голос позади, рука тянет через плечи, рядом свежий аромат леса, сосен и ели. Ещё одни новогодние каникулы, ещё одни выходные, когда военнослужащих отпускают домой. Они счастливые, начинают мечтать, рассуждать, познавать будто жизнь, заново. Совсем отвыкшие от обычных будних дней после бесконечных операций. А у кого-то вовсе отпуск на чуть меньше года.   
– Идём? Нам предстоит сложная задача. Подарки.
– Скажи мне, Джун, чего ты ждёшь больше всего на свете? Я вот, жду, когда появится это чудо на свет, - ладонью по круглом животу проводит. Он улыбнётся невольно, ведь её сыночка ждала вся часть и с большим нетерпением.
– Я . . . хочу красивую свадьбу, – мечтательно, поднимая глаза к удивительно голубому, зимнему небу.   
– Чтоо? Ты как девчонка! Тебе кто-то нравится? Такой молодой, только начинаешь свою карьеру, а уже думаешь о свадьбе?
– Кто бы говорил. Есть одна девушка.   
– Я её знаю? Ммм? Джун? 
– Нет, да и забудь об этом, пошутил. Просто, если буду ждать чего-то так сильно, только её и нашей свадьбы. Но это вряд ли случится. И почему я тебе доверяю все свои секрет, Меган?  
– Я умею их хранить. Она хотя бы знает, что ты будешь ждать? Жди, не сдавайся. Если вы сыграете свадьбу я . . . я спою вам песню!   
– Обещаешь?  
– Конечно! Даже загадаю желание чтобы ты женился именно на этой девушке. Потому что твои глаза сейчас сияют . . . ярче той ёлки. Женись на ней, Джун.

 

Гё, я и забыл о своей мечте жениться на тебе. Мне казалось, предел счастья — оставаться твоим другом. Ещё один предел — оставаться твоим парнем. Однако теперь понимаю, что предела не существует. Ты моя подруга, ты моя любимая девушка, ты моя жена. Я вспомню о том стылом дне, улыбнусь безумно сквозь слёзы, ведь ждал нашей свадьбы. Те мечты точно детские, точно парнишки, ещё ничего не смыслившего в жизни. Нам пришлось пройти через взрослые трудности, через много лет. Сегодня у меня почему-то неконтролируемые, предательские слёзы. 

– С чем хоть . . . поздравляете? – нерешительно, дрожащим голосом, шмыгает. 
– Дурак, последняя ночь, когда ты жених, когда ты холостяк, понимаешь. Завтра будет поздно с этим поздравлять, – Чихун расхохотался неприлично, так что Джун нахмурился сильно, поднял голову и лицо красное, напухшее. 
– Это уберите, – тычет пальцем в бутылку шампанского.   
– Это . . . а, это не алкоголь. Детский шампунь, мыльный такой.   
– Хун, ты уже пьян?   
– Разве что от счастья. Хорошо, никакой выпивки! Папа, хватит наседать, хватит, голова будет болеть, а вам ещё сына провожать в последний путь. 
– Что . . . что?!
– Холостяк умирает, рождается замужний человек, чего непонятного?   
– Джун, я собираюсь выполнить своё обещание и спеть вам. Помнишь? – она тоже вытирает щёки от блестящих капель, а Джун на выдохе улыбается счастливо. 
– Давайте ужинать, давайте. Родной, ну что ты плачешь, как маленький, – лицо в тёплых ладонях, пальцы смахивают слёзы эти, совсем неуместные, совсем неправильные, не должен мужчина плакать. Даже отец, который вечно это повторял, сжимает плечо, не ворчит по старой привычке.   
– Только Хегё не рассказывайте, иначе вам не жить, – всхлипывает, постепенно успокаивается, прорывается тихий смех. До чего бывает хорошо с семьёй, с самыми близкими, и чувства благодарности огромное, разрастается ещё больше. Гё, я надеюсь, ты тоже хорошо провела это время. 

– Выходим, выходим, – после ужина Чихун подталкивает каждого в прихожую, подаёт матери пальто, ставит папины туфли возле его ног, указывает на дверь очень вежливо. 
– Нам нужно репетировать.   
– Что репетировать? Погодите, Меган, расскажи ту историю . . . Меган, отцепись от меня, Хун, – вырывает руку из крепкой хватки.   
– Не поверишь, он купил кольцо, я думала, что мне, а оказывается ей, какой-то левой дамочке. Это какое-то проклятье, Джун.   
– Вот же кретин! Прости мам, не пил я, нет, только сок . . . Хун! Ты идиот, что ты в сок налил? Прости мам, – складывает руки, точно провинившийся. 
– Не верьте ему, госпожа Сон, он и не такие словечки знает. Меган, хватит вешаться на меня и улыбаться так странно. Уж если я буду покупать кольцо, то одной-единственной женщине. 
– Уже есть такая?   
– Дааа. 
Волна восторженных возгласов, аплодировали все, а он мечтательно улыбался. Ты тоже дождись, Чихун. Не сдавайся.   
– Поздравляю! Это самый лучший подарок мне на свадьбу. Пап, Ник, не забудьте хорошо погладить свои рубашки, чтобы ни одной складочки.   
– Да-да, вам пора, до завтра, – захлопывает дверь, оставляя за ней шум и гам, выдыхает облегченно, косо поглядывая на бутылку шампанского, выпитую до середины.   
– А что мы будем репетировать? Ты серьёзно? Вальс с тобой танцевать не буду. 
– Тогда мисс Сон узнает, как её жених здесь рыдал полчаса. Пошутил! Ты сам подумай, кое-что нужно отрепетировать. 

Сидя на диване у широкого окна, открывает маленькую, элегантную чёрную коробочку, внутри которой на подушечке два кольца. Ярко сверкают, отрезвляют своим острым сиянием, ведают о том, что время пришло. Где-то в стороне, за дверью ванной комнаты, шумит вода, кажется уже минут сорок или Чихун решился выглядеть завтра очень хорошо. Сорок минут наедине с собой и нашими кольцами. Трогательная улыбка касается губ, миллионы звёзд рассыпаются по душе. Балансирует между верой и неверием, между реальностью и сном, между прошлым и будущим. Возможно ли заснуть без тебя? Нет. Закрывает коробочку, смотрит на часы — прошли три минуты тридцать первого. Тот самый день настал, а ему бы лечь спать, отдохнуть, дабы лицу вернуть нормальный, свежий цвет. Не красный же. Ещё двенадцать минут будет вертеть в руках телефон, спрашивая себя звонить или не звонить? а вдруг спит? Звонить! Занято. Удивлённо смотрит в экран, набирает снова. Занято. Короткие гудки врываются с короткими мыслями и вопросами. С кем можно говорить в такое время? Если даже Тэхи рядом. Поджимает губу, шустро печатает смс. 

00:19
Спишь? Не могу дозвониться, а ещё не могу уснуть.   
Я скучаю. 

00:20
Я просто хотела сказать спокойной ночи. 

00:21
Спокойной ночи, моя невеста. 

– Чего лыбишься? Гё ещё не спит? – появляется в банном халате и с какой-то бледно-зелёной маской на лице. Джун глядит в экран и невольно улыбаются во всю ширь лица, но стоило поднять взгляд, вздрагивает перепугано.   
– Что это?   
– Красота. Я хочу хорошо выглядеть, лучше тебя.   
– Хун, а скажи, кто она? Ты очень изменился после той миссии в пустыне.   
– Об этом никто не узнает, не старайся. Я назову её имя, если она даст своё согласие. Я же не ты! Который говорил только об одном. Об одной. Без остановки.   
– Она пожелала мне спокойной ночи, – разваливается на диване, совершенно довольный, безумно счастливый, прижимает телефон к груди.   
– Безнадёжный. Спать пора, иначе опоздаешь на собственную свадьбу. Или ещё чего забудешь. Кольца положи на видное место, да-да.   
– Хун, я так люблю её, безумно. Разве бывает так? Такое чувство, будто разорвёт на части это огромное счастье.
– Тебя разорвёт если не будешь спать. Давай, дружище, идём. Моё лицо прекрасно, да? 
– Идём, только не пугайся, если я обниму тебя во сне, – поднимается резко, всё ещё довольный внутри и внешне, невероятно довольный, уставший и сонный. Только улыбаться способен бесконечно, сквозь усталость и сонность, сквозь эту тёмную-тёмную ночь. Обнимает подушку, скользит по гладким полам, вытанцовывая выученный вальс и двигаясь в сторону спальни. Чихун косится очень подозрительно, отступает назад.   
– Это чем вы занимаетесь по ночам? Я, пожалуй, посплю в зале.   
– Как скажешь! Мне то просторнее будет. Я просто обнимаю её во сне, чего ты надумать успел, пошляк.   
– Кто ещё из нас пошлый. Спокойной ночи, – хлопает выключатель, оседает полумрак, только ночные, городские огни светят в большие, открытые окна. Джун всё ещё прижимает подушку к себе, проваливается в сладостный сон, а гул ночного Пусана как медленная, едва слышная колыбельная, убаюкивает. Этот день будет чудесным. Этот день наступит вне всяких сомнений. День, когда мы будем счастливы каждую секунду. Этот день будет принадлежать лишь нам. Гё, я с нетерпением жду его. Я жду. Остались считанные часы. Утро на пороге, рассыпает свою волшебную пыльцу.   

– Гё . . . – мурчит неразборчиво и протяжно, а уголки губ растягиваются на всё лицо. Где-то на верху блаженства, в самом приятном сне он крепко обнимает подушку, медленно раскрывает глаза и отчего-то мгновенно понимает, что её рядом нет. Волнение со светлой печалью комкаются в груди, глаза ловят белые-белые проблески из окна, присматриваются к полосе горизонта, утонувшей в утренней синеве. Безмятежность на шесть минут, осознание запоздалое, сонливость снова липкая и всё до того момента. Дверь отлетает в сторону, шум врывается бесцеремонно, а с ним счастливые, бодрые лица. Джун минуту смотрит непонимающе, во вторую подрывается и садится на кровати, проваливаясь в это огромное, толстое одеяло. Хлопает заспанными глазами, и очень медленно лицо приобретает очертания недовольства с возмущением.   
– Вся наша команда пришла поддержать тебя! – весело и громогласно объявит Чихун, а остальные активно закивают, подтверждая слова.   
– С добрым утром, капитан! – всей купой выстраиваются, светятся от счастья, а потом коллективно решают вытолкнуть жениха из кровати, вовсе из спальни.   
– Я прибью тебя, обещаю. Как давно вы пришли? Я вас на свадьбу приглашал, а не . . . 
– Мой дом, кого хочу, того и приглашаю. Джун, тебя в душ тоже затолкать? 
Что-либо возразить не успевает, перед самым носом закрывается дверь ванной комнаты, а довольный вполне друг отправляется варить кофе на всю шумную компанию. Белые рубашки, чёрные пиджаки и галстуки, туфли в один, идеально ровный ряд, аксессуары выложены в полном порядке, а на часах где-то начало седьмого. Хун постарался на славу, несмотря на то, что вечно твердил о своей аллергии на свадьбы и брак. А в действительности он вовсе не безнадёжный парень. 

Через полчаса раздастся громкий звонок, появится мама в элегантном, чёрном пальто и бардовых перчатках, за ней папа невероятно счастливый. Зазвенят значки на парадной форме, которую они только забрали из химчистки. В этом оживлённом беспорядке возникнет Джун в белой футболке и свободных штанах, с зубной щёткой во рту и пеной на губах. Мать нахмурится сильно, единственная женщина здесь и все почему-то, мгновенно утихают, готовые слушать каждое её слово.   
– Что за вид, дорогой? Скройся с глаз моих, быстрее. И поторопись! За ним следить нужно, получше следить, Чихун. Дай ему волю, явится на свадьбу в таком виде, – тонкие пальцы берутся за маленькую чашку с чёрным кофе, а на ней платье, потому что вопреки всему считает себя американкой, а ещё по истинному секрету, думает, что ханбок слишком полнит.
– Куда! Пить ещё рано, любимый, – выхватывают из рук отца ту самую, недопитую бутылку шампанского. Солдаты цокают языками и качают головой, а он пожимает плечами с невинной улыбкой.   
– И как вы можете смотреть в глаза своим американским подчинённым. О, Джун, ты наконец-то помылся? – вынюхивает терпкий аромат геля для душа из сосны и кедра, с приятными нотами цветов и мёда — улыбается удовлетворённо.   
– Внимание! Вы все последний раз видите нашего капитана холостяком, вот в таком виде, в этих странных штанах, с этим беспорядком на голове и косым выражением лица. Дружище, – растроганный своей же речью, он крепко сдавливает Джуна в объятьях, до слышного хруста, а потом залпом выпивает остывший кофе. – Пора. 
 
 
http://funkyimg.com/i/2yYTr.gif http://funkyimg.com/i/2yYTq.gif http://funkyimg.com/i/2yYTs.gif

Было решено, что перед официальной частью церемонии проведут небольшую фотосессию и жених должен обязательно надеть свою парадную форму, отчасти по желанию невесты, чему он не может перестать улыбаться украдкой. Мама завязывает тёмно-сини галстук, пока остальные, неловкие парни во главе господина Сона, смотрят обучающие видео. Помогают друг другу, перевязывают по несколько раз, а Джун наблюдает выглядывая, с довольно-гордым видом. Заботливые, тонкие руки укладывают воротник, расправляют складки и губы в тёмной помаде улыбаются породному. 
– It's amazing! – звонкий, восхищённый голос. Вскоре явилась девушка-стилист, удивительно, та самая с телеканала, на которую он смотрит очень и очень косо. Около часа она суетится где-то над головой, проделывает какие-то неизвестные махинации с волосами, а мать, стоящая рядом, пристально наблюдает и моментами командует с фразой так будет лучше. Бедная девчушка под конец своей работы тяжело вздыхает, оборачивается, а за ней ещё несколько парней, над которыми придётся не меньше посуетится. Небольшой, утренний переполох, только Джун парит в каком-то отдельном мире, в отдельном небе, ожидая с небывалым волнением встречи с Гё. Да, не верится. Не верится, что осталось совсем н и ч е г о, а дальше приятная неизвестность. Дальше счастье на двоих, день на двоих, который они могут назвать своим. И кто-то будет щёлкать пальцами перед глазами, теребить за рукав, хлопать по плечу, приводя в сознание, возвращая на землю. Но сегодня даже на земле прекрасно, даже на земле хочется запеть и засмеяться от щекотного счастья.   
– До выхода двадцать минут. Все готовы? О мой бог, как ты галстук завязал? А ты, почему мятые складки на рубашке? – мама крутится в середине обступивших друзей-сослуживцев, вносит свои коррективы можно сказать, напуская на себя строгий вид. Двадцать минут. Спасибо, мам, что счастлива. Спасибо за крепкие объятья и твою любовь.   

– Теперь я буду думать лишь об этом, ты не обидишься? – крепко сжимает её руку, полоса света касается лица, за дверью приглушённый гул, за окном ветер покачивает ветки. Родной человек, родное тепло, убаюкивает страх и волнение, разводит тучи, позволяя раскрыться солнцу. Ему слегка неудобно, слегка неловко, потому что понимание каких-то вещей является именно сейчас. Понимание того, что с ней, родной матерью провёл слишком мало времени. Слишком рано сбежал. А теперь, как никогда прежде желает услышать её я счастлива, почувствовать её я счастлива, узреть на гладком лице я счастлива. Слегка эгоистично, но переживания зря, этот день ничто омрачить уже не сможет, разве что добавить больше света яркими улыбками. Послышатся шаги, сильные руки сожмут плечи, поднимет голову и увидит доброе, мягкое лицо отца. Обязательно быть такими трогательными?   
– Не волнуйся, сынок. Мы всегда на твоей стороне, мы любим тебя, любим то, что любишь ты. Мы самые счастливые родители и гордимся тобой, поверь своему отцу.   
– Тогда, хорошо проведите время сегодня, ладно?   
– Обязательно. Нам пора, машины подъехали. 

По обе стороны прихожей выстраиваются друзья в чёрных костюмах и белых рубашках, наконец-то умолкают, сдерживают свои радостные порывы, плотно сжимая губы. Джун настаивал на том, чтобы этот чёрно-белый ансамбль разбавили каким-то красками и добился своего отчасти. Туфли, галстуки, аксессуары — всё имеет свой цвет, пусть темноватый, главное — не чёрный. Возле двери Чихун, гордый и серьёзный, прожигает пристальным взглядом. Мама складывает руки, отец хлопает по плечу, Ник подмигивает. Картина невозможно трогательная, картина, познавшая тишину на несколько минут.   
– Готов? – ровным, твёрдым голосом.   
– Да, – уверенно, выдыхает, выпрямляет спину и переступает порог первым. 

Да, я готов. 
Гё, а ты готова?
   

– Костюм, бутоньерка, туфли . . . туфли, ничего не забыли? Тебе ещё переодеваться. Теперь давай пройдёмся заново по списку, – удивительно, Чихун беспокоится за каждую мелочь, когда Джунки совершенно спокоен, только изредка делает очень глубокие вдохи. Вероятно, сегодня друг взял на себя обязанность волноваться за него, казалось очень спокойного жениха.   
– Кольца не забыли. Папка! Папка с клятвой! Забыли?   
– Да вот же она, – поднимает тонкую папочку с золотыми узорами по краям. Облегчённый выдох на весь автомобильный салон.   
– Тогда почему ты вцепился в неё? Будешь читать или наизусть?   
– Не знаю, а вдруг от волнения слова забуду? Будет неловко. Она сказала, что расстроится если клятва окажется некрасивой.   
– Точно-точно. Главное, не волнуйся. 

Джун выбирается из машины без задней мысли, проводит ладонью по форменному пиджаку и оборачивается ко входу, только из всех деталей, всё-таки одну упустил. Ослепительные вспышки фотоаппаратов, объективы в лицо и внезапно свалившаяся гора вопросов. Журналистов небольшая кучка, но прилипчивее существ или вещей он определённо не знает. Теряется. Вовремя подбегает Чихун, расталкивает, толкает вперёд и машет рукой охране у входа.   
– Меня обманули, обвели вокруг пальца, ты только глянь, они обещали, что больше не появятся здесь, – указывает рукой в сторону закрывающихся ворот, на одном дыхании, однако с огромным возмущением.   
– Тихо-тихо, Джун. Джун. Дыши! Сейчас будут приезжать гости, ты должен всех встречать, всем улыбаться и пожимать руку, а ещё скоро приедет она. Забудь, забудь же, не смотри так, забудь обо всём.   
– Хорошо, я спокоен, – опускает веки на секунду. Только спокойствия от этого дня ждать не стоит.  – Тебе не кажется, что на улице холодно? А если она . . . 
– Замёрзнет, простудится, заболеет и сляжет с температурой в первую брачную ночь? Прекращай, хорошая погода, смотри, чудесная! Пошли, у нас ещё много дел. 
 
 
http://funkyimg.com/i/2yYTu.gif http://funkyimg.com/i/2yYTw.gif http://funkyimg.com/i/2yYTt.gif

Я был слишком занят какими-то оставшимися, организационными вопросами, забываясь ненадолго. Стоило последний раз переговорить с фотографом, обсудить все ракурсы и декорации, обойти десять раз комнату, в которой будет проводится та самая фотосессия. Проверить всё ли в порядке с микрофонами и не возникнут ли неполадки в самый неподходящий момент. Пробежаться взглядом по рядам стульев, а вдруг, просчитались. Нет, посчитать их было слегка выше моих сил. Обсудить организацию всей церемонии ещё раз, задать какие-то вопросы ведущему и поправить его бежевый галстук, потому что всё должно быть и д е а л ь н о. Без сомнений, я не знал что забавные провалы и неприятности только впереди, не хотел думать даже, что они будут. В моей голове крутились твои слова о нормальной, красивой свадьбе. Я настоял на октябре, не дожидаясь апреля, поэтому я хотел сделать всё максимально идеально. Хотел, чтобы ты запомнила этот день как лучший, как самый прекрасный и счастливый. Гё, я действительно хочу этого всем своим сердцем. 

[float=right]http://funkyimg.com/i/2yYWy.gif[/float] Вскоре ко мне подходит Чихун и сообщает что автомобиль невесты где-то рядом и вот он, тот самый миг, когда сердце неистово колотится и подпрыгивает, казалось к горлу. Когда мелкая дрожь разбегается изнутри, заставляя тебя подрагивать. Когда голова кругом, мир кружится, будто ты на карусели или после неё, после сильнейшего вихря. Потому что понимаешь, остаются считанные минуты до нашей встречи. Минуты. Секунды. Я шёл по зелёному коврику из ровно подстриженного газона, как-то забываясь. Шёл по белой дорожке, снова забываясь. Рядом никого не было, все, видимо спрятались внутри, ещё не прибыли на место или я не замечал, ведь опять забылся. Оборачиваюсь, когда окликает фотограф и что-то спрашивает, потом незаметно, шустро исчезает из виду. И тогда слуха коснулся твой голос, тогда сердце тепло окутал твой голос. Чистое мгновение небывалого трепета, небывалого счастья от встречи, небывалого, сильного желания обернуться к тебе лицом. Я сделал это. Обернулся неспешно и потерялся. Потерялся в тебе, Гё. 

[float=left]http://funkyimg.com/i/2yZ5L.gif[/float] Гё, тебе говорили сегодня что ты красавица? Я уверен. Тебе говорили, что ты прекрасна? Без тени сомнений. Ты знала, что в тебе можно потеряться, утонуть и не вернуться? Без шансов. Ты знаешь цену своей красоты? Знай, что она бесценна и не может стоить даже целой вселенной. За то ты — моя бесконечная вселенная, в которой ярко сияют звёзды, в которой можно найти дом и покой. Вселенная с тёплыми объятьями, сияющими глазами и невозможно красивой улыбкой. Я бы назвал это преступлением. Преступление твоей красоты. Прямо сейчас она немного меня убивает. Она немного сводит с ума, или много — не могу разобраться. Пьянит, завораживает, топит в необъятном, белом море. Я, добровольно сдавшийся в плен, ты знаешь об этом. Я, видящий в тебе истинное произведение искусства. Высшая, наибольшая грань совершенства и гармонии только в тебе. Да, Гё, могу бесконечно рассуждать о том, насколько красива моя невеста, превзошедшая любые ожидания и любое эстетическое наслаждение. Могу бесконечно рассуждать над смыслом слова красота, глядя неотрывно на тебя. Создавать интриги и скрывать от меня своё свадебное платье было хорошей, но опасной идеей. Я впал в беспамятство окончательное. Ты, тонкая и лёгкая, осыпанная, щедро одаренная звёздами. Ты, уносящая в небо к белоснежным облакам. Ты, обрамлённая кружевами и белизной, мягким сиянием и превосходной простотой. Ты, птица, выпорхнувшая из рая чтобы забрать меня и вернуться туда вместе. Гё, возможно ли влюбиться в тебя снова и с большей силой? Влюбиться в твою нежно-бархатную шею, в ключицы изящные и тонкие, в глаза глубокие, глубже океанов, отражающие ярче глади морей по ночам, луну и звёзды. Я уверен — возможно. Утонуть в белоснежных облаках и узорах, утонуть в пышной вуали, утонуть в тебе. Возможно, я тому самое ясное доказательство. Моя самая заветная мечта, мечта всей жизни и значащая всю жизнь, являющаяся её смыслом многие годы, вот она, в тебе. Сладостная словно зефирное облако, воздушная и лёгкая словно пена морская, моя мечта. Теперь наяву, теперь на расстоянии совсем незначительном, теперь со мной навечно. Гё, я улыбался глупо? Безумно? Я был готов встать на колени, петь серенады, совершить любой безрассудный подвиг и посадить тебя на белоснежного коня. Я был готов бесконечно целовать твои руки и вторить спасибо просто за всё. Это нечто безумное, это чувственный восторг, безумство, исступление и упоение твоей чарующей красотой. Это день нашей свадьбы, и я невольно делаю шаг вперёд. Если бы знал, как спуститься на землю, как привести себя в чувство, окунуть голову в реальность, если бы знал — так и сделал. Только ты оказалась сильнее, ты оказалась той, кто заколдовывает, укачивает навевая сон, бережно забирая в свои руки. И вот я, в нескольких сантиметрах от тебя — весь твой и только твой.  Забери меня, иначе не выживу, задохнусь где-то между небом и землёй.   

– Нас никто не видит? – руки бережно ложатся на тонкую талию — чувствует ладонями грубоватую, сетчатую ткань в узорах. Вливает свой тёмный, проникновенно-чувственный взгляд в её глаза, отнимая нагло сантиметры у расстояния. Жених целует невесту после торжественного объявления, дав свою клятву. Однако. Прости, я не смог сдержаться. Трепетное, нежное и какое-то робкое прикосновение к губам, словно боясь вторгнуться в эту ослепительную красоту. Боясь испортить. Отстраняется медленно, веки всё ещё опущены, мир в котором существует, растворяется и размывается в одно пятно. Мгновение, когда сердце замирает, мгновение, когда сердце начинает трепетать и ты готов поднять её до самых небес. А взгляд скользнёт на губы в помаде, уголок дёрнется в полуулыбке.   
– Не стёрлась, – тёплым шёпотом. – Ты прекрасна, невозможно прекрасна, Гё, – проводит ладонями по плечам, сжимает несильно, но с большей уверенностью и смелостью.  – Ты . . . – голос вздрагивает. Нет, Джун, нет, только не плакать.  – Такая красивая. Теперь я вижу продолжение своего сна, а он всё снился и снился на протяжении целого месяца. Это точно ты? На сон похоже, – светло усмехается сквозь блестящие глаза. 
– Кажется, я люблю тебя. Господи, Гё, клятву давать ещё рано, а я уже готов. Просто ты очень красивая, я действительно люблю тебя, – когда мысли путаются точно клубок ниток, когда запинаешься, когда невзначай вставляешь слова на родном, английском, потому что его слышал с рождения. Когда едва сдерживаешь неуместные, ненужные слёзы, со всей осторожностью обнимаешь, дабы не помять платье, не сорвать фату или ещё чего испортить. Когда захватывает волнение вновь, мучительное счастье, приятное, совершенно необъяснимое. Когда начинаешь верить в реальность. 

– Мне кажется или церемонию стоило назначить на завтра? Пока он спустится на землю, пройдут сутки, не меньше. Джун! Отпусти ты её, – друг не выдерживает, уже подходит ближе, стремительно надвигается с огромной, твёрдой решительностью. Джунки носом шмыгает тихонько, смеётся неловко, делает шаг назад и ладонь проскальзывает по её руке, падает, рассекая прохладный воздух.   
– Если ты забыл, я напомню, а ты точно забыл, что фотограф ждёт внутри. А потом вам ещё репетировать, ребята, – смотрит на него недовольно-серьёзно, разворачивает за плечи и подталкивает вперёд.   
– Осторожно-осторожно, можно я придержу твоё платье? – суетится возле Гё, приподнимает белую, приятно шуршащую ткань, указывает на дорожку впереди. А потом, обернувшись на мгновение мягко улыбается. Хун, это точно ты? Тебя точно подменили.  – Тэхи, ты с нами? 

Небольшая комната с высокими потолками и светло-коричневыми стенами утопает в мягко-золотистом свете люстры, фотограф настраивает большой фотоаппарат, окидывает взглядом вид перед собой, проверяет правильно ли стоят светоотражатели, озабоченный целиком своей работой. Встречает их широкой улыбкой, быстро объясняет, как нужно сесть на бежевой кушетке. 
– Букет, букет обязательно, положите ладонь в руку жениха, отлично, – довольный картиной, отбегает на пару метров. Только Джун не дышит, всё ещё летающий где-то в пушистых, белых облаках. Находится рядом, настолько близко невозможно со спокойствием, только с гулкой пляшущем сердцем и сильным трепетом, оседающим внизу живота. Находится рядом с ней как самая великая честь, предоставленная ему. Говорят, улыбнуться ярче, а он слышит и понимает запоздало, вместо того улыбается неловко. Наши свадебные фото странные? Из-за моей улыбки. Фотограф кружит рядом ещё некоторое время, отвлекает его всеми способами, пускается в рассказы каких-то историй, печальных и забавных, тоже свадебных. Лишь в определённый момент понимает, что пора и кидается щёлкать камерой.   
– Обнимите невесту, обнимите. Вы никогда не обнимались что ли? – выгибает бровь, выглядывая из-за фотоаппарата. Зажигается свет, щелчок, Джун протягивает руку через её плечи и обнимает, другой рукой держа ладонь и поглаживая нежно большим пальцем. Мужчина просиял, вдруг стал улыбаться довольно, глядя в экран техники. 
– А теперь сделайте серьёзное выражение лица, вы же в форме в конце концов. 
– Я вас умоляю, из него никогда не получится серьёзного солдата. Вот я бы мог, – комментирует в стороне Хун, и это имеет некий эффект, ведь Джунки преображается, выпрямляет спину, вспоминая свадебное фото своего отца. Серьёзный, важный и строгий, немного гордый своими сияющими значками. Папа говорил, что иногда гордится можно, лишь иногда. На фото, например. Вспышка, щелчок, кадр, который останется с нами навечно, в сердцах.   
– Все желающие сделать фото с невестой, пожалуйста. Поднимайтесь, мистер Сон, ну же. Вы собираетесь отпустить невесту или нет?   
– Да-да-да, Джун, идём переодеваться. Джу-у-у-н, отпусти Гё, – друг хватает за руку, тянет на себя, заставляя подняться и толкает сильно вперёд.   

– Ты как ребёнок малый, вцепился в неё, разве можно так? – возмущается, захлопывая дверь комнатки, выделенной для переодеваний.   
– Я не думал, что она будет такой красивой.   
– Ха! Плохое оправдание. Ты рассчитывал увидеть некрасивую невесту? 
– Нет, она слишком красивая, такую красоту невозможно вообразить. Ничего ты не понимаешь, – быстро расстёгивает пуговицы, а Чихун почему-то прижимается к двери, будто охраняет, чтоб уж точно никто не зашёл. Брюки выглаженные, ткань ровная и выглядит хорошо, рубашка белая и бабочка, аккуратно-элегантная — он окидывает своё отражение в зеркале на полный рост и улыбается довольно.   
– Вы собираетесь репетировать? До начала остался час! – чей-то голос за дверью, друг хмурится, начинает подгонять, а Джун шикает недовольно. Не стоило торопиться, не стоило так резко наклоняться к туфлям. Не стоило. Что-то треснуло, что-то порвалось и белая нитка опустилась на гладкий пол. На лице застывает немой ужас, бледнеет, а глаза расширяются. Глядит на него недоуменно и невзначай в зеркало смотрит — теперь ужас на лицах обоих.   
– Чёрт! Как ты мог порвать рубашку в самый неподходящий момент? 
– Она сама порвалась, не начинай только . . .   
– Ты дурак! Где мы возьмём новую рубашку? – подбегает, осматривает трещину где-то на спине с большим сожалением и каким-то страхом.   
– Не суть, кто увидит? Я всё равно надену пиджак, идём же, время.   
– Джун! Ты совсем тронулся? А если жарко станет? После плясок, после всего что произойдёт через час, как ты . . . ты невыносимый! Если тебя попросят снять пиджак, жених в порванной рубашке — это оригинально конечно. Сиди здесь тихо, я что-нибудь придумаю. Только попробуй выйти в пиджаке сверху этой чёртовой рубашки, только попробуй! – голос подскакивает до максимально высших точек, руками размахивает очень усердно и пятится назад к двери. Смотрит пристально, выбегает и несётся по коридорам, едва удерживая равновесие на поворотах и скольких полах. 

Я знаю, Хун, ты тоже хотел, чтобы моя свадьба прошла хорошо. Ты хотел, чтобы всё вышло идеально, потому что ты единственный, кто выслушивал меня всегда. Ты единственный, кто знал о моих чувствах всегда. Ты единственный, кто измучан моей болью до ужасно высокой степени. Спасибо, дружище. Теперь ты снова занят моей проблемой, бегая по всему помещению, заглядывая по всем углам и комнатам. Гости ещё не все собрались, и жертв маловато, а магазины далеко, да и время поджимает. Прости, дружище.   

– Ты, дай-ка взглянуть, – кидается на какого-то парня, не разбирая с чьей стороны гость, всматривается в воротник рубашки, заглядывает внутрь, удивительно, бренд тот же самый.  – Ах ты, одел рубашку как у жениха, где твоя скромность? Идём со мной, идём же, – беспардонно и нагло тянет гостя за собой, утверждает и настаивает, что это преступление века, заставляет раздеться, ловит сослуживца, давая указание отправиться в ближайший магазин и купить какую-нибудь рубашечку. Стоило бы извиниться перед перепуганным гостем, позже. Я знаю, Хун, тебе пришлось выдать себя за странного, безумного парня, сдирающего рубашку с гостя по очень непонятной причине. Знаю, ты ради меня это делаешь. 

– Хун, – голос снова предательски дрожит.   
– Ничего не говори, одевай, только не вздумай порвать.   
– Откуда? . . .   
– Не волнуйся об этом, просто извинишься перед чуваком лично, потом, когда-нибудь. Подаришь ему рисоварку, не знаю. Переодевайся быстрее. 

Машинально поправляет бабочку, когда идёт по коридору, осматривается по сторонам, набирается уверенности всё больше. Время пришло или время показывает, что твои друзья как никогда надёжные. Даже если что-то пойдёт не так, тебе не должно быть страшно. Гё, наши друзья замечательные. Они аплодируют, они светят улыбками, они радуются за нас, их слёзы только от счастья. За нас. Пора начинать.   
– А где Хегё? – осмотрится ещё раз с каплей беспокойства в глазах.   
– Твоя мама увела её в комнату невесты. 
– Что?! Зачем?
– Не волнуйся, там всё тихо, мирно и спокойно. 

Лицо обычно суровое и строгое, в этот миг смягчается и пропускает добрую улыбку. Женщина так бережно поправляет фату, подушечками пальцев касается слегка румяных щёк и оставляет тёплый, материнский поцелуй на лбу.   
– Ты такая красавица, родная, – глаза блестят то ли от счастья, то ли от непрошеных слёз. – Давай присядем на минутку, я не буду тебя задерживать, – садится на диванчик, берёт её руку в свои. – Знаю, я оставила о себе не лучшее впечатление после всего, что было. Я признаюсь, что сомневалась в его выборе, но теперь нисколько. Гляжу на тебя и не могу налюбоваться, – бережно приподнимает лицо, дотрагиваясь подбородка. 
– Лучшего варианта быть не может, потому что он счастлив, и не только. Ты мне нравишься, мне не страшно доверить сына тебе, родная. Стоит признать, ты единственная женщина в его жизни, даже меня обошла, нет, я не обижаюсь, – звонкий, очень скромный смешок, да-да, скромный смех тоже бывает. 
– Ты знаешь его лучше, чем я, признаю, придётся ходить к тебе за советами. Просто, просто люби его, с остальным он справится, потому что любовь — это то, чего я не смогла дать в полной мере. Глядя в твои прекрасные глаза, я уверена, ты можешь исправить это, – похлопывает по руке Гё, улыбается сквозь невидимые слёзы. Знаю, мам, честной быть непросто, однако ты справилась. Знаю, Хегё располагает к честности. Она чиста и открыта, поэтому открыться ей в ответ бывает так л е г к о.
– Честно сказать, я знаю, что ты не умеешь готовить и пусть. Мужчина становится самостоятельным более, когда на него ложатся такие обязанности, казалось женские. Знаешь, я ведь тоже готовить не умею и хочу сказать, это залог успешной женщины. Ты хорошо справилась на тв, я видела. Не загоняй себя, будь счастлива в браке, чтобы он тебя не тяготил никогда. Прости, родная, если я задела тебя чем-то. Будь счастлива, – проведёт осторожно по плечу, улыбнётся ярко, растроганная до слёз.  – Тебя к Джуну поведёт отец, но позволь мне сейчас выйти с тобой. Хочу немного погордиться своей невесткой. 
– А я . . . – сиплый голос послышится, женщина вздрогнет невольно. – помню как ты чуть не спалила нашу кухню. Ты ужасно готовила, но я любил тебя, а наш сын весь в меня, правда? – выпускает хохот, садясь на край диванчика, возле Хегё.
– Любил? То есть, любил? Любовь прошла, дорогой? 
– Что ты, не обращай внимания на неё Хегё, вечно она цепляется к словам. Просто будь счастлива, позаботься о нашем сыне, – сожмёт её руки в своих ладонях, улыбнётся тепло.

Она будет бережно придерживать Гё под локоть, сиять счастьем, превращаться в настоящую маму, которую Джун безумно любил. Он обернётся и снова забудется, потому что его невеста появится с его матерью. И снова улыбнётся, снова будет сдерживать порывы эмоций, ему не свойственные обычно. Обнимет, получит поцелуй в щёку и подставив руку, дождётся, когда она положит свою тёплую ладонь. Неспешно пройдутся по дорожке, встретят гостей, примут заранее поздравления, восхищённые взгляды и очень осторожные объятья. Сделают фото с родными и некоторыми желающими на фоне красиво оформленной террасы, где предстоит им вскоре дать свои клятвы. По белоснежной дорожке побежит мальчишка четырёх годиков, прямо к нему, раскидывая руки в стороны, будто крылья самолётика. Джун опускается на корточки, ловит малыша в объятья и поднимает на руках.   
– Как ты подрос, м, красавчик, – улыбается восхищённо-ласково. Меган остановится, достанет телефон и попросит одно фото втроём, с её славным мальчишкой. Совершенно счастливый, прижимает ребёнка к себе, становится чуть ближе к Гё, замирает, а губы растянуты и кажется, на весь день. Эту улыбку не сотрёшь даже самым сильным средством, несомненно.   
– У тебя бабочка как у меня, – тычет пальчиком в сложенную ткань бантиком на шее.   
– Точно, твоя красивее, жаль мне маловата, – поправляет этот милый, крохотный аксессуар, просто с в е т и т с я слишком держа на руках ребёнка. Кажется, смущается, прячет личико в ладошках, а потом смотрит на Гё заинтересованно.   
– А это твоя невеста?   
– Да, как ты узнал?   
– Мама говорила, что невеста саамая красивая.   
– Ты прав, она правда красивая.   
– Всё-всё, сворачиваем фото-видео, у нас начало через десять минут, – почти из ниоткуда возникает Чихун, хлопает в ладоши и разгоняет, точно разгоняет гостей, а те в свою очередь занимают места, оживляя это место разговорами и смехом. Только Джун не желает отпускать малыша, пока друг не проявит настойчивость, не заберёт к себе. 
– Не волнуйся, осталось немного, скоро у тебя буде безлимит на время с детьми. 
Поглядывает осторожно на Гё, пожимает плечами, улыбаясь невинно.   
– Об этом позже поговорим. Ты сама когда-то говорила о детях. Разве это не чудесно? Ладно, я останусь здесь и буду ждать тебя. Очень скоро мы снова увидимся, – берёт за руку, сжимает и отпускает, когда рядом начинает суетится вся та же девчонка-стилист, поправляя фату и прическу, будто сегодня любимые игрушки стылого ветра. Мама настояла на стилисте, чтобы невеста выглядела безупречно и каждую секунду. Её уводят, потому что начало вот-вот, а он смотрит вслед чрезмерно нежно. Вот-вот и прозвучат ваши клятвы навечно. 

Самое время сообщить, что я не верю, ведь остались считанные минуты. Только я внезапно поверил, я поверил, что вскоре ты выйдешь со своим отцом, что вскоре мы обменяемся кольцами. Я поверил. Я счастлив безгранично. Позади невыполнимая миссия, позади месяц подготовки, позади бытовые и важные вопросы. Перед глазами новое будущее, будущее в тебе. Перед глазами солнечное, золотистое счастье и дрожащий трепет. Я люблю тебя. Я расскажу тебе сегодня, насколько сильно люблю тебя.

Гё, это день нашей свадьбы.

0

4

http://funkyimg.com/i/2z38K.gif http://funkyimg.com/i/2z38H.png
Я принадлежу только тебе,
И если закрываю глаза, когда ты рядом,
Мне кажется, я обретаю крылья,
Когда ты говоришь, что любишь . . .

Мужчина сядет на заднее сидение, протрет морщинистыми грубоватыми руками глаза, щурясь как-то до невыразимости устало. Но он улыбнется слабо, когда рядом сядет жена, поправляющая свой пусть и не новый уже, но все равно его любимый ханбок. Нет, он не скажет об это ей, только похлопает по руке в этой белой перчатке с пятнами от туши \вроде бы вытирала глаза платком, а в итоге тушь на перчатках, неисправимая женщина\.
— Да что ты его теребишь и теребишь, ей богу! — проворчит, она отмахнется, называя водителю такси домашний адрес.
Таксист \еще совсем мальчишка, а он сам помнит, как подрабатывал таксистом, когда совсем прижало\ кивнет, заведет двигатель. Машина тронется. Галстук слишком сдавливает шею, этот костюм слишком непривычен, слишком неудобен. Мы люди простые, да? Поерзает на сидении.
— Ну вот что у тебя за вид снова, а? Ты с похорон едешь? — Иль Хва напускается, а теперь отмахивается он, хмурит густые брови.
— Что, что, что? Мне теперь уже нельзя так выглядеть?
Брат с переднего сидения \а коляска инвалидная в багажнике\ усмехнется \паршивец, улыбается как когда-то много лет назад, когда играл в бейсбол в университете в форме с номером 57\.
— Вот поэтому я не стал заводить детей. Сначала ты переживаешь о том, как ты будешь их воспитывать, а потом ты переживаешь о том как ты будешь жить без них.
Сон Дон Иль упрямо подожмет губы, уставится в окно, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Мимо проносятся магазины с яркими неоновыми вывесками, за небоскребами не видно моря, но море давно стало частью его жизни, пропитав одежду, волосы. Он как-то шутил, что его кровь тоже наверняка соленая и рыбой воняет. Ге спорила, что от него пахнет дельфинами \любила она смотреть все эти заумные передачи по телевизору про дикую природу и еще всякое\.
Складка между бровей разглаживается, поспешно хлопает по пиджаку черному, обшаривает карманы, ловит взгляд жены подозрениями наполненный, удивленный слегка, вопрошающий, но снова отмахивается, в какой-то панике. Потерял? Выдыхает рвано и улыбается, когда пальцы натыкаются на бумажный конверт шуршащий белый.
— Почерк у нее красивый, — замечает, проводит пальцами по тонким черным закорючкам, медлит, прежде чем достать то самое письмо. Она просила, чтобы прочитал уже после свадьбы, а он всегда слушал ее просьбы и соглашался с ними. Вспоминает, какой безумно красивой была его дочка. Развернет. Развернет и на самой первой строчке неожиданно прошелестит: «Айгу… Что ж такое».
Мужчины не плачут, стараясь выглядеть сильными, непоколебимыми, стараясь быть той стеной, которая не рухнет. Сон Дон Иль всегда улыбался, шутил по-простому, выпрямляя ноющую от постоянной  работы спину, говоря, что «все ерунда».
— Ты что?... Дорогой, ты что, плакать взялся? На свадьбе же не единой слезинки не проронил, а это что такое?
— Оставь его, — подаст голос брат, у которого кажется даже акцент теперь появился. Слишком долго паршивец прожил в своей Америке. — иногда и поплакать можно. Если хочется.
— Что же там такое, что ты… плачешь, айгу…— почти растерянно, снимая с рук злополучные перчатки.
— Она написала.
— Что написала? Кто?
— Ге написала. Написала…
«Моему любимому папе…»
Моему любимому папе. Прости, я должна была сказать это вслух, но не смогла. И почему я не смогла ничего сказать тебе вслух? Наверное, я просто очень на тебя похожа, да папа? Я ведь твоя дочка.
Папа, я ужасная дочь, которой есть за что просить прощение, иначе, почему я всегда плачу, когда вижу слово «папа»?  Папа, я знаю, что каждый раз, когда ты звал меня по имени, «Хе Ге», ты хотел, чтобы я на тебя посмотрела. А когда ты клал гарнир на мой рис, это значило, что ты меня любишь. Прости, я должна была говорить об этом чаще, я должна была говорить, что все это знаю. Так почему молчала? Моему сердцу так больно из-за этого, прости. Не думай, что мне было все равно на твое мнение, потому что ты тот человек, мнением которого я дорожу больше всего на свете. Я научилась у тебя любить этот мир, когда целыми днями разъезжала с тобой по деревенским полям. Благодаря такой жизни, которая протекала среди полей и лесов, я научилась впитывать в себя всю красоту этого мира, каждой клеточкой своего существа я любила этот мир. Я училась у тебя свободе выбора, когда ты давал мне возможность принимать решения самостоятельно. И самое главное я научилась у тебя любви и принятию.
Я помню, как бежала к тебе, раскинув руки, пища от восторга даже после недолгой разлуки. Я карабкалась к тебе на колени, обнимала за шею и гладила твоё лицо, счастливо замирая у тебя на груди и заявляла, что выйду замуж именно за тебя.
Мой любимый папа, который всегда знал, что мне необходимо. Я нашла того человека, которого люблю и я знаю, что ты никогда не хотел для меня больше, чем моего счастья. Папа, я люблю его. Но мне невыносима мысль, что я могла обидеть тебя. Мне постоянно кажется, что это я не давала вам достаточно. Мой любимый папа, ты говорил мне, что в жизни нет ничего важнее семьи и что нужно найти такого человека, с которым ты будешь готов провести всю жизнь и не пожалеть об этом. Я нашла такого человека.
Папа. Я хотела посмотреть на твое лицо и сказать тебе это перед свадьбой.
Папа, я люблю тебя и благодарю тебя. Я люблю Джуна и буду счастлива с ним, вы с мамой можете не переживать об этом.
Пусть мы и жили в маленьком домике, у которого иногда протекала крыша, я получила столько любви. В твоих объятиях я всегда чувствовала себя защищенной, а твой голос всегда успокаивал меня. Когда я слышала твой смех, мне тоже хотелось смеяться. От тебя всегда пахло морем и этот запах стал моим любимым запахом.
Ты отдал мне свое сердце, ты всегда волновался обо мне и я знаю, что ты тот, кто хочет видеть меня счастливой больше всех людей на свете.
Если бы я родилась заново, то хотела бы снова стать твоей дочкой. 
Папа, прости, я люблю тебя.
Твоя дочь.

   
Ветер колотит в спину, играясь то с концами легкой тюлевой белой накидки, то с фатой непослушной, которая и без того держится отвратительно. Ветер выпутывает случайные темные прядки из прически, которая казалась идеальной секунды назад \не знаю, казалось ли мне идеальным в те короткие моменты хотя бы что-то, потому что я была в каком-то тумане\. Каблуки туфель утопают в белом полотне ткани, устойчивость теряется \в тот момент во мне вообще не было устойчивости как таковой\ на какой-то момент, а подол платья приятно шуршит по земле. Вокруг красота на самом деле, вокруг все именно так, как и представляла себе, но только в этот конкретный момент, Ге не видит вообще н и ч е г о. Зато видит глаза, зато наконец видит его снова, пусть не виделись какие-то несчастные сутки, всего лишь какие-то сутки. Целые сутки. Что поделать, если за эти месяцы «снова вдвоем» она так привыкла ощущать его рядом постоянно, что каждый час без него приравнивается к целому году, это даже не гипербола, на этот раз Ге не преувеличивает, пусть и склонна к этому. Неловко сложишь руки перед собой, пальцы предательски подрагивают и совершенно не от холода, если честно, день выдался на удивление приятный, пусть солнце и пряталось периодически за густые сероватые облака \все же ноябрь практически\, а ветер дул западный, ветер дул с моря и совершенно не жалел. Пальцы дрожат, подушечки покалывает, спина держится удивительно ровно, как и утром, будто «окаменелость» еще не прошла. Веришь, что это твоя свадьба и на этот раз ты не подружка невесты, не случайный\вынужденный гость?
Его взгляд говорил ей в с ё, даже больше, чем всё, поэтому сердце сладко-трепетно в груди забилось все той же птицей. Ге любит синий цвет и оттенки голубого также сильно, как любит оранжевый и канареечно-желтый, но синий напоминает ей о сумеречном небе и первых звездах. Синий напоминает ей о том самом небе, куда рвалось сейчас сердце птицей настолько счастливой, что если бы могла запеть — запела бы. Ге любит синий цвет, что она может поделать, если у него форма синяя? Влюбиться заново, потеряться, выпустив из груди звук восторга безумного. Ей хочется как это обычно с ней бывает, непосредственно-ярко выплеснуть на него эти свои чувства, но слов на этот раз не хватает, их нет вообще и каждое случайное слово, в голове появляющееся кажется а) не про то; б) недостаточным.
Так странно, когда ты становишься главным героем мелодрамы, мелодрамы, сценарий которой пишется здесь и сейчас, а в твоей голове неожиданно начинает играть песня, которую никогда не забудешь, которая играла в той телефонной будке родом из «туманного Альбиона», а мира все еще нет, пусть мир вокруг невероятен. Зато есть другой мир — мир в его глазах, в которых тонешь, в которых разрываешься на молекулы и атомы, на мельчайшие частицы. Все дело в том, что только от осознания, что этот мир принадлежит тебе — сходишь с ума. Сходишь с ума от счастья и от любви. Да, Алан Уотс был прав. Нет лучшего выражения, чем falling in love. И вот ты падаешь, и ты любишь и соединяя это в себе, ты умираешь. Умираешь каждую ночь, чтобы утром вновь, с новой силой воскреснуть у него на руках. И, кажется, что ты спишь, что это невыносимо, но ты не хочешь просыпаться. Ты хочешь знать что снова и снова будешь смотреть в его глаза и целовать, целовать бесконечно, потому что тебе безумно нравится его целовать. Тебе просто хочется быть рядом с ним, слышать его смех, ощущать его тепло, любить его… Любить его одного, безумно и навсегда, отдаваясь этому целиком, открывая новую вселенную только для него. Ту вселенную, которая становится тем самым потерянным небом для странных одиноких птиц, которыми они могли бы стать друг без друга.
Какой мой самый кошмар? Мой самый страшный кошмар это представить, что когда-то я могла не потеряться в Америке, а ты мог не прийти на тот пляж. А может быть… а может быть ты бы все равно меня нашел. Ты ведь всегда так хорошо меня находил. Мы оба не любили прятаться на самом деле в детстве, но зато любили искать. Искать и находить тебя. Искать и находить в тебесебя.      
Какой мой самый страшный кошмар? Это потерять тебя, я уже говорила.
Нельзя показать рай, даже самую малую часть, а потом его забрать.
Если надумаешь - забери с собой.
Я пропадаю в тебе, каждый раз когда смотрю на тебя. Так было на самом деле всегда, просто я не понимала собственных чувств, я скрывала от тебя многое, ты даже не представляешь, как давно я люблю тебя, Джун.
Я забываюсь в тебе, мне хватило нескольких секунд, чтобы время остановилось, а волнения ушли куда-то далеко, как только я просто наконец увидела твое лицо и твои глаза. Ты не представляешь, как я люблю твои глаза.
Я знаю слишком много о сердечном трепете. Сердечный трепет – это ты. Мое сердце – это ты.
Ге замирает в паре шагов от него, взгляд темнеет, а губы наконец тянутся улыбнуться, улыбнуться самозабвенно-счастливо, самозабвенно-восхищенно. На самом деле он всегда был красивым до невозможности, Ге не уставала ему об этом говорить периодически еще тогда, когда сама была студенткой, еще тогда, давно, когда они были «просто лучшими друзьями».

[float=left]http://funkyimg.com/i/2z38P.gif[/float]
— Как можно не любить форму, я не понимаю? Это ведь фантазия любой девушки разве нет?
Тэ Хи пожимает плечами, Чжи У кивнет неуверенно, поспешно печатает что-то на компьютере, видимо поймав за хвост очередную мысль для рассказа.
— Это твоя фантазия. Я понимаю любить костюмы, закатанные рукава у рубашек или расстегнутые пуговицы — у всех свои фетиши. Но разве форма не надоедает?
— Ничего ты не понимаешь! — упрямо-наставительно, складывая руки на груди, слишком рьяно пытаясь отстоять свою точку зрения.
— А как же форма прокуроров, поваров… может быть тебе и форма хоккеистов нравится?
— Это совсем другое, не путай кислое с соленым…
Тэ Хи безразлично уставится в свои конспекты, а потом будто бы невзначай, будто бы между делом выдаст:
— Ну, так выйди замуж за Джуна и я гарантирую исполнение всех твоих фантазий относительного этого. Всех, — лукавый взгляд, лисий, намекающий, намекающий без конца и начала. — причем ежедневно.
Ге вскинется, помрачнеет, запустит в надоедливую подругу стаканчиком пластиковым из под кофе уже ни мало не заботясь о том, что может испачкать ее новую блузку из какой-то там ограниченной коллекции. Тэ Хи уворачивается, толкает в плечо Чжи У, та видимо делает опечатку и отталкивает раздраженно Тэ.
— Мимо.
— Умереть захотелось? И у меня есть парень.
— Вы еще не расстались?
— С чего бы?
— А я надеялась, что расстались, потому что он придурок. И если честно, Ге, зная твой идеальный тип парней… как ты вообще пришла к тому, чтобы начать с ним встречаться?
Чжи У продолжит смотреть в экран портативного компьютера, но голос подаст, поправляя очки на глазах каким-то преподавательским тоном:
— Я обычно на твоей стороне, Ге, потому что Тэ Хи раздражает, — проигнорирует раздраженный взгляд, брошенный в ее сторону. — но здесь она права.
— Спасибо за поддержку, — сухо заметит Тэ и снова обратится к Ге с желанием продолжить наставлять ее на путь истинный и никак не меньше. Собственно заняться своим хобби. — Так вот, о чем я… Как можно встречаться с низкорослым гиком, со странным прикидом, которого несколько раз оставляли на одном и том же курсе? И за которого ты платишь на свиданиях.
— Это было всего раз… — ловишь взгляд. — раза два…
— Как твой парень может проигрывать твоему лучшему другу по всем фронтам? Мне по пунктам перечислить?
Отстань. Сама-то…
— Слушай, когда вокруг так много интересных парней как-то глупо останавливать свой выбор на ком-то одном… — протянет Тэ Хи, а Чжи У сокрушенно покачает головой, явно с такой позицией на согласная. — Но в твоем случае… Твой выбор абсурден.
Мы лучшие друзья.
— Звучит как последний довод утопающего.
— Он классный вообще-то. 
— Дай пять.
— Я знаю, что он классный вообще-то!
Чжи У протягивает свою ладонь, все еще продолжая одной рукой поспешно напечатывать символы на компьютере, а Тэ Хи шлепнет по ладони и победоносно посмотрит на Хе Ге. Друзья — прекрасная вещь. В своей невыносимости иногда.
Они как будто сговорились, пусть она и первой начала разговор про эту самую форму. Ге надувается, словно воздушный шарик, мечтая провалиться сквозь землю и отчаянно не понимая, почему ее личная жизнь всех так интересует.
— А что там с моим идеальным типом?  — буркаешь, буравя взглядом эту парочку, которая начала ладить неожиданно хорошо. — Что вы можете знать о…
— Форма.
— Рост не выше 180 иначе…
—… «иначе я буду выглядеть как гномик и вечно смотреть на него сверху вниз, а потом у меня отвалится шея».
— Умеет играть на гитаре.
— Заботливый.
— Нежный.
— Он должен выслушивать ее рассказы о раскопках и исторические факты. А еще мифы.
— И было бы отлично, если бы он умел готовить, иначе она умрет с голоду.
— А еще… романтичный! — в один голос.
Ге выпустит такой тяжелый вздох, как будто на нее как минимум целый мир обрушился только что. Они говорили совершенно спокойно, но при этом даже не задумываясь и наперебой. Переглядываются на последней фразе, снова дают друг другу пять, будто Ге здесь уже вообще нет.
— Знаете что, я пойду. Вам не говорили, что вы невыносимы? Предательницы, — демонстративно подрывается со скамейки, раздраженно захватывая рюкзак за лямки и торопливо, с до невозможности гордым видом покидая этих двоих. Но они переглядываются, а потом просто бегут следом, подхватывая под руки.   
— Не всегда наши мечты становятся реальностью, — в последних попытках что-то кому-то доказать.
— Проблема в том, что мечты уж больно похожи на одну реальность…

Джун, ты всегда был невероятно красивым, я даже говорила тебе об этом. Я переживала о том, что могу выглядеть совсем не так, как ты себе это представлял, что я не дай боже могу разочаровать тебя \и ты бы снова возмутился, что такого не произойдет вообще никогда, я знаю-знаю, но волнуюсь все равно, потому что в последнее время мне мало слово «идеально» для тебя\, я совру, если не думала о том, как будешь выглядеть ты. Тэ бы сказала сейчас: «Форма и форма», а я, понимаешь ли, потерялась, продолжая пальцами играться с легкой тканью на юбке, теребить края накидки, практически ее с плеч стягивая. Продолжая и верить и не верить одновременно. Слишком много раз этот момент представлялся, маячил светлячком перед глазами, светился размытыми яркими пятнами, но никогда не казался таким осязаемым и от этого страшнее еще сильнее – а вдруг проснешься и все закончится. Вдруг прикоснешься, дотронешься, дотянешься и разрушишь. Сама не понимает, почему ей кажется, будто находится где-то между небом и землей, в какой-то нереальности. Джун, ты очень красивый. Джун, ты ведь и правда… мой.
Улыбнется он — улыбнется она, становится как-то в разы теплее, скажи ей о том, что сейчас апрель, а не конец октября — она поверит.
Я хотела спросить, продолжая улыбаться: «Ну как?», я бы даже покрутилась в этом плане, словно маленькая, но я по одному твоему взгляду могу выдыхать и отпускать необоснованные страхи. Мне кажется, тебе нравится. Мне кажется, я тебе нравлюсь. Ах да, в последнем мне не приходилось сомневаться никогда, с тех самых пор, когда ты поцеловал меня в том весеннем парке под дождем. В твоих поцелуях мне тоже никогда сомневаться не приходилось.
Я проигрываю тебе.
Я теряю себя в тебе и нахожу себя в твоих глазах.
Я обожаю тебя, я восхищаюсь тобой, я боготворю тебя, я без ума от тебя и забываюсь каждый раз добровольно. И знаешь, что еще? Я люблю тебя.
Как я жила без тебя? Мне не припомнить, увы. В той жизни было все: я радовалась, я расстраивалась, но до тебя я никогда не любила. И уже не буду. Господи, почему до меня так долго доходило?
Взгляд скользит по плечам, по синей отутюженной ткани формы, по значкам и снова на лицо. Она не знает \я никогда не знала\ никого, кому бы форма так и настолько шла, если говорить серьезно \как и пиджаки и белые рубашки, ну правда\. Плечи напряженные расправляются постепенно, вдох-выдох еще раз, музыка все еще в голове, еще немного и правда запоешь, просто глядя на него.
Нет, Джун, ты улыбался вовсе не глупо, ты улыбался так, что мне хотелось улыбаться тебе в ответ бесконечно.
Его голос разрывают эту звенящую тишину с отголосками какой-то баллады, Ге встрепенулась даже, постоянно напоминая себе всю ту же птичку трепетную молоденькую \я уверена — мы постареем только тогда, когда постареют наши души\, но находясь в Нирване и, кажется постигнув всевозможные дзены и тайные смыслы \я так думала, но я ошибалась, еще далеко не все\ даже не сразу понимает, что он имеет ввиду, ей просто нравится слушать его голос вот прямо сейчас, ей, пожалуй, вообще больше ничего не хочется слышать.
Я наконец-то за это суматошное утро, волнительную ночь могу выдохнуть просто потому что слышу твой голос.
— Никто?... — повторяет за ним слегка озадачено, улыбаясь невинно-светло, в который раз чувствуя себя студенткой. Расстояние сокращается до м и н и м а л ь н о г о, до ей на самом деле необходимого  в данный момент, до такого безумно необходимого. Расстояние сокращается, а она так и не договорит, не переспросит ничего, утопая в темных глазах напротив, на расстоянии полувздоха, на расстоянии… которого нет.
Мы с тобой не любим расстояния. 
Быть может в другой раз, желая пошутить или привычно подурачиться — увернулась бы, пожурила бы, что «подождал бы церемонии — нельзя сейчас». Но вместо этого не двигается и уж тем более не сопротивляется, вместо этого сама льнет к нему, осторожно руку поднимая, касаясь ладонью груди, задевая случайно пуговицы и значки. Нежно до невозможности, проникновенно настолько, что отчего-то хочется расплакаться, но на этот раз совершенно определенно от счастья, от счастья всепоглощающего и заставляющего сердце, которое итак стучало как сумасшедшее \но это ничего страшного\ затрепетать еще сильнее. И снова перед глазами все тот же 2012 с его сиренево-белым покрывалом лепестков вишни под ногами и на плечах, дождь, песня на заднем плане \я настояла, чтобы эта песня обязательно была в нашем плейлисте\ и тот самый первый поцелуй \я имею ввиду мой первый настоящий поцелуй\, который вроде бы «едва-едва», но  который вызвал в голове целый фейерверк, как бы не пыталась от этого сбежать. Такой осторожный поцелуй расцветающий на губах. Все равно на помаду, Джун. Даже если сотрется. Я буду считать это твоим «все хорошо». Я буду считать это твоим «ты хорошо выглядишь».   
Это уже седьмая высота на самом деле.
Кладет ладонь на его руку на собственном плече, улыбнется открыто. Ге не вспомнит о чем переживала несколько минут назад, не вспомнит о волнении и своих похолодевших руках. Мир начинает проявляться перед глазами, рождаться заново, теперь можно хотя бы осмотреться, осмотреться и убедиться, что отель все также удивительно выглядит, что кладка каменная все также чем-то напоминает Грецию и ее любимую античность. Снова ветер поднимется, заставляя поспешно ухватиться за непослушную фату. И только потом замечает его взгляд, замечает.
Если он расплачется — расплачется и она \пусть и уверена, что буду плакать, но еще слишком рано\, не зря ведь Тэ так вовремя напомнила про тушь водостойкую.
— А мне вот… — мягко скользя большим пальцем по костяшкам его руки на своем плече. —… а мне вот кажется, что сон продолжает снится. Но мне нравится этот сон.
Я вижу любовь в твоих глазах. Я вижу жизнь в твоих глазах. Я почти готова увидеть слезы в твоих глазах, а значит еще немного и…
Бровь дернется, взметнется вверх, комок в горле застрянет. Это до невозможности трогательно, до невозможности трепетно. И все равно на этот раз, что из графика выбиваетесь безбожно, что скоро все гости съедутся. Единственное осознание, заставляющее дрожать от восторга — еще час-два и ты перестанешь быть невестой. Станешь женой \и я постараюсь сделать так, чтобы ты никогда не пожалел, что протянул мне руку\. Ты прав, Джун. Еще немного и свою клятву я произнесу здесь и сейчас.
— Но ты ведь тоже такой… я думаю нельзя быть таким прекрасным, Джун. К тому же в форме… я совершенно без ума от тебя, — последняя фраза тоже на английском, будто подражая ему, охотно объятия раскрывая, качаясь на волнах, перенимая его эмоции, но продолжая улыбаться, продолжая утопать в этих осторожных объятиях \ты беспокоишься о моем платье, а это до невозможности трогает, а я бы обняла тебя крепче — с платьем ничего не случится\.
— Отлично-отлично, стойте так, момент потрясающий! — послышится веселый голос Чжи У \не понимаю, как она держится еще на ногах после практически бессонной ночи, наверное профессиональное\ с камерой откуда-то сзади. — Что? Потом будете пересматривать и удивляться, почему так мало…
Чжи У. Тэ Хи. Обе в одинаковых платьях, слишком разные, одна до невозможности довольная, вторая как обычно как-то лукаво стреляет взглядом, складывая руки на груди. Еще немного и похлопает в ладоши и крикнет: «Снято, все свободны!». Я просто тогда не знала, что Тэ изо всех сил пыталась быть «обычной». Я просто тогда не знала, что Тэ испугалась именно на нашей свадьбы, как и я когда-то в 2012.
«Просто… все это может далеко зайти».
«Это страшно?»
«Мне всегда казалось, что далеко — не про меня».

Друзья. Они бывают невыносимы, но без друзей мы бы никогда не справились. Не справились бы.
— Спасибо, Хун, и нам и, правда, пора. Если не хотим опоздать, а мы не хотим же? — обращается к Джуну, а потом смотрит на Тэ, которая успела за этот короткий промежуток времени разобраться с вещами, которые предусмотрительно отнесла в комнату невесты.— А еще я думаю, что идея о паре фотографий в форме ну очень удачная. Я, все же гений.
Я, все же, без ума от тебя.

Глазами скажет: «Иди, все хорошо», добавляя вслух: «Гости меня не съедят», а сама все еще чувствует тепло его ладони на плече. На самом деле при других обстоятельствах она бы и сама отказалась его отпускать. В помещении гораздо теплее, чем на улице, у нее снова теплые ладони, а фата наконец не пытается никуда улететь. Теперь, когда остается позировать с гостями, запоздало \и мне становится до ужаса стыдно\ вспоминает о человеке, которого сейчас хотелось бы увидеть больше всего. О двух людях. Папа. Дядя. Папа, ты все еще злишься? Папа, ты считаешь, что я зря к тебе не прислушалась? Но ты ведь придешь, так?
Вспышки камеры бесконечны, иногда до того яркие, что она щурится или же моргает. Слишком много раз она закрывала глаза, а фотограф в какой-то момент терял терпение \но вспышка, правда такая яркая\. Чжи У передает кому-то камеру, Тэ усаживается рядом первой, когда приходит их очередь и, пожалуй, именно фотографии с ними на долгое время станут ее любимыми \не считая фотографий с тобой, Джун, и фотографий семейных\. Они успели и подурачится, тоже на миг превращаясь в студенток и попозировать, Чжи У почти везде умудрилась показать знак «V», а Тэ после каждой фотографии толкала ее в плечо, потому что: «Ты ребенок, что ли?». Тэ Хи проверяли все фото, цокала языком, будто ее что-то не устраивает и говорила, что нужно еще раз. Наверное, благодаря моим друзьям образовалась целая очередь, серьезно. В итоге им все же пришлось уступить место другим, а Ге потерялась в количестве пожеланий, знакомых лиц. Потерялась в своих ответах, в своих «спасибо». Периодически поправляют прическу, периодически \спасибо твоей маме, Джун, правда\ подправляют пудру или помаду \нет, Джун, она не сотрется сегодня просто так, придется постараться\, торопливо одергивают складки на платье, расправляют, чтобы красиво смотрелось.
— Мин Чжун, вы пришли! — раскроешь объятия. Старые друзья иногда остаются друзьями, да и им есть что вспомнить. — Ты с женой? С сыном?
— А как иначе? — улыбнется мягко, сожмет плечо.
— Как Англия, работа?
— Понемногу… Но мы же не обо мне поговорить пришли. Я очень рад за тебя, Ге. Правда.
Мин Чжун перестал походить на Гарри Поттера, только очки все еще носит. Мин Чжун теперь отец, муж. Больше не влюблен в Тэ Хи, больше не станет таскать за нее книжки в библиотеке и провожать до машины. Время проходит, время действительно неумолимо.
— С Тэ не столкнулись?
— Столкнулись и поздоровались. Она мне и сказала, где комната невесты и где мне тебя искать.
Ребята из университета пришли, конечно же профессор Чхве, который не уставал говорить о том, что после всего, после Африки обязан им с Джуном слишком многим. Не так уж много людей, а Ге все ждет. Ждет. Ждет.
Скрипнет дверь, скрипнет колесо инвалидной коляски. Ей в этот момент как раз поправляли макияж в очередной раз, а она встрепенулась, подорвалась, вскакивая со своего места, на котором итак сидела слишком долго \мне кажется мой рот устал улыбаться\, а стилист испуганно ойкнет, когда компактная пудра упадет на пол.
— Дядя! Папа…
[float=right]http://funkyimg.com/i/2z38L.gif[/float]Глаза у него остались такими же — молодыми, улыбающимися, с какой-то невероятной жаждой ж и т ь. В последнее время вся дядина жизнь превратилась в «несмотря ни на что», а он все равно прилетел. Раньше, разве что, загорелым был, а теперь лицо приобрело болезненно-бледный оттенок. На дяде красный галстук, пиджак черный.
— Приехали бы раньше, но твой дядя собирался на свадьбу так долго, будто невеста, ей богу!
А на самом деле, дяде просто стало плохо. А на самом деле отец тоже не спал всю ночь, но Ге не знала и не заметила.
— С возрастом твой отец становится еще более невыносимее, ты знала? — дядя усмехнется, похлопает по спине, а она игнорируя все «ваше платье помнется» обнимает его, наклоняясь. Рука отца крепче сожмет ручку инвалидного кресла. — Теперь как-то неловко называть тебя Тыковкой. Теперь Золушкой стала, а? — дядя говорит на корейском, но акцент слышится. Господи, дядя как давно ты не был д о м а? — Думаю счастья и любви тебе уже и без меня пожелали, столько, что тошнит. А я принес розу. Белую. Будешь фотографироваться со своим старым и больным дядей, который мучил тебя горелой яичницей каждый день?
Смеется, шутит, совсем как в детстве. Бесконечно родной человек, который действительно должен быть здесь. Благодаря которому случилось все это. Ге готова расплакаться, но все еще пытается сдержаться. Поднимает взгляд на отца. Опускает.
— Где твоя мать-то? Нужно сделать фотографию, а она всех задерживает!

[float=left]http://funkyimg.com/i/2z38S.gif[/float]Теребит в руках платок, поправляет перчатки и расправляет складки на ханбоке. Он не новый, но лучше было сэкономить на этом и сделать хотя бы что-то для дочери, отдав большую часть из накопленного. Ли Иль Хва ни о чем не жалела – деньги созданы для того, чтобы их тратить. Их дочь всегда стоила всего, а она всегда об этом знала. Ловит Тэ Хи в коридоре.
— Тэ Хи-яя, Джуна не видела?
— На улице разговаривает с кем-то из гостей. Что-то случилось, тетушка?
— Нет-нет. Хотела кое-что ему отдать, вот и все.
Подойдет осторожно тронет за рукав, кивнет тепло.
— Прости, что отрываю, — сама не знает почему всегда смущается, почему всегда неловко. Смущаться собственной простоты странно. — вот смотрю на тебя и понимаю, что моей дочери повезло, — пусанский акцент, мягкое растягивание гласных и исключительно пусанские словечки проскальзывают. Что поделаешь – она выросла здесь, среди рыболовецких суденышек, крикливых продавщиц с рынка Норянджин. Выросла и никогда не выезжала дальше Сеула, любила этот город какой-то особенной любовью. Сожмет ободряюще предплечье, рука проскользит по пиджаку. Отпустит. — Айгу, ты обязательно должен сказать мне, что любишь кушать — я обязательно приготовлю.
Помолчит немного.
— Не буду говорить долго, хотела кое-что тебе передать и… прости, если что было не так. Мы с ее отцом на самом деле знаем и уверены, что вы вдвоем будете счастливы. Прости ее отца, Джун. Он… просто отец. Что с этим поделаешь?
Передаст конверт белый, еще раз кивнет, прежде чем вернуться к мужу, который пусть и невыносимый, но родной. 

«Я мама Гё. Ничего, если буду называть тебя по имени?
Если честно, никогда не умела красиво говорить, ты уж прости. Мы не шибко образованные. Подумала, что написать будет проще.
Она наша единственная дочка, Джун-аа. Временами она напоминает своего отца, часто для меня она как подруга. Из-за таких родителей, как мы, моей доченьке пришлось нелегко. Мы не могли дарить ей красивые платья, новые игрушки, не могли оплатить репетиторов, когда она училась в школе, но она никогда не жаловалась и говорила, что «все хорошо», даже когда это было не так. Она улыбалась, когда ей плохо, вместо того, чтобы закатить истерику, моя Гё. Она была такой прекрасной, что боялась нас расстроить. Наша дочка. К счастью, в отличие от нас она выросла очень умной. В этом мире, если у тебя нет влиятельных родственников или связей твой ум может ничего не стоить, но она со всем справилась. Она смогла добиться многого и без нашей помощи, а нам оставалось только радоваться за неё. Я знаю, у нее много недостатков и как мать я ничего не смогла с ними поделать. Но пусть она и плохо готовит или не умеет шить, мы с ее отцом гордимся, что смогли воспитать ее таким хорошим человеком. И я благодарна Богу, что именно ты оказался рядом с ней, несмотря ни на что. Спасибо, что полюбил её, сердце матери всегда болит, если ее ребенок несчастен, а рядом с тобой она светится.
Я не часто говорила, что люблю ее, потому что мне хотелось, чтобы она выросла сильным человеком, иначе в этом мире слишком сложно выжить. Я была ласковой с ней недостаточно часто, поэтому, Джун-аа. Теперь говори это за нас. Говори ей за нас, что любишь. Дай ей то, чего мы не смогли. 
Джун-аа. Я могу попросить тебя о двух одолжениях? Первое — если она и дальше захочет заниматься археологией, то позволь ей. Она такая счастливая, когда этим занимается. И второе… Моя Хе Гё легко может расплакаться на самом деле, и ей трудно справиться со своими слезами, если заплачет. Она как и ее отец никогда не скажет, когда ей грустно, поэтому… Не оставляй ее одну, когда она плачет. Даже если это из-за тебя. Просто будь рядом, когда она плачет. Даже если она говорит, что «все хорошо» это не всегда так, Джун. Поэтому, всегда будь рядом с ней. Моя милая девочка. Я знаю, что она боится одиночества. 
Позаботься о ней, Джун.
Простите своих упрямых родителей.
Будьте счастливы, детки».

— Не переживай о нем, Ге.
— Он злится?
— Если твой отец и злится, то на себя. Когда я сбежал в Штаты, он грозился никогда со мной не заговорить, а теперь смотри — носится со мной как с младенцем.
— Спасибо, что прилетел. Для нас это очень важно. Джуна видел?
— Нет, но стоит поздороваться. Подъеду к нему сразу после тебя. Твой отец я думаю закончил свой разговор.
— Они разговаривали?
— Я сказал твоему отцу, что чем нагнетать — пусть скажет что хочет. Сложный больно стал к старости.
У дяди всегда была удивительная черта — он шутил всегда. Над собой особенно. Даже в таком состоянии.
— Как знал, что в итоге вы поженитесь. Ты тогда так за ним понеслась, думал лоб себе расшибешь. А твой отец мне бы этого не простил.
— Мне кажется, все это знали, кроме нас самих.
— Но я был свидетелем исторического момента. Я даже речь написал. 

[float=right]http://funkyimg.com/i/2z3hG.gif[/float]Кашлянет грубовато, разглядывая стулья рассеянным взглядом нахмуренным. Поправит галстук, молчит, хотя сам сказал снова, как и в первый раз: «Давай поговорим-ка». Опустит плечи.
— Я уже говорил, что несчастной ее видеть не хочу? Вот ведь. Говорил же, что всякое может случиться — никто не слушал. Ты, конечно, везучий, да и с ней повезло. Другая бы — сбежала, а моя упрямая. Несчастной видеть не хочу, пусть и никогда не забуду какой она была в июле. Никаких гарантий, что такого больше не случится нет, да и быть не может, пусть мне это и не нравится. Знаешь, почему я ее отпустил тогда? — усмехнется как-то горько. — Потому что без тебя несчастной была. А наблюдать за таким для меня невыносимо. Пусть и пожалел потом обо всем, не важно. Скажу так. Я всегда за тобой следить буду. Мне бы запретить ей было после всего, запретить все. Ты вот знаешь, что… раздражать меня безумно должен, да я должен говорить: «Терпеть тебя не могу», уводишь дочь, а мне с этим жить, да только… что я буду врать, ты хороший парень. Не думал, что такие еще в природе водятся. — смахнет непрошеные слезы с глаз, нахмурится сильнее. — А работа… не обещай главное ей ничего. Надеяться. Иногда лучше быть готовым. Ко всему, так оно… не так болеть будет. Там, где есть надежда, непременно есть и испытание. Там, где есть надежда, непременно есть и отчаяние. В наше время трудно сделать кого-то счастливым. И все, что ты, паршивец можешь сделать — пытаться. Нужно сыграть с тобой в бейсбол как-нибудь. Вот же. — по спине хлопнет, между лопаток ощутимо, покряхтит, откашляется, прежде чем отпустить. 

Тэ Хи, которая сегодня решила видимо не отходить от нее как минимум говорит что-то о том, что с карточками в зале какая-то ерунда, добавляет слово «дичь», Ге хмурится, соображая, что могло пойти не так и в каком месте они говорили типографии сделать все как попало. Менять все слишком поздно, как и убирать со столов — как то это не красиво и никуда не годится. Стилист заправляет аккуратно расческой за ухо прядь, Ге вытягивает ноги чуть вперед, виднеется краешек туфель — устала, уже устала от них, а свадьба еще не началась – Тэ была права, нужно было научиться на них ходить. Разваливаясь на диванчике узком, в комнате необычно душно, а на улице наоборот слегка прохладно. Обмахнется. Невеста должна быть выдержанной в конце концов элегантной, но меня на много увы, не хватило. Устала держать спину ровно, устала держать руки сложенными на платье. Снимает осторожно туфли, отставляя в сторону — совсем ненадолго, правда, но момент был подобран через чур неудачный.
— Ге… — Тэ останавливает от того, чтобы продолжать терять весь свой изящный шарм окончательно.
А ты развернешься порывисто и мгновенно осядешь, неловко пряча ноги в чулках под платье. Туфли остались лежать где-то в стороне. Молодец, Ге, ты просто молодец. Засуетится, подойдет, потом вернется обратно, убирая туфли под диван, неловко как-то присаживается.
Твоя мама всегда восхищала меня, Джун — это правда. Она слишком отличалась от моей матери, она была для меня совершенной королевой. Может быть потому что я никогда не чувствовала себя принцессой, я чувствовала себя неловко, я волновалась, краснела и тушевалась мгновенно. Мне казалось, что я делаю что-то не так и недостаточно.
Ге встрепенется, порхнет к родителям. Присядем? Да-да, конечно. Может быть воды? Едва сама не рвется принести, потом снова вспоминает о туфлях и снова краснеет. Глупо, как девчонка, но краснеет.
Тэ Хи очень деликатно оставит их одних, чтобы не мешать \Тэ как не вовремя ты решила проявить тактичность\. Ге сложит руки на коленях, улыбнется уголками губ осторожно-неловко, будто извиняясь за то, что возможно выглядит как-то не так. Кто же мог подумать, что выглядит она более чем т а к.
Я просто действительно очень хотела понравиться твоей матери, Джун. Всегда.
Как и ты моему отцу.
Смотришь удивленно, слушаешь внимательно, получая неожиданно теплый, неожиданно р о д н о й поцелуй в лоб. Расслабишь слегка плечи, вслушиваясь в приятный тембр голоса. Красавица, красавица… Ресницы дрогнут, глаза расширятся слегка удивленно. Она и правда не ожидала, нет.
— Нет-нет! — порывисто, забываясь на мгновение и безбожно прерывая, в желании заспорить и доказать – не было такого. — Нет, что вы, Вы не могли оставить плохого впечатления потому что это Вы! И! … простите, — понимая, что это не красиво, смущенно прячет взгляд, а ее подбородок приподнимают. Всматриваются. Ге смущается еще больше, но взгляд не отводит. — Спасибо…
Тепло разливается по рукам, по телу, расслабляет руки, выпрямляется, перестает прятать взгляд, перестает д е р ж а т ь с я. Улыбнется тепло в ответ, уже совершенно, как обычно, как Ге. Как та девушка, которую давным-давно полюбил их сын.
— Я обещаю, что буду любить его, — пауза. — Мама. И я знаю, что спорить не красиво, но… Но я думаю, что Джун стал таким человеком, которого я полюбила благодаря вам. Я буду любить его так, как умею, я обещаю вам.
На самом деле еще немного и Ге расплачется сама, пусть постоянно и напоминает себе, что еще рано. Рано. Рано. Нельзя. Но что сделаешь, если все родители такие трогательные?
— И еще, мама… А откуда вы узнали, что я ужасно готовлю?... — почти что лукаво, рассмеется. Почти что сквозь слезы.

Ге осторожно коснется детской щечки, улыбнется. Прелестный мальчуган, ему уже четыре. Наблюдает за Джуном, наблюдает за тем, как отпускать не хочет от себя. Времени уже в обрез, но разве возможно отказать в фотографии именно им, к тому же так невероятно мило малыш прячется, прячется на плече, а Ге улыбается.
Ты всегда любил детей, Джун. И никогда не было сомнений в том, что ты станешь прекрасным отцом. Вот смотрю на тебя и понимаю. Станешь прекрасным отцом наших детей.
— Позже? — бровь изогнется лукаво. — Хорошо, через годик обязательно, напомни мне об этом.

— Смотри, милое же платье, что тебе не нравится?
— Тэ, у нас нет денег на платье, мы пришли, чтобы докупить оставшееся, нам улетать в четверг.
— Экономно. Я все еще думаю, не слишком ли рано? Кто говорил: "Вот через год..."
Ге наступает на первую ступеньку эскалатора, придерживается за округлившийся за эти месяцы живот. Осторожно. В последнее время она все делает осторожно, воображая себя как минимум хрустальной вазой. Собственно все с ней так и обращались, как с хрустальной вазой, не разрешая делать практически н и ч е г о, как бы она не сопротивлялась — никто не слушал.
— Можешь подкалывать сколько влезет. Мы же... не могли это контролировать.
Зайдет в книжный, уже проверенным путем — к полке с тематической литературой. То, чем ты занимаешься в последнее время, так поглощаешь книгу за книгой, запоминая умные слова и не менее умные советы. Ты действительно хочешь стать как минимум хорошей мамой. И ты очень, может быть через чур стараешься. Мимоходом пробегаешь пальцами по путеводителям по Риму, остановишься на разговорниках.
— Какие мы уверенные в себе. Я бы паниковала, как только узнала о... о таком, — Тэ кивнет на Ге, опустит взгляд на живот.
— А зачем мне паниковать? Я могут быть не уверена в чем угодно, в том числе и в себе, но... но в том, что Джун будет самым прекрасным отцом на свете... сомневаться мне не приходилось. Поэтому... нет, не рано — меня все устраивает.
— Вечно у тебя так. Я вот все думаю что дарить на крестины...
— Еще только пятый месяц, а ты...
— Я хочу быть хорошей крестной. Тихо.

Время поджимает окончательно, она чувствует себя той самой Золушкой наконец-то, о которой говорил дядя. И уже действительно пора, пора сворачиваться, пора идти. Уйти, чтобы вернуться через несколько секунд, продолжая верить и не верить, продолжая теряться. 
http://funkyimg.com/i/2z38N.gifhttp://funkyimg.com/i/2z38Q.gifhttp://funkyimg.com/i/2z38R.gifhttp://funkyimg.com/i/2z38J.gif
Luke Juby — Starry Night

Сердце пропускает уже не один удар, рвется, сжимается до сладкой болезненности. Еще немного и заиграет музыка, еще немного и прозвучит: «А теперь выходит невеста». Невеста—жена, невеста— жена. И от того и от другого весь мир замирает. Невероятно. Невозможно. Сколько раз она уже повторила эти фразы? Отец стоит рядом, покашливает, будто прочищая горло, серьезно-спокойный.
— Пап…
Он вздрогнет, обернется к ней. Улыбнется. Ге вздрогнет. Он качнет головой.
— Все хорошо-хорошо. Что у тебя лицо такое — сегодня ведь твой день, нельзя плакать, а ты уже вон, собираешься.
— Папа, я знаю, что поздно, но… я возьми, — протянет конверт захваченный Тэ из комнаты. — прости, что раньше не отдала. Папа, я знаю, что странно спрашивать об этом сейчас, но ты счастлив?
— Я счастлив за тебя, дочка. За тебя, за то, что ты выходишь замуж за хорошего человека. И что счастлива ты. Твоему отцу этого достаточно. Я тоже кое-что оставил в твоей комнате. Ну, в этой, комнате-невесты. Прочитай. Но позже, не сейчас.
«Моя дочка.
Моя Ге.
Это случилось примерно в такое время года (только в ноябре, но сейчас почти ноябрь), только 27 лет назад (без одного месяца). Я слышал, как твоя мама закричала, а потом тихонько заплакала. Это все еще звучит в ушах твоего отца. Я услышал твой плач, твой первый вздох и понял, что я стал самым счастливым человеком на этой земле, потому что твоя мама подарила мне тебя. Я помню, как ты тянула ко мне ручки, а мне казалось, что я могу свернуть горы просто от твоего первого слова: «папа». Ты умудрилась взять все лучшее, что есть в нас с мамой, и пускай тебя не обманывает то, что мы иногда ворчим, слава Богу, ты понимаешь природу этого ворчания и прощаешь нам это.
Помню, как ты всерьез задала вопрос о том, правда ли, что я сильно хотел сына, а не дочь. Я очень хотел сына, но не думаю, что любил бы сына также сильно, как тебя. Я тебя очень люблю. Благодаря тебе, я ощущаю, что в этой жизни я сделал, что-то очень полезное и важное, это – факт, который наполняет мою жизнь еще большим смыслом.
И когда такая маленькая девочка успела вырасти? Вырасти в такую прекрасную и красивую девушку, которая теперь выходит замуж?
Хе Ге, родная. С тех пор, как ты родилась, каждый момент был наполнен счастьем. Не забывай, что ты остаешься самой главной драгоценностью своего глупого отца. Прости, что не смог дать тебе всего, чего ты заслуживала, пусть твой папа и готов отдать за тебя хоть целый мир.
Когда я встретил твою маму она на самом деле была до невозможности красивой женщиной. Ее отец спустил меня с лестницы в первый раз, когда узнал обо всем, а я все равно приходил, пока не добился согласия. Все мы отцы неисправимы. Я не сдался, потому что любил твою маму, я был влюбленным идиотом и не пожалел о том, что не сдался. И если не сдался он… я знаю, что он любит тебя. Ге, а ты любишь его и теперь вы оба должны быть счастливы. Никогда не плачь больше, твоему папе невыносимо видеть твои слезы.
Я люблю тебя, моя доченька. Я благословляю вас, моя доченька.
И спасибо, что именно ты стала моей дочкой.   
Я бы хотел в следующей жизни снова стать твоим отцом»
.

Ге неловко кивнет, бросит взгляд на его туфли. Сердце сожмется неожиданно. Черные, новенькие туфли. На размер больше. Раньше я всегда выбирала ему обувь такого рода. Я была слишком занята собственными сборами, чтобы сделать что-то для него. Мой милый папа.
— О, пап… Погодите, — останавливает официантку. — Можете принести мне салфетки?
Заткнешь, чтобы не слетели, присаживаясь прямо на траву. Выпрямляется.
В глазах отца застывает странное выражение, которое она не видела еще никогда.
— Спасибо, спасибо дочка.
— Мое письмо прочитай дома.
— Нам пора, да? — подденет вуаль, набросит на лицо. — К нему?
Перед глазами ослепительная вспышка света, мир плывет, мир качается, подрагивает, похожий на кусочек витражного стекла. Перед глазами будто разрозненный калейдоскоп, одна фигура сменяется другой, сверкает, меняется снова. Где-то на периферии слышится хрустальный мягкий звон. Может быть это чей-то бокал где-то далеко протяжно звякнул, а моет быть это душа робко и слегка неуверенно открывается т е б е. Перед глазами прозрачно-легкая ткань вуали длинной, которую легонько и неожиданно нежно теребит ветер — мира на самом деле нет. Снова. Есть белая дорожка широкая, проложенная по центру площадки, мягкой травы, все еще сохранившей оттенки изумрудного цвета. Мир подергивается, плывет, мир слишком мутный за этой облачной вуалью. Спроси у нее — как выглядит рай, она бы ответила — вот так.
Она чувствует, как подрагивает отцовская рука в белой перчатке и отчего-то сжимает ее чуть сильнее, отчаянно понимая, что отец близок к тому, чтобы расплакаться. Ге никогда не видела, чтобы отец плакал — мужчинам с этим, увы, сложнее. Шаг. Еще один шаг. Шаг навстречу тебе, потому что в конце моего пути всегда и неизменно ты.
Пора бы уже поверить в то, что это все не сладостный сон и самообман. Он не мерещится, не кажется ей, это не ее фантазии — правда, правда, правда. Мелодия мягкая заливает душу оттенками фортепиано, а ей кажется, что она не идет, а парит в воздухе, что это не земля вовсе, а небеса.
Ты мое небо, моя гавань, мое убежище.
Я всю свою жизнь стремилась к тебе. Ты знаешь, Джун, я никогда не любила математику, но помню тот график функции, предел которой стремится к бесконечности. Ни к нулю, а именно к бесконечности. Я не сразу поняла тот простой факт, что не могло быть иначе, что при любом значении функции я всегда буду стремится к одной конечной точке.
Там где ты — мое начало и мой конец, так уж получилось.
Еще шаг и еще. Пусть отцовская рука и дрожит, но упасть не даст, потому что ей сейчас кажется еще немного и точно споткнется. Другой рукой сжимаешь ножку букета из астр вперемешку с розами, перевязанную шелковой лентой с вкраплениями искусственных жемчужинок \никогда не забуду как долго с флористом обсуждали букет, боже\. Платье мягкой волной струится, а ты все веришь и не веришь, а ты все еще во сне в самом прекрасном и вечном сне. Кто же мог подумать, что вся жизнь с тобой, Джун, похожа на сон. Уши ухватывают какие-то восхищенные вздохи и слова одобрения, случайно замечает два лавандовых пятна. Тэ Хи и Чжи У, все с той же камерой. Тэ вроде бы улыбается, а Чжи У еще немного и расплачется совершенно натурально, хлопая одной ладонью по колену, потому что не выходит аплодировать двумя руками. В самом начале мама, на противоположной стороне родители Джуна.
Задохнешься, еще немного и точно ведь задохнешься. Это невозможно выразить словами, каких слов будет достаточно, чтобы описать с ч а с т ь е? Взгляд опущен, ловит кружевную окантовку платья и такую же белую дорожку по которой идет. Ге поднимет голову не сразу, практически в последний момент, когда идти уже некуда, когда отец затормаживает и останавливается.
Один.
Медленно, осторожно и до невозможности робко поднимет, наконец, голову. Даже через прозрачную ткань сумеет разглядеть его лицо. Белоснежная пелена, похожая отчего-то то ли на облако, то ли на приятную утреннюю туманную дымку, а может быть на первый снег тот самый до невозможности чистый. Губы, казалось, которые улыбаться не могли, улыбаются. Пусть только уголками, пусть только лишь едва-едва, но улыбаются.
Два.
Отец расслабит пальцы. Нет, не неохотно, спокойно, нежно. Ветер ударит в спину новым порывом, Ге бы ухватиться за фату, которую чуть было не снесло с головы, но не заметила. И снова руки холодеют и снова непонятно — виноват ли в этом ноябрь, подобравшийся прямо к самому порогу или же банальное волнение. Ге не замечает. Все это завораживает, завораживает безумно сильно. Отец распрямит плечи, Ге не увидит, потому что может смотреть только перед собой, не увидит, как отец пристально и кажется долго всмотрится в глаза Джуна, а потом улыбнется. И в этой улыбке скажет всё. И в этой улыбке одобрение всего и, увы, запрятанная где-то глубоко светлая грусть. Отец не прошептал: «Будьте счастливы», отец просто улыбнулся, прежде чем все еще аккуратно и все также нежно передать её руку в его ладонь. Мама со своего места вытирает глаза платком, но все равно улыбается одобряюще.
Ты знаешь, Джун, мне всегда казалось, что мои родители не слишком эмоциональны, но родители на то и родители — им приходится быть сильнее нас, чтобы суметь нас поддержать. Мои родители безумно эмоциональны.
Склонит голову, поджав губы, возвращаясь на свое место, к своей жене.
Три.
Ее до невозможности холодная рука оказалась, наконец, в его руке, пальцы чувствуют тепло ладони \каким образом у тебя всегда были такие теплые руки, скажи мне?\. Может быть руки и холодные, но внутри — тепло невообразимо.
Я верю, что это не сон. Это самая сладостная из реальностей. Я верю, верю, верю, что это действительно моя свадьба, а это твоя рука, которая сжимает мою. Прости, что руки такие холодные, я бы, быть может, тоже хотела с о г р е в а т ь. Мое время впереди а пока…  Развернуться к ведущему, покачнуться почти, но ты ухватишь. Ты не тот, кто даст мне упасть, в этом никогда сомневаться не приходилось. Ни тогда, ни сейчас… ни потом, когда тоже упадешь. Ты подхватываешь меня, ты держишь меня. Ты, ты, ты.    

— …Запомните сегодняшний день, потому что это начало вечности, обещание, которое будет наградой одиночеству, вера друг в друга и счастье любви, решение игнорировать, забыть про обиды прошлого. Сделка, которая скрепляет союз двух сердец, остается в прошлом, празднование шанса, которым воспользовались, и вызов, который еще предстоит бросить. Двое всегда сильнее одного, как те, кто бросает вызов стихии. И любовь всегда будет главной движущей силой в жизни. Сегодняшнее мероприятие – это формальность, это объявление всему миру о чувствах, которые были скреплены священным союзом очень давно.

Она пыталась слушать внимательно, честное слово, пусть мысли и путались совершенно, пусть слова оказались на удивление правдивыми и вовсе не банальными, хотя краем уха она ухватила каноничное: «в болезни и в здравии» и печальное: «пока смерть не разлучит вас…». Для Ге слышать вопрос: «Готовы ли вы?...» странно и смешно, потому что тысячу раз да и ответ слишком очевиден, слишком уверен. Она пыталась слушать, а вместо этого… Снова попросту потерялась, снова нахлынуло это чувство той самой заливающей и затапливающей нежности. Официоз не для нее, но все это трепетно. Прекрасно и трепетно.
— … сейчас, мы поблагодарим родителей, которые воспитывали их в любви и нежности. Сначала они поприветствуют родителей со стороны невесты.
Я вижу, как отец говорит одними губами, всматриваясь грустно-ласково в лицо: «Не плачь», покачав головой.
Я бы хотела поклониться ниже наши родителям, платье не позволяло. Чувствуешь объятия, чувствуешь, как сжимают плечи и шепчут что-то, неразборчиво и, кажется, сквозь слезы. 

Ветер дернет за уголок фаты, прошелестит по платью. Тэ Хи протянет папку, в которой та самая клятва, которую с такой тщательностью вроде бы прописывала. Протянет микрофон, отойдет быстро, ловко балансируя на высоких каблуках \Тэ Хи как и я совершенно невысокая на самом деле\. Микрофон подрагивает, Ге подрагивает, пробегает глазами по тексту. Молчит, пронесется шепоток, чувствует взгляды вопросительные на себе.
Захлопнет папку.
— Джун, родной. Я написала длинную красивую клятву, но мне кажется, сейчас мне хочется сказать тебе совсем другое. Мне кажется, я буду читать без бумажки, мне не нужен текст, чтобы сказать тебе об этом. Джун, любимый я благодарна тебе за то, что ты показал мне, что такое настоящая любовь. Я благодарна тебе за то, что ты нашел меня. Я благодарна тебе за то, что ты дождался меня. Я благодарна, что ты появился в моей жизни и подарил мне все это волшебство, о котором, не встреться мы я бы никогда не узнала. Я благодарна, что ты смотришь на меня так, как не смотрел и не посмотрит никто и никогда. Я люблю то, как ты меня любишь и заботишься. Я люблю то, как ты веришь и доверяешь мне. Я люблю то, что любишь ты.
Существует лишь одно слово, которое может спасти нас от тягот и лишений этой жизни — это слово любовь и я верю в нее. Любовь не может меняться под гнетом обстоятельств. Это отметка на всю жизнь, она будет смотреть на бурю и не вздрогнет. Любовь не останавливается, она идет напролом, даже на пороге гибели… Даже на пороге... Это не означает, что нам будет легко, это значит, только с тобой с тобой я могу приобрести силу и уверенность, только ты делаешь меня такой. Жить с тобой, любить тебя, воспитывать наших детей, состариться вместе с тобой... Думая об этом, я понимаю, что в этом и заключается мое счастье. Я клянусь, что стану для тебя такой же опорой, какой ты уже являешься для меня. Я клянусь, что как я могу всегда опереться на твоё плечо так и ты сможешь опереться на мое. Я обещаю тебе дать все лучшее, что у меня есть, и просить у тебя не больше, чем ты можешь мне дать. Я клянусь, что не буду осуждать тебя и давить на тебя. Я все также буду разделять между нами то, что мы любим, я все также буду любить то небо, которое любишь ты.  Я обещаю принимать тебя таким, каким ты есть.
Я буду любить тебя до конца своих дней… И нет, смерть не разлучит нас, потому что я буду любить тебя намного дольше, потому что я буду любить тебя вечно.
Я клянусь, что я стану тем домом в который ты захочешь возвращаться.
Я клянусь сегодня, что буду твоей и только твоей Ге что бы ни случилось. И именно сегодня я заявляю, что посвящаю свою жизнь тебе.
Я люблю тебя, мой Джун Ки.
Господи, как я люблю тебя.
И я клянусь, что в будущем буду влюбляться в тебя только сильнее.

А голос дрожит. Так предательски дрожит.
Я действительно не представляю своей жизни без тебя. И я благодарна тебя за воспоминания, которые ты подарил мне за все это время. Это наша любовь.
А ты...
Чувствуешь то же самое?

Три слова. Десять букв. Скажи мне их и я твоя. Мне бы хватило и трех слов, если честно. Мне бы хватило своего имени, произнесенного твоим голосом, чтобы расплакаться. От счастья, разумеется.
Но я хочу расплакаться.

0

5

Ладонь на собственной руке. Лицо застыло лёгким волнением. Спина выгнута ровно. Что ты чувствуешь? Мелкую дрожь. Что ты чувствуешь, скажи? Высшее удовлетворение, называемое счастьем. Что ты ощущаешь? Приятное и светлое беспокойство. Стоишь на границе и остался всего лишь шаг. Не боязно? Вовсе нет, категорично нет. Тебя захватывают эмоции с большей силой, но будто зная, они разливаются внутри, очерчивают грань, собираясь выплеснуться чуть позже. Сейчас ты особо серьёзен, слегка хмурый, опускаешь вдумчивый, тёмный взгляд. Отсчитываешь секунды и заканчивая счёт, поднимаешь глаза. Светлеешь, струишься этим ослепляющим светом, сводишь чуть брови, лицо и каждая частица вздрагивают. Готов распустить свои сантименты, а ведь это лишь начало. Это лишь её отец, который каждым своим шагом выражает своё доверие. Это лишь она, медленно плывущая точно в облаках, к тебе. Что ты чувствуешь? Счастье неземное. Что ты ощущаешь? Что-то более слова лишь когда оно, быть может, уместно. Это происходит на твоих глазах, Джун. Поверь, перестань до хруста сдавливать собственную руку, просто поверь, открой глаза реальности, ведь она тоже случается прекрасной. Ведь она дарит тебе этот миг, дарит этот день, и дарит тебе её. Утопай в белом, утопай в своей безграничной любви, влюбляйся снова и снова, только верь. Твоя невеста, Джун. Твоё счастье в шуршащем, свадебном платье, Джун. Поверь же и улыбнись лёгкому ветру, кусочку солнца, выглядывающему из облаков, будто ему любопытно заглянуть на эту свадьбу. Сверху виднее, виднее радостные лица и радостные слёзы — осеннее солнце ласково улыбается. Вот она, совсем близко, смотришь так, словно твоя возлюбленная единственная, кто существует во всём мире. Единственная, кто значит весь мир. Отголоски мелодии где-то позади, ноты кружат рядом, только всем своим существом ты рядом с ней, ближе чем возможно. Не слышишь. Не видишь. Заворожен, сражён стрелой в сердце, обречён на приятный, сладостный проигрыш перед ней. Твоё сердце вздрагивает, как только пытаешься успокоить, сердце гулко пляшет, как только замирает на мгновение. Всё только начинается, Джун. Пропусти волну мелкой дрожи и протяни руку в трепетном восторге. Прочувствуй сполна действие всех трёх гормонов счастья, не расставляй сегодня границ — дыши и живи. Люби. 

Гё, кажется, ты всегда идёшь ко мне. 
Ты всегда находишь меня. 
Ты всегда будешь идти ко мне.
А я буду ждать, буду протягивать руку, буду идти навстречу. 

Шаг вперёд. Шаг к ней. Взгляд к пристальному, глубокому, собравшему всю мудрость мира. Ты смотрел как мужчина, которому можно доверять, ты смотрел с огромной, незыблемой решительностью и уверенностью. Ты хотел донести, что он отдаёт родную дочь в самые надёжные, сильные руки. Ты благодарил своим взглядом, склонялся до земли, благодарил от сердца за это доверие. За её руку. Ты высказывал своё глубокое уважение, лишь взглядом. Улыбка в ответ, улыбка одобрения и грусти, вдруг найденной тобой. Только плечи и душу более ничто не тяготит, сердце трепещет в признательности. Сердце радуется и выбивается из груди, когда рука крепко сжимает холодную ладонь. Я буду обещать согревать тебя всегда. Даже сейчас, даже в этот важный момент, ты грел её руку. 

http://funkyimg.com/i/2z7PR.gif http://funkyimg.com/i/2z7PS.gif

Джунки держит спину ровно точно на военном параде, смотрит внимательно и сосредоточено перед собой, напускает на себя, пожалуй, излишнюю серьёзность, будто забываясь что переоделся из парадной формы в костюм. Накрывает протянувшейся ладонью их руки, ткань пиджака где-то под плечом натягивается, где-то собирается слегка помятыми складками, где-то хмурит брови девушка-стилист, однако он следует своему желанию и обещанию, данному самому себе — в с е г д а согревать, в с е г д а заботиться. Едва заметные складки — сущий пустяк, ведь правда. Чуть приподнимая голову, вслушивается в слова, казалось всегда такие банальные, шаблонные, возможно, так и есть, только на своей свадьбе звучат по-особенному. Пусть банальные, пусть шаблонные, только обращённые лично к тебе. Только всё здесь о вас и про вас — ваш день. И в определённый момент шаблон рвётся, понимает, что слышит нечто совершенно новое и правдиво-прекрасное. Улыбается, а к горлу подступает комочек огромного восторга, а сердце замирает, слыша готовы ли вы? Тысячи да. Миллионы да. Невозможное количество уверенного тона и ни капли сомнений, ни одной мысли, ни одной тени. Да. Всегда да. Он оборачивается неспешно, всё ещё держит за руку и ладонью придерживает чуть выше поясницы, ощущая на коже белоснежные узоры. Придётся отпустить — поклон родителям. Губы дрогнули в слабой улыбке, когда встретился с глазами её отца. Спасибо. Кланяется низко, а потом протягивает руки и обнимает свободно, обнимает как родного человека, сжимая ткань костюма, кажется, с запахом моря и солёного ветра. Молчит, только невинным выражением лица извиняется, дожидается Гё, чтобы подойти вместе к его родителям. Чтобы держать за руку каждую возможную секунду. Мама кидается с объятьями, кажется, уже без страха помять платье, без страха пустить слёзы перед всеми гостями. Отец осторожно хлопает по плечу, вот же старик, слишком долго смотрел в глаза, прежде чем обнять, прежде чем прошептать твоя невеста самая красивая в мире, сынок. Улыбка распускается на лице, улыбка распускается оранжевой астрой в сердце, складки меж бровей и мягкий блеск в глазах — слёзы. Качает головой едва заметно, подставляет руку ей, дабы быстрее вернуться на положенные места, только и там не избавиться от влажных глаз. Там тем более. 

А теперь время дать клятвы друг другу на всю вечность. Невеста . . .   
[float=left]http://funkyimg.com/i/2z7G2.gif[/float] Кто-то распорядился, кто-то решил, что на этой свадьбе невеста первой произнесёт эти важные, значащие жизнь, слова. Джун мнёт тёмно-синий платок с обрамлением из позолоченных ниток, смотрит нежно-внимательно, с каким-то пониманием, когда следует молчание и перешёптывания со стороны гостей, с немыми и тихими вопросами. Просто ждёт с замиранием сердца и слыша своё имя, растворяется в родном голосе. На лице белый, светлый-светлый отблеск вуали, на лице светлый-светлый трепет и притаившееся счастье. Каждое её слово в центре всего, каждое слово имеет свой вес. Родная Гё, настоящая Гё, та Гё, которую я полюбил и буду любить вечно. Ладонью прикрывает лицо на секунду, платком смахивает слезу, просто мечта на глазах оживает, просто это самая искренняя клятва из всех. Это её клятва. Я тоже благодарен, Гё, благодарен. Я тоже верю в любовь, верю свято. Прятать глаза в хлопковой ткани, вздрагивать и тихо шмыгать носом, плакать потому что слова касаются сердце, оседают в сердце навсегда. Улыбаться то безумно, то ласково, смотреть то радостно, то со светлой грустью. Фото действительно будут странными. Однако он не в силах сдержать эмоций, он тронут до глубины души, он услышал то, о чём мечтать порой не смел. Он стал самым счастливым человеком, женихом и новоиспечённым мужем на планете. 

Ты делаешь меня счастливым.
Только ты, Гё.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2z7PT.gif[/float] Чихун кивает другу, чтобы протянул тоненькую папку, Джун легонько отталкивает, собирается с мыслями и выпрямляет спину. Возводит бесконечно и глубоко влюблённый взгляд, взгляд, ведающий о самых сильных чувствах во вселенной, на её лицо, спрятанное в полупрозрачной белизне, в лёгком, зимнем облаке, плывущем в лунную ночь. Трепета и восхищения прилив, слова сами находятся, плетутся в грациозные узоры, только руки подрагивают, только внутри повсюду разлетаются белые-белые бабочки, волнение словно тока удар, половина минуты позади — пора начинать. Только возьмёт её ладонь, накроет своей, впитывая холод, превращая в тепло, предназначенное лишь ей во всём огромном мире, лишь ей, Хегё.   
– Хегё, дорогая. Я дождался. Ты моя. Похоже, в моей жизни была только одна мечта, чтобы эти слова обернулись реальностью, чтобы эти слова сказать перед всем миром. Сон Хегё, теперь ты моя. А всё остальное приложится. Всё остальное случится, если ты будешь рядом, – он не забывается, он с гордостью произносит эти слова перед всеми, распахивает душу перед вселенными, готовый рассказать каждому человеку на земле, что каждое слово правда. От неимоверного, необъятного счастье ему хочется рассказать.   

Лишь в один миг ты вспомнишь всё. Вспомнишь белый свитер и парня с гитарой, вспомнишь бесчисленное количество раз, когда срывал её поцелуи с другими. Вспомнишь её улыбку, подаренную другим. Вспомнишь себя, шатающегося ночами по улицам, с бутылкой соджу. Вспомнишь мост, звонок и её взволнованное лицо. Воспоминания яркими вспышками возникнут в сознании, возникнут перед глазами. Слишком реальны, слишком осязаемы и чувства, испытываемые когда-то, окажутся ж и в ы м и. Ты, Джун, вытянешь платок из кармана пиджака, промокнёшь глаза, улыбаясь широко и неловко. Твой голос, Джун, теперь будет предательски дрожать. Ты едва поверил в происходящее и прошлое безжалостно отбирает эту веру, гонит свинцовые тучи в твою сторону. Ты должен справиться. Ты должен посмотреть ей в глаза и поверить снова. 

[float=left]http://funkyimg.com/i/2z7G4.gif[/float] – Обычно, принято говорить 'обещаю быть с тобой и в болезни, и в здравии, пока смерть не разлучит нас'. Это правда, – вы уже доказали эти слова, вы держались за руки, когда болезнь казалось, одерживала победу, вы боролись со смертью вместе и вышли победителями. Вы можете произнести эти слова со всей, непоколебимой уверенностью. – Однако, я гарантирую, будут и трудности, они обязательно будут, но бороться вместе с тобой — это честь для меня. Я хочу бороться с трудностями и побеждать их вместе с тобой. Начиная от испорченной сковороды или сломанной стиральной машины, и заканчивая чем-то глобальным, серьёзным, я хочу быть рядом с тобой и держать тебя за руку. Я обещаю, даю обещание перед всеми и главное, перед тобой, так и будет. Я обещаю быть рядом. Гё, спасибо, спасибо что дала мне шанс и открыла свою жизнь. Спасибо за то, что стала той Гё, без которой моё существование сводится на нет. Любой рай станет адом без тебя, весна и осень посереют, зима будет слишком холодной, лето будет слишком жарким, без тебя. И теперь, я клянусь, что буду заботиться о тебе каждый день. Я клянусь, что буду оберегать твоё сердце в своих ладонях. Я клянусь, что буду снова и снова влюбляться в тебя, не позволяя этим чувствам угаснуть, это вечный огонь внутри меня. Я клянусь, что отдам жизнь тебе и за тебя. Я клянусь, что буду беречь свою жизнь, чтобы всегда возвращаться к тебе и выполнять клятвы, данные в этот день. Я клянусь сохранять тебе верность и только тебе, от начала и до самого конца. От рассвета и до заката, я клянусь, что буду оберегать тебя со всех сторон. Сон Хегё, я клянусь, что буду любить тебя вечно. Сон Хегё, ты моя первая, ты моя последняя и я знаю, ради чего живу. Ты - мой смысл, – тон голоса слегка приподнят, переполненный решительности и преданной любви. Он изливает душу прямо сейчас, в этот миг, а сердце подсказывает слова, разум закрепляет, одобряет и позволяет миру услышать это. Глубокий вдох, руку крепче сжимает, улыбается мягко.  – Гё, любимая, давай воспитаем прекрасных детей и состаримся вместе, ведь я этого хочу не меньше, а быть может, даже больше. Моя любимая, дорогая Хегё, я люблю тебя. Я люблю тебя безгранично. Я люблю тебя. 

Лишь небеса могут высчитать, исчислить эту любовь, лишь небесам известна её сила, потому что для нас, людей, эта любовь безгранична, бездонна, необъятна. Это мощная сила, способная на всё

Джунки кланяется низко, насколько возможно низко [дабы не порвать ещё и пиджак], изливая благодарность от всего сердца ей. Задерживается в поклоне на двадцать секунд, опуская веки и растягивая губы в улыбке. Она достойна тысячи поклонов или безграничное количество. Она достойна всего мира. Она, его первая и последняя Сон Хегё. 

А теперь пришло время обменяться кольцами . . .   
[float=right]http://funkyimg.com/i/2z7G3.gif[/float] В открытой коробочке два кольца. Смотрит секунду, вторую, осторожно берёт украшение слишком значимое и нежно касаясь её руки, неспешно надевает на палец. Серебряные отблески пляшут в глазах вперемешку с прозрачными — не сон. Ты надеваешь кольцо на её палец. Ты делаешь её своей ж е н о й. Щёлкают фотоаппараты, вспышки телефонов, момент, заставляющий гостей забыть, как дышать. А он подавно забыл, он ей доверился и вдыхает, глядя на неё. Она — воздух. Она — жизнь. Кольцо на пальце сияет — сердце замирает. Сам протягивает руку, от волнения закусывает нижнюю губу, кажется до боли, пристально наблюдая как сверкает на пальце его обручальное кольцо. Взгляд вспорхнёт, коснётся её лица, послышится голос вновь. 

Объявляю вас мужем и женой. 
Сердце дико трепещет. Разрывает салютами всё существо на куски, это всесильное чувство. Одна лишь фраза — новая, другая жизнь. Одна лишь фраза — осознание на вечность. 
Муж и жена. 
Ты и я. 

Поцелуйте невесту.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2z7PW.gif[/float] Теперь ты моя. Теперь перед всеми, окончательно и бесповоротно. Теперь на наших пальцах тому сияющее доказательство. Шаг, приближается к ней, миг — осторожно поднимает белую, лёгкую, точно воздушную вуаль. Мир замирает в глазах, сердце прислушивается к шуршанию, взгляд проникновенно-томный, но безмерно счастливый и светящийся. Глаза в глаза, пальцы невесомо касаются жестковатого фатина, проходятся по краям. Прямо сейчас я вижу в тебе вселенную. Прямо сейчас я вижу в тебе себя. Этот трогательный момент, которого с нетерпением ожидают гости. Он тянет минуты, замирая, погружаясь в любимые глаза, теряясь в любимом лице. Он двинется вперёд внезапно, прикоснётся ладонями к щекам, поцелует мягко-мягко, опуская веки и задерживаясь на двадцать секунд. Вкус этого поцелуя особенный. Снопы искр внутри белые-белые, фонтанами взрываются. Восхищенные вздохи и шептания, после громкие аплодисменты и разливающаяся кругом мелодия, кажется, фортепиано. Он тонет в нежности, он касается пальцами щеки, не отстраняясь, улыбается благоговейно.   
– Жених может поцеловать невесту только раз? Какая жалость, – шепчет и хмурится наигранно, светится искренним счастьем, смотрит на её губы в помаде и наконец, делает шаг назад. Матушка выдёргивает платочек отца, уже пятый, потому что её набор из четырех мокрый насквозь. Отец глядит с огромной гордостью, сослуживцы с огромным уважением, а Чихун проводит пальцами по лицу, тоже заплакал, негодник.   
– Почему вы заставляете нас так долго ждать, а? Должно быть, гости уже хотят увидеть свадебный торт. Давайте ещё раз поздравим аплодисментами моих друзей. Но перед тем, как мы отправимся резать торт, Джунки, Хегё, ваши друзья приготовили подарок. Я хочу зачитать вам своё письмо. 
Джун снова опускает ладонь на её спину, поворачивается в сторону Хуна, собираясь выслушать со всей внимательностью. Только возьмёт руку Гё, чтобы согреть — ветер стылый, точно ноябрь вступает в свои права. Растирает будто кремом, похлопывает, крепче сжимает, однако с небывалой нежностью, из необъятной любви и заботы. Поглаживает большим пальцем, ласково и аккуратно, иногда посматривая на лицо. Ветерок играет с фатой — поправляет бережно, играет с выбившимися прядками — поправляет с каким-то трепетом, с улыбкой самого влюблённого человека в мире. Потому что для меня наибольшее счастье — греть твои руки и касаться твоих волос. Делать хотя бы что-то для тебя — счастье.   
– Я люблю тебя, – мимолётом шепчет, а на лице заиграет озорство. Будет отдавать ей своё тепло, перерабатывать холод в тепло, будет нежно греть руки своей жены. 
– Дорогой мой друг, этот день пришёл. Знаешь, моё поздравление очень кривое, корявое, в моём стиле, но не сомневайся, я сочинял его по ночам, ради тебя, со всей своей искренностью. Я считал, что брак — это самоубийство. Я был ярым противником брака, считая, что это тюрьма, лишение свободы на всю жизнь. Но глядя в твои глаза, глядя в её глаза, начал менять своё мнение. Вы прекрасны. Вы счастливы. Вы без ума друг от друга и заявляете о своей любви всему миру. Поэтому я начинаю считать, что брак — это хорошо, это счастье если вы действительно любите друг друга. Дорогой мой друг, я не сомневался, что ты первым из нас женишься. Я рад, что те сложные дни не прошли даром, я горжусь тем, что ты не опускал руки. Я помню всё, помню моменты горя и радости, помню, от нашего знакомства и до этой секунды. Ты победитель. Вы оба победители. Знаете, гости, эти двое прошли сквозь многие трудности, достаточно прочесть или посмотреть новости за август. Эти двое доказали слова своих клятв в реальности, поэтому я не посмел усомниться даже на секунду. Мои дороги друзья, теперь отпустите все трудности, возьмите из прошлого лишь хорошее, потому что в будущем сложности, неисправности ещё будут. Только я верю, что вы вместе справитесь. Дороги друзья, помните, вы всегда можете прийти к нам, вы всегда можете рассчитывать на нашу помощь. Любите друг друга, будьте счастливы, крепче держите друг друга за руку. Джун, именно ты, люби её, насколько возможно. Согревай её, прямо как сейчас, да-да, я всё вижу паршивец. Заработай больше денег и сделай свою жену счастливой, дружище. Я так рад за тебя, дружище! Гё, дорогая, позаботься о моём друге, прими его, уважай его решения, потому что он вечно сомневается. Прошу тебя, позаботься, мы . . . его друзья, доверяем тебе его и понимаем, что теперь вы всегда вместе, теперь ты на первом месте в его жизни, теперь мы будем встречаться реже. Но иногда, отпускай его к нам, выпить соджу, отметить чьё-то повышение. Ладно? Я счастлив, мои друзья. Давайте подарим им свои аплодисменты ещё раз.

Джун, твои глаза сияют. Джун, ты вновь плачешь и трясёшься в мелкой дрожи. Джун, ты тонешь в океанах безмерного счастья, ты рассыпаешься на частицы в счастье, ты готов прокричать об этом, готов запеть. Прячешь лицо в ладонях, вытираешь слёзы и снова берёшь её за руку. Под грохот аплодисментов, под освещение улыбок, вы спускаетесь с небольшого подъёма и совершенно счастливые, совершенно растроганные, после пожеланий и речей друзей, переступаете порог чего-то нового. Теперь муж и жена. Жена и муж. Сон Джунки и Сон Хегё, Сон Хегё и Сон Джунки. 

Вы прекрасны. 
Это ваш день. Примите поздравления. 

[float=right]http://funkyimg.com/i/2z7PV.gif[/float] Распахиваются двери, взрываются разноцветными, блестящими искрами хлопушки, ленточки кружат в воздухе и оседают на плечах чёрных костюмов, сверкающие снежинки под огромными люстрами, вихрятся словно снег в метели. Время танца, время, когда выплеснуть эмоции остаётся лишь через танец. Когда тот самый восторг подступает к горлу, а грудь распирают чувства, захлёстывают ощущения, построенные счастьем. Словно в сказочном королевстве, словно в сказке, словно на странице книги или на экране телевизора — теперь можно забыться. Он ведёт её за собой, а потом отпускает, успевая коснуться кончиков тонких пальцев. Отходит в сторону, а за спиной две тысячи двенадцатый. За спиной дождливый вечер в парке, первый поцелуй, первые, чистые, навсегда чистые чувства. За спиной она. Оборачивается. Улыбается. Как репетировали. Четыре минуты танца. Четыре минуты, когда расстояние почти минимальное, когда расстояние почти опасное, когда слышно биение её сердца. Гости утихают, наблюдают завороженно, снимают на видео, боясь сверкнуть вспышкой и разрушить этот волшебный миг. Когда двое соединяются в прекрасном танце. 

В руке потеплевшая ладонь, взгляд вливается в её, вновь глаза в глаза, вновь соединение стука сердец. Выученные шаги, уже не отсчитывает, теперь отдаётся танцу, забывая, что заучивал. Забывая о существовании мира. Растворяется в ней. Шаги шире, движения увереннее, чёрные туфли где-то под подолом белого платья, он почти путается, слишком пышное, но невероятно прекрасное, свадебное платье. Только бы не наступить, Джун. Улыбается своим мыслям, пожимает плечами, продолжая теряться в плавном и красивом танце. Шаг назад, шаг вперёд, шаг влево и вправо, один, два, три. Утопает в любви, заполняющей зал. Смотрит проникновенно. В этом танце они доверяют друг другу. В этом танце их чувства. На третей минуте поднимает на руки, кружит по всему залу, улыбаясь широко и счастливо. Белое-белое платье облаками плывёт, кружится вместе с ними, безумно счастливыми. Останавливается. Наблюдает за ней, дожидаясь ещё одного завораживающего момента. Когда подбежит к нему, когда вновь поднимет на руки, только теперь к небу. Закружит и сам почувствует опьянение, сильнее бокала крепкого вина.
Счастье — это кружить тебя на своих руках, Гё. 

Гё, ты была и есть прекрасна, ты была и есть невероятно красива. Я поверил, поверил, что это не сон, поверил, что реальность. Ты и я в нежном, плавном танце. Ты на моих руках. Высшее счастье, словно мы, только мы вдвоём сейчас взлетим. А мы и взлетаем, мы порхаем в свой мир, в свой райский сад. Мы. Теперь мы. Навсегда мы. Навечно мы. 
В этом хороводе звёзд. В этом мягком сиянии. В этой игре небес. 
В этом счастье. 

Танец подплывает к своему завершению, к своему ласковому берегу, когда она опустит голову ему на плечо. Когда он нежно обнимет, прижимаясь губами к тёплому лбу. Когда гости будут аплодировать, будут проводить сложенными платочками по лицам. Его глаза вновь засверкают, они вновь возьмутся за руки и совершат лёгкий поклон.   
– А теперь, Джун, прежде чем получать подарки, отдай свой. Я знаю, что у тебя есть подарок для всех нас, в первую очередь, для неё, – луч света коснётся лица Гё, Хун загадочно улыбнётся. Кто-то поставит посередине два пуфика, та самая, маленькая девчушка подбежит, расправляя платье невесты, суетясь над причёской, с которой наигрался ноябрьский ветер. Джуну протянут ту самую вещь, тот самый инструмент.   

Nathan SykesOver And Оver Again

– Гё, любимая, ты прости, я тренировался как мог, но слух у меня так себе. В любом случае помни, это подарок от моего сердца твоему. Посвящается моей Сон Хегё, – проводит пальцами по гитаре, издавая гулкий брыньк, смеётся тихо, когда гости смотрят недоуменно, недовольно или возмущённо. Родителей усаживают на диванчики, мама до сих пор не расстаётся с папиным платком, а Джун качает головой. Опускает веки, начинает играть, заполнять зал приятной, неспешно льющейся мелодией. Начинает петь, немного сжимается, немного стеснительно, но постепенно сам прислушивается к словам. Постепенно выносит их смысл в жизнь. Песня о нём и о ней, чистая и искренняя песня. Каждая строка, каждое слово, пропетое гулко бьющимся сердцем. Открывает глаза и смотрит в её, выливая с чувством из уст строку: ты — мечта, ставшая реальностью. Переполненный до крайности любовью, нашедший способ сполна излить душу и показать ей что творится внутри. Гё, ты можешь заглянуть туда, ты на самом деле, уже поселилась там, в моей душе. Покачивается слегка, теряется в заученном тексте и аккордах, а голос выше, голос громче, голос норовит взлететь до небес. Мне безумно нравится петь тебе, Гё.  
– Я буду влюбляться в тебя снова и снова. До самой смерти. Снова и снова, – звучание гитары утихает, шепчет последнее, неотрывно глядя в её прекрасные глаза. Вновь волна аплодисментов, вновь радостные улыбки, а он не в силах оторваться. Он заворожен в н о в ь, он каждую секунду влюбляется в неё, брынчит на инструменте, смеётся, когда Чихун щёлкает пальцами перед глазами.   
– Спасибо, Гё, за танец, – тихо-тихо, чтобы услышала лишь она, и друг, бессовестно вторгающийся в волшебный миг, окутавший лишь двоих.  
– Дружище, это было так трогательно, – сильно хлопает по плечу, взывая к недовольству на лице Джуна.  – Повернитесь, потому что вас ждёт ещё один сюрприз, – полоса яркого света прорвётся в полумрак, где-то в другой стороне круглого зала. Появится совершенно счастливая подруга около высокого микрофона, подмигивающая обоим.   

Sonna ReleStrong

– Я же обещала. Но перед тем как выполнить своё обещание, Джун, я горжусь тобой, ты справился, ты не сдавался. Поверь, мы всегда за тебя и на твоей стороне. Поздравляю тебя, друг! Хегё, я знаю, что ты самая прекрасная женщина во всём мире, мне об этом твой муж сказал. Когда смотрю на тебя, понимаю, что не соврал. Просто, будьте счастливы ребята. Эта песня только для вас. 

Мелодия рассыпается золотой пыльцой, голос звонкий и высокий, точно уносит в сказку, создавая слова с глубоким смыслом. Джун улыбается, а щеки побаливают, а улыбка только шире, режет немного, распирает изнутри, но остановиться н е в о з м о ж н о. Чихун жестами предлагает подняться, подводит к столу, на котором возвысился высокий торт с несколькими ярусами. Обрамлённый сливочным кремом, украшенный серебряными, сахарными бусинами, самый настоящий свадебный торт. Становится позади Гё, протягивает руку и накрывает ладонью её, чуть сжимает, разрезая с замиранием сердца, мягкий бисквит. Она точно знала, ещё в конце августа знала, какой торт будет на свадьбе. Гё, я должен благодарить тебя на коленях, Гё, спасибо что согласилась на свадьбу в октябре. Друг хлопает в ладоши, как только замечает отдаляющийся, задумчивый взгляд. Джун не успевает отойти далеко, с большей уверенностью разрезает торт, чувствуя тёплую руку под своей ладонью. Чайной ложкой отламывает пропитанный кусочек, поднося к губам Гё.   
– Давай же, это традиция такая, невеста должна первой попробовать торт, – кивает активно, брови подпрыгивают верх, дожидается с нетерпением, когда она согласится. Придумывать свои традиции ведь никто не запрещает. Свои традиции — родные. Наклоняется, разрывая расстояние и целует мягко — поцелуй с привкусом шоколадного бисквита и сливочного крема, оставшегося на её губах. Кажется, мы дважды целуемся под аплодисменты. Как-то не по себе, Гё. Наедине лучше, да? Отстраняется со смущённой улыбкой, опускает голову, пряча лицо.   
– Джун, у этой традиции есть авторское право, а? Твоё авторское право. В общем-то я понял, каким образом ты попробовал этот торт. Шампанское тоже так попробуешь, м? – вручив кому-то микрофон, Чихун первый, кто откупоривает бутылку, выпуская пенный, сладкий салют, и повезло тому, кто успел увернуться или отбежать на безопасное расстояние.   
– Всем гостям шампанского! По бокальчику, не больше, – заявляет всерьёз, кидая взгляд на официанта с обязанностью разлить алкоголь по высоким бокалам.   
– Слушай, Джун, а где наш оркестр? – выхватывает друга, который, впрочем, мало удивительного, не мог оторваться от вида своей прекрасной жены.   
– Я всё понимаю, но как же фоновая музыка, все наши планы, а? Джун! Ты даже не пил ещё, ты меня слышишь?
– Не знаю я. Ты звонил им?  
– Трубку не берут.   
– Нас киданули, дружище.   
– Тебе смешно? Господи, ему смешно. Знаешь я тут парюсь чтобы твоя свадьба прошла идеально, а ты смеёшься, – цедит сквозь зубы, отводя в самый тёмный угол.   
– Не волнуйся, фоновая музыка не понадобится, когда начнутся конкурсы. Да и гости справляются.   
– Ах ты! Они должны были играть ещё вначале церемонии! Пожимает плечами он. Хорошо, нужно найти кого-нибудь кто будет звонить, иначе кто будет всех развлекать? Джууун. Ты куда? Джун! 
– К своей жене. Прощай.

Останавливается около родителей, мирно и размеренно беседующих о чём-то. Когда замечают, тепло улыбается и качает головой, выражая безмолвно не хотел вам мешать. Родители. Почему же вы такие трогательные? 
 
 
За час до церемонии.  

– Господин полковник! Я не рассчитывал на ваш визит, какая честь.   
– Дурачьё, как я мог не принять твоё приглашение? Теперь в нашей части ещё один женатик, молодчина. Но не думай, увиливать от сложной работы не получится. Красавец, – хлопает по плечам, оглядывает тёмно-синюю парадную форму как-то восхищённо.  – Ты должен хорошо заботиться о своей жене, хорошо? Где твой отец? Надо поздравить этого чудака. Однажды он мне сказал, что в невестки хочет только Сон Хегё. Эта женщина настолько хороша?   
– Даже больше
– Тогда я слежу за тобой. Такие на вес золота, ты знаешь. 
Полковник Чхве замечает женщину в ханбоке, улыбается как-то довольно и, исчезает как-то незаметно. Джун оборачивается, ощущая тёплую волну, словно родная мать укрыла одеялом в зимнюю, холодную ночь, да ещё поцеловала в лоб. Твоя мать, Гё, всё же прекрасная женщина. Прекрасная, как и ты, Гё. Он послушно отходит, наклоняется чтобы слышать лучше, чтобы не упустить н и ч е г о, ни одного слова. Улавливает немного смущения, улыбается и протянув руки, опускает ладони на плечи. Сжимает, говоря взглядом мы же с вами теперь и всегда родные. Трогательно. Невероятно. Хочется крепко сжать в объятьях, да только стоит придержать порывы своих нежных чувств. 
– Я знаю, что вы готовите лучше всех на свете, поэтому с радостью, матушка. Понимаю, все отцы такие, нет гарантий что я не стану таким, правда? У вас хороший муж, я искренне уважаю его. Спасибо . . . спасибо за вашу дочь, – голос тихий, опущенный, мягкий и спокойный чрезмерно, слова подбирает с тщательностью, а потом очень осторожно берёт конверт. Десять минут. Находит безлюдный угол на десять минут, чтобы прочесть. 

Я буду часто перечитывать это письмо в радостные и горькие минуты. За таких родителей стоит благодарить небеса. Гё, признаться, в детстве я мечтал о таких, это был предел мечтаний. Не новая игрушка, а объятья. Не дорогой подарок на праздник, а счастливые улыбки, искренние, сердечные. Не еда из ресторана, а домашняя, самая вкусная. Не строгие учителя, а нежные руки матери и добрый голос отца по вечерам. Это был предел моих мечтаний. Фантазии об идеальной семье. Гё, я понимаю, что тебя вырастили и воспитали хорошие, замечательные люди. Они дали тебе то, что необходимо. Мама Гё, вы можете звать меня как угодно, ваш голос согревает душу. Но и ваш почерк какой-то невозможно родной. Я обещаю, что отдам ей всю свою любовь. Обещаю, что буду рядом всегда и точно позволю быть слабой. Гё, ты очень сильная. Ты отмахиваешься своим всё хорошо. Но мне доверишься? Расскажешь, когда всё будет плохо? Я очень прошу. Я попрошу тебя об этом. Мама Гё, она замечательный, сильный человек. В конце концов, готовить могу я, а шить будет наш знакомый портной. Я обещаю заработать достаточно денег. Я благодарен вам за самое высокое доверие. Я благодарен вам за дочь и буду выражать благодарность неустанно. Вы должны помнить, что дали ей всё необходимое. Вы дали ей родительскую любовь. Я не смею в этом сомневаться. Я обещаю вновь, что буду рядом, буду смахивать её слёзы, буду просить прощения и обнимать, когда плохо. Обещаю. Она была и будет счастливой. Я буду лично бороться за её счастье. 

Вы прекрасные родители.
Вы, родители моей невесты, Сон Хегё. 
Будьте и вы счастливы.

Джун растроган в очередной раз, и едва успев покинуть своё укромное место, на пути возникает господин Сон. Спина машинально выпрямляется, лицо будто мороз схватывает, а конверт прячет во внутреннем кармане. Снова. Мужской разговор. Только сегодня нет ощущения что ты лихо провинившийся школьник, идущий на выговор к директору, или хуже того, солдат, идущий на выговор в штаб, вовсе нет. Его охватывает уверенность, назовите глупой, пусть, однако непоколебимость и уверенность как никогда важны во время разговора с отцом невесты. Джун знает. Молча ожидает, когда послышится знакомый голос, сложив руки перед собой. А теперь, слушает внимательно, поворачивается лицом, до этого стоял боком. Лицом, чтобы посмотреть со всей решительностью на него. 
– Я и вам обещать ничего не буду. Лишь одно обещание. Обещаю, сделаю всё возможное. Буду пытаться. Следите пожалуйста, за моими успехами . . . и не только. Но я хочу, чтобы вы это увидели. Спасибо, папа, спасибо за эти слова, – улыбнётся мягко.  – Давайте сыграем, устроим семейную встречу, или . . .  – от хлопка закашляется, прочувствует сполна всю силу слов отца, усмехнётся.  – или сыграем вдвоём, без свидетелей? Буду ждать с нетерпением.
Отцы, они такие, Джун. Они настоящие отцы. Ты согласишься с этим в будущем.   

– Когда все наконец расселись по местам, кто-нибудь, посадите этих двоих. Родители жениха тоже хотят что-то сказать, – друг загадочно улыбается, снова, кажется эта роль его увлекает целиком и микрофон словно с рождения держал в руке. Мы не ошиблись с ведущим. Гё и Джуна сослуживцы усаживают на места, специально выделенные для них же, он улыбается неловко, сверкает недовольным взглядом. Сегодня можно забыть, что ты старший по званию. 
– Спасибо Чихун, я возьму твой микрофон, – мама, стройная и тонкая женщина в узком платье, так забавно и счастливо улыбается после одного бокала шампанского. Отбирает микрофон и машет рукой своему мужу, чтобы скорее подошёл к ней. 
– Всё это время меня душили слёзы, я не могла ничего сказать, да и времени не было, чтобы сказать простое 'спасибо' нашей любимой, уважаемой семье Сон. Мне кажется, то, что у нас одинаковая фамилия — знак. Мы родные друг другу, пусть вы могли этого не почувствовать, но я уже чувствую. Дониль, Ильхва, даже ваши имена красиво вместе звучат. Спасибо вам, что доверили нашему сыну свою прекрасную дочь. Давайте забудем обо всём, – между прочим, мама говорила на корейском. Безусловно, стоит её простить за кошмарное произношение и акцент, однако более искренней матери Джун и его отец не видели. Она впервые публично открывает душу, впервые железная леди вовсе не железная, вовсе не леди, просто безумно счастливая женщина.  – Давайте чаще встречаться, выезжать на рыбалку и играть в теннис, или бейсбол, что вам нравится. Давайте станем одной, большой семьёй. Я поздравляю не только жениха и невесту, но и нас, родителей. Поздравляю! Дорогой, скажи, давай скажи что-нибудь, – отдаёт мужу микрофон, а если точнее, силой вручает, буквально заставляя что-то сказать. Одержав победу, улыбается довольно, подхватывает под руку. 
– Я рад сынок, что твои две мечты сбылись. Твоя первая игрушка — это самолёт, ты помнишь? Этот самолёт принёс дядюшка Дуглас, да-да, он был другом нашей семьи очень давно. И вот, этот самолёт . . .  – отец теряется, запинается, хмурится сильно сталкиваясь взглядом с гладкими полами, а потом недовольно смотрит на супругу, которая дёргает за рукав.  – Деревянный самолёт. Твоё первое слово это fly, намного легче произнести чем mom или dad, мы всё понимаем и не осуждаем тебя, – гости почему-то пускаются в хохот, а Джун прячет лицо в ладонях, то ли от смущения, то ли от прорыва на бесконечный смех. 
– Я понял, что мой сын будет летать, в свои три года ты сказал, что будешь летать, как я мог сомневаться, а? Это же мой сын сказал и сделал. Сказал и сделал. Ты сказал, что женишься на Хегё и сделал это. Мы многого не знали, сынок, не знали, как тебе тут живётся, только от Чихуна иногда получали грустные письма. А потом ты приехал и сообщил что женишься. Я горжусь тобой, – вынимает платок, папа-папа, глупенький. Вытирает слёзы, продолжает дрожащим, сиплым голосом. 
– Пусть у вас родятся прекрасные детки, такие же, какими были вы. Я помню тебя новорождённого, Джун. Я помню какое это счастье, держать на руках своего ребёнка. Воспитайте своих детей хорошими людьми, дайте им всё, чего не дали мы в своё время. Не повторяйте наши ошибок, лучше извлеките уроки. Дорогая, я всё сказал? – шмыгает носом, разворачиваясь к жене.   
– Всё, – кивает улыбаясь сквозь, снова слёзы.  – И отдельная благодарность друзьям, Чихун, Тэхи, – вырывает из руки мужа микрофон.  – Спасибо что поддерживали наших детей. 
– Мама, для них я сделаю что угодно, на то нужны друзья, согласитесь. Я считаю, сейчас самое время . . . Джун, Джууун, отпусти руку Гё и встань, пожалуйста, – он смеётся неловко, а ведь вправду держал её за руку всё это время трогательных речей. Поднимается, а в центре зала снова ставят бежевый пуфик, предназначенный для невесты.   
– Можно не зубами, Джун, – комментирует Хун, когда его друг немного мнётся и не спешит опускаться на колени. Кидает взгляд возмущённый, а сам хохочет от эмоций, вырвавшихся из-под контроля. Точно падает на колени, едва не сев на какой-то неловкий шпагат, потому что полы скользкие. Взгляд порхает к её лицу, взгляд извинений или взгляд с просьбой о помощи, а быть может, два в одном. Руки тонут в шуршащем, белом платье, перебирают пышные юбки, и миссия вдруг кажется невыполнимой. Можно потеряться. От волнения капли пота выступают по вискам, дрожь пробивает по спине, улыбка косая и неловкая. Наконец охапка приятно звенящей ткани в руках — приподнимает чуть ниже колена. Тем временем неженатые гости, в особенности сослуживцы собрались вокруг с любопытными взглядами. Чихун незаметно примостился, наверняка незаметно от самого Джуна. Засранец ты, дружище. Как долго скрывать будешь? Аккуратно расправляет кружева, касается невесомо пальцами грубой на ощупь, вышивки и постепенно ослабляет натяжение. Снимает неспешно, пока в стороне щёлкает фотоаппарат и ослепляет яркая вспышка. Теперь глядит ей в лицо победоносно, загадочно и очень коварно. Не оборачиваясь, подкидывает заветный для многих, аксессуар. 
 
 
Кто же словил твой букет? 
Кто же словил эту кружевную подвязку?
 

– Давай, пригласи её на танец, это твой шанс. Хун, ты вечно учил меня отношениям, теперь позволь мне. Не упускай возможности, никогда не упускай, если не упустишь, сыграешь свою собственную свадьбу, – хлопает по плечу, возвращается к Гё. Протягивает руку с раскрытой ладонью, приглашая вновь, на танец. Объявили медленные танцы для всех желающих, мама настояла, чтобы родители тоже танцевали, обязательно, родители невесты. Джун оборачивается, выглядывая Чихуна в тёмном углу. Пожалуй, впервые видит такого серьёзного, сосредоточенного и помрачневшего Чихуна. Ты справишься, друг. Переводит взгляд на неё, улыбается нежно, выводит на середину где больше пространства. Только им мало будет. Им неба н е д о с т а т о ч н о. Играет музыка — оркестр таки добрался до зала. Ладонь на стройной талии, рука держит тёплую руку, момент делится на двоих. Мне безумно нравится танцевать с тобой. Чихуну тоже понравится танцевать с кое-кем. Он очень осторожно делает первые шаги, подбираясь к Тэхи сзади, очень осторожно отвлекает её от какого-то разговора.   
– Раз уж букет твой, подвязка моя, мы обязаны подарить этому миру танец, – раскрытая ладонь, мечтающая почувствовать тепло руки. Я знаю, Хун, все твои отношения были бесполезными. Ты всегда хотел сжать тёплую руку в своей. Ты всегда хотел смотреть на женщину именно так, как сейчас смотришь на Тэхи. Кто бы мог подумать, Хун, что это она, та самая, твоя.   
– Можно считать, наши труды не зря, – шепчет Гё, улыбка довольная распускается и танец льётся сам по себе, плавно, теперь чуточку быстрее и оживлённее. Ему нравится кружить её, смотреть как кружится, пенится платье будто много шариков сливочного мороженного с ванилью, нравится видеть её счастливой. А ещё ему нравится видеть счастливым друга, который вливается в круг танцующих. Браво, Чихун! Мама опускает голову на плечо отца, покачивается, подмигивает Джуну, замечая его в совсем другой стороне. Живая музыка, живые ноты, живые люди, всё живое в сердцах, всё прекрасное погружает в минуту полного покоя. Волшебный миг, трогательный миг, когда все медленно танцуют.   

– Господин Пак, мы вас ждали ещё к началу церемонии, где же вы потерялись? – вылавливает главного менеджера, который норовил спрятаться в полумраке, да не вышло. Правда, бояться Джуна не стоило вовсе, потому что счастье размягчает человека, плавит, сам он плавится точно воск под огоньком свечи. Возмущается очень мягко и ненавязчиво.   
– Дело в том . . . мне очень неудобно . . . поймите . . .   
– Ничего понимать не хочу! – хлопает дверь, в коридоре появляется Чихун с красным лицом. Отчего красным, не поймёшь. Смущение или танец уж больно горяч был? Джунки только вздрогнуть успевает и посмотреть недоуменно на раздосадованного друга.   
– Где вас носило, чёрт возьми? Вы круто опоздали! – размахивает руками в эмоциях.   
– Хун, спокойно, Хун, позволь человеку объясниться.  
– Ты что, из девятнадцатого века выскочил? Объясниться? Этот чудак лапши на уши навесит, вот как он объясниться. Где наши деньги, уважаемый? Чтобы всё вернул! 
– Обязательно, не сомневайтесь.   
– Чихун, – тон внезапно строгий, серьёзный.  – Продолжайте.  
– Понимаете . . . погода . . .   
– Что погода? Ты давай ещё на погоду гнать начни! 
– Лейтенант Чон! 
– Мы спешили после другой церемонии, начался дождь, пробки . . . простите, мы выплатим компенсацию, называйте цену.   
– Пять тысяч долларов.   
– Ты идиот?   
– Моральный ущерб. Бедняге портье пришлось встать за дирижёра, а наши гости играли музыку. Это вообще, нормально?   
– Давайте позже обговорим детали этой непростой ситуации. Лейтенант Чон, шагом марш в зал. Не беси меня, – несильно ударяет по затылку, толкает к дверям и цедит сквозь зубы жутко недовольно.   
– Ладно-ладно, капитан, так точно. Кстати, Гё уже ушла? Ты же хотел отдать ей ту штуку . . . 
– Точно! Вот же дурак, – срывается с места, бежит по скользкой плитке — заносит на поворотах. Бегает в какой-то отчаянности с этой позолоченной коробкой, теряясь в казалось, нескольких комнатах. Открывает дверь, взглядом сразу встречается с её фигурой, с её прекрасным, белым платьем.
Ты, конечно, дурак, Джун, но возможно, она тебя простит. 

Тэхи рядом не было, поэтому он мысли никакой допустить не мог, впрочем, и не подумал, почему Гё ушла в эту комнату. Подходит ближе, улыбается, берёт за руку и усаживает на кушетку. 
– Столько всего наговорили сегодня, голова кругом. Однако, я тоже сказать хочу. Любимая, спасибо, спасибо что согласилась, мне нужно было это сказать. Конечно, это не тёплый апрель, твои руки были холодными, оркестр опоздал из-за непогоды и пробок . . . почти ноябрь за окном, – выдаёт на одном дыхании, оборачивается к источнику белого света, только тот прикрыт бежевыми занавесками. 
– Спасибо что согласилась. Мы справились. Мы сделали это. Миссия оказалась выполнимой. Можем книгу написать, как устроить свадьбу за месяц с нуля. Свадьба для чайников. Уже вижу на полках книжных - бестселлер, – а коробку прижимает к груди. 
– Я так люблю тебя, Гё. Прости, как только вспоминаю твою клятву, слёзы напрашиваются . . .  – всхлипывает, улыбается, глядя на неё мельком. – Я хочу отдать тебе это прямо сейчас. Знаешь, был у меня очень хороший друг, в школу возил. Я думал, это обычный шофёр, обычный, пришёл по объявлению в газете. Только всё не так. Папа сказал, что мистер Дуглас был другом семьи. Его здесь нет и знаешь, мне немного грустно. Это его подарок, тебе подарок. Не уверен, что ты помнишь его, но . . . – открывает картонную коробку, а в ней резная, деревянная, точно антиквариат.
– Он смастерил эту коробку своими руками, в подарок жене на свадьбу. А эту шкатулку она подарила ему, эта шкатулочка передавалась из поколения в поколение. Думаю, тебе нравятся такие вещи, старые, но с глубоким смыслом. Только послушай, – бережно вынимает, открывает, выпуская чуть скрипящую, чуть заедающую, но прекрасную мелодию музыкальной шкатулки.  Наблюдает завороженно, а потом наблюдает за ней, лишь уголки губ дёрнутся, а сердце утонет в нежности. Мгновение и губы касаются щеки. Мгновение и передаёт подарок в её ласковые руки. 
– Теперь это твоё, мы получили благословение старика Дугласа, разве не прелестно? – склоняет голову к плечу, засматривается на её лицо. Убийственно красива. Всегда красива для него. Самая красивая невеста. Ты заколдован навечно, Джун. – Можно я тебя поцелую? Теперь можно? Безлимит на поцелуи? Здесь никого нет? – осматривается с опаской, а потом пожимает плечами, выпуская смешок. Ладонь прижмётся к тёплой щеке, он подплывёт будто к ней, губами коснётся вечно и бесконечно самых желанных губ. Этот поцелуй был с привкусом апельсиновой корки, впрочем, никто не знал, почему от этих старинных вещей пахло апельсиновой коркой и малиной с душистыми травами. Каждый поцелуй имеет свой вкус. Каждый поцелуй имеет набор своих оттенков. Набор оттенков чувств. Немного с запалом, немного с нетерпением каким-то, целует губы, а ощущения внутри, оседающие внизу живота совершенно новые. Магия наших поцелуев. Нескончаемая, тягучая и золотистая магия.  – Может, гостям без нас хорошо? – останавливается, замечая красный сигнал стоп где-то в сознании, только расстояние ничтожное всё ещё, только дыхание сбитое и тяжёлое.  – Или нам без них хорошо? – сквозь лёгкую улыбку оставляет ещё один, пылкий поцелуй, а потом сигнал стоп маячит перед глазами. 
– Ладно, нужно родителей отправить отдыхать. Кстати . . . что ты здесь делала?

Даже не знаю, могут ли женихи врываться в комнату невесты, мешать переодеваться, а потом предлагать свою помощь. Даже не знаю, как бы посмотрел на меня твой отец и не взялся бы на бейсбольную биту. Даже не знаю. Только наша свадьба особенная. Наша свадьба от других разница. Многие моменты невероятные, с долей оригинальности, навсегда в наших лучших воспоминаниях. Мне по душе, а тебе? 

Пуговица за пуговицей, расстёгивает медленно, только не теряется как было с чёрным платьем. Кому как не тебе расстёгивать свадебное? Сердце замирает, глупое сердце, недолго находится в состоянии покоя — бесится. Последняя пуговица. Взгляд по ровной линии позвоночника, кожа словно фарфоровая, гладкая — прикоснуться хочется. Позже, Джун. Вдыхает глубоко, интересуется мысленно, где могла пропасть Тэхи. Только не подумал, что она могла пропасть, увидев кусочек того поцелуя или услышав беседу, участие в которой могут принимать только двое. Он считает себя жертвой отчего-то, а потом улыбается глупо, ведь мог бы позвать кого-то из женского пола — нет, решился сам. Лишь маленькую шалость себе позволяет — поцеловать обнажённое плечо и потом, тонет в пышном, белом платье, пытаясь разобрать что к чему и как его расправить, прежде чем повесить на манекен роста Хегё.   
– Где конец . . . где начало? Кажется, нашёл! О нет, не нашёл, не волнуйся, я справлюсь, – ткань шуршит в руках, а он вспоминает себя же несколько часов назад. Завороженный неземной красотой. Улыбка блаженная. Вспоминает и каким-то образом по картинке, надевает на манекен это платье. Опять мать настояла, чтобы не помялось, чтобы потом сложить осторожно, и чтобы это сделали руки профессионалов. Улыбается довольно, подбегает к ней сзади, сжимая тёплые плечи в руках, прижимаясь губами к щеке.   
– С твоим платьем всё хорошо, любимая, – только бы другое надеть, только бы зайти никто не подумал. Неловко будет? К чёрту. Правильно, Джун. Имеешь право.

Сейчас она переоденется, сейчас начнётся неотъемлемая часть любой свадьбы — безудержное веселье. Без старших. Только Гё, мы можем наконец поверить, что всё случилось. Мы с тобой. Официальная часть позади, а значит мы с тобой — муж и жена. Значит, мы можем полностью поверить в это. Случился день, когда наши мечты исполнились по высшему разряду. Всё превзошло мои ожидания, сполна.

Наш день. Наша свадьба. Наша мечта. Моя Хегё.

+1

6

—… а потом он возвращается в свое время.
— Банальщина, можешь не идти за мной?
— Я может тоже хочу помочь, Ге.
Тэ Хи хмурится, отмахивается крутит в руках ободок. Теперь, когда снимут фату нужно будет чем-то разбавлять образ, а чем ободок из жемчужинок искусственных плох? Чжи У успела заменить батарейки в камере, которая имела несчастье разрядиться. И имела несчастье пойти за ней, разговаривая о новой дораме, где она сценаристом выступает. И если бы только об этом.
— А между вами что-то есть. Разве не судьба? Букет поймала ты, подвязку он.
— Ага. Искра, буря, безумие. Говорят, если словишь букет на свадьбе и не выйдешь замуж за полгода — следующие три года никакого замужества.
— Иронизируешь все, а я твое лицо успела заснять. Точнее его выражение. Улыбалась не лучше, чем наша Ге. И тогда тебе нужно успеть выйти замуж за полгода. Ты справишься.
Поворот, Ким Тэ Хи ускоряет шаг, каблуки по полу стучат. Ускоряется и Чжи У.
— Вот скажи мне, у тебя когда были отношения последние?
— Недели две назад, хороший был клуб…
— Я не про постель и… серьезно? – даже останавливается. Святая невинность. Трясет головой. — Не хочу знать о твоих предпочтениях. Но вот если бы тебе сказали, что только двое мужчин на Земле осталось, то…
— А почему я должна выбирать кого-то одного? Можно и с двумя замутить.
Тэ Хи усмехнется, сердце непривычно сожмется в груди между тем. Она учила Ге простому — если нравится, так и говоришь. Пробуй. От этого никто не умирал. А сама, как только поняла, что т е р я е т с я… сбегает за свою иронию и броваду. Она бы с удовольствием даже начинать не стала, но поздно. Еще в августе стало поздно.
Еще один поворот на высоких каблуках, останавливаются перед комнатой невесты, дверь в которую оставлена приоткрытой, а теперь и вовсе распахнута. 
—… так вот насчет дорамы, о чем я…
— Тихо, — прерывая неожиданно и славливая ничего не понимающий взгляд Чжи У. Вечно долго доходит. Тэ скользит взгляд по силуэтам – черному и белому. Тэ улыбнется. Улыбнется как-то по родному, радостно, мягко. Покачает понимающе головой и прошепчет все еще тормозящей подруге: «А про них сценарий написать не хочешь?» и кивнет головой вперед. Чжи У заглянет через плечо и тоже улыбнется.
— Это идея. Мне нравится.
— Оставим их. Пока что. А то это слишком неловко, — закрывая осторожно дверь от греха подальше.
***
[float=left]http://funkyimg.com/i/2zaYY.gif[/float]Занавески песочные практически не пропускают редкий, беловатый солнечный свет, пробивающийся сквозь пластиковые окна. Вторая половина дня выдалась чуть прохладнее отчего-то первой, по ногам пробегает случайный порыв ветерка, гуляющего по скользкому полу. Ступни сквозь тонкий капрон белых чулок мерзнут \я вообще на самом деле легко замерзаю, меня всегда придется с о г р е в а т ь, справишься?\, поднимает ноги поочередно — то одну, то другую. Жмется, проводя руками по плечам, которые теперь не защищает даже тонкий эластичный материал платья. И правда прохладно, но на плече еще горит, еще цветет алым цветком, похожим на ее любимые розы его поцелуй и поэтому далеко не так холодно. И поэтому, даже в этой просторной комнатке, в которой такое чувство кондиционер включили — тепло. Уголки губ самопроизвольно взметнутся вверх, как только вспомнит снова, как согревал её до безобразия холодные руки в своих, всегда теплых руках. Вспомнит и зависнет, забудется безбожно, сжимая ткань уже другого платья в руках, прижимая последнее к груди. Некстати вспоминает диснеевский мультик «Золушка», когда принцесса со всей задумчивостью говорила: «Мы должны одеться». Так вот, Ге.
Ты, вообще-то должна одеться.
Машинально проведешь пальцами по кольцу, теперь уже другому, еще более значимому и получаешь чувство уже привычной завершенности и покоя. Металл снова холодит подушечки пальцев, напоминает о том, что это не сон. Не сон, Ге, не сон, смирись и пойми уже. Так непривычно, милый, было даже на несколько часов расставаться с тем самым первым кольцом, от серебра которого пахло кокосами, тропиками и океаном. Так хорошо теперь на самом деле украдкой любоваться на другое кольцо на собственной руке и переводить взгляд на твою руку, вспоминать, как дрожащими пальцами до этого надевала его, ужасно боясь выронить. Все дело в том, милый, что открывшаяся реальность намного лучше любых снов и самых великолепных фантазий.
Руки теперь.
Теплые.
Джун, не знаю, заметил ли ты, но ты всегда пытался меня согреть, а мне всегда было тепло. Из-за тебя.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2zaZ1.gif[/float]Зимний ветер цепляет за щеки раскрасневшиеся, морозец легкий пробирается под шапку с забавным меховым помпоном \Тэ пообещала, что выбросит эту шапку при первой же подвернувшейся возможности\ желтым, похожим на совершенно неуместный в январе одуванчик. Под ногами заледенелый асфальт, по новостям не устают трещать о постоянных авариях и несчастных случаях, переломанных конечностях и прочих неприятных вещах, которые ну совершенно не хочешь слышать днем или с утра, но под ноги такие новости все же смотреть заставляют – упадешь еще. Ненароком. Может именно поэтому Ге не любит гулять в одиночестве, потому что никто не знает, когда в ней проснется эта неожиданная неуклюжесть, когда ноги заплетаются на ровном месте, а друзья выгибают брови и спрашивают: «Ты пила что ли?», когда ты уже месяц как пьешь сплошные соки и воду \самую дешевую, за 500 вон\ — почти что обидно. Жемчужные снежинки коснутся кончика носа, смахнешь руками, нахмуришься. Замерзли. Твой кофе давно выпит, у куртки как назло нет карманов \никогда больше не куплю куртку без карманов\, руки краснеют мгновенно. Холодно, правда что. Иней разбегается по стеклам витрин, вырывается пушистый клубок белого пара изо рта. Холодно, а ты забыла варежки. Снова, ты постоянно их забываешь, а мать сокрушается, что ее руки  похожи не на руки девушки, а на руки как минимум разнорабочего — нельзя зимой без перчаток. Кожа будет сухая. Поддевает сапогами какую-то ледышку, с небывалом сосредоточением елозит ее по асфальту, в итоге таки поскальзывается, нелепо проводит рукой по воздуху, падает на копчик, ощутимо-больно. Синяк будет. Ге ойкает, потирая ушибленное место и с недовольством рассматривая мокрые пятна на джинсах, которые пусть уже далеко не новые, но все равно — жаль, совсем не хотелось в выходной, свободный от всех этих пар и зачетов ходить в безобразных буроватых пятнах от соприкосновения с асфальтовой поверхностью. Стылый воздух дрожит. Небывало холодная зима.
Тень нависает, Ге вскидывается, расплывается в улыбке, слегка уже неловкой впрочем, протягивая просительно, словно ребенок обе руки навстречу, с возгласом хныкающим: «Подними меня!». А поднимаясь, выравниваясь улыбаться шире, когда словит выражение лица.
— Да, да, неосторожная, знаю. Ну, синяк, ну подумаешь, синяк! Ты чего так долго, у меня тут руки замерзли, смотри, — жалуется, протягивая окоченевшие ладони.
Джун, ты всегда забавно хмурился, а мне всегда и постоянно хотелось пальцем между бровей провести и разгладить складочку. Ее часто называют «мышца гордеца», говорят, потом будут морщины. Все из-за меня, тебе совсем не нравится, когда мне х о л о д н о. — У меня в голове исторические даты за несколько веков, не заставляй меня помнить еще и про варежки.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2zaZ2.gif[/float]Ты напоминаешь мне брать зонтик осенью, ты говоришь мне носить шапки и варежки, укутываться шарфами, хотя знаешь ведь — у меня хорошее здоровье, я редко простужаюсь.
Зима 2013. Это далеко не первый Новый год, который удается встретить вместе, нет. Это первый Новый год, когда забываясь, не дурачась совершенно говоришь ему, прохожим на улицах, друзьям. Говоришь всему свету, отражая ответ в звездное застывшее небо над головой \уже вечер, не такой уж поздний, но зима ведь\ свое: «Любимый» и на этот раз не добавляя приставки «друг», которая, ему, наверное, за все это время поднадоело \ты должен проворчать, что «слабо сказано». И лишь иногда прибавляя «мой» и «мужчина».
У него с детства руки удивительно теплые, она же порой напоминает себе лягушонка, у которого хладнокровие. Ге знает, что протянет руку и ее обязательно согреют. И пусть кожа сухая, пусть руки совсем не принцессы, а если и принцессы то, скорее Золушки, п у с т ь. Но Ге нравится протягивать эти руки ему, чувствовать теплое дыхание пальцами, отпуская нежность кипучую растекаться по венам горячим глинтвейном теплоты, кажется даже на языке появляется какой-то особенный привкус, расплывается по губам улыбка. Мягко.
Мне с тобой хорошо. Мне с тобой нежно. Мне с тобой тихо. Мне с тобой тепло.
Не в первый раз Джун так сосредоточенно-серьезно берется греть ее несчастные руки. 
— Может купить варежки?
— А мне нравится и так, — наклоняя голову к плечу и чувствуя, как ветер играется с волосами длинными, темными, забавно надувая губы и выпуская очередной клубок пара седоватого изо рта.
На улице не было снега — он только-только в воздухе светится этими алмазными снежинками. У меня нет ни мандаринов, ни игристого вина, ни традиционных новогодних угощений. Но тем не менее у меня есть свой маленький праздник. Очень свой, очень личный. Очень лунный. Очень… мой. На несколько дней исчезают дела, работа, планы, графики и схемы. И я просто могу быть любимой женщиной. Сидеть вечером рядом и не думать, какие задачи необходимо решить завтра.
Я буду говорить, улыбаясь уголками губ и целуя тебя в макушку. Я буду рассказывать тебе новые истории из своей вроде бы ничем непримечательной жизни, а ты — смеяться в ответ и фыркать добрым теплом мне в губы. Я буду рассказывать тебе о том — как люблю тебя и какие же все же теплые.
Твои руки.
Они были так счастливы, что любая непогода бы не смогла помешать им. Она улыбалась, а Он целовал её улыбчивое лицо, по которому стекали капельки растаявших снежинок, девушка же в ответ не прятала своего лица, а с удовольствием подставляла его для поцелуев. Их крепкие объятия иногда прерывались только для того чтобы осыпать поцелуями руки друг друга, но потом вновь они сливались в объятиях, словно древние ветки деревьев, что со временем врастают друг в друга и их уже ничто не сможет разлучить, никогда...


Ге как раз пытается расправить свое платье, кончающееся где-то у колен, куда более простое, возможно менее волшебное, возможно теряющееся на фоне бывшего недавнего великолепия белого фатина и бесконечных кружев, похожий на иней или изморозь. И, тем не менее — переодеться нужно, необходимо, если хочешь \а я хочу\ танцевать как в те старые и добрые времена на студенческих дискотеках, забываясь. Если хочешь быть чуть свободнее — будь чуть проще. Ге как раз пытается очнуться, хотя бы ненадолго, хотя бы попытаться почувствовать ногами почву и еще желательно гравитацию, но гравитации все еще нет, все еще п а р и ш ь в воздухе. Джун, но ты же невозможный — ты толком не даешь отойти от одного взлета, как поднимаешь еще выше. Может ли быть что-то выше звезд? А если я скажу, что еще как?
Ге улыбается, улыбается широко одними губами, все еще стоя спиной, глаза прикрывая на миг, когда касается её щеки мимолетно. Все ещё помнит, все еще не забываются поцелуи то со вкусом шоколадного бисквита, то отдающие деревом, апельсинами сушеными и теплой стариной. Все ещё помнит мурашки по позвоночнику, снопы искр перед глазами, помнит вечно до приятной дрожи трясущиеся коленки и тяжесть внизу живота, волной вулканической разливающийся, тянущая, желающая утянуть дальше положенного, только кажется скоро границ не будет наблюдать и вовсе.   
Я не могу сказать тебе всего того, что чувствую, потому что снова не хватает слов и нет такого языка, который мне бы помог. Загляни я в словари и поставь на уши всю лингвистику — слов, увы, нет. Их не хватит, нет такого слова, которое бы описало все многообразие чувств. Возможно, мне стоит написать? Я напишу тебе о том, как не хватает воздуха, и больно, и сладко дышать груди, в которую  обезумевшим бесом врывается красота. Я напишу тебе о том, как сложно устоять на ногах, когда весь мир, огромный, великий и прекрасный — вдруг встает в полный рост и улыбается. Я напишу тебе о том, как не хватает сил — просто любить, и любовь в сердце закипает и льется через край, щедро орошая воздух, сплетенный воедино нашим дыханием. Я напишу тебе о том, что давно дышу небом, поделенным на двоих и ничего уже не поделаешь. Без тебя никак. Никак, слышишь?
— …никак, — продолжая собственную мысль, потому что у Ге на самом деле уже все практически через край переливается и молчать невыносимо. Захлестывает. Понимает, что снова начинает говорить загадками, приподнимает плечи, подается назад слегка, слегка облокачивается спиной. Отчасти от того, что хотелось оказаться ближе настолько — насколько возможно. Отчасти от того, что ноги отказываются держать и удерживать. Осторожно-осторожно скользит руками по его запястьям, снимает с плеч собственных, опускает, обхватывает, таким образом снова оказывается в тех же объятиях со спины. Руки на животе. И его и свои. Поглаживает, снова едва касаясь подушечками. Воздушно, нежно. Как только умеет. — Я давно уже часть тебя, Джун, без тебя я не я… Меня нет… Без тебя никак уже, слышишь? — в пол оборота развернется, из объятий до конца не выпутываясь, переплетая пальцы. Близко-близко, не понятно кого с ума собираясь свести — его или… себя. — И еще… — понижая голос до какого-то шепота, глаза потемнеют на какую-то долю секунду. Взгляд говорящий, говорящий слишком многое, что скрывать бы стоило. Тревожно разум говорит пытается с ней: «Стоп. Dangerous. Давай п о т о м. Давай не сейчас». Ничего не знаю. Никаких потом. Практически опаляя ухо собственным дыханием сбитым. — …откуда рубашка? И что случилось с той, которую мы выбирали? — лукавые всполохи в глазах. Отходит, забавляясь, отходит на несколько шагов, поддерживая руками плечи платья.
А застегнуть, Ге, Ну. 
Дурашка, Ге.
Нет, на самом деле дурачиться совершенно не хочется, потому что все еще т о п и т. 
— У меня слишком много разных мыслей в голове теперь появляется, когда я об этом думаю… — тянет, улыбается солнечно-радостно, подсмеивается, делая «серьезное» выражение лица, даже пытаясь нахмуриться, но нет. Все дело на самом деле в том, что эмоции бьют настолько через \за\ край, что невозможно с ними справиться совершенно. Вот и кидает, бросает из одной крайности в другую волнами, забрасывает. — Чего я не знаю, пока вы переодевались там? А может я чего-то не заметила и там еще что-то поменялось? — ловко неожиданно становится на каблуки, снова слегка покачиваясь, впрочем. 
В глазах всполохи, лисы. Играешься. Серьезна? И то и другое. Вас, наверное, уже ждут с подозрением поглядывая на пустующие места во время небольшой паузы, пока все разошлись по разным углам для разговоров. Отец наверняка высматривает, ничего поделать с собой не может, а мама одергивает. Вас, наверное, еще немного и заподозрят в побеге, но что поделаешь.
Джун, ты может быть не знал, но за дурашливостью и ребячеством привычным вроде бы — прямые ответы на некоторые вопросы. И когда я подшучиваю — это совсем не значит, что я хочу чего-то меньше. Совсем нет. Мы оба немного… потерялись здесь в этой комнате с окнами высокими, задернутыми шторами и освещенными бережным мягким светом люстр больших. Потерялись здесь друг в друге, как обычно. Мы с тобой немного\много неисправимы.
Ге сохранит равновесие, подойдет снова ближе. Поправит бабочку черную, аккуратную, делая вид, что слишком занята выявлением других странностей помимо рубашки, которую по воротнику распознала легко и просто. Она легко распознает его, легко заметит изменения. Вместе же выбирали.
— И чем вы таким занимались… — брови хмурятся, глаза смеются.
Но она лишь делает вид, что занята. Все не так, все чуточку проще. Смахнешь руками воображаемые пылинки с плеч пиджака, цокнешь довольно языком, переведешь взгляд улыбающийся, с ч а с т л и в ы й взгляд на лицо. Секунда. Другая. Бесконечно, кажется долго. Серьезнеет медленно.
— И еще, знаешь что… Я ведь не должна была разрешать себя целовать. Потому что ты спросил. О таких вещах не спрашивают. Такие вещи просто берут и делают. Нет? — руки все еще на плечах, благодаря каблукам небольшим хотя бы немного повыше, но все равно приходиться чуть-чуть потянуться и сделать то, что, собственно и хотела сделать сама изначально. Как будто бы за сегодняшний день, который еще даже не кончился — поцелуев было мало. А ей все not enough. Все мало, серьезно. Руки с плеч упадут, нос улавливает запах сосновый, с примесью меда \вот уж интересное сочетание\, ладони к лицу, притянешь еще больше, бесконечно медленно, бесконечно прекрасно, бесконечно желанно. 
Джун, понимаешь ли, в чем загвоздка? Ты такой единственный – такие разве еще где-то бывают, ты только не отговаривай, не поможет. Джун, понимаешь ли, в чем загвоздка? Ты такой родной, ты на самом деле всегда таким был, просто не догадываешься до конца, просто в с е й истории не знаешь, а я почему-то так о ней и не расскажу, сохраню эту историю на последок. Если бы знала все заранее, наверное, рассказала бы сразу, а пока… а пока просто хочу поцеловать тебя хотя бы еще один раз. Часы ведь еще не пробили двенадцать, Золушке еще не пора превратиться в тыкву, а значит, пока волшебство длится \я знаю, знаю, что волшебство у нас особенное и не имеет свойство заканчиваться\ Золушка может делать то, что душа просит. А душа просит… тебя?
Ге оторвется, покачнется таки неловко подворачивая ногу – каблуки подводят, каблуки это не твое. Может быть все же стоило сменить их на простые на первый взгляд балетки, которые были бы гораздо более устойчивыми.
Подхватывает, придерживает за спину, возвращает её в вертикальное положение вертикальное. Хе Ге улыбнется открыто. Шепнет: «Знала ведь… что поймаешь». Всегда ловил и про бейсбол уже нет смысла даже напоминать. Если у меня есть свойство падать это лишь значит, что я при этом точно уверена, что упасть попросту не смогу. Я не смогу пораниться по определению, если рядом ты, а ты ведь рядом. Мне всегда есть куда падать. В твои руки. В твою любовь.
Вечное falling in love.

— Что с прической у меня? — через некоторое время, возвращаясь к зеркалу. Стилиста бы позвать, вернуться бы на секунду на землю и уделить немного внимания гостям, которые тут и ради них в том числе, а не только ради шампанского и свадебного тора \кто из знает, конечно\. — Я все еще красивая? Даже лучше светловолосых высоких девочек с длинными волосами? — глаза сощурятся, она все еще может шутить каким-то образом после всего, после откровенной нехватки кислорода, после подкашивающихся коленок, после ударов колоколом по затылку и полнейшей на самом деле дезориентации \иначе почему думаешь я даже на таких каблуках устоять не могу?\. Ге совершенно неожиданно переводит тему в то самое русло, в ту самую степь, будто вспоминает не такой уж давний на самом деле в и з и т  в сентябре.
Она действительно была красивой, Джун. Вот очень. И волосы у нее были длинные, а мне пришлось все же постричься, потому что солнце в августе было до ужаса беспощадным, но ты, в принципе знаешь. Я все еще ношу на размер меньше, чем до экспедиции. Но я больше не вижу кошмаров. Не обидно, если ты именно на нее внимание обратил бы. А ты обращал? Я в тот день так и не спросила, попросту не успела.
Поправляет платье сама, рукой поманит к себе, для вполне очевидного уже и не первого:
— Застегни мне платье. И я серьезно, Джун. Застегни, — наконец-то понимая, что постоянно ходить в платье, которое провисает на плечах и спиной открытой настолько, что видеть можно только одному человеку — все же как-то не хорошо. — Спасибо, на этот раз лучше получилось, — легко чмокнет в щеку на какой-то миг превращаясь в обычную дурашливую Сон Хе Ге. 
Хе Ге покрутится перед зеркалом еще несколько раз, платье легче в несколько раз, подол шуршит, все еще напоминая крылья ангела. И тоже кружится — все как она любит. А ты не хотела покупать белое платье, поддаваясь каким-то своим призракам из прошлого, которые нашептывали всякую чепуху.
Кто-то стукнет в дверь несколько раз, ненавязчиво, но настойчиво. Время в этой таинственной комнате действительно по своим законам движется, а этот стук имеет свойство напоминать об остальном мире, о мире, который их вообще-то дожидается и начинает немного, слегка… волноваться.
— Почему мне теперь кажется, что я захожу в спальню новобрачных… — Тэ Хи осторожно протиснется в дверной проем, снова прикроет за собой дверь. — Голубки, не хочу портить ваш медовый месяц, но еще немного и гости либо подумают, что вы сбежали, либо поймут, что вы день с ночью решили перепутать… — усмехаясь, заставляя невольно начать лицо краской заливаться и снова прятать это лицо на е г о плече. Также делала каждый раз, когда тебе делали комплименты друзья, когда родители сказали столько всего. Ге, ты вроде хорохоришься, но всегда смущаешься неизменно, когда тебя хвалят. А теперь просто… просто неловко, поэтому снова утыкается носом в плечо пиджака, славливая запах туалетной воды и все того же геля для душа, на этот раз умудрившись различить еще и что-то цветочное, вперемешку с амбровыми.
— А ты  чего так долго? Пришлось справляться своими силами… — хмыкает, вспоминая, как справлялась «своими силами».
— А мне кажется, тебе не на что жаловаться… — и снова взгляд совершенно недвусмысленно окидывает то ее, то Джуна. — ободок.
— Тэ, помада не смазалась? — выдавая себя с потрохами, получая еще одну полуулыбку.
— Не особенно. Нужно узнать марку. Вот это я понимаю качественная косметика. Эту так просто не сотрешь, даже не пытайся. Вам, ребята, придется очень постараться. Если вы понимаете, о чем я, — легонько подталкивает в сторону выхода, чтобы они на этот раз не подумали не дай боже задержаться.

Ге аккуратно садится за стол, вертит в руках бокал с шампанским, выпивает, чувствуя на языке приятный пряный вкус с оттенками груши и свежеиспеченного хлеба. Пузырьки все еще шипят где-то, попадают в нос. Допивает до конца. Гости, как только наконец убедились, что их не кинули на произвол судьбы зашевелились, зашумели нестройным хором. Ко второй половине дня все разумеется голодны, а у нее еще и в горле от чего-то постоянно пересыхает, благо шампанское услужливо как-то стоит рядом, бокалы периодически обновляются. Совсем не плохо. И, разумеется, за все это время ты ничего не ела с самого утра. Во рту не было и маковой росинки, так что все, что есть на столе съедобное кажется очень даже привлекательным.
У шампанского вкус все еще очень приятный, если честно, да.
— Не смотри так на меня, это всего лишь первый бокал шампанского за все это время… — улыбаясь и не глядя в его сторону, но точно чувствуя этот взгляд, тянет, тянет сквозь улыбку. — Ничего со мной не будет, все не так безнадежно.
Попробуешь чапче, осторожно придерживая палочками. Подцепишь роллы, а потом в горле снова пересохнет в который раз. Это всего лишь второй бокал, кто же виноват в том, что они так быстро наполняются?
— Вот, попробуй, давай, не сиди букой и не следи за мной, ну, — Ге улыбнется солнечно-радостно, возможно даже через чур, одной рукой придерживая палочку, а другую подставляя под нее — чтобы ничего не уронить и не испачкаться раньше времени. — Ну, вкусно же? Мама готовила, хотя я говорила, что за еду заплачено. Я думаю это должно быть очень вкусно, Джун. О, погоди, — осторожно большим пальцем уберешь крошку из уголка рта, пробегутся по телу электрические импульсы разойдутся у самой. — так лучше… — с какой-то особенной, только тебе понятной мягко-тягучей интонацией.
Кто-то тронет за плечо.
Родители уезжают.
Нужно проводить.

Ближе к вечеру на улице уже совсем прохладно, поэтому Ге на всей дороге от здания Raum до ворот передергивала плечами и вздрагивала от каждого случайного порыва ноябрьского уже ветра. Мама не зря говорила, что дочь не в меру мерзлявая. Хе Ге и летом заворачивается в одеяло, видимо находясь в каких-то отчаянных поисках уюта, любит укрываться с головой, постоянно натягивая это самое несчастное одеяло на ноги, если оно сползает. Жмешься ближе к Джуну, слабо протестуешь против того, чтобы пиджак на плечи накинули – да, это все же не апрель. Где-то за воротами этого отеля с его идеально ровными, все еще зелеными газонами подстриженными и божественной архитектурой, осень, подходящая к концу, дождливая и сумрачная. Мама о чем-то разговаривает, хохочет, повторяет постоянно: «Точно-точно», даже любопытно в какой-то момент становится.
Мне действительно хотелось бы, чтобы наши родители подружились, Джун. Потому что я не знаю родителей чудесней, пусть мое мнение и субъективно, возможно.
Да, возможно сейчас холодно, темнеет как-то так быстро, что разочаровывает – не успеешь моргнуть, запомнить для себя солнечный свет, как уже вроде как вечер, вроде как сумерки темные, сохраняющие в себе кое-где оттенки индиго.
Да, Ге думала об апреле, о весне такой юной и прекрасной, дышащей приторно-пьяными цветами вишни, опьяняющая и навевающая воспоминания о дожде, танце и этой вечной музыке под которую сегодня снова удалось взлететь. А теперь, сжимая его руку в своей руке, неожиданно понимает, что иначе быть не могло. Ей не нужен апрель, ей действительно совершенно не нужно было так долго ждать. Эта поздняя осень ей нравится. Потому что, когда холодно — кто-то близкий всегда может согреть. Это время тоже прекрасно, Джун, ты знаешь?   
Нас с тобой обнимает время простуд и дождей, опавшей листвы и юных заморозков, время горячего чая в озябших руках и рождения новой скорой зимы. Мы будем дышать на окна и писать на мутных стеклах о любви, или напишем свои имена, которые конечно же сотрутся, а в душе где-то отпечатаются навечно. Мы будем заворачиваться в один плед, греясь в уютном теплом свете нашего дома \мое любимое слово «небо», мое любимое слово «дом», мое любимое слово «наш»\. Разве можно не любить т а к у ю осень?
Скрепят шины инвалидной коляски по гравию хрустящему, Ге вырвется таки вперед. Дядя не был самым шумным гостем, зачитав свою короткую речь и шутливо попросив скатить его со сцены обратно. Иногда она ловила на его лице выражение задумчивости и какой-то грусти, которое, впрочем, сразу исчезало, как только он обращал на нее внимание, как только чувствовал ее вопросительный взгляд.
Дядя рассказал все не в речи. Он рассказал все лично.
Несколько часов назад
— Почему я так и не женился?... — взгляд дяди проскользит по колоннам, рука поправит красный галстук. — Потому что всегда был однолюбом. Сбежал в Америку вместе с ней, но пожениться мы так и не успели. Я бросил университет, пусть я был первым из нашей семьи, кто смог пойти учиться на инженера, устроился в Америке разнорабочим, копил деньги на кольцо. Я бросил свою семью в Корее, а на меня было столько надежд, позицию своего отца ты знаешь… А она потом вернулась. Сказала, что не может так жить, что ошиблась. А я остался. Не смог вернуться. Родители так и не простили до конца, а все, что мог я посылать деньги твоему отцу, когда узнал, что у них родилась дочь. Знаешь, я так долго прожил в Штатах, что собственное имя уже странно звучит корейское. Твой отец будто специально постоянно зовет меня: «Дон Хван» постоянно.
Ге сильнее сожмет ручки у инвалидного кресла. Дядя говорит на удивление спокойно. Разумеется, прошло столько лет. Это называется смирение.
— Но я никогда не жалел, Ге. Жизнь не такая уж и длинная на самом деле. Жизнь — это на самом деле один короткий день. И нельзя растрачивать ее сожаления о сделанном. Куда хуже – никогда не попробовать. Я обжегся, но я узнал, что это такое. Разве что родители… нужно пока можешь говорить все, что думаешь, все, что хочется. Никогда не знаешь, что ждет тебя за поворот дальше, Ге, но иногда лучше этого и не знать. Oh, Jerry, don’t let’s ask for the moon. We have the stars! «О, Джерри, давай не мечтать о луне: у нас есть звезды» (люблю этот фильм). Если ты счастлив в данный конкретный момент… За это и стоит хвататься. Из этого и складывается жизнь, о которой ты потом скажешь — я был счастлив. Мы сами создаем свою жизнь и только нам самим решать — какой поворот будет следующим. От нас это зависит. Каждый из нас должен взять на себя ответственность за свой мир. Жизнь — сложная и интересная штука. «After all, tomorrow is another day!»  как говорят у нас в Америке.
Хе Ге опустит руки на плечи, которые кажутся хрупкими необычайно отчего-то. Дядя разумеется болеет. Дядя, ты все же очень сильный человек.
— Разве это не из «Унесенных ветром»? Ты же не любишь мелодрамы и говорил, что книжка ни о чем.
— Книжка ни о чем, а Вивьен Ли красотка все же.

Родители прощаются \именно прощаются, будто мы живем на разных планетах как минимум\ слишком долго, начинают неожиданно говорить о всякой ерунде, или же постоянно вспоминают очередные подробности со свадьбы, все новые и новые. Ге вспоминает, как они танцевали несколько часов назад, будто вспомнив собственную молодость, вспомнив, как познакомились на танцах \мама любила говорить, что отец имел несчастье отдавить ей все ноги\. Ге еще раз обнимет маму Джуна \знаешь, мои родители потом скажут, что были просто покорены твоими на свадьбе, хотя до этого были ни в чем не уверены\. Даже отец увлекся разговорами о своем любимом бейсболе и не забыл сказать, что знает места для рыбалки в открытом море лучше чем то-либо, зажегся этой идеей совершенно \может потому что единственным человеком, кто соглашался ездить с ним или смотреть с ним бейсбол была я, но я никогда при этом в этом не разбиралась\.
— Не ходи в платьях, когда совсем похолодает — это вредно ты простудишься, я оставила сливовое вино, ты же знаешь, никто его не делает так хорошо, как мы, попробуете потом… — мама будто поняла, что пора уезжать и решила сказать все, что еще не сказала и вспомнить все детали и советы, которые могут в совместной жизни. — Что еще… Не забудь пить настойки, для женского здоровья они полезны.
— Мам… — предостерегающе уже, потому что кто знает, в какую степь понесет ее мать, когда она растрогана.
— Поехали уже, холодно, — заметит отец, неловко потирая шею. — Что заставишь их торчать под этим ветром?
Мать отпустит, соглашаясь в кои то веки с отцом, хотя обычно они не упускали возможности поспорить. Отец еще раз обнимет ее, осторожно-нежно. Взгляд на Джуна. Обнимет тоже.
Не знаю, что шепнул негромко. Было ли это: «Я за тобой слежу» или: «Я на тебя надеюсь». Правда не знаю, а мне не рассказывали, еще больше интригу растягивая. А со мной нельзя так. Я слишком люблю тайны разгадывать.
Джун, твоя мама очень трогательная, я действительно не ожидала и это еще раз подтверждает, что нельзя делать поспешных выводов о людях. Никогда. Еще раз обнимет крепко, у Ге едва пиджак с плеч не сваливается, но все равно тепло. Безумно тепло. Родители не просто трогательные. Они удивительные. Потому что они родители.
http://funkyimg.com/i/2zaYZ.png
— У тебя прекрасные родители, Джун. — вглядываясь машинам вслед, как-то задумчиво. — Это, наверное, для тебя очевидно. Ты должен чаще им звонить, серьезно. Родители… такие трогательные порой, так? Мы будем такими же? Это так забавно, что твое первое слово было «летать», кстати. Моим первым словом было «папа». Ты, наверное, был очень милым в раннем детстве! Я бы посмотрела, я даже завидую тем, кто все же видел, айгууу — словно ребенок, за щеку дернет, словно действительно собирается сейчас начать сюсюкаться, словно с младенцем.
Ловит этот взгляд почти возмущенный, пожимает плечами.
Я твоя подруга, Джун. Я твоя любимая, Джун. Я твоя жена, Джун. Я совмещаю  в себе слишком много, а мне это нравится безумно. 
Я могу дурачиться, подшучивать.
Я могу флиртовать, пусть и не умею этого, кажется, делать.
Я могу… меняться.
Возвращаясь обратно, убедившись, что машины отъехали, мигнув фарами на прощание и растворившись в остывшем воздухе, петляют по дорожкам проходят мимо кустов, фонариков уличных. Подсвечивается все. Руки теребят пиджак на плечах.
Ге смотрит на него внимательно, а после отвернется, замечает между делом:
— Знаешь, что мне сказала твоя мама? Она сказала, что тоже плохо готовила. Это так мило, серьезно. Но только… откуда она узнала о моих убийственных навыках? Мм? — Ге притворно нахмурится, покачает головой. Еще несколько шагов в сторону здания.
Остановится. Всмотрится.
— А еще твоя мама сказала мне… «просто люби его, с остальным он справится».
Уже не стрекочут вечные спутники лета цикады – лето прошло. Издалека еле-еле слышна музыка и чей-то веселый смех, громкие разговоры в месте, где нас пока нет.
Так гостям хорошо без нас или…
Побег от себя похож на побег от неба. Можно возвести стены, загородиться потолком, но оно как было над твоей головой, так там и останется. Я так долго убегала от себя, что сейчас, когда захлебываешься счастьем в этих осенних сумерках, жалеешь бесконечно. А ты ведь то самое небо, от которого я совершенно не хочу убегать. Понимаешь, мы срослись душами. Понимаешь, мы проросли друг в друга. Вещами, словами, мыслями, чувствами, делами. Стильные мужчины пахнут дорогим парфюмом. Влюблённые мужчины пахнут своей женщиной. Твои губы пахнут мной, в твоих глазах всегда отражаюсь я, я действительно вижу в них свое отражение, понимаешь? Понимаешь, я все никак не могу объяснить словами эти чувства, а может быть и пытаться не стоит? Не стоит объяснять это чувство, это что-то трогательное, ласковое, щемящее, легкое и надрывное… Понимаешь?
Я касаюсь рукой, провожу ладонью… и чувствую, как бьется жилка на твоей шее. Тук-тук.
Тук. И тонкая струйка света пишет на твоем предплечье свое имя. Так часы отмеряют время. Тук. И еще один вдох. И мгновение замирает, чтобы дать возможность впитать все в себя до конца. Так стучатся в дверь. Тук. И вздрагиваешь всем телом. Еще один вздох. Это ритм моей жизни, метроном дыхания, музыкальный такт нашей с тобой любви. Положу ладонь на грудь, придержу руками пиджак, который норовит соскользнуть с плеч. Тук-тук. Точно так же, в унисон, бьется мое собственное сердце. Тук. Тук…
Поцелуй меня в сердце. Поцелуй меня наизусть. Поцелуй меня насквозь. Поцелуй меня.
Все еще not enough, Ге? Для меня это поцелуй в сумерках, для меня это поцелуй со вкусом ноября, тишины и сосны с медом. Спокойно-медленно, чуть чувственней, чем ожидалось, но это уже необратимо. Имеем право. 
…нам без гостей?
А на небе — звезды. Самые обычные звезды на самом обычном небе. Ге не отходит, не отходит ни на один шаг, оставаясь в близости миллиметровой, поднимает голову к небу. И хочется просто смотреть, показывать на них пальцем, улыбаясь, и говорить: «смотри, как красиво». И даже названия вспоминать как-то не хочется, звезды сегодня кажутся чуть ближе обычного и чуть добрее. Звезды сегодня кажутся слегка не такими одинокими, не такими бледными, пусть их даже пока не много. Небо смешало в себе оттенки серо-голубого и темно-синего, цвет получился не самый чистый, но все равно отчего-то приятный. Где-то на горизонте догорает последняя полоска оранжеватая. Осень торопится заканчивает дни, наплетает тени и сумрачность, но именно это осень оправдывает в с ё, оправдывает огненный пугающий август и неожиданно-холодное лето без_тебя. Когда-нибудь мы и вовсе перестанем возвращаться в то время, потому что серые будни заполнятся счастливыми моментами — это то, во что хочется верить.
Объятия со спины мягкие и поцелуй в макушку в долгом-долгом. Настолько долгом, что это уже не поцелуй, а нечто другое, чему не дано определений. Ге кажется, что макушка необычно-горячая у нее, на солнце похожая.
— Джун, ты когда-нибудь чувствовал себя звездной системой?
Моей звездной системой.
Мы не из тех, кто стремится к новому повороту. Мы из тех, кто создает их собственной жизнью.
Впереди у нас — пол жизни. И это — уже повод научиться быть счастливыми \пусть мы и умеем, мы уже давно научились\. И выходить на перепутье дорог, и вдыхать полной грудью ветра, и смеяться, просто так, оттого, что небо глубже и шире любых слов, оттого, что есть к чему стремиться и кого желать. Мы ещё успеем. Пожить, надышаться, налюбиться, настрадаться вволю \даже без этого никак, потому что это ж и з н ь\. Мы ещё успеем коснуться рукою звёзд и сочинить свою лучшую поэму. Мы еще успеем доказать миру всё то, что не смогли. Мы ещё успеем объехать весь мир и заглянуть в глаза каждой души. Мы ещё успеем, потому что впереди — есть ещё несколько минут.  Похожих на вечность.
—  Знаешь, а моя сказала мне вот сейчас, что после свадьбы всегда появляются прозвища, а я продолжаю называть тебя по имени, это, наверное, как-то не правильно, да? Так как лучше называть? Муженек, дорогой или просто… мой Джун?...
Возвращаемся.
Пора возвращаться.

— Пока никто еще не разошелся… во всех смыслах, я все же скажу. И нет, Ге, в отличие от тебя я не готовилась, потому что в отличие от тебя я не была гением и отличницей. А наша невеста и моя подруга всегда отлично училась (профессор Чхве не даст мне соврать), а теперь становится на путь отличного преподавателя. Готова поставить пару сотен на то, что Джун у нас знает краткий курс археологии как минимум за первый курс, — Тэ кашлянет, Ге усмехнется, переглянется с Джуном, пожмет плечами невинно, мол: «Я здесь абсолютно не при чем». — Когда я думаю о своей подруге я всегда думаю о… токпокки. Знаете, когда меня звали куда-нибудь выбраться это обычно были фешенебельные рестораны с заоблачными ценами или элитные ночные клубы, видимо считая, что меня ничего в жизни интересовать не может. Со мной никто никогда не спорил, не знаю почему даже… Но эта чудачка, когда выиграла у меня в нашем споре на первом курсе и сказала сводить ее на обед, отправилась в палатку с токпокки. Она никогда не обращалась со мной по-особенному, но она единственная, кого я до сих пор считаю своим лучшим другом. Потому что именно моя подруга в каком-то смысле удивительная. И, сегодня, я, разумеется, не могу не радоваться. Хочу сказать сразу, что как только первый раз увидела Джуна на пороге нашего университета, увидела, как она понеслась к нему на всех парах — всё поняла. Я точно знала, что когда-нибудь вы поженитесь, ребятки, пусть вы оба и ужасно тормозили, серьезно. Когда мы учились только, с кем бы она не встречалась, она всегда болтала о тебе даже раздражала. И бежала она всегда только к тебе, Джун (я видела это в 2008, в 2012 убегала прямиком из квартиры, в 2013 из машины сиганула я чуть не поседела с ней…). Ваша судьба не могла сложиться иначе. Потому что посмотрите на себя — кто еще так подходит друг другу, если не вы? 
— Вот же… — по-доброму пробурчишь, буравишь довольное лицо Тэ Хи глазами, как-то инстинктивно тянешься рукой к его руке, сжимаешь.
— Я не фанат романтики, я никогда не возводила любовь в сферу культа, но посмотрите на них. После знакомства с ними поневоле начинаешь задумываться о таких вещах. Джун, это конечно же очевидный момент, но я все же скажу, что Ге удивительная по многим причинам. Она умела верить тогда, когда никто уже не верил, она один из самых сильных людей которых я знаю, также как одна из самых хрупких. Вы оба удивительны, так что слова здесь излишни. Я действительно горжусь и даже восхищаюсь тобой, Джун, что ты сумел дождаться нашу Ге. Вам сказали множество красивых слов так что я…, пожалуй,  выскажу несколько советов жениху.  Так сказать, передам преемнику тайные знания.
Ге настораживается, выгибает бровь, а Тэ продолжает, улыбается довольно.
— Не советую покупать только одну шоколадку. Если будешь брать сладкое, бери сразу много, иначе есть шанс так ничего и не попробовать, В такие секунды… нет, даже мгновения, она превращается в монстра-сладкоежку и поглощает все подчистую со скоростью света. Еще наша Ге любит мифы, но если вовремя ее не остановить она перескажет их все, даже в самый неподходящий для этого момент. Ах да, она говорит во сне. Иногда что-то непонятное, а иногда начинает вспоминать о Наполеоне.
— Когда такое было? — вырывается, а Тэ отмахнется.
Кто-то пытается не смеяться, прикрывая рот ладонью, а кто-то все же подсмеивается.
— Было. Важная информация: не стесняйся выгонять её из душа. Это её любимое место, она может зависать там часами, напевая себе что-нибудь под нос или и вовсе пляски там устраивая. Если она отправилась туда совсем сонная может перепутать твой шампунь со своим – держи предметы личной гигиены подальше от ее, иначе замучаешься обновлять. А еще… Она поддержит тебя, когда грустно, но будь готов и сам вовремя поддержать. Будь готов веселить её, когда она ревет, и контролировать, когда не в меру заиграется. Будь готов слушать её круглыми сутками, когда она чем-то увлечена, зато в редкие моменты тишины ты сможешь доверить ей любую тайну и знать, что она никому не расскажет. Тебе досталась поистине удивительная девушка, и хоть я люблю её всем сердцем и совершенно не хочу оставаться одна, как говориться forever alone, но… к тебе я ее, пожалуй, отпущу. И, помни, что у тебя всегда должен быть носовой платок с собой, потому что она, как сейчас вот всегда может разреветься.
Ге не замечает, не понимает, но и правда все это время, несмотря на то что сама хохотала почти в голос, несмотря на улыбку… плачет.
Тэ не вернет микрофон, то ли забудет, то ли еще что случится. Где-то сбоку Чжи У плачет, размазывая по щекам тушь безбожно. Ге подорвется с места, несмотря на слабые протесты Тэ обнимет, обнимет крепко. Ее есть за что благодарить. Хе Ге могла бы вечно ее благодарить. За то что подталкивала, за то что советовала, вправляла голову на место и, наконец была рядом. В каком-то смысле спасала.
Почувствует приятный запах духов, обнимет крепче, а Тэ прошепчет что-то про то, что: «макияж водостойкий, но ты аккуратно, станешь пандой на всех дальнейших фотографиях».
Не отпускает из объятий, а Тэ неожиданно выдает, сжимая микрофон \я заметила, я легко заметила, что у нее тоже слезы на глазах, а ведь Тэ Хи чужда сентиментальность\:
— И, еще, Джун, я уже когда-то говорила, но… Не позволяй ей много пить, ни за что! Она становится очень-очень странной, когда напьется, а ей много не надо! Тебе повезет, если она начнет свои разговоры про динозавров, но все может быть хуже!
— Так, отдай мне микрофон, пожалуйста! — смеется, сквозь слезы, наигранно возмущается. — Ты меня поздравляешь или позоришь? — пытается забрать злосчастный предмет передачи звука.
Так хорошо иметь таких друзей, Джун.
Как у нас.
— Ну, раз старшие нас покинули, можно немного и повеселиться, нет?
Не знаю ведущего, кто лучше бы справлялся со своей ролью, чем Хун. Не знаю пары, которая так подходила бы друг другу \мы не в счет — для нас это аксиома\, как Хун и Тэ. Смесь просто ядерная, особенно если эти двое оказываются вместе. Ге чокнется бокалом с Тэ Хи. Шампанское пузырьками губ коснется, разольется по телу.
Не будем эгоистами, гостей тоже нужно развлекать.
Ге почему-то фыркнет, допивая до конца.

— Так-так-так. Все мы знаем, что наши жених с невестой, а именно Джун Ки и Хе Ге. Наша парочка Сон, знают друг друга с детства и наверняка знают друг друга лучше всех. Но давайте проверим это, а то вдруг все не правда.
Ге кашлянет, глядя на то, с каким энтузиазмом все восприняли эту идею.
Суть достаточно проста на самом деле. Тебе завязывают глаза. И… в принципе все. Отгадывать на ощупь.
Это легко, Джун.
— А почему я первая?
— А ты боишься ошибиться? — Тэ Хи подначивает, подначивает громко, практически на весь зал. А Ге слишком любит на самом деле пари.
— Нет. Это проще простого. Просто уточнила.
Где-то послышатся одобрительные возгласы, брови подруги взметнутся вверх. Покажет большой палец вверх: «Одобряю уверенность». Хе Ге поднимется со своего места, позволяя повязку плотную на себя надеть \серьезно не понимаю почему она такая плотная, неужели так боялись, что смогу подглядеть\. Джун, вся штука в том, что я тебя со спины узнаю. Я узнаю тебя по шагам и по тени, которая отбрасывается на асфальт. Мне в принципе не особенно глаза нужны, если есть руки или слух, пусть в этом конкурсе подсказывать голосом нельзя.
— Будет очень неловко, если ты ответишь неправильно! — друзья обожают подшучивать, подкалывать.
Нет, я уверена, что отвечу правильно. И уверенности придает вовсе не алкоголь, который кстати на свадьбе очень хороший – одно удовольствие. В узнавании тебя мне нет равных, серьезно. Хе Ге предварительно снимет наконец туфли, потому что равновесие теперь боится потерять.
На их свадьбе было достаточно много мужчин, половина из которых ко всему прочему не были женаты. Осторожно подойдешь, слышишь шепоток, но не различаешь что говорят.
Джун, разве я не говорила, что моя профессия — это, прежде всего, находить. И еще уметь отличать настоящие древности от откровенных подделок. Так что я достаточно быстро, как и ожидалось отгадала… тебя. Ты был третьим слева.
Ге осторожно касается плеч, извиняется машинально-неловко, потому что со стороны наверняка выглядит до нельзя забавно, дотрагиваясь то до лба, то да мочки уха.
Я бы хотела увидеть твою реакцию, если честно, но через эту повязку не видно совершенно ничего, я слишком хорошо вжилась в роль слепого.
Не то.
Не ты.
Но она будто специально задерживается около каждого подолгу, будто всерьез размышляя: «Он или не он?».
Хочу увидеть твое лицо, серьезно. Хочу рассмеяться и сказать, что: «Боже мой, но я же знаю все, давайте расходиться». Нет, так неинтересно совсем. Смех щекочет низ живота, раздражает гортань. Ей действительно становится все веселее, особенно когда добирается наконец до н е г о. Джун… Все еще сохраняется на коже этот запах, с ума сводящий. Запах деревьев, цветов с поля, меда разнотравного. Твой запах. Мне даже дотрагиваться совершенно необязательно, чтобы это понять, но так, опять же неинтересно. Поэтому я… прикоснусь. Ее губы пытаются не улыбаться, Ге также как и со всеми говорит: «Извините за беспокойство, потерпите немного». Да, Джун потерпи, немного, это же конкурс. Слишком быстро его заканчивать нельзя. По телу тепло бесконечное разливается, тепло с привкусом все того же шампанского, к которому примешивается теперь еще что-то особенное. Проведешь пальцами по переносице, спустишься к губам, замирая на одну секунду. Безумно хочет улыбнуться, но сдерживается, играя в сосредоточенность и пока получается отлично. Все также сосредоточенно, приближаясь чуть ближе, чем к остальным разве что. Носом поведешь. Интриг между нами, казалось мало \секреты еще есть, секреты разного толка\. Но я слишком любила к а с а т ь с я тебя, чтобы на ощупь, даже в кромешной тьме – ошибиться. Это попросту невозможно. Impossible. Снова к шее, снова ко все той же жилке на ней выступающей. Выпрямится удовлетворенно, скажет вслух: «Еще раз простите, пойду дальше». На самом дальше идти смысла нет, откуда-то сзади слышится смешок, кто-то кашлянет, кто-то удивленно присвистнет. 
Изобразит растерянность, изобразит достаточно убедительно.
— И кто из них всех твой муж, мм?
— Не думала, что будет так сложно… — все еще с завязанными глазами тянет, чувствуя ступнями пол мраморный. Елозит пальцами, а сама подойдет к нему, к его месту. Наберет в грудь побольше воздуха, потянется рукой к повязке, потянет и только потом, особенно не долго думая, сядет на колени к нему. Ткань мягко с глаз упадет, а ты невольно сощуришься от яркой вспышки света – успела отвыкнуть, привыкнув к темноте обволакивающей. —… так сложно сразу не сказать, где он, — по волосам потреплет, оставляя легкий, игривый поцелуй на виске, прежде чем соскочить с колен и обуться в туфли обратно, а то что за босоногая невеста, ей богу.
Гости захлопают, заулюлюкают. А Ге весело. Все веселее и веселее, серьезно.           
Я еще шепнуть успела мимолетом, но слышно. Ты должен был услышать.
«Мне очень нравится твой гель для душа, серьезно».

К слову сказать, мучатся пришлось не только ей, но и ему. Только отгадывать пришлось немного иначе \очевидно, что тебя мучить не захотели, это же в конце концов неловко, а я бы посмотрела… наверное, незамужних девушек здесь все же меньшинство\. Глаза никто завязывать не стал, просто выволокли зеркало большое в центр зала. Тут тоже все вроде бы просто максимально, вопрос только в том, кто будет зеркало отмывать. От помады. Ге хочет крикнуть: «Чур не я!», усаживаясь на банкетку перед зеркалом непосредственно с наслаждением вытягивая ноги уже в балетках, заботливо принесенных Тэ Хи из комнаты, после откровенных страданий Ге по поводу туфель. Хлопнет в ладоши от нетерпения. Кто здесь только поцелуи не оставлял, Джун. Я вот боялась, что помады точно на всех желающих не хватит, да даже мне сложно было бы разобрать – где тут чья, так что я просто запомнила место, где оставила свой п о ц е л у й.
— А если не отгадает? — Тэ Хи лукаво толкнет Ге в плечо, Чжи У настроит камеру. — А если не отгадает, то будет целовать тогда того, чей отпечаток! — громче, чтобы все слышали, а Ге ухватывает подругу за бок, щипает, Тэ отмахивается.
— Что за бред?
— А что? Ты против? Один раз? Или все — проснулось чувство собственности?
— Имею право.
В какой-то момент захотелось подойти и подсказать \может быть слова Тэ прозвучали слишком уж правдоподобно\, елозит на стуле, забрасывая ногу на ногу, подаваясь вперед. Может бы ты тоже специально так долго отгадывал, как и я, но рассматривал ты это зеркало очень долго. Еще немного, еще чуть-чуть. Еще немного, прежде чем ткнет пальцем в зеркальную поверхность. Ге не сразу даже сообразила, что действительно отгадал. Хлопнет в ладоши, подставит кулачок. Это совершенно точно наш персональный жест - кулачками стукаться. И совершенно не по-детски, совершенно нет.
— Ваа, у меня мурашки, серьезно! Даже у меня! И я не шучу, правда не шучу! Ваа... - по рукам и правда забегали. — Лучший! - палец вверх, опираясь на плечо.
— С вами, ребята, даже как-то скучно, не интересно. Вы точно не жульничаете, а? Или это Джун никого другого целовать не хотел?
Спросить разрешение — это значит получить отказ зачастую.
Поцелуи при всех — несколько другие.
Если бы можно было хотя бы попробовать оторваться.
— Я конечно понимаю, что вам итак хорошо вдвоем, но о нас не забывайте... Эй, эй!
Вне зоны досягаемости, Хун. Прости. 

[float=left]http://funkyimg.com/i/2zaZ4.gif[/float]Такое чувство, что ее будто специально от еды отрывали, чтобы напомнить об очередном конкурсе. В какой-то момент времени Ге расхорахорилась достаточно, для того чтобы стать активней всех гостей вместе взятых, становясь непривычно-шумной. Мысли начинали путаться странно, смех становиться громче, щеки краснели \я говорю — тут просто душно, все дело в духоте, ну\. Хватило благоразумия не участвовать в конкурсе с танцами \я хотела оставить силы просто\ и наблюдать с какой-то понимающей улыбкой, кивая головой на Тэ и Хуна. Тут даже говорить не надо кто победил в итоге и забрал чисто символические призы. Тэ хорошо танцует, всегда обращала внимания на себя в клубах, в которых я обычно сидела где-нибудь в углу, пока не заиграет музыка, которая действительно з а к а ч а е т \и вообще пабы меня больше устраивают\, поэтому и вызвалась на конкурс предварительно тоже туфли сбросив.
— Они бы видели себя со стороны... еще мне что-то говорила, — шепчет, умиляется, тянется на автомате к бокалу с недопитым шампанским, но его из под рук на этот раз уводят. — Да что ты такой... - икает в очередной раз, а потом хлопает танцующим.
"Ге, да ты здесь громче всех", как потом скажет Тэ. 
Через минуту газеты сворачиваются пополам и танцы продолжаются. Потом сворачивают еще пополам.
Тэ особенно без комплексов в этом плане, потому что когда газета становится такой маленькой... тут без вариантов - только на руки.
Будешь хлопать еще громче, уже не обращая внимания на вещи очевидные. А мир приобретет какие-то слегка смазанные, но все равно приятные очертания.
Гости решили отыграться сполна.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2zaZ5.gif[/float]Подушка под голову, упираешься в нее затылком, пролистываешь каталог мебели, в очередной бесполезной попытки найти детскую кроватку, которая бы тебе понравилась. У одних рейки не такие, другие слишком узкие \я подумала, а если она будет вертеться, как вертолет, она же просто головой буде ударяться постоянно\. Шуршат под пальцами мелованные страницы, неосторожно задеваешь краем указательного пальца страницу – режешься. Как-то ты сказал, что A4 опаснее, чем C4 и я готова согласиться, Джун. Встряхиваешь пальцами, шипишь от боли, словно ребенок. Сегодня один из тех редких выходных, когда вы наконец вдвоем, ты не одна, в этом отпуске, который уже кажется бесконечным, но ходить много и подолгу уже становится чем-то сложным. С каждым днем кажется Ге все больше и больше становится неповоротливой, ноги чаще отекают, она вытаскивает себя на улицу, чтобы пройтись по парковым дорожкам или улочкам района и вернуться обратно. Спина порой отваливается, Ге ни разу не пожаловалась, впрочем, изредка устало потирая шею. За это время прочитала столько книг, что голова трещит от информации. Прошло восемь месяцев с небольшим. И в последние месяцы о н а видимо решила побить все рекорды по росту. Иногда замечаешь, как потягивается, как появляется очертание пяточки. В последнее время что-то все активнее и активнее. 
— Вот мне интересно, как так вышло, что в итоге гости отгадали, тогда, на свадьбе? Помню эти подносы и крики: "Кто за девочку" и "Кто за мальчика". Мы получили кучу монеток, которые потом не знали куда девать, в итоге у нас будет девочка и… О, погоди, дай мне руку, только быстрее, быстрее! – торопливо берет его ладонь в свою, кладет на живот. — Подожди… чувствуешь? Толкается. У нее опять гимнастика… у нашей любви. У нашей Саран. Постоянно возится, когда ты рядом. Вот же, — ойкнешь, когда ваша будущая д о ч ь уже совершенно расшалится в животе. — Наша свадьба, все же была волшебной. С какой стороны не посмотри…. А я хочу пончик с шоколадной глазурью. Вот безумно.
И рассмеешься заливисто, чувствуя, что щекотно безумно. Смех отразится от потолка, вылетая на улицу, где уже давно л е т о. Теплое, солнечное лето с его душными ночами и трелями птиц на ветках, стрекотанием цикад под окнами, иногда не дающее спать, разгоряченная асфальтовая крошка под ногами и бесконечное мороженое тающее на губах чуть медленнее, чем твои поцелуи.

   
[float=left]http://funkyimg.com/i/2zaZ3.gif[/float]Дыхание сбитое, частое, сердце колотится не в такт, волосы слегка растрепанные уже, но никто не торопится что-то поправлять уже и не важно. Музыка по ушам бьет, но ей н р а в и т с я. Нравится танцевать на пару с Тэ Хи спина к спине, мотая головой и забываясь на долю мгновения, далеко не так нравится танцевать одной. Джун, ты ведь знаешь, как я это люблю. Что-то бьет в голову, когда музыка ускоряется, замедляться совсем не в стиле Ге. Где-то рядом кто-то хохочет, кто-то умудряется сделать волну. Свет белый мигает, вокруг темновато. Рука опустится на макушку, торопливо пробегаясь пальцами по невидимым шпилькам – вроде еще держатся. Можно было бы уже и вовсе от прически избавиться, остаться со своими волосами до плеч. Теперь не холодно, теперь отчего-то жарко \может быть шампанское все же было лишним\. Это только первая песня, Ге, первая.
А у него руки на груди сложены, когда наконец выцепляешь взглядом из-за угла.
Ге остановится, остановится только на одно мгновение не слишком длинное, чтобы просто посмотреть. Это просто
в з г л я д. Один. В з г л я д. Внимательно-пытливый, говорящий, но в такой темноте и не заметно. Не заметно о чем он говорит.  Шаг. Один. Второй. Третий. Разворот, еще пара движений, прежде чем все же остановиться.
— Shall we dance? Ну же, Джун. Джун-Джун, ну же, — надувая губы, икнув совершенно непреднамеренно. — Это даже не белый танец с чего ради я тебя приглашаю? — будто обиженный ребенок. Цокнешь языком. — А это моя любимая песня, вот! Да ты даже не знаешь, что играет на заднем плане играет, Ге. Потянет под локоть. Упертый. Но мой. Мой, мой, мой. — Ну и бука, пойду вон… с Со Но потанцую он тоже один! — громкое заявление, отворачивается. Удерживает. — Ну тогда п о т а н ц у й… со мной. Сейчас. — нижнюю губу оближешь, моргнешь и улыбнешься краешками губ.
Просто я на грани танца.
Просто я на грани головокружения.
Просто я на грани…
Просто я…

0

7

http://funkyimg.com/i/2zn9q.gif http://funkyimg.com/i/2zn9r.gif

Он дышит ей в шею, опускает веки и пропадает. Он безвозвратно утопает в своих чувствах, навечно. Где-то рядом едва заметна граница и до неё всё кажется хрупким, всё кажется хрустальным и тонким. Осознание посылает больше красных сигналов, заставляет остановиться в нескольких сантиметрах, замереть, выискивая из букета ароматов один — её. Этот момент когда не позволяешь себе шагнуть вперёд, когда остаёшься в определённых пределах, но чувствуешь под ладонями тёплую, на ощупь нежную, кожу, завораживает своим особенным очарованием. Этот момент, который невозможно разорвать, разбить своими руками, нет, он открывает глаза слыша её голос, мягко возвращающий в реальность. А из реальности ты пропадаешь не впервые. Однако на считанные, жалкие секунды — исчезает вновь, тонет в море ощущений, нагоняющих волны дрожи, исчезает в ней з а б ы в а я с ь. Сейчас не существует мира за окном, не существует гостей, ожидающих в зале, не существует н и ч е г о, кроме женщины в его объятьях и сильных чувств, самых сильных во вселенной. Он будет считать неизменно и до последнего, что они — самая мощная сила во всём необъятном космосе. Никак. Ты права. Никак. Её прикосновения всегда будут сводить с ума, кидать в омут безрассудства и какого-то сладостного блаженства. Её прикосновения не поддаются описанию из всех известных слов. Они наводят трепет и скажи ему совершить последнее безумие — совершит не подумав. В этих нежных касаниях огромная сила. Невероятно. Безвозвратно. Тонет в нежности. Тонет в ней.   
– Без тебя никак . . . слышу, – если собираешься свести меня с ума — ты победила. Я последний, любящий безумец и полностью твой, Гё. 
Секунды горячие и пылкие, секунды скользящие. Секунда и её голос тихий, секунда и взгляд говорящий, пойманный им мгновенно, секунда и до нельзя опасное расстояние. Медленно тянет губы в загадочной улыбке, просыпается, стряхивая забывчивость и пелену, которая вот-вот накрыла бы окончательно, застелила бы мир на неизвестную продолжительность.   
– Хочешь проверить, что поменялось? – на лице вспыхивает игривость и озорство в глазах, однако смотрит на Гё очень пристально и начинает расстёгивать пуговицы рубашки. Останавливается. Застёгивает обратно. – Хотя, ты сможешь это сделать позже, – а он как и она, впрочем, вновь напускает на себя нешуточную серьёзность, когда снова опасно близко. Рассматривает её лицо с интересном, рассматривает эмоции, плавно или внезапно меняющиеся. Ему нравится рассматривать любимые, знакомые черты. Пусть и знает наизусть, пусть с закрытыми глазами распознает, просто нравится. Безумно. Отвечает и веки опускаются вновь, отвечает на её поцелуй с каким-то глубоким значением, вновь пропадая. А потом дыхание сбито — мало, потом ощущение реальности потеряно — безразлично. А потом не хочется выпускать из своих рук, потом хочется поцеловать вновь. Всё это — запрещённые приёмы, Гё. Твои поцелуи. Их воздействие. Опасно.   
– Ни одна красота не сравнится с твоей, поверь, особенно по утрам, – смотрит на их отражение в зеркале, сияет широкой улыбкой и снова, запредельным счастьем. На самом деле, он не знает что девочки с длинными, светлыми волосами красивые. У него свои идеалы. Один. Иные не бывает, не водится в его понимании. Быть может, поэтому отчасти никогда не замечал других, никогда не смотрел. Потому что под его идеал подходила лишь одна-единственная. Сон Хегё.   
– Знаешь как ужасно сложно застёгивать твои платья? Тебе этого не понять, – наигранно-недовольно, но взгляд восхищённый, наблюдает за ней и казалось, никому не идёт так белый, как его невесте. Пожалуй, все женихи немного такие, влюблённые и видящие лишь одну женщину во всём мире. Только их особенную идиллию разрушит стук в дверь, заставит вспомнить что свадьба ещё не окончена, что ещё целая программа предстоит. Джун широко усмехается, похлопывает ладонью по её плечу, когда снова прячется.   
– Знаешь, Тэхи, было очень сложно. Я серьёзно, – окидывает подруг взглядом каким-то строгим, проходя мимо и ближе к двери. Только вздрагивает и оборачивается резко, слыша тот самый вопрос — вздох тяжёлый.  – Проверим. Вечером. Я могу рассказать тебе об этой помаде всё, что узнаю, – кидает взгляд на Тэхи, улыбается довольно, а потом они таки выйдут из этой комнаты, будто магнитами оснащённой. 

Джунки по какой-то забавной, своей особенности будет неизменно и решительно сохранять серьёзность на лице, создавать контраст с беззаботной и счастливой Хегё. Взгляд внимательный на ней постоянно, особо внимательный, когда уходит первый бокал шампанского. Легче не становится, потому что рядом несколько бутылок, слишком удобно. Хмурится. Странный ты, Джун, странный. Откроет широко рот и всё равно останется непоколебимым, очень серьёзным, и распробовав еду, коротко кивнет на её вопрос. Определённо интересный контраст, различие явное, когда она нежная и мягкая, а он хмурый и суровый, будто на нём всё ещё та парадная форма, а не чёрный костюм. Складки меж бровями немного разойдутся, разгладятся, когда Гё коснётся, на мгновение совсем разомлеет, а потом снова словно морозом схваченный. Родителей пора провожать.   

– Маам? Сколько ты выпила? – подхватывает, придерживает за локоть, а она хохочет заливисто. Размахивает руками, показывая что может идти самостоятельно, или опереться на плечо отца, на удивление более трезвого.   
– Ты же не мог расстаться с той бутылкой, я думал ты тоже напьёшься, честное слово. Вы ставите меня в ужасно неловкое положение. Мама! – едва успевает снова подхватить, но госпожа Сон — упрямая, самоуверенная особа, это знает и её муж, и её сын.   
– А ты то думаешь, в кого пошёл? В мать? Нет-нет, в отца. Надо было бокальчик выпить, – отец принюхивается, лезет прямо в лицо и Джун отталкивает очень осторожно.   
– Выпил я, выпил. 
– Яблочный сок? 
– Пап, давай не будем, вас машина ждёт.   
– Сынок, ты же знаешь что делать? Знаешь . . .  – мама ухватывается за плечо, икает и снова кидается в звонкий хохот.  – однажды я отвела твоего отца в отель . . .   
– Дорогая! – хрипловатый голос отца вырывается неожиданно, брови хмурит точно как Джун, или Джун хмурит как его отец. Оба неисправимы.   
– Продолжай. Что было дальше?
Мама разводит руками, пожимает плечами и удивительно ловко, на своих тонких шпильках выбегает вперёд, подхватывая госпожу Чон под руку.   
– Значит это правда? Когда вы ходили в отель? Эй! – родители отходят далеко вперёд, он остаётся расстроенный и обиженный точно ребёнок. А потом появляется она и расцветает улыбка, сверкают звёзды в сердце, рука в руке вновь. Идут не спеша, вдыхая этот стылый, но прекрасный вечер. Несколько раз предлагает свой пиджак и на каждый, слабый отказ вздыхает тяжело. Когда останавливаются, молча накидывает на плечи, выражая  всем полнейшую настойчивость.
– Бейсбол и рыбалка, да-да, я давно не отдыхал на природе, не помню когда последний раз занимался спортом. Давайте отдохнём вместе, – отец счастливый, посмеивается иногда сипло, обнимает папу Гё, хлопая ладонями по спине.   
– Джун, не забудь, я хочу внука! Хорошо? Постараешься? – она тянет руки к лицу, растягивает щёки пальцами, мнёт ладонями и смотрит с таким доверием, с такой надеждой, что попытки возразить обрываются.
– Через годик напомни об этом, ладно? 
– Нет! А если со мной что-то случится? И я не увижу внуков . . . год это слишком долго. Я не хочу ждать, – да-да, Гё, родители удивительные, знают способы воздействия на нас.
– Тебе пора отдыхать, давай же, садись в машину. Пап, проследи чтобы она выпила лекарство, забудет ещё. Ложитесь спать пораньше.  
– Кто сказал, что мы будем спать? – выглядывает из салона.   
– Маам, тебе только спать. 
Папа грозит пальцем, качает головой и молча садится на заднее сиденье, захлопывает дверцу, подмигивает игриво. Что за? . . .  Джун провожает машину в полнейшем изумлении, слегка вздрагивает когда рядом слышится её голос. Знаешь, родители неожиданные. 
– Ты как моя мать, вам настолько нравятся мои щёки? – с открытым возмущением.  – Не всё для меня очевидно на самом деле. Я многое пропустил. Думаешь, стоит наверстать? Если бы они жили поближе, но я знаю, это невозможно, – на мгновение задумчивый и серьёзный, каплю огорчённый и эта горечь скользит в опущенном голосе. Родители ближе быть не смогут.   
– Папа? Это всё объясняет, – вопросительным взглядом касается её лица, снова смотрит себе под ноги, зачем-то отсчитывая свои шаги.   
– Она очень внимательная, я частенько говорил что готовлю для тебя. Даже не спросила, сделала вывод. Наверное, отец делал так же. Мама узнала бы рано или поздно, за то теперь ты можешь спокойно положиться на меня. У тебя каждое утро будет готовый завтрак. Обещаю.

Только не смотри т а к на меня. Я снова пропадаю. Я исчезаю из этого мира. Без шансов на спасение. Не смотри так, Гё. Убийственно. Без шансов свободно д ы ш а т ь.   
– Она так сказала? 
[float=left]http://funkyimg.com/i/2zpxY.gif[/float] Я забываюсь вновь, Гё. Под твоим взглядом я рассыпаюсь на мелкую пыль. Застываю. Неподвижно. И ты уже в моей крови, ты в моей душе. Без тебя уже никак. Сердце под твоей ладонью. Тук-тук. Слышишь? Колотится невозможно, выбивается из грудной клетки, стремится к твоему. Теперь сердца двоих соединяются в танце. Под мелодию нашей любви. Веки опустятся не сразу, между бровями возникнут складки темноватые, слишком серьёзно, слишком с е р ь ё з н о это чувство, разрастающиеся внутри и поглощающее целиком. Ты знаешь, эти чувства уже не подростков, не школьников и даже не студентов. Это нечто серьёзное, нечто необъятное и глубокое. Я проваливаюсь и пропадаю постепенно, ощущая прилив какой-то смелости и решительности — рывок тебе навстречу. Под хороводом звёзд, под тёмным небом, этот поцелуй тянется приятно, неспешно, сводя с ума своим спокойствием и бездонной чувственностью. Поцелуй, кружащий голову, всё более смелый с каждым мгновением. Ещё один необыкновенный, твой поцелуй. 

Ему сегодня мало интересно звёздное небо, сегодня плеяды сияют в её глазах, сегодня взгляд направлен лишь на одну звезду его жизни, лишь на одну, которая постоянно рядом, которая освещает ж и з н ь. Сегодня он полностью заворожен ею и смотрит так, как только может самый влюблённый человек в мире. Я люблю тебя. Ты чувствуешь? Я люблю тебя. Отчего-то молчит, только улыбается уголком губ, отвечает проникновенным взглядом. Да, наверное да. Если я могу значить целую звёздную систему. Да. Точно да. Пожимает плечами.   
– Муженёк?  Дорогой . . . мой Джун . . . звучит неплохо. Ты можешь чередовать, разве не прекрасная идея? Женушка? Любимая, – обнимет за плечо, смотря в глаза всё ещё серьёзно, но с некоторой нежностью. Снова . . . пора возвращаться. 

[float=right]http://funkyimg.com/i/2zn9s.gif[/float] Джун усаживается поудобнее, смотрит на Тэхи с неподдельным любопытством. Правда, с первых же минут отворачивается, смеётся и щёки покрываются слегка естественным румянцем. Кивнёт уверенно Гё, однако посмотрит очень подозрительно. Будет слушать внимательно дальше, думая украдкой, что об археологии предстоит узнать ещё больше. Правда же? Вскоре впадает в задумчивость глубокую, проблесками слова старших, уверенные фразы дядюшки насчёт я всё знал. Действительно, знали все, только не мы. И сейчас отчего-то, от слов этих, душу накрывает одеяло, накрывает те дни когда было особенно больно. Она всегда бежала к тебе. Самое время забыть о той боли, Джун. Самое время отпустить свои страдания, запертые чёрными птицами в клетках. Открой и отпусти. Улыбается широко, а сам закрывает ладонью глаза потому что слёзы текут совершенно предательски. Улыбается сквозь слёзы то ли радости, то ли это заплакал Джун из прошлого, узнавший что терпел не зря, узнавший что у него были шансы и один из них обернулся сегодняшним днём. Один  из шансов стал их свадьбой. Чувствует как она руку сжимает — всхлипывает очень тихо. Глаза красные выдают, пусть. Сегодня м о ж н о . Как знать, если бы не советы жениху от Ким Тэхи, смог бы остановиться этот горько-солёный поток из глаз. Неудобно же, всё-таки. Теперь смеётся, поглядывает на Гё, берёт каждый совет на заметку с весьма довольным видом. Смотрит на её подругу, выражая огромную благодарность взглядом и улыбкой. Сон Хегё в надёжных руках, не сомневайтесь. Через смешок полезет в нагрудный карман пиджака, правда платка уже нет, полезет глубже — очень предусмотрительный Чихун запихнул два. Спаситель. Протягивает своей жене чистый платок, заглядывает ей в лицо, не удержавшись, пальцами смахивает слёзы. Друзья тоже бывают трогательными. Мне нравится наблюдать за вами. Моё сердце спокойно на самом деле, потому что у  тебя есть такие друзья, Гё. Когда меня не будет рядом, они позаботятся о тебе. Не сомневаюсь.

Очень внимательно наблюдает как ей завязывают глаза, дёргается когда рядом неожиданно появляется Чихун с коварной улыбкой. Высаживает стену из чёрных костюмов, хлопает по плечам и отходит, полностью довольный. Мне тоже любопытно, как быстро ты узнаешь меня. Твоя профессия — искать и отличать настоящее от подделки. Я помню. Это применимо даже сейчас? Я уверен почему-то, что ты найдёшь меня быстро, потому что ты нашла меня тогда, когда это казалось невозможным. Когда против тебя был весь мир, когда люди, вроде бы имеющие здравый рассудок, доказывали что найти меня невозможно. Ты нашла. Потому даже сейчас я верю, я уверен, я знаю ты найдёшь. Мы знаем друг друга слишком хорошо. Разве не очевидно, что мы найдём друг друга с р а з у? Этот конкурс не для нас. 

Сжимается, опускает голову, тихо-тихо посмеиваясь. А потом выглядывает из ровной, просто беспросветной стены, смотря как осторожно она касается чужих плеч, чужих лиц, и казалось, в стиле Джуна начать ревновать прямо сейчас. Однако, держится, держится и знает что сослуживцы, младшие по возрасту и званию, будут изображать равнодушие и невозмутимость. Побоятся показать что понравилось вдруг. Потом же хуже будет, да? Переглядывается с высоким парнем, улыбается довольно, а тот будто каменный. Это значит, у старшего по званию появилась жена. Это значит, что-то поменяется даже на службе. А он невозможно довольный. Только сверкает недовольным взглядом, когда кто-то смелый улыбается, а она задерживается словно в раздумьях. Что тут думать, Гё? Это не я! Присматривается, щурится. Специально, ради веселья или так получается? Гё, ты специально, м? Только вскоре не до немых вопросов, вскоре не до смелых парней с улыбкой широкой. Вдохнуть не может, дыхание перекрывает, грудная клетка сжимается, спину током будто прошибает. Вдох и резко закрывает путь кислороду, замирает, когда родные руки касаются лица, губ, жилки на шее. Когда одни лишь прикосновения сводят с ума бесповоротно. Нельзя, нельзя, нельзя. Не тот взгляд, не тот, видеть другие не должны. Невозможно. Терпеть невозможно, Гё. Правда, окажется твоё терпение способно на большее, Джун. Сидит не шевелясь, смотрит на её губы, читает сосредоточенность на лице с завязанными глазами. Ещё секунда и сорвётся. Выдыхает облегченно, делает пару глубоких вдохов, расширяя и заполняя лёгкие, которые, казалось, успели сузиться за минуту-две. Дыши, дыши, дыши. Смотрит с огромным интересом, а она подходит к нему снова, она садится на колени и катится что-то тяжёлое с плеч. Неужто успел запереживать что перепутает? Нет-нет. Улыбается самой довольной в мире, улыбкой, прижимается щекой к её плечу, прикрывает глаза на секунду. Безумно счастливый. Невообразимо не влюбиться в эту весёлую, беззаботную, игривую Гё, которая вот так просто садится на колени, вот так просто и гениально изображает эмоции на своём лице, которая так просто-игриво целует в висок и треплет волосы. Он безумно любит эту Гё. 
Значит, я ещё долго не буду менять свой гель для душа, серьёзно. 

Знаешь, в чём секрет? Я люблю тебя целовать. И твои губы так хорошо ощущаю своими. Я люблю рассматривать тебя по утрам и очень пристально. Я не раз видел след твоей помады даже на своей щеке. Ещё с далёкого прошлого ты невинно чмокала меня в щёку на глазах у своих парней. А возвращаясь домой, я часами рассматривал след на своём лице. Иногда он стирался легко, иногда приходилось отмывать водой. Иногда твои помады были удивительно стойкими, что приходилось идти к Чихуну, брать средство специальное у его временных, очень временных подруг и отмывать красноватые или розоватые пятна с едва видным узором твоих губ. Забавно, но с этим отпечатком и твоими помадами, Гё, связаны некоторые, многие истории. Забавно, что даже это стало частью моей жизни. Забавно. Что я вспомнил об этом сейчас, разглядывая твои розовые губки на зеркале. 

Оборачивается, слыша что-то весьма вздорное — хмурится сильно. Гё, пусть наступит конец света, я никого целовать не буду. Это очень личное. Это то, что я хочу и могу делать только с тобой. Понимаешь? Однако Джун помнит те мучения, помнит недостаток кислорода и прикосновения, убийственные, сводящие с ума, точно-точно, определённо. Глядит мельком на Гё, хитро улыбается, начинает сосредоточено рассматривать зеркало с кучей поцелуев. Иногда взгляд касается того самого, единственного, какой-то очень нежный взгляд. Тихо вздыхает. Тянет минуты, поднимает руку будто собирается показать и опускает резко. Не сомневайся, любимая, целовать я буду только тебя. Серьёзно. Последний раз смотрит на подруг, на неё и, наконец-то, водит пальцем над толстым, зеркальным стеклом — останавливается. Оборачивается резко и молча, протягивает руку — стукаются кулачками.   
– Я не мог допустить ошибку. Ну-ка, дай взглянуть, – берёт лицо в ладони, присматривается к особой текстуре её губ, едва заметной в помаде. Сияет, когда слышит это лучший!, оживает точно, самый счастливый человек в мире.   
– Не хотел! И не буду. Отпечатки своих женщин тоже нужно знать. На всякий случай.
Поцелуи заставляющие всех смущаться, вгоняющие в краску. Поцелуи, заставляющие взлететь к небесам и наслаждаться друг другом. Даже сейчас. Даже здесь. 
Такова действительность. Мы о вас забываем. Прости, Хун.   

– Чихун очень переживал перед тем, как её пригласить. Он уже готов, – пользуясь тем, что её взгляд где-то не здесь, осторожно и плавно забирает бокал обратно. 
– Я? Со мной всё в порядке, а с тобой не совсем, заметь. Хватит пить, Гё, – строго. А ей несмотря ни на что весело, уже без бокала, уже в мягком опьянении. Качает головой, переводит взгляд на танцующих, действительно картина забавно-очевидная. А потом гости переходят черту, за которой вспыхивает то самое, безудержное веселье — танцы под громкую музыку. На самом деле, он любит разную Гё. Он безумно любит немного [или так много] пьяную, веселящуюся Гё, которая танцует свободно, открывает себя с какой-то новой стороны, не сдерживаясь. Он наблюдет самым любящим взглядом и улыбается. Тебе хорошо, Гё? Ты счастлива? Тогда мне тоже хорошо и я счастлив. Чтобы это почувствовать, даже пить не пришлось — поцелуи опьяняют. На кончике языка вкус грушевого шампанского. В сердце радость огромная. 

я схожу с ума
твоя любовь сводит меня с ума

Твой взгляд. Твой действующий взгляд. Оставляет снова без шансов. А ещё ты прекрасно танцуешь, слишком п р и в л е к а т е л ь н о. Тебе разве можно отказать, милая? 

Смотрит сверху как-то всё равно строго, как-то хмуро, особенно когда вырывается икота в очередной раз. Она знает чем задеть, знает как им управлять — ревность возьмёт своё в любой момент. Собственник затанцует быстрее самого Джуна.   
– Хорошо-хорошо, сейчас, идём, – выводит где больше свободного пространства. Музыка немного или много начинает заводить. Вспомнит годы кадетства, когда компанией совсем молодых и зелёных ходили на дискотеки. Неужели и такое было? Ты видимо, забыл. А вот Чихун помнит отлично и вытанцовывает во всю, как только может, насколько хватает музыки, резко прыгающих битов и быстрого темпа. На какое-то время Джун сам теряется в толпе танцующих, тонет в море жарких эмоций, увлекаясь окончательно. 

когда ты со мной, моё сердце бешено колотится.

И правда, бешено колотиться. Ему нравится танцевать с ней, нравится кружить, подхватывать за талию, удерживать, наклоняя назад. Нравится ловить звёздное сияние в её глазах, нравится, просто нравится забываться вместе с ней. Под конец песни быстрее, безумнее, головокружительнее. Движения размытые, не чёткие совсем, главное эффектное завершение. Самый пик когда пляшешь со своим сердцем, когда выплёскиваешь пылки чувства в танце и только ей, только для неё, только с ней.   

Ты чувствуешь? Чувствуешь всю мою любовь в этом танце? Сейчас безрассудная, безумная, страстная любовь. В танце. Ты чувствуешь, любимая?   

– Тихо-тихо, перед тем как оторваться окончательно, перед тем как я совсем опьянею, есть ещё кое-что для нас всех. Вы, Гё и Джун, получили много подарков, я попрошу только об одном, для себя. Пожалуйста.   
– Что нужно сделать? 
– Спеть. Попрошу всех помолчать, три минуты. Гё, встань возле Джуна, вместе. Текст, – протягивает два листа, глядит на обоих очень умоляющим взглядом. Немного сантиментов от Хуна. Трудно объяснить, почему сейчас, почему в самый разгар танцев, ему захотелось получить этот трогательный подарок. Ему захотелось.   
– Готовы? Джун, слышал эту песню? Просто спойте, как сможете. Давайте! Включайте музыку. 
– Серьёзно . . . 

Yoon MiraeAlways

Быть может, не зря Чихун попросил спеть эту песню. Быть может, она нам тоже подходит. Я тебя люблю. Когда я смотрю на тебя, всё замирает. Когда это началось, я не знаю. Однажды, словно сон, ты пришла в мою жизнь. И моё сердце дрогнуло как сейчас. Когда я начинаю петь, и эти слова написаны будто для нас. Я понял, что это судьба. Я люблю тебя. Слышишь меня? Буду петь чуть громче. Слышишь? Только ты. Закрываю глаза. Твоя любовь развивается по ветру. Где бы ты не была, когда бы ты не была. Случайно влюбился в тебя. Даже пытаясь вытолкнуть тебя из сердца [нет, разве это возможно?] Оно узнало тебя. Оно узнает тебя всегда. Я люблю тебя. Слышишь меня? Только ты. Закрываю глаза. Всё меняется в этом мире. Только одно неизменно . . . 

Ты моя, а твоя любовь

Я люблю тебя. Не забывай это. Только ты. Исповедь моих слёз. Где бы ты не была, когда бы ты не была, где-то, когда-то, ты есть. Я люблю тебя. Только тебя. Люблю. Протягиваю эти строки, знаю, пою так себе и лучше уши прикрыть. Но сегодня вся любовь для тебя, Гё. Вся моя любовь в словах, движениях, во взгляде и песне — вся моя любовь для тебя. Я люблю тебя. 

Вырвется смешок, он ведь неотрывно смотрел на неё, пока пытался петь и попадать под музыку. Наверное, ноты тянуть получалось очень неловко. И хохот вырывался чаще, душновато было, жарко в пиджаке после быстрых, безумных танцев. Тишина оседает на минуту, а потом гости аплодируют, Джун смущённо улыбается и кланяется, похоже не слушателям, а ей, Хегё. Так получилось. 
– Спасибо, спасибо, дружище, эта песня навсегда в моём сердце, – тянется, обнимает крепко, слишком крепко, почти до неизбежного удушья. И всё же, что с тобой, Хун?
– Всё в порядке?
– Да, спасибо. Спасибо Гё, почаще пой с ним, у вас выходит крутой дуэт, – обнимает её, покачивается, только Джун очень осторожно тянет за рукав, намекая мягко, что есть лимит на такие объятья. Собственник, что с него взять.   
– Вспомнил! Вы оба и все желающие за мной, у нас ещё один сюрприз. 

[float=left]http://funkyimg.com/i/2zn9v.gif[/float] Едва он успел распахнуть двери как разошёлся грохот над крышами и тёмное-тёмное небо разрывается разноцветными искрами. Золотые, серебряные, зелёные и розовые — сияющие и блестящие. Целые снопы рассыпаются, взрываются, гремят — салют. [float=right]http://funkyimg.com/i/2zn9x.gif[/float] Один за другим, громкий хлопок и кажется, внутри тоже фейерверк. В глазах искрящиеся фонтаны, завораживает зрелище под вечерним небосводом. Сверкающие капли опускаются, растворяются, распускаются вновь, огромными лепестками. Гости конечно же, наблюдает не отрываясь, восхищаясь, а Джун обнимает Гё сзади, прижимая к себе крепче чтобы согревать. Джун так невзначай наклоняет голову и прижимается носом к коже её тонкой шеи, вероятно, нарочно встав за спинами остальных, чтобы вырвать из переполоха несколько минут для двоих. Когда можно себе позволить поцеловать и прижаться вплотную, когда н и к т о не видит. А на фоне взрываются салюты. Искры осыпаются в душе. 

На этом друг не остановился, вдруг забыв о танцах и алкоголе, а ведь собирался оторваться если верить его же словам. По плану или нет кто-то вынес сложенные, бумажные фонари. Он заявил неоспоримо, что молодожёны должны запустить один в небо, загадать желание и пообещать небесам, что будут любить друг друга вечно. А фонарик тому символ и доказательство. Выглядел Хун весьма серьёзно, и даже не пытался шутить, не похожий на ненавистника романтики совсем. Только покачивался чуть, успел таки пол бутылки опустошить. Суетится, похлопывает в ладоши, берёт раскладывать фонарь и самостоятельно приводит его в состояние для далёкого полёта, очень сосредоточено. 

А я вновь забываюсь. Сжимаю пальцами края плотной, жёлтой бумаги и утопаю в твоих глазах, мягко отражающих огонёк. Я сгораю от любви к тебе прямо здесь и сейчас. Я готов произнести миллион клятв снова, но порой будет достаточно трёх слов. Я люблю тебя. Я люблю тебя, Гё. Я готов отпустить этот символ, это доказательство в небеса и готов поклясться им, что буду любить тебя вечно. Буду любить тебя несмотря ни на что и вопреки всему. Даже если весь мир будет против. Я буду любить тебя.   
– Сон Джунки, ты клянёшься что будешь любить Сон Хегё вечно?   
– Хун, ты кажется, фильмов пересмотрел.   
– Вот же! Ты клянёшься или нет?!   
– Да! Клянусь, буду любить Сон Хегё вечно. Сделаю её самой счастливой женщиной на земле и . . . позволю заниматься её любимым занятием, пока ей будет хотеться. Клянусь, буду всегда иметь при себе платок, или в случае чего, она сможет воспользоваться моей рубашкой, галстуком или . . . моей любимой, белой футболкой. Я клянусь что очень постараюсь стать для неё самым лучшим мужем. 
– Дружище . . . .   
– Без рук, Хун. 
– Ладно-ладно. Сон Хегё, ты клянёшься . . . слеза потекла, глядите-ка, может дождь начался? Нет, я плачу, вот же чёрт. Погодите. Сон Хегё . . .  ты клянёшься что будешь любить моего друга Сон Джунки вечно? Как только вы оба скажите 'да', отпускайте фонарь. 

Я клянусь. Да. Я люблю тебя. 

На этом трогательные части прошедшего дня были окончены. Гости снова пускаются в пляс, Чихун выпивает ещё пол бутылки шампанского и вливается в шумную толпу. Отплясывает  из всех оставшихся и всех новых сил. У него точно батарейки на вечном заряде. Вполне понятно почему старших решили пораньше отправить домой. Танцы более откровенные, более безумные имеют место быть в этом забитом пространстве зала. Гё уводят подруги, он теряет её мгновенно в неразборчивой толпе, где плывёт резкий запах алкоголя и самого настоящего разгулья. В определённый момент мы перестали понимать и контролировать, что происходит на нашей свадьбе. Контроль п о т е р я н окончательно. 

В один момент что-то срывается окончательно, прорывает дамбу, по которой уже пустились трещины — разрыв и высокие биты невыносимо бьют по ушам. Пляшущие, размытые фигуры в одном непонятном, неразборчивом пятне. Когда гостям веселее нежели жениху и невесте, это, пожалуй, знак. Джун сдался довольно быстро, нашёл себе удобное место в потёмках и до последнего говорил с сослуживцем о былых временах, отношениях и свадьбе, потому что Вон, совершенно вдохновлённый, планировал сделать предложение своей девушке, послезавтра.   
– Признаться честно, некоторые моменты я бы повторил. Время пролетело незаметно, особенно этот день, который хотелось растянуть на вечность. В любом случае, не забудь отправить нам приглашение. А я пойду . . . вылавливать свою супругу, – отдёргивает края пиджака, поднимаясь с удобного стула. Высматривает в танцующей толпе, а паренёк глядит и улыбается понимающе.   
– Чжихи любит это дело, боюсь на моей свадьбе будет подобная картина.   
– Ты сам-то не пьёшь?  
– Доктор запретил. 
Взаимный, понимающий взгляд, рука на плече.   
– Тогда я буду твоим собеседником, снова. На самом деле, для Гё это удивительно, казалось я всё знаю о ней, но нет, эта сторона была явно скрытой, – усмехается по-доброму, цепляясь взглядом за белое платье до коленок, кидает взгляд на друга и кивнув, обходит столики и пустые места. Кажется, не он подходит, а шум и гам огромной волной, стремительно надвигается на него. Они оба не знали этого маленького факта: кто-то умеет веселиться, а кто-то — нет. Смотрит на неё очень внимательно, приглядывается, ловит в душном, пропитанном алкоголем воздухе, тонкое запястье и тянет за собой. Податливая неожиданно.   
– Гё, ты слышишь меня? – наклоняется к лицу, водит ладонью туда-сюда, а запах шампанского приятный, но ударяет резко.  – Мне кажется, – медленно выпрямляется, медленно обнимает за плечо, сжимая несколько ткань пальцами, тянет медленно звуки. Мягко поворачивает в сторону тёмного зала и двери, где из щели выливается полосочка яркого света.  – тебе нужно подышать свежим воздухом, – тёплым дыханием по розовой щеке, а голос оседает, томно-бархатный.   
– Эй, Гё! Гё, ты где? Вернись! – обнаружив пропажу, кто-то из танцующих вырывается вперёд, голосит прямо у него за спиной. Думай, Джун, если ничего не придумаешь . . . Рука мгновенно скользнула на талию, потянула к нему, ладонь касается лица, наклоняется прикрывая широкой спиной Гё и целует без шансов. З а т я г и в а е т. Ты гениален. Поцелуи в любой непонятной ситуации. Вероятно, кто-то из её подруг, заглядывает слегка пошатываясь, поднимает бокал шампанского со стола и отмахивается рукой. Уходит, пожимает плечами, тычет пальцем в их сторону, мол безнадёжно. Он с шумным вдохом разрывает поцелуй, смотрит в глаза слишком пристально, в своём личном опьянении — пьянеть от неё привычно. Только, можно за руль? Сам пошатывается, взгляд немного под мутной пеленой, чувства хлещут внутри, а снаружи пока что держится.  – Так ты согласна? Нет, я не должен спрашивать, давай просто сбежим отсюда, – шепчет, водя носом по щеке, целует уголок губ сквозь лёгкую, игривую улыбку. Когда кто-то максимально повышает громкость и музыка взрывается оглушающими салютами, Джун подхватывает Гё на руки и минуя все столики и стулья в полутьме, выносит за двери, где-то в конце [начале] зала. Момент подобран как никогда удачно. Н и к т о не заметил.   
– Тебе не обязательно соглашаться, просто доверься мне. Не стоит тебе до утра с ними плясать, в это время ты мне нужна, – наклоняет голову, вновь срываясь на хрипловатый шёпот и мелькая игривостью на лице, которая вскоре оборачивается серьёзностью. Когда серьёзные чувства всё выше, вскоре достигнут краёв и предела. А он держит её крепко и делает шаг вперёд, полный решимости, проходит по дорожке до ворот. Машин много, в полосе чёрных находит синюю и благо, сигнализационный пульт и ключ был в кармане пиджака. Усаживает Гё, уже в салоне пристёгивает ремень безопасности со строго-хмурым видом. А ей, кажется, всё ещё весело и запах шампанского плескается кругом. На телефон приходит смс от Чихуна с адресом отеля [заметил, паршивец] и забронированным номером 404 [знаешь, число подозрительное]. Отель, самое то, дружище. Нам бы протрезветь сначала. Взгляд какой-то тяжёлый ложится на довольное лицо, покачает головой прежде чем опустить стекло на два сантиметра [потому что ночной воздух стылый] и тронуться с места.   

Пожалуй, весёлое состояние Гё каким-то образом сказывается на внимании и ориентации Джуна. Совершенно непонятным образом делает небольшое нарушение, заметное для патрулирующей полиции позади. Сигнал остановиться. Кидает на неё строго-суровый взгляд, опускает стекло возле себя и хлопает глазами невинно. Полицейский сразу же принюхивается, осматривает обоих очень внимательно. Нечему удивляться, салон пропах шампанским. Гё. 
– Куда направляетесь?   
– В отель.  
– Сколько вы выпили? 
– Поверьте, нисколько. На собственной свадьбе
Показалось или нет, этот мужчина посмотрел на меня с сожалением, однако не спешил поверить. Стоило глянуть на весёлую, икающую Гё, как вера рассеивалась.   
– От вас несёт алкоголем.   
– Конечно . . . – и как бы объяснить что поцелуев много не бывает, что тебя потянуло на шампанское, а я довольствовался лишь вкусом твоих губ. Объяснимо ли это? Полицейский хмурит брови, прожигает выжидающим взглядом. 
– Я должен выполнить за вас вашу работу? Мне кажется, вполне логично достать алкотестер. 
– Конечно, – не скрывает ужасно недовольного взгляда, пока патрульный увлечённо проверяет алкоголь в крови.  – Что ж, удачи тебе, парень. Вы же в отель направляетесь? Удачи. 
Я знаю, тебе бы проветриться, любимая. 

– Приехали. Не замёрзла? – машинально сжимает её руку и по какой-то уже привычке, смотрит внимательно-серьёзно. Снова закутывает в свой пиджак и, когда помогает выбраться, обнимает крепко за плечи. Машина останется на парковке, оба будут чуть покачиваться и Джун уверен, что виной тому едва ли известное количество алкоголя в ней. Стоило быть более настойчивым и решительным, а не просто серьёзным наблюдателем. Правда, другая его часть настаивает тихо, что в столь прекрасный, благословенный день грех не выпить. Грех, Джун. А веселиться и отрываться на своей же свадьбе н о р м а л ь н о. Нормально, Джун. Нормально. Свежий, холодный, настоящий ноябрьский воздух отрезвляет немного, а в большом холле отеля запах сладкого парфюма и живых цветов в больших вазах. Девушка приветливо улыбается за стойкой респешна и должно быть, её мало удивляет нарисовавшаяся картина из сбежавших жениха и невесты [слегка пьяной]. Забирает ключ, узнав, что всё заранее оплачено. Предусмотрительность друга или он знал, что так и будет? 
– Сегодня ты определённо побила все свои рекорды, – тихо ворчит, а рука соскальзывает на талию, потому что придерживать так удобнее. Теребит бабочку на шее, поглядывает на людей, иногда косящихся в их сторону, в кабине лифта. Стреляет каким-то недовольным, гневным взглядом, а потом с трудом вытягивает Гё в коридор, ногу подставляет, чтобы дверцы не захлопнулись раньше времени. Успевает потянуть на себя за руку и совершить причудливый оборот словно в танце, избегая той неприятной ситуации, когда кусочек платья между тяжёлым железом и вариантов выхода самая малость. Выдыхает облегчённо, закидывает её руку на своё плечо, а ноги заплетаются, искорки потерянности и волнения из глаз по большим номерам на дверях. Коридор длинный, триста одиннадцатый где-то ближе к концу, наконец-то. Характерный, короткий писк — дверь открыта, лампа зажигается, а Джун пытается успеть захлопнуть её, удержать Гё и куда-то деть карточку-ключ, хотя бы всунуть в карман пиджака, который на хрупких плечах.   
– Подожди, куда ты . . . – она точно пыталась куда-то вырваться, успевает за руку схватить, притянуть к себе обратно. Сила притяжения м о щ н а я.  – Стой спокойно, – опускается на колени, приподнимает ножку, снимает осторожно и бережно белые туфли. Было бы проще посадить на диван и снять обувь, однако понятие проще явно не для них, не для Гё и Джуна. – Теперь можешь идти, – а сам остаётся с туфлями женскими — по одной в руке. Смотрит то на одну, то на другую и ухмыляется отчего-то, а потом аккуратно ставит у двери. 
Раздвигает плотные шторы из тяжёлой, атласной ткани — широкое окно и миллионы мерцающих, городских огней за ним. А знаешь, вкус у побега приятный. Вкус шампанского и стылого ветра. Сердце сжимается и разжимается, кажется на всю грудную клетку, впитывает вечерние всполохи, а глаза светятся неземным счастьем. Всё позади и даже тот миг, которого ждал терпеливо всю жизнь, который был концом и началом. Сегодня новое начало. Хочется всему миру объявить, что в е р и ш ь. Оборачиваешься, видишь её и веришь. Ловишь в объятья со спину, обжигаешь шею горячим дыханием, выводишь узоры и в е р и ш ь. Твоя. Жена.   
– Можешь первой сходить в душ, – губами касается уха, ладони на ровном, плоском животе, белая ткань всё ещё грубоватая в морозных витражах и серебряных бусинах. Момент зачаровывает, ласково уносит тёплым потоком, и он утопает в самой необъятной нежности, созданной лишь для неё, любимой Хегё. Вся нежность мира в нём и для неё. Проведёт по оголённым руками, сожмёт плечи, пиджак соскользнёт на ковёр. Тебе придётся с н о в а остановиться.
– Я подожду . . . – расстегнёт пуговицу, неспешно потянет молнию и коснётся кожи костяшками пальцев.  – здесь . . .– разыщет в шелковистых волосах невидимые шпильки — локоны накроют плечи и шею гладкими волнами. 
– Дальше сама справишься или мне помочь? Я достаточно помог? – рассматривает заинтересованно обнаженную спину. Достаточно никогда не будет. Но. – Иди же, – выдыхает шумно, мягко подталкивает вперёд и улыбается оживлённо. Твоя сила воли где-то на пределе, где-то на границе между здравым рассудком и сладостным безумием. 

Осматривает весь большой номер, а спальня небольшая, но с кроватью широкой. Намёки друга кругом, а ещё коробки с подарками по углам, конверты с письмами и деньгами, кто решил, что так более эстетично [бантики и цветочки на конвертах], нежели отправлять на счёт в банке. Опускается расслабленный на диван, делает заказ в номер — фрукты и шоколад, бутылка вина стоит на столике перед глазами. Ещё один подарок друга. Ароматические свечи, наверное, тоже его идея. Аромат лаванды, морской соли и чайной розы. Опускает веки, глубоко вдыхает, возникает блаженная улыбка. Просто х о р о ш о, просто опять это поглощающее чувство, когда не существует мира. Лишь номер на двоих, пьянящий аромат свеч, вино из чёрного винограда, кажется французское. Только ей на сегодня д о с т а т о ч н о. Наполняет большой бокал, выпивает почти залпом — обжигает горло, растекается по крови, изнутри греет. Ещё пол бокала, ещё ближе к всевозможным пределам чувств. Всё казалось замечательно, только давит что-то, не поймёт, что, дышать сложнее чем обычно. И забывается мгновенно, когда открывается дверь, выплывают клубы пара, обилие тепла с ароматами цветочного геля для душа и шампуня. Не замечаешь, как время проскальзывает. Белое, махровое полотенце заканчивается выше, точно выше колен, а взгляд касается ключиц и плеч, порхает к светлому и свежему лицу, теперь без макияжа, без п о м а д ы. Поднимается, подходит близко-близко, дышать невозможно, какое-то сладкое дуновение парит рядом, чувствует её руки. Бабочка, Джун. Слишком забылся, слишком утонул во всём, а бабочка шею давит. Завороженно смотрит на Гё, пока развязывает — кидает в мелкую дрожь, лёгкие расширяются и сжимаются, расширяются и сжимаются опять. Даже так дышать нелегко, когда опасная близость, когда по лицу блуждает родное дыхание.  Теперь посреди комнаты, ладонь на талии, спрятанной в полотенце, пальцы касаются влажных волос и кожи, наклоняется и целует её губы, естественно-розовые, чуть суховатые, но ему так нравится б о л ь ш е, чем в помаде. Сантиметр до края, вот-вот и сорвётся, вот-вот и фонтан чувств прорвётся сквозь неспешный, нежно-душистый поцелуй. Балансирует на грани между тем, что имеет и тем, что по сей день надёжно скрыто, теперь же н е н а д о л г о. Теперь несколько движений, пусть неловких и полотенце скользнёт на пол, пуговицы рубашки расстегнутся шустро. Ладони по рукам, по плечам, а потом на талии и руки тянут её к себе, ещё ближе, вплотную. Просыпается собственник, хотя она твоя и ты знаешь, но это порой неконтролируемо. Секунда и пальцы слегка оттягивают край махрового полотенца на груди, секунда и какой-то неразборчивый шум позади. Ты дверь таки не закрыл, Джун.  

– Всем стоять! Не двигаться! 
Врывается холодок, топот грузных ботинок низкий, грубый голос. Оборачивается медленно, окидывая представленную картину искренне недоуменным взглядом. Сердца под прицелом мощного на вид, оружия. Люди в чёрном, во всём снаряжении и между чёлкой и плотной маской — глаза сверкают каким-то выжиданием. Выжиданием реакции жертвы? Пожалуй, Джуна впервые взбесили настолько сильно, внутри спешно вскипает, а на лице пока ни одна мускула не дёрнулась. И первое, это Гё, которую резко отталкивает за свою спину.   
– Деньги на стол? Ребят, вы перепутали номер? – криво усмехается и шутит, кажется не менее искренне, чем не понимает ситуации. Только нужно ли понимать? Напряжение постепенно прыгает по ступенькам верх, красная полоса по термометру достигает последней точки. Душно. Он прикидывает всевозможные варианты и причины, по которым эти люди угрожают оружием и наверняка, последует 'лечь на пол немедленно'. Заказали? Ограбление? Террористы? А как же охрана отеля? Северная Корея? Вольности полицейского спецназа? Ты говорил, что свадьба в жанре боевика — круто. А первая брачная ночь? Совершенно серьёзный, вникает в это необъяснимое молчание, всматривается в дикие, тёмные глаза и чуть ниже — дуло пистолета. Слегка дёргается в сторону — дуло за ним.   
– Не двигайся! – капля истерики и испуга в голосе, напоминает поведение психически нездорового, портрет личности возникает в голове. Приподнимается на носках, выглядывает в открытую дверь — несколько вооруженных в коридоре. 
– Где деньги? – падает самый неожиданный вопрос, гремит в ушах, а удивления в глазах необъятное море. Выгибает бровь, медленно поднимает руки.   
– Какие деньги? Вы о чём? Вас интересуют мои кредитки? Чёрт, даже их у меня нет, – последнее раздражённым шепотом, кидая взгляд на широкое окно. Вещи остались где-то там, где гости до сих пор пляшут, а с ним телефон и ключ автомобильный.   
– Заканчивай свой театр, где деньги?   
– Я попрошу вас не переходить на грубый тон, ладно? По-вашему, здесь сейф или сумка с миллионом долларов? – бросает невзначай. 
– Где? – глаза одичали совсем, покраснели, дёргается вперёд, а Джун невольно вздрагивает, мельком оборачивается назад, проверяя Гё.   
– Реально? Я прав?  
– Где сумка? Если не вынесешь её сейчас . . . мы перевернём весь номер.   
– Ладно . . . ладно . . .
С минуту медлит, пошатывается в сторону спальни, а потом резкий шаг вперёд — выбивает пистолет из чужих рук, подхватывает и крепко сжимает рукоятку. Шаг назад — прикрывает всё ещё Гё спиной. Пик напряжения, когда внезапно всё оружие целится тебе в голову, когда каждую секунду меняешь направление и смотришь зло исподлобья, пытаясь построить план более-менее безопасного побега за считанные секунды. Только попытки второго побега обрываются, не сегодня, не сейчас. Стоит человеку в маске двинуться — что-то трещит, ломается и Джун первый, кто затевает странную потасовку в номере отеля. Удар в живот, солнечное сплетение — точное попадание, приступ боли вынуждает сложиться пополам, и кто-то ещё весьма смелый вырывается вперёд, а кто-то весьма раздосадованный ловко отбивается.   
– Стойте . . . – скорченный, хрипит, протягивает руку, остаётся незамеченным. Тебе понравилось так яростно защищать свою жену в первую брачную ночь, Джун? Лишь одного не понять, почему так просто сдаются нападающие и оружие с пустым грохотом падает на пол.  – Остановитесь . . .  – снова тот, недавно грубый голос, теперь едва слышный и до невозможности сиплый. Ты чуть не задушил того парня, вовремя очнулся.   
– Что вы делаете, идиоты?! – разгибается внезапно, а лицо кривится всё ещё от боли, голос вдруг подскочил, вместе с ним Джунки, который пытался не отстраняться слишком далеко от Хегё, снова становится спиной перед ней. 
– Вы что . . . розыгрыш не заказывали? Ты куда лезешь, идиот? – размахивает руками, стягивая маску с лица, какого-то безобидно совершенно, хлопает по затылку видимо, своего коллеги. 
– А что? Я ходил на карате, думал для правдоподобности . . .   
– Где наши деньги? – кричит во всё горло уже в лицо изумлённого Джуна, потерявшегося в этом огромном мире и его причудах. Вот почему никто отбиться не смог, вот почему пистолеты пустые, словно игрушечные, а в твоей руке подделка, максимально сделанная под настоящий, тяжёлая довольно.
– Нас заказали и пообещали кругленькую, очень кругленькую сумму! Мы актёры, розыгрыши по заказу, – протягивает пёструю визитку, только кое-кто очень злится, утопает в гневе без контроля, закипает до последней точки. Быть может, всё из-за номера? 404. Ошибка.   
– Ребят, кажется . . . мы перепутали номер . . . у нас был . . . 
– Пятьсот четвёртый . . .   
– Делаем ноги? 
– Бегом! 
Джун надвигается угрожающе точно шторм под свинцовыми тучами, вырывается в коридор, скользит по ковру на крутом повороте, удерживается и норовит догнать ораву, а к т ё р о в. Последнее о чём хотелось знать, кто мог заказать нечто подобное и каким образом перепутали номера. Первое что хотелось сделать — врезать хорошенько. Однако нечто более ужасное и страшное останавливает, когда за гулом одной толпы, слышится другая и горничные перепуганные переговариваются о том, что под отелем собрались люди, похожие на журналистов. Он стоит словно за надёжной стеной из чёрных костюмов, а где-то впереди те самые люди с диктофонами, фотоаппаратами и дикими повадками не иначе. Совершенно случайно улавливает голоса за соседней дверью, прижимается боком, прислушивается. Журналисты сняли номер неожиданно. Тихо выругавшись, возвращается обратно, громко захлопывая дверь. Романтика молодожёнов безбожно р а з р у ш е н а. Или не всё окончательно потеряно? Потерянный взгляд шарит по всем углам, поднимает пиджак, встряхивает, смотрит на Гё, в полотенце. Если следовать твоим принципам, все, кто были здесь не могли выйти живыми. Не могли, слышишь. С минуту подумав, накидывает пиджак на плечи и толкает к двери.   
– Страшнее безумных актёров могут быть только журналисты, – и ты не задаёшься вопросом, откуда они здесь, у тебя панический страх камер и какой-либо известности, тебе нужно предпринять что-либо. Немедленно. Он выходит очень тихо, прикрывает дверь очень тихо, только соседняя тоже открывается и перед ними двое мужчин [благо без камер], стоило услышать взять интервью — срывается с места, крепко хватаясь за тонкую кисть её руки. И всё приобретает очертания истинной, нелепой комедии, потому что только там кто-то может убегать в тапочках и полотенце, в наполовину расстёгнутой рубашке, убегать словно от настоящих злодеев. Парочка журналистов оказались настойчивее нежели можно предположить — бегут следом, пытаются объясниться — тщетно. Работник отеля катит тележку с доставкой в номер — мандарины выложены в какую-то пирамидку, а он хватает один и целится мужчине в лоб. Сегодня попадаешь в самые верные точки.   
– Беги-беги, за ними! 
Выбегают на лестничную площадку, свет приглушённый, прохладой тянет от стен. Подхватывает Гё на руки, решая, что так получится спуститься быстрее, пожалуй, в тапочках бегать не очень удобно.   
– Тот мужчина вынес все полотенца и парфюмерию из номера! Ловите его! – кидает горничной, полностью ошеломлённой, а ведь секунду назад она крепко держала в руках стопку аккуратно сложенных полотенец. Выиграл несколько секунд. Жалко. Один остаётся разбираться с женщиной, ставшей стеной на пути, а другой по пути запихивает в рот дольку мандарина. На удивление, журналисты бегают очень профессионально, быстрее военнослужащих как выяснилось. Не укладывается в голове, Гё, неужто мы настолько популярны теперь? Они будто с неба падают, ещё несколько и всей кучей за молодожёнами, чей покой нарушен бесцеремонно. Вперёд по длинному коридору, оборачивается, хмурится сильно. Останавливается резко, хватает освежитель воздуха с морским запахом, лежавший так удобно на тележке горничной. Распыляет облаками, не жаля ни сил, ни жидкости во флаконе. Глаза неприятно щиплет, да?  А потом тянет за собой ленту из чёрных, мусорных пакетов — скользкие. На тех, кто удержался и всё ещё норовит догнать, толкает ту самую тележку с моющими средствами и инструментами для уборки номеров. Не очень длинной шваброй размахивает, кидает, журналист ловит и бежит почему-то с ней. Пожалуй, это безумнее танцев, куда безумнее. 
– Подождите! – вырывается женщина, которая вот-вот нажмёт на кнопку. Забегают в железную кабину лифта, Джун лихорадочно и без остановки жмёт кнопку самого верхнего этажа. Двери норовят сойтись быстрее и на лице возникает очень коварная улыбка, когда в щели появляется перепуганное лицо журналиста. 
– На лестницу, быстрее! – и всё же, мы не особо похожи на мировых звёзд, чтобы так гоняться за нами, ведь правда? Пять секунд и лифт останавливается, тяжёлое железо расходится в стороны. Он крепко сжимает кисть её руки, тянет за собой снова, улавливая со стороны лестницы гулкий топот. 
– Туда! – указывает в сторону ступеней, поднимается быстро, а дальше небольшая настенная стремянка и довольно широкий, квадратный люк, на его везение — открытый. Без задней мысли взбирается, толкает руками, отодвигает — холодок врывается. Помогает ей подняться, вытягивает почти и в самый последний миг прикрывает дыру. Тут же припадает к холодному железу, пытаясь прислушаться к разговору назойливых представителей сми. Не слышно. 
– Что за люди . . . – ворчит, поднимается и вынимает телефон из кармана пиджака, который всё ещё на её плечах. В некоторых непонятных ситуациях он почему-то звонит Чихуну, правда, большие сомнения насчёт его помощи в пьяном состоянии.   
– Хун? Ты меня слышишь? Ты совсем уже пьян? Да, мы сбежали! Скажи, что здесь происходит? Твоих рук дело? В наш номер ворвались какие-то сумасшедшие клоуны, а потом журналисты . . . что? – короткие гудки, экран потухает, на лице проступает истинная безмятежность. 
– Он сказал, что забыл предупредить, кто-то из твоих поклонников следил за нами и сдал прессе. Мы что, кино снимаем? У тебя есть поклонники? Нет, он сказал что это твой воздыхатель. Видел его пару раз возле университета . . . Гё, ты знала об этом? – бровь выгибается, шаг вперёд и взгляд с какой-то угрозой. Ты не замечаешь, что находишься на крыше отеля. Ты не ощущаешь чёрствость дикого ветра. Ты теряешься в шуме ночного города, осевшего где-то внизу, ты теряешься в небе, бесчисленных огнях и её глазах, отражающих прекрасную сторону мира. Шаг второй, третий, четвёртый — вплотную. Тебя снова накрывает. [float=left]http://funkyimg.com/i/2zn9m.gif[/float] Этим вечером собственничество заметно обостряется. Ты хочешь знать что она только твоя и будешь добиваться этого всеми возможными и невозможными способами. Будешь доказывать всему миру: Сон Хегё — моя. Под волной накатившей страсти, тянет к себе резко, сокращает расстояние, останавливаясь в несчастном сантиметре. Ты понимаешь вдруг что первое ноября вот-вот наступит, что ей должно быть, холодно в этом полотенце и пиджаке сверху. А Чихун сказал подождать, по какой-то причине все проблемы решает именно он, трезвый или пьяный — не столь важно. Сантиметра более не существует. Решаешь греть своими способами, пылко целуя покрасневшие на холоде губы. Целоваться на крыше отеля, терять рассудок и голову — романтично? Отрекаясь от всего мира, от всего что обступает со всех сторон, отдаёшься ещё одному, точно крышесносному поцелую. Пальцы запутывают чуть влажные волосы окончательно, ладонь шеи касается, скользит к щеке и снова опускается. Лишь порыв ветра способен отрезвить, остановить пока не п о з д н о. Обнимешь крепко, выплёскивая волну чувств, обхватишь руками, выдохнешь поток горячего воздуха — ж а р к о. Шестьдесят секунд на осознание, что ты на высоте. [float=right]http://funkyimg.com/i/2zn9u.gif[/float] Минута для возможности полюбоваться ночным Пусаном. Ближе к звёздам, ближе к небу, которому поклялся любить её вечно. Город излучает чудесное сияние миллионами всполохов, город ласково убаюкивает, позволяет тебе насладиться мгновением, когда рядом никого, когда она в твоих объятьях и не страшен даже ветер, рыщущий по углам огромно крыши. Ночь волшебства, рассыпаются всюду свою звенящую, волшебную пыль. И где-то зазвенит телефон, каким-то чудом достигнет сознания, заставляя вызов принять.   
– Журналисты ушли.   
– Каким образом?   
– Я позвонил и сказал им в каком отеле твоя мама.   
– Ты идиот, Хун?!
– Слушай, я спасаю твою первую брачную ночь, ты спасибо мне скажи. У твоей мамы уже всё было, пусть побегает. Я не могу больше говорить, пока. Прощай!   
– Можем возвращаться. 

Он спустится, протянет руки и поймает её, предложит свою спину до номера. Будет бежать или идти медленно, снова бежать или дурачиться, кружиться, подпрыгивать, будто в голову ударили две несчастные капли вина из чёрного винограда. Подхватит табличку с тележки, оставленной около открытой двери какой-то комнаты. Проснётся по коридору, в лифте полезет целоваться и пусть люди смотрят. Б е з р а з л и ч н о. Подхватит уже на руки, кинет взгляд злобный на номер, который журналисты додумались снять. Любопытно, что именно они хотели узнать таким образом. Однако от мыслей, пришедших на ум мгновенно не по себе. Передёргивает. Опускает Гё на пол, пропускает вперёд и лепит табличку на дверь. Удивительно подходящая фраза. 

Не беспокоить.

Комната давно утопает в полумраке, из спальни льётся полоса мягкого света, глаза привыкли, мысли мгновенно меняются, а потом вовсе испаряются. Шаг к ней. Взгляд проникновенно-чувственный, снова подступает ком к горлу, снова сердце утихает, словно ожидает того момента, когда можно заплясать вновь. Кружит голову её аромат, ключицы, освещённые каплями жалкого света, глаза, сияющие ярче звёзд.  – Теперь нам не помешают? . . . – лёгкая усмешка. Берёт в ладони её лицо и целует с новой, пылкой волной чувств, позже рука по привычке скользнёт на талию, потянет резко Гё чуть выше, много ближе, насколько возможно б л и з к о. В нём слишком много скопилось этих горячих чувств и каждого раза мало. Очень мало чтобы избавиться от них п о л н о с т ь ю. Он вновь на грани, на краю безрассудного, чувственного танца эмоций, обжигающих изнутри. Только дверь откроется, яркий свет ударит в прикрытые глаза, вынудит нехотя отстранится, починить сломанного себя, собрать оставшуюся силу воли и зло посмотреть на горничную.   
– Заказ в номер. Фрукты и шоколад. Вы . . . заказывали? 
Определённо не всё в порядке с этим местом, определённо. А как же табличка?   
– Вы читать умеете? 
– Простите? 
– Свободны.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2zn9t.gif[/float] – Давай выпьем немного, или тебе уже не стоит пить? Я то не пил совсем,  – падает на диванчик мягкий, откидывая голову назад, тянет её за собой, ловит за обнажённые плечи.  – Или можем . . . – взгляд совершенно открытый, говорящий весьма красноречиво, нежели слова, скользит по выпирающим ключицам. – заняться чем-то другим, – отбрасывает пряди, слегка закрученные в спиральки, наклоняется касаясь губами очаровательной родинки на её шее. Взглядом нежным ищет другие на открытых участках светлой кожи, подушечками пальцев невесомо рисует завитушки. Выдыхает горячий поток, резко отстраняется, наполняет бокалы вином. Расслабиться лишним не будет. Сегодня они получили довольно много подарков. [float=right]http://funkyimg.com/i/2zpxZ.gif[/float] Протягивает клубнику с шоколадным кончиком, целует краешек губ — послевкусие чёрного шоколада со сливками. Твой любимый способ пробовать что угодно.
– Хорошее вино, Хун нам оставил в подарок, – протягивает ей бокал, однако опьянение окутывает от одного только аромата чёрного винограда, сияния её глаз и кожи, которой хочется дотронуться снова и снова, и бесконечно. Нечто хрупкое и прекрасное — это мгновение на двоих и надежда на то, что уже н и к т о не помешает. 
– Ты знаешь, как я люблю тебя? Если с нами происходит что-то безумное, значит всё в порядке, всё по-старому. Но кое-что, – берёт руку Гё, проводит большим пальцем по её безымянному, на котором блеснуло кольцо.  – таки изменилось. Я посвящаю тебе жизнь, любимая, я буду любить тебя больше жизни и дольше жизни, вечно. Я благодарен тебе за всё то, что ты подарила мне, не только воспоминания . . . подарки на рождество и прочее. Ты подарила мне самые прекрасные поцелуи, я серьёзно, теперь я не буду спрашивать разрешения. Смотри, не пожалей об этом, – взгляд касается её всё ещё покрасневших губ, глаза светятся этой любовью больше и дольше жизни, а сердце кутается в тёплом счастье, когда она просто рядом, когда она невероятно прекрасна в полумраке, обрамлённая рассеивающейся полосой света из спальни. Когда вино приятно играет и разливается по венам, в крови.
– Кстати, рубашка, ничем таким мы не занимались, она просто порвалась и Чихун содрал эту с какого-то гостя.
Снова потянется целовать, но погоди Джун, тебя ожидают и приятные подарки этой ночью.

+1

8

Знаешь, если честно, я протрезвела еще после душа прохладного, пусть не окончательно, но все же. Но в голове стало пугающе ясно, как только увидела пистолет, как только снова увидела черные маски, как только снова услышала грубые голоса, пусть и на корейском. Это… дежавю. От лица краска отливает. Ге бледнеет быстро, становится словно полотно, плотно поджимая губы, которые в одну тонкую линию превращаются и напряженно следит за совершенно непрошенными гостями. Снова оказывается за его спиной.
Снова нельзя будет оборачиваться? Снова смотреть как тебе причиняют боль? Снова переживать то же самое именно сегодня, когда, казалось, можешь летать, а тут, так болезненно разбиваешься о землю. Пугает. Хе Ге нахмурится, руки сами собой сожмутся в кулаки.
— Джун…
Давай отдадим им хоть все деньги, только пусть уйдут.
Джун, я не хочу с н о в а. Джун, я не могу мыслить здраво по многим причинам, но пожалуйста. Пожалуйста, будь в порядке. Пожалуйста будь. Просто будь.
Ге молчит, напряженно в лица спрятанные под масками. Черный, черный, черный. Забывает про полотенце, свадьбу, про все сразу. Тут оружие, тут чертово оружие, направленное вроде как точно, точно в грудь. А если выстрелит. А если…
«Отпусти!»
«Джун, не надо! Не делай этого, они ведь могут… не надо».
« Какой смысл, если… Если… Все было… Зря… Не надо…»
«Страшно, Джун, мне было так страшно. Очень. Я трусиха. Ужасная».

Это отвратительное дежавю, когда в голове неожиданно ярко все встает, от чего-то душа холодеет, отчего-то леденеют запястья и голова кружиться начинает. Снова слышит удары, снова в нос ударяет запах крови.
Но я же так не хочу с н о в а.  Я не хочу, Джун. 
А эти люди кто?
Ге на грани срыва, готова разрыдаться прямо здесь или рассмеяться. Это ненормально. Дергается Джун, дергается Ге и за ними пистолет, заставляя ее саму истерично уцепиться за рубашку, закусить губу почти до крови.
— Джун, не надо…
Тихо, испуганно, хотя и хочешь казаться сильной, хотя и хочешь оставаться спокойной. Что они сделают, если их спровоцировать. Они хотят денег, но почему именно у них?  Ге, сосредоточься, ну же. Что за паника, ты не ребенок.
Только их больше. Их снова больше, у них оружие, а мы даже в полицию позвонить не можем.
— Джун… — шепчешь в каком-то трансе уже, перед глазами начинают услужливо мелькать картинки августа. — Да ради бога!… — вырывается громче, когда перемещаются, когда пистолеты на них направлены.
Конец? Не может такого быть? Ге все еще за его спиной, а сердце кричит: «Вперед выйди». Я не умею прятаться, Джун.
Снова страшно, мозг не хочет соображать здраво. Глаза лихорадочно бегают от одного лица к другому.
Раз. Удар. Глаза прикроет невольно.
Два. Второй. Удивительно неловкие террористы.
Три. Готов.
Хе Ге прикроет рот ладонью и даже остановить не может. Нет никаких сил. В голове гудит все. Пустышки. Розыгрыш. Перед глазами все поплывет, только теперь не алкоголь всему виной и даже не твои поцелуи. Не слышит толком ничего.
— Вааа… — на выдохе отчаянно, продолжая губы кусать, слезы холодные то ли облегчения то ли еще чего по щекам прокатятся. — Издеваетесь… — лицо ладонью прикрывая. — Думаете это смешно?!
Я успела снова подумать обо всем на свете за эти короткие мгновения \но разумеется не об актерах с посредственной актерской игрой\. Я успела вспомнить все за эти несколько минут.
«Не оборачивайся», «Не оборачивайся»,  «Не оборачивайся».
«Возвращайся, пожалуйста, возвращайся».
«Не уходи. Ну пожалуйста».

Так и задохнуться можно, потому что это, если честно б о л ь н о. Покачнется, ухватит куски разговора про ошибку, про заказ. Кому вообще может понравиться такое? Кому вообще может прийти такое в голову?
За эти короткие мгновения я снова успела испугаться до чертиков. Я снова подумала на миг, что могу потерять и испугалась так, что дыхание перехватило. Не смешно.
Ге ухватывается за спинку кресла, сжимает, судорожно выдыхает. Слезы высыхают постепенно. Но все еще…
Даже сама возможность потерять тебя — невыносима.
Не понимаю я таких шуток. Теперь.

— Джун, брось их! — отчаянно как-то, но куда там, голос теряется, он выбегает за дверь, а она остается в номере одна, хватается за виски, чувствуя неожиданную слабость в ногах.
«Не уходи, пожалуйста, не сейчас, когда я снова вспомнила в с ё».
Все еще напугана, все еще перед глазами этот чертов пистолет. Вот это, Джун, не смешно. Это плохая шутка, потому что она так некстати напомнила о том, о чем давно даже не вспоминала. Передергивает. Не сейчас, Сон Хе Ге. Садится на кресло, а если честно просто падает.
Плевать, что это все очень неловко плюс ко всему. Она просто снова начинает переживать. Есть вещи, которые, наверное, не забываются. Прикладывает руки к груди, откашливается. Биение неровное и пойди пойми — это от того, что ее только что умудрились напугать или от того, что все еще чувствует е г о прикосновения повсюду — это тоже не забудешь. Романтика разрушена? Ге усмехнется слабо, отчаянно почти, хочется как минимум застонать в потолок.
Плохая шутка. Продолжается.
— Погоди, что происходит? Какие журналисты? Джун! — когда ее выталкивают за дверь в таком виде, что она поневоле упираться начнет. А он просто продолжает подталкивать в спину, до Ге до конца так и не доходит, что случилось, приходиться подчинятся. — Джун, ты бы дал мне хотя бы переодеться, пиджак это хорошо, но я… — пожалуй, слишком громко, тогда как он ведет себя очень тихо, а ты неосторожная слишком, а ты совсем растерянна сейчас, потерявшаяся в пространстве совершенно. Из соседнего номера выходят двое человек, Ге снова не сразу понимает, что вряд ли обычные постояльцы стали бы разговаривать про «интервью» и «эксклюзив», у нее вообще голова тяжелая и в ушах будто вода застыла — не иначе.
Кто-то крикнет в спину \очевидно наши «соседи»\ что-то, что она не успеет разобрать, потому что срываются с места, а ей ничего не остается, как побежать следом, попутно придерживая рукой полотенце на груди, умоляя бога, чтобы оно держалось. Ге чувствует себя подростком, который ограбил продуктовый и теперь вынужден скрываться и убегать что есть мочи. Ге чувствует себя героиней фильма, где в конце либо взрыв в довершении всего прогремит, либо послышится закадровый смех как минимум.
Так что это, Джун? Это ситком? Или боевик? Я надеюсь не триллер.
А где же мой любимый жанр?
Где моя мелодрама?
Она запуталась в своих эмоциях, но после мандарина пробивает на смех.
— Отличный удар! – запыхавшись, на ходу, не в силах не отметить и выпуская короткий смешок, когда мандарин попадает точно в центр лба. — Ты был бы отличным питчером, а? — задыхаясь \после своей болезни я успела отвыкнуть от таких встрясок\, заворачивая за угол, выбегая на лестницу.
И он подхватывает ее на руки, в другой раз она бы даже сказала, что р о м а н т и ч н о, а сейчас единственная забота — как бы полотенце не упало ненароком и как бы он не споткнулся где-нибудь. Можно же так голову разбить.
Джун, аккуратнее, пожалуйста.
Никакие журналисты не стоят… этого.
Я всегда буду переживать за тебя. Я неисправима.
— Когда мы соглашались на то интервью, видимо та журналистка была единственной адекватной, — дыхание сбито безнадежно. — Каким образом они так быстро бегают… Джун, я могу с ними погово… — но тут вспоминает о том, что в полотенце, что с мокрыми волосами, что в таком виде с представителями СМИ не разговаривают. Замолкает. Хмурится. — А если они напишут статью с заголовком: «Сумасшедшая парочка покалечила нескольких журналистов, устроив побоище в отеле». Или нет, слишком длинное. Но: «Невеста в полотенце» звучит лучше. Вот же! — оказываясь в лифту, выругиваясь тихонько и совершенно этого не стесняясь. — Будет, что рассказать Тэ Хи. Может сбегать со свадьбы было не такой хорошей идеей? Мы не попробовали нормально торт…
Поздно жалеть о торте, Ге.
Потому что в следующую секунду снова бежать, убегать.
И как ей в 16-ть вообще пришла идея стать актрисой?
Это же не жизнь.

— А другого места, чтобы спрятаться не было? Теплого… — Ге пытается закутаться в его пиджак, но длины не хватает, все равно жутко холодно и ветрено неимоверно. Волосы влажные забрасываются на лицо, треплются соленым морским ветром, а над головой небо чернеет своей бесконечностью. Где-то вдалеке прогремит фейерверк, рассыпится разноцветными искрами — в другой раз была бы в восторге, а теперь просто одна мысль вертится в голове: «Как же холодно!». Холодно безумно, врачи, наверное, было бы в ужасе, увидев то, что вытворяет их недавняя пациентка, отлежавшая в больнице и очень долго проходившая реабилитацию. Шмыгнет носом, чувствуя, как в кармане не_ее пиджака завибрирует телефон и этот звук воспринимается как спасение — кто-то же должен разобраться со всем этим безумием \но, все же странно, что это наши не самые трезвые друзья\. 
Ге жмется, кутается, разглядывает свои ноги в тапочках отеля, чувствует, как холод забирается к пальцам, пытается последними подвигать, чтобы хоть как-то кровь разогнать, параллельно прислушиваясь к короткому разговору с какой-то странной потаенной надеждой — долго она на этой крыше не протянет и любое решение, которое ее бы отсюда вытащило было бы очень кстати.
— Вы уже поговорили? Что он… Что? — удивленно и непонимающе вслушивается во всю эту информацию.
Да, после первого телеэфира появилось много комментариев, некоторые звучали как: «Очень жаль, что она выходит замуж», «Онни очень красивая!», «Я начал интересоваться археологией из-за вас!» и т.д. и т.п., а потом интерес начал повышаться, кто-то даже умудрялся попросить сфотографироваться, бормоча что-то о стандартах красоты. — Подходил один говорил, что мне надо серьезно подумать о своем решении выйти замуж, мы сфотографировались… Очень зря, Ге.  И давай потом об этом поговорим, пожалуйста, тут же так хо… — закончить не суждено, потому что снова новый в з р ы в последует, заставляя электрический ток пройтись по животу, а в голове вспышкой, похожей на тот же фейерверк вдалеке, ч у в с т в о, отражающееся из глубины души.
Вдребезги разбиваясь и совершенно об этом не жалея, забывая о том, что замерзала безнадежно еще секунду назад. И отвечает, отчего-то не раздумывая уже ни малейшей секунды, а поцелуй настойчивый, а поцелуй, заставляющий отдаваться, заставляющий не думать, терять собранные в кучу мысли снова. Страстно, снова на грани. Губы горячие неожиданно и у нее \только покрасневшие немного – снова кусала нижнюю губу и холодно было\ и у него, в затылке горячо. Г о р я ч о, почему так г о р я ч о? Чувствует запоздало его пальцы, путающиеся во влажных, кудрявящихся от этой влажности волосах. Да, никакая помада, пожалуй, такого напора не выдержала — безразлично.
Безразлично, что номер остался многими этажами ниже.
Безразлично, что из одежды на тебе только одно полотенце, которое перезавязала предусмотрительно и которое неожиданно крепким оказалось.
Безразлично, безразлично, безразлично.
Где-то в небе один за одним расцветают фейерверки.
Где-то в душе распускаются огненные цветы, искрами от твоих пальцев отскакивают. Оседают на коже.
Теперь теплее. Теперь гораздо теплее.
Джун, ты еще смог услышать звонок телефона, а я, если честно, уже бы и отвечать не стала. Я уже ничего не слышала. И не видела.
Кроме тебя, наверное.
И даже если бы, на крыше пришлось задержаться еще немного \при условии такого же способа согреться\ я бы не стала возражать. 

Ге с какой-то нежной улыбкой наблюдает за тем, как он дурачиться, качает головой, обхватывая руками плечи под пиджаком и стараясь нигде не споткнуться и не дай боже, полотенце не потерять на ходу — это будет уже скандал.
Знаешь, Джун, в твоих руках я кажусь себе слишком легкой — так легко ты подхватываешь меня на руки. Знаешь, Джун, ты так смотришь на меня, что я волей-неволей почувствую себя любимой и… желанной. Знаешь, Джун, мне в принципе тоже безразлично на случайно попадающихся на пути людей, которые удивленным взглядом провожают, которые качнут неодобрительно головой. 
Ге теряется с каждым новым поцелуем, удерживается за его руки, обвивает своими руками шею.
Мы таем, таем, таем.
Я даже не поняла, что наш этаж и пора уже выходить.

«Не беспокоить», табличка красноречивая, как кажется на первый взгляд \но только на первый\, дверь закрывается, Ге чувствует, как холод постепенно отпускает колени, щиколотки и руки, которые немели от холода там, на крыше. Только кровь от лица никак отливать не хочет, щеки все еще покрасневшие, что-то подсказывает только, что дело совсем не в ветре. Дело в том, что его поцелуи согревают настолько, что… обжигают. И вроде бы только успевает перевести дух, после всего этого странного, но веселого безумия, как дух снова захватывает, как сердце, которое еще до конца не восстановилось от бега, вперемешку со смехом, который душил, пускается в полет бесконечный, как только он целует. Целует снова, а она невольно вытянется, под напором потянется. Сдержать невозможно, а вот нарушить в который раз за сегодняшний день — к сожалению, вполне.
Error 404.
И пока Джун раздраженно \не часто приходилось тебя таким видеть, мне тоже, если честно, надоело\ разговаривает с горничной, Ге, несмотря на все эмоции, несмотря на то, что внизу живота тянет, несмотря на то, что все еще немного_много задыхается, тянет рассмеяться, что она и делает, как только дверь закрывается \захлопывается, если честно\. Прикрывает рот ладонью, а потом смеется уже в открытую, ухватываясь за живот, а потом и за кресло, так удачно под руку попавшееся.
— Прости-прости, — смахивая слезы указательным пальцев из уголков глаз, потому что смеялась, кажется, до слез, — Просто не думаю, что нас сегодня оставят в покое. Интересно, кто будет дальше, может наши родители решат зайти? Ой, подожди, — снова на смех пробивает.
То ли это уже нервное, то ли и правда забавно, что им так бессовестно портят. Первую. Брачную. Ночь.       

Loving Caliber — Thinking About You
Плавится под этим взглядом, напоминая себе все тот же шоколад, что сейчас все еще теплился на губах е г о поцелуем, оставленный под солнцем превращаться в мягкую массу. В голову больше ничего не ударяет \разве что твои прикосновения – мне кажется от их эффекта спасения нет\, а мир все равно, отчего-то плывет, уплывает. И в этом плавном, нечетком мирке невозможно сосредоточиться, а ты, Джун, как нарочно близко-близко, до нестерпимости, заставляя забываться еще сильнее, еще безнадежнее.
Да, я отключаю разум.
— Хорошее вино? Тогда я попробую. И кто говорил тебе не пить? — наигранно возмущаясь, принимая бокал. 
У Ге холодные плечи, которые еще согреться не успели после впечатляющих ночных пробежек по коридорам и крышам отеля — а он обнимает и она согревается, она обжигается.
У Ге родинка на шее небольшая еще с детства, не бросается в глаза сразу, только если присмотреться — а он находит, целует и она с ума сходит здесь и сейчас, стараясь улыбаться беспечно, стараясь вести себя непринужденно. Получается скверно \ты, наверное заметил, Джун\, потому что внизу живота все в узел скручивается, потому что, стоит признаться, безумно хочется этими красноватыми то ли от холода, то ли от поцелуев, губами шептать, шептать \кричать отчего-то сил нет, а шепот, он ближе, чувственнее, а шепот говорит о многом, о большем, иногда обо всем\ шептать заветное: «Еще», через каждое касание.
Поводит обнаженными плечами, проведет рукой по мягкому белоснежному, точно плюшевому полотенцу, сохранившему еще слабый аромат пусанского ветра и геля для душа из этого отеля. Все также цветами пахнет, к этому всему примешивается ароматное вино. Твое любимое красное полусладкое, оставляющее на языке вкус вяжущий, сладковатый и шелковистый, напоминающий о твоей любимой Италии солнечной с ее  бесконечными виноградниками, залитыми солнечным светом. Такое вино обычно аппетит пробуждает безумный. А она медлит, вертит бокал в руках, наблюдая за тем, с каким-то неподдельным интересом, как насыщенно-темная, почти бордовая жидкость плещется. Она не спешит выпить.
Просто, есть много способов напиться, Джун.  И ты эти способы хорошо знаешь, я уже поняла.
Мне так много всего хочется сейчас…
— И я люблю тебя. С первого поцелуя.
А на самом деле много раньше.
Без тебя не «уже» никак. Без тебя «всегда» было никак.
Ты не можешь собрать мои волосы в хвост \теперь я еще и обстригла их\, но с удовольствием срываешь резинки с волос — я и за это тебя люблю.
Ты утверждаешь, что шуток не понимаешь, но всегда смеялся над моими странными анекдотами — я и за это тебя люблю.
Ты любил роки-роут из всех вкусов «Baskin&Robbins», всегда соглашался покупать обычное шоколадное мороженое — я и за это тебя люблю.
Хочется. Ге все падает и падает, проваливается и проваливается и непонятно есть ли предел или полет бесконечен и никаких границ попросту нет.         
Она отпивает совсем немного, будто бы смакуя вкус на языке и губах, проводя по последним языком. И правда, хорошее вино.
— Вы даже имя его не спросили? Интересно, чем ему угрожали, когда раздевали…
Он потянется целовать, а Ге очевидно хочет сыграть в игру на выбывание. Рискованные у тебя игры, Сон Хе Ге. Сейчас она в ясном уме \и твердой памяти, я помню все слишком хорошо\ и нападает что-то, нападает это настроение «я твоя лучшая подруга — имею право». Ге усмехаясь отклонится в сторону, прикладывая палец к губам, запихивая себе в рот еще одну клубнику и до крайности беспечно поводя плечами:
— А дверь? Она на этот раз закрыта, да? А то мне теперь кажется, что если к нам сейчас ворвутся инопланетяне или римские легионеры — я ничему не удивлюсь. Но, чтобы такого все же не было… Давай закроем уже наконец дверь, — Ге ловит этот взгляд, взгляд обиженного ребенка, знакомый с детства. Смеется неожиданно снова, — Что? Сладкое подают всегда в конце, — допивая свое вино, посверкивая глазами в его сторону, — а я в таком виде, — окидывает саму себя, в этом злосчастном полотенце взглядом неодобрительным, — знаешь ли, больше не перед кем светиться не хочу.
Вино вяжет язык, вино такое хорошее \Хун всегда знает, что нам нужно, да?\.
Наверное, под действием шампанского я сговорчивее? Или меня просто меньше все волнует? 
Хе Ге провожает его взглядом внимательным, прямо до двери. Заперто. Наконец-таки заперто. Нужно было убедиться в этом с самого начала, наверное, но… зато будет что вспомнить. Мы будем рассказывать своим детям, как на нас напали \или в итоге мы на них напали\ горе-актеры, а потом мы убегали от журналистов, словно главные супер-звезды Кореи, ей богу. Смех все еще булькает внутри искорками, но все это внезапное веселье все равно перекрывает одно единственное чувство.
Я в тебе потерялась.
Он возвращается, Ге неожиданно к бутылке потянется, снова взгляд сорвет недовольный, почти усталый. Еще немного и дойдет до того, что язык покажет. Опередит, перехватит, соскакивая с дивана, шумно выдыхая:
— Что такое вообще? Сам предложил, а теперь сам отбирает! Нельзя так делать. Это не по-дружески! — продолжая разыгрывать, отскакивая в сторону, к телевизору, а потом от него к окну и дальше в спальню, успевая таки заскочить на кровать.
Прогибается матрас.
— Кстати, — отпивая из бутылки совсем немного \а на самом деле только делая вид\, продолжая стоять на кровати и пошатываться, придерживая полотенце одной рукой, а другой держа злосчастную бутылку, ноги утопают в белоснежном одеяле. — я забыла сказать «спасибо»,  ты сдержал обещание ведь!...

[float=left]http://funkyimg.com/i/2zpHF.gif[/float]Наверное, он услышал её рваные всхлипы в телефон, раз приехал так быстро, да еще и в костюме — с какой-то важной встречи. Ге потом будет извиняться и ругать себя за то, что сорвала так бессовестно из-за какой-то нелепицы, а если честно, просто, снова… бросили. Вот и сейчас она сидит на этой детской площадке, удерживаясь руками за железную планку  качели, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. Что говорила в телефонную трубку? «Забери меня отсюда», «Я такая неудачница», «Джун, ну почему я?». Ты жутко растягивала гласные, в какой-то почти детской истерике. Вот и теперь продолжаешь шмыгать носом, разглядывая носки кед, поддевая комья земли с какой-то маниакальной сосредоточенностью и безразличием.
Сон Хе Ге — 24 года. Она заканчивает университет, собираясь поступать в аспирантуру. Она все еще носит старую джинсовку, когда погода позволяет. У нее забавно кудрятся волосы после завивки, о которой пожалела уже огромное количество раз. У нее за спиной отношения \и не одни\, которые никогда не длятся больше месяца и каждый парень как на подбор оказывается хуже предыдущего, даже тогда, когда кажется, что он «вроде бы ничего». Иногда Ге казалось, что она влюбится просто в того, кому она понравится \или так и происходит или это совсем не любовь, а любовь это что-то другое\. Отлетает банка пива раздраженно, но попадает точно в одиноко стоящую около лавочки мусорку — мусорить на детской площадке, да еще и алкоголем как-то не хорошо, да? Ресницы дрожат, она и сама дрожит.
Он говорил о ф р и г и д н о с т и, когда она после нескольких недель знакомства отказалась ехать в мотель по своим собственным жизненным утверждениям. Она сказала, что это слово латинского происхождения и значит «остывать» и то, что она давно «остыла» \и не воспламенялась наверное\ не ее проблема, предварительно успев таки пнуть под колено. Ге хотела уйти хотя бы победительницей, Ге хотела уйти красиво и с гордо поднятой головой — это в принципе вышло, но почему тогда сейчас она сидит здесь, на богом забытой детской площадке с красным носом и глазами, которые уже устали плакать. А на языке и в ушах обидным облаком осело эта самая «фригидность».  Это слово вросло в нее, заставляя постоянно опускать глаза, стоило лишь остаться одной. Она хотела бы сказать, что ей «все равно», но только это, в итоге, ложь. Иначе, что за истерики. Хе Ге даже не стала звонить Тэ, отчего-то просто в очередной раз стыдно, но не сказать никому — оказалась выше ее сил и способностей.
Номер «1» на кнопке быстрого набора. Это оказалась чем-то очевидным.
Ветер хватается за соленые слезы, высушивает и, кажется, даже успокоилась.
Качеля скрипнет, когда в очередной раз Ге оттолкнется от земли. Качеля скрипнет, когда затормозит, увидит его.
Ты торопился. Ты правда торопился.
— О, мой best friend! — слишком наигранно-радостно, тянет улыбку на щеки — слишком ненатурально.  И как только он подойдет ближе, она неожиданно, продолжая глупо улыбаться, поймет, что снова слезы из глаз потекли. Одинокая слеза скатится, а Ге рассмеется. Непонятно, впрочем, чему. — Отлично выглядишь, правда, честно! Говорю не как твоя подруга, а как девушка — лучший! — голос зазвенит, предательски. Еще одна слеза скатится. — Вот же… — смахнет непрошенные слезы с глаз.
Что поделать, если только при тебе я могу плакать вот так свободно?
— Прости, я не должна была звонить, я же не ребенок, я в порядке, я… «Плачу еще сильнее», — Джун, ну почему все вокруг такие придурки? А? — разочаровано, протягивая руки, вскакивая с этой скрипучей качели и обнимая, доверчиво, начиная жаловаться на жизнь, перечисляя все грехи того парня, которых раз за разом все больше и больше.
— Серьезно, почему мне так не везет? Может меня прокляли? Мне одна гадалка сказала… — и снова в слезы, чувствуя, как похлопывает по спине.
— Как он вообще мог так сказать, а? Это же так обидно, Джун!...
— И разве это нормально лезть ко мне с таким после двух недель знакомства и распускать руки? Я похожа на такую? Джуууун, — тянет, продолжая реветь, не останавливаясь.
— Может я вообще не выйду замуж, а? Джун, а вдруг я останусь старой девой с кошками и вязанием? Я же даже вязать не умею! — будто этот факт еще более трагичен, чем вся ситуация, яркой картинкой в голове играющая. — Джун, не хочу так! Когда ты женишься, мне-то что делать? Можешь подождать меня? Мы должны пожениться в одно время, не хочу оставаться однааа!
И тогда ты действительно сказал, что не женишься до тех пор, пока я не выйду замуж. Я даже перестала плакать в какой-то момент, шмыгая безнадежно носом, удивленно всматриваясь в твое лицо, нахмуриваясь.
— Обещаешь? — как ребенок, ей богу. — Ну хорошо… — тянется к галстуку, вытирает глаза совершенно бессовестно. — Ты пообещал! — почти грозно.

— Не думала, что ты воспримешь это так серьезно! — продолжая покачиваться стоя на ногах на все той же несчастной кровати. — Я же шутила, если что… Ну или тогда я была просто не в себе, а ты опять все воспринял напрямую! Невыносимый какой…— Ге все еще держит бутылку перед собой и не желает отдавать, не желает спускаться на все его «спускайся давай» пока сама к краю не подойдет осторожно \не хочу пролить\, обвивает шею, позволяя таки себя спустить на землю_на пол.
— Невыносимый, но… — глаза посерьезнеют, ты так неожиданно вспомнила это обещание, в груди теплеет окончательно. — но мой. Спасибо, что подождал.
Спасибо, что ждал так долго, Джун…
И осторожно поцелуешь, разрешая забрать у себя вино, ударяющее в голову, которого попробовала один бокал.   

Грудь тяжело поднимается и опадает от этой забавной беготни по номеру, рука машинально поправляет полотенце, в голове мелькает мысль о том, что пора переодеться хотя бы в ту же белую шелковую сорочку, оставленную\переданную до нельзя бережными руками Тэ Хи вместе со всеми подарками в шуршащем бумажном пакете небольшом, который Ге предусмотрительно спрятала в угол спальни, еще как только увидела и узнала даже несмотря на свое недавнее опьянение. Мысль мелькает, но слишком быстро, чтобы за нее ухватиться и не кажется слишком важной. Отчего-то разморило — то ли таки от вина любимого и теплого, то ли от этой атмосферы, то ли просто голову потеряла совершенно, только даже переодеваться… лень.
Волосы все еще немного влажные, холодят шею кудрявыми завитками коротких прядей, падают на плечи. Хе Ге залезет на диванчик все тот же с ногами, поджимая коленки под себя. Уютно, удобно. Только сердце вышибает, только сердце глупое продолжает трепетать, а разум решил молчать. Запрокинет голову назад, выпуская зевок, потягиваясь.   
— Я так устала, оказывается… Хочу спать… — голос будто специально тише, ниже, сиплый немного, как раз такой и бывает, когда проваливаешься в дремоту или сон. 
Ге вольготно и удобно укладывает голову на плечо, прильнет, прикрывая глаза, выпуская вздох легкий, старательно \знал бы ты, каких стараний стоят мои шутки\ выравнивания дыхание, будто действительно собирается заснуть прямо здесь и прямо сейчас.
Пройдет секунда, вторая, третья, когда воцаряется неудобное для них в данный момент молчание, нарушаемое ее мерным посапыванием \почему меня не взяли в актрисы?\ Пройдет минута этого невозможного по всем параметрам сна и ушей все же коснется вопрос, который она бы итак прочитала в его глазах, если бы всмотрелась: «Ты и правда спишь?»
Ге поерзает щекой на плече, закрывая глаза плотнее. Молчит. 
Ответом будет досадное расслабление, едва слышное изменение ритма дыхания и сердца — это твое разочарование, Джун.
Сдержит улыбку, протягивая еле слышно почти: «Так хорошо…».
На твоем плече так хорошо засыпать обычно, но только не сегодня, Джун, но только не сейчас, не в данный конкретный момент, когда все существо практически кричит, поет и блаженно птицей в груди трепещет. Тело в твоих руках поет, понимаешь, так как я могла заснуть взаправду? Нет, в это решительно невозможно поверить, Джун. Глаза прикрыты.
Я верю, что в сантиметре от кожи заканчивается реальность. Я верю, что нет ничего невозможного. Я безумно и отчаянно верю в свой выдох «еще» и выкрик немой «ДА!». Я всей силой, единым рывком непреложно верю в то, что отныне времени нет. Так давай сыграем партию на любовь, партию длиною в жизнь. Острым лезвием новой жажды коснется любовь твоего сбившегося дыхания.
Ге приподнимется легко, осторожно и неторопливо одновременно, неожиданно двигаясь ближе, опираясь одной рукой о спинку дивана, чтобы удерживать хотя бы какое-то равновесие, другая скользит вверх, по груди, задевает пуговицы рубашки, еще выше, плечо сожмет осторожно в руках, а под ладонями ткань белая той самой не-его-рубашки. Губами касаясь уха мягко, тягуче-нежно, дотрагиваясь до мочки уха, все еще осторожно, неожиданно-несмело, нежно \потому что иначе не умею, не умею совершенно\. Губы кажутся слишком сухими при этом, кончик носа в висок упирается, дыхание теплое по коже. Ге все еще чувствует этот запах того самого геля для душа, только теперь в разы отчетливее, пусть все и перемешалось уже вроде бы, должно было выветриться со стылым ноябрьским ветром и гонкой безумной по коридорам и этажам. Сердце узнает трепет, больно сжимаясь в груди, а душа расправит крылья, смеясь в унисон с небом. И прошепчет, прошепчет кажется тихо, а ее, отчего-то оглушает:
— Я не сплю, Джун.
Замолкает снова, только потом опустится чуть ниже, к шее от ушей – вниз, к плечу.
Совсем забыла — в душ ходила только я.
Совсем забыла — рубашка… 
Нравятся ли тебе эти секунды, мгновения, пока я дышу и только тебя хочу целовать?
Нравится ли тебе моя любовь, неотделимая от звезд, неба и тебя, всегда тебя?
У тебя очень горячее дыхание, ты знаешь об этом?
Я помню твое первое прикосновение в том парке, я всегда буду его помнить, воспроизводить в памяти и теряться. Чуждое, сладко-горькое, болезненно восхитительное, балансирующее на тонкой грани между ужасом и экстазом. Я помню твои руки, горячие от заключенной в них силы. Я помню все, что связано с тобой и еще лучше я помню твои поцелуи, которые на моих губах остаются раз за разом, ярче и ярче, глубже и глубже.
Конечно же, я не сплю, Джун. Конечно же, я совершенно не хочу спать, утыкаясь на мгновение лицом в твое плечо, выдыхая рвано, тяжело, выдавая себя и уже даже как-то не до шуток. Так сильно кружится голова и клубничный сок остался на пальцах. Пальцы липнут. 
Я говорю об этом полуоткрытыми губами, нашедшими твои губы, неосознанно скользнувшей к теплу рукой, скрытым желанием прижаться еще ближе, чтобы и вовсе в одно дыхание слиться.
И плавится в воздухе наше дыхание, смешиваясь. И звуки, цвета, мысли приглушаются этим вечером, обнаруживая, обнажая то, что не требует слов. Остается лишь запах острого счастья, остается осязание ласковых рук, остается вкус клубники на пальцах\губах. Это изысканность поцелуя, выбивающая душу за грани ее привычной тишины, это игра для двоих, лишенная правил.
— Я определенно не могла тебя не узнать тогда, — неожиданно, в этой полутьме большого номера, где единственный источник света несется из спальни, а где-то меркнет свечка. — мне определенно не нужны глаза, чтобы тебя узнать, — почти по слогам, а губы все еще близко-близко.
Исследовать на ощупь, губами и постоянно дотрагиваться кончиком неожиданно холодным носа до щеки, растворяясь в приятной \бывает итак\ тьме, без возможности спастись.
Быть может… надо остановиться. По крайней мере сейчас, а мне, может быть так нравится, так бесконечно нравится оказывается. Целовать тебя. 
Джун, а ты помнишь, когда я первая поцеловала тебя? Я помню этот пряно-сладкий май 2012 года, помню позеленевшие вишни, с которых уже успели облететь последние нежно-розовые лепестки. Я помню это безумно ярко.

Oh Joon Sung – Nana's Theme (Inst.)
Майский вечер пах ее любимым шоколадным мороженым с кусочками какого-то печенья и корицы, которое оставалось на губах и приходилось облизываться постоянно, пах мокрой от вчерашних ливней землей, чаем с шиповником до невозможности сладким, песнями под гитару в каком-то ужасно уютном кафе с плетеными креслами и приглушенным светом. Майский вечер пах его туалетной водой и ее блеском для губ, который по запаху неизменно ассоциировался у нее с черешней.
Ге смотрит себе под ноги периодически, прислушиваясь к стуку собственных каблучков по асфальту, наблюдая за своей тенью, которая постепенно исчезает в теплых весенних сумерках, на дорожках парков, в узких улочках сегодня удивительно мало людей на глаза попадается. Небо над головой разрезано путами многочисленных черных проводов, одно за одним загораются окна в маленьких квартирках в типичном многоквартирнике. Если найти глазами окно пятого этажа над балкончиком квартиры, уставленному горшками с цветами — темное. Её окно. Потому что она все никак не может вернуться домой, продолжая держать его руку, чувствуя, как ноги в туфлях \да-да я надела туфли с тем цветочно-ярким платьем именно ради тебя тогда\ постепенно затекают с этой чертовой непривычке. Райончик небольшой, застроенный квартирами под аренду, которые занимают в основном студенты или же приезжие, повсюду риэлторские агентства, предлагающие найти квартиру за небольшие деньги со всеми удобствами, а для Ге главное — до университета недалеко, иначе постоянно опаздывала бы на пары с ее особенной любовью к долгому утреннему сну.
Шпильки у туфель непривычно высокие, за то она стала выше сразу на несколько сантиметров, но постоянно хваталась при этом за его локоть и повторяла про себя, что «красота требует жертв» и нельзя всю жизнь проходить в кедах подростковых или в балетках.
Бесконечные круги по району, то возвращаясь к заветному подъезду, то отдаляясь от него, Ге продолжает разговор о всякой ерунде, привычно впрочем, продолжает рассказывать об университете и огромной очереди в столовой, совершенно невкусном кимчхи из огурцов и о том, что зашивается с документацией, которую требуют сдать. Каждый раз, когда пошатнется и ухватится за плечо, слегка притягивая к себе смеется, смеется заразительно:
— А мы ведь вроде бы сегодня даже не пили ничего. Знаю-знаю, я неуклюжая и ты это знаешь, — только крепче держится под локоть, только чаще пальцы с его переплетает и идет дальше.
Ге разговаривает про новые фильмы, вышедшие в этом месяце и жалеет, что не сходили «на какой-то хороший, там был красивый трейлер», бессовестно рассказывает какой-то спойлер к премьере, которую успела посмотреть с Тэ Хи, пожимает плечами: «Ты бы все равно когда-нибудь его посмотрел, все равно ведь интересно!» и подсмеивается по-дружески вроде бы, превращаясь в ту лучшую подругу, которую знает так бесконечно долго, что можно забыть точную дату знакомства \но мы-то с тобой помним, разумеется\.
Остановятся у уличного высокого фонаря, на желтый мягкий свет которого налетели насекомые. Скребут крылышками по лампе, отбрасывая причудливые тени на дома стоящие напротив. Наручные часы показывают предательски половину двенадцатого, а завтра снова понедельник, а завтра снова завяжешь длинные волосы в хвост, будешь теряться в бесконечных распечатках и путаться в презентациях одной группе, которой «совсем не сдалась история» и группе, у которой это один из важнейших предметах. Время такая беспощадная штука на самом деле и остается только подчиниться, ощущая физически, как минуты утекают из-под пальцев, а светящихся окон, из-за которых звезд на небе не видно — всё больше и больше.
— Иди домой, да и я пойду — тут недалеко, один переулок.
В последнее время \нет-нет, всегда, если честно\ под вечер, если удается встретиться в перерывах между совершенно забитыми рабочими днями, вы спорите кто пойдет первым, а кто будет смотреть в спину. И Хе Ге стоит на своем, упрямится, даже хмурится, а потом снова растягивает губы в розовом блеске для губ с запахом черешни.
«Здесь недалеко».
«Я посмотрю».
«На мою спину? Почему всегда ты вообще?»

Фонарь в спину светит, золотит волосы, на его свет продолжают слетаться случайные первые бабочки, а будто с ними ветер теплый принесется откуда-то, тронет за лицо, дернет за подол пестрого платья.
Они говорят друг другу «до свидания» уже в какой-то двадцатый раз и это слово теряет свой смысл, а Ге в какой-то момент сетует на то, что раньше все давалось сравнительно проще, а теперь сложности. Ге смотрит в глаза, смотрит и невольно совершенно позволяет себе з а с м о т р е т ь с я , позволяя на какой-то момент вернуться в тот прохладный еще апрельский вечер и пропасть.
Ты чувствуешь поцелуй на щеке, легкий, такой нежный, такой нестерпимо родной. Обычно это ты, еще с юности непринужденно чмокала в щеку, отбрасывая корейские условности, до конца не понимая, что только ты одна не предавала им никакого значения. Обычно это ты никогда не тянешься первой, оставаясь балансировать на этой дурной границе любви и дружбы, которую иногда стоило бы перешагивать, но ты всегда ждешь первого шага от него и он всегда его делает, даже если ты отступаешь на шаги назад временами забываясь. А Джун напоминает и эти способы вполне себе красноречивы. Ты даже «я люблю тебя» говоришь кажется реже.
Обычно ты не останавливаешь, не ухватываешь за рубашку неожиданно, когда уже договорились, кто пойдет домой первым, славливая вопросительный взгляд.
«Мне почему-то захотелось тебя поцеловать».
— Я кое-что забыла… — и неожиданно радуешься, что на каблуках, потому что нет необходимости тянуться совершенно. Просто несколько коротких шагов, ухватываясь за руку чуть ниже плеча и прикасаясь легко к губам своими, смазывая тонкий слой блеска для губ постепенно.
Ей всегда казалось, что она не умеет целовать правильно \а уместно ли здесь это слово вообще\. Переубеждаешь. Переубеждаешь постоянно.
Его рука на пояснице, а твои поднимаются по плечам, за шею заводятся, ладонь по шее, к затылку, к волосам. Это был поцелуй под одиноким стареньким фонарем в окружении окон, мая и счастья теплого. Это был на самом деле необычно-долгий поцелуй, когда казалось, что вот-вот и задохнешься, забывая о том, что можно дышать через нос, как обычно бывало забываешь о том, что вообще можно дышать. Это не был их первый поцелуй, но это был первый раз, когда она сделала шаг навстречу, страницу перелистывая и улыбаясь сквозь поцелуй, кажется.
И как не могли нормально попрощаться, так и не могли остановиться. 
А мотыльки, налетевшие на свет продолжали порхать.
Майский вечер продолжал пахнуть черешней, шоколадом и твоими губами. 
Из-за светящихся окон квартир все еще не было видно звезд, но Ге была уверена, что тем поздним вечером — звезды были. Она их видела. Яркие, сверкающие звезды где-то на периферии, где-то перед закрытыми веками.
—… я забыла сказать, что люблю тебя, — на секунду отрываясь, тихо-тихо, счастливо-счастливо. — люблю тебя, люблю, люблю, — целуя снова легко, снова прикрывая глаза.   
Люб-лю.
Love you.
Ты был моим человеком, данным мне Богом. Был тем, кто тянул навстречу руки, прощал равнодушие, печально смотрел в спину светлыми от слез глазами. Ты приходил ко мне несмотря ни на что точно также, как я постоянно бежала к тебе, сама того не понимая.

 
http://funkyimg.com/i/2zpHB.gif http://funkyimg.com/i/2zpHC.gif http://funkyimg.com/i/2zpHD.gif
— Нам так часто сегодня мешали, серьезно… — все еще тихо и совершенно серьезно, даже не улыбаясь, руки опустятся на его, погладят мягко. — Дверь закрыта, журналисты точно ушли, так что мы можем, наверное… Потанцуй со мной.
Да, я знаю, мы уже вроде бы танцевали друг с другом сегодня, а я должна уже не держаться на ногах, которые гудеть должны от танцах, беготни туда-сюда, а теперь еще и от побега в жанре лучших экшн-фильмов. Да, я знаю, что музыки у нас как таковой нет, но сейчас мне даже музыка не нужна.
Медленно свешивает ноги с дивана, ступни упрутся в ворс дорогого ковра \не знаю, когда еще раз удастся побывать в таком номере, но больше никогда не поселимся в номере 404\. Протянет обе руки, улыбаясь уголками губ в этой утонувшей в полутьме комнате — не разглядишь толком. —… пожалуйста.
С этого момента она уже не шутит вовсе, с этого момента полуулыбки превращаются в серьезность, с этого момента хочется говорить короче и тише, как можно тише.
Ге любит танцевать. Ге любит вальс, за его неторопливость, почти медлительность иногда, за то, что голова кружится, но это приятно, за его понятную только ей близость и трогательность. Ге любит, когда его рука на ее талии и безразлично, что так и не переоделась, что все еще в этом мягком, белым пятном маячащим в полумраке полотенце. Ге любит танцевать.
А еще любит его и это уже никак не лечится.
Его она любит сильнее.
Hae Bin – Forever Love
— Музыки на этот раз может и нет, но выход же всегда есть… — вкладываешь свою теплую ладонь в его, мысленно отсчитывая ритм вальса, в котором кружились на свадьбе. Шаг, еще один, поворот, шаг. — Раз-два-три, раз-два-три, — снова вспоминая те самые уроки танцев, все эти репетиции, в перерывах между которыми она успевала рассмеяться своей неуклюжести, если наступала ему на ноги совершенно нечаянно, а он успевал целовать ее \а потом я отвечала и так до бесконечности\. — Ммм, может все же сымпровизировать? Что на ум приходит… — еще один мягкий неторопливый поворот, а ей так нравится смотреть глаза в глаза безотрывно. Кому-то прямые взгляды не по душе, но это не про них. «Это не про нас, Джун». Ге чуть наклонит голову набок, прежде чем почти что-то шепотом, но слышно. — Летит Джозефина в крылатой машине, — губы тянутся улыбнуться от этой проснувшейся в ней романтики, позволяя себя вести \впрочем как обычно\, позволяя себе плыть в никому кроме них не слышной мелодии, в только им понятном ритме, — все выше и выше и выше летит, — смеется самой себе, тихонько, рука на плече покоится, не соскальзывает, только постепенно все сильнее сжимает, ткань под пальцами сборится. —  Держись как птичка за лучик,  вверх, вверх, ещё немного выше… — это похоже то ли на колыбельную уже, то ли на стихи в прозе, когда перестаешь угоняться за мелодией и уже просто проговариваешь почти слова, а потом и вовсе замолкаешь, растерявшись в моменте окончательно.
Раз. Два. Три.
Если еще немного выше, кажется, можно дотронуться до неба, а быть может и до рая. Хе Ге еще держится, но слабо, держится на ниточке и сама уже и не знает… а собственно зачем держится, опуская голову лишь на мгновение, отводя взгляд, чтобы проследить за своими ногами \я не боюсь, что что-то столкнем, меня ведь ты в е д ё ш ь\.   
Раз. Два. Три.
Возможно, взгляд отрывать не стоило вовсе, потому что как только наклонится, как только попытается отвернуться — становится потерянной. Удивительно легко и быстро ты находишь мои губы, Джун, даже в такой темноте \пусть несколько свечей и бросают теплые отблески на одну половину лица\. Танец продолжается по накатанной, на каком-то автомате, сердце же вальсирует по своим законам, ухает куда-то вниз, низ живота перекручивает и на этот раз, ощущения совершенно новые. Тело обмякло, а вздох сыграл целую мелодию. Жадно вбирая губы своими губами, прижимаясь, но продолжая танцевать сама не понимая как переставляет подкашивающиеся ноги, а тело тяжелеет, от разливающегося по телу чувству. Ж а р к о. А мы сгораем добровольно в этом чувстве. Уже и сгореть… не страшно. Дыхание слилось в одно, а губы уже не хотели отпускать. Ни твои. Ни мои. Бесконечные, волнующие поцелуи, слившиеся в один, которому конца и края, кажется не будет и который говорит, поет, об одном. Это «одно» выцеловывается на губах, расцветает и горит.
Мы целовались не в первый раз, но кажется именно сегодня все поцелуи приобретают такой оттенок сладостного безумия, принимают совершенно другой характер. Смелее, раскованнее и решительнее с каждой секундой, не желая отрываться и останавливаться. Вальс замедляется, ускоряется. Голову кружит, вертит, на губах чувствуется виноград, перемешивающийся с клубничным соком. На губах оседает запах свечей, язык пробегает по небу. Терпкие поцелуи, губы уже от них припухшие, ставшие мягкими, а сама она податлевей в разы, будто пьянея заново, будто снова выпила бутылку шампанского как минимум.
Раз. Два. Три.
Терзание сладкое, дыхание упирается в дыхание, нижнюю губу оттягивает слегка. Задохнешься ведь сейчас. Медленнее поцелуи — медленнее вальс, грудную клетку будто чем-то придавили, теперь уже даже речи не идет о холоде, душно, жарко, нестерпимо и полотенце уже вовсе не мягким кажется. Поцелуй, наконец, разрывается, с каким-то ее протяжным долгим вздохом, вбирая в себя спертый воздух комнаты, который тоже весь такое чувство заполнен вашим запахом. И они останавливаются вместе с ним, а ты дрожишь, только сейчас понимаешь, что совершенно точно дрожишь, а ноги отказываются слушаться, голоса нет совсем, а губы все еще влажные. Кажется, что мир все еще плывет, как несколько секунд назад, когда вальсировали по оказавшемуся на таким большим номеру, а сердце и вовсе все еще танцует, кажется. А Ге наконец откроет глаза. Лбом ко лбу прикасаясь, за дверью чьи-то шаги – безразлично. За окнами кто-то просигналит, где-то там неразборчивая ругань – наконец-то никакого отношения к этому они не имеют, совершенно все равно. Мир теперь сосредоточен на этих двух комнатах, из одной из которых все еще свет льется, а другая давно утонула в темноте и сбитом дыхании.
— Хорошо… «Так хорошо» — все еще шепотом, будто голос потеряла, а потом чуть громче, чувствуя, как комок к горлу подступает. — Ты ведь тоже хотел… в душ? Я тоже… подожду здесь… — улыбнется, но почему-то сил на это не хватает и взгляд остается удивительно-серьезным.  — переоденусь, наконец… — подушечки пальцев г о р я ч и е коснутся воротника рубашки, цокнет языком, приглядываясь к изготовителю зачем-то, зацепит  пуговицу, всмотрится.
Я все еще помню собственную а г о н и ю почти, когда позвоночник насквозь пробивало, все мурашками покрывалось. Я все еще повторяю за тобой.
— Вы должны были поблагодарить того гостя… — и еще одна пуговица, неожиданно ловко, неожиданно легко, — … от моего имени, — еще одна и еще одна, сосредоточенно вроде как, но улыбаясь неожиданно-загадочно, — потому что иначе… что бы я расстегивала?  — задержится где-то внизу, помедлит с секунду, прежде чем расстегнуть наконец оставшееся, провести ладонью по груди легко-легко, остановиться в области сердца, улавливая такое же быстрое, как и у себя сердцебиение. — Я просто хотела уровнять наше положение, — отходя медленно. — Дальше сам справишься или мне помочь? Я достаточно помогла? Или мне пойти с тобой? — отходя дальше и дальше. — Пожалуй, воздержусь.
Немного осталось.
А коленки-то.
Подкашиваются.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2zpHE.gif[/float]Хе Ге встанет у окна небольшой спальни с широкой просторной кроватью, отодвигая белые шторы, всматриваясь в стекло, предварительно выключая свет, чтобы не отсвечивал в окно \и не только по этой причине\. За окном типичный ноябрь, наконец начал накрапывать дождь, совсем мелкий и наверняка холодный — но здесь, тепло, м а к с и м а л ь н о. Вертит в руках сорочку аккуратную, белую.Мыслей в голове ворох и в то же время нет совершенно. В ушах только сердце стучит, звенит и разрывается. Произошло столько всего за год с небольшим: признание, привыкание к одной новой роли, а потом и к другой, а теперь к третьей, окончательной. В какой-то момент чуть было не потеряла, вместе с собой, осознав до конца насколько в ее жизни важен её Джун. И это тоже осталось в прошлом. Пережили.
Сегодня вспомнила еще раз, успела еще раз испугаться и выдохнуть.
Ты помогаешь забыться.
Проехали.
А что будет дальше? А дальше…
Она слышит ветерок шальной и чувствует \да, я именно чувствую, не слышу\ шаги. Везде темно, а ее сразу не увидишь, зато ей со своего положения отлично виден он. Все в той же расстегнутой рубашке.
Отложит сорочку в сторону — так и не переоделась. И дело не в том, что не успела, дело в том, что не захотела, кажется.
Мне всегда нравилось, как ты зовешь меня по имени.
Как ты зовешь меня «любимая».
Правда.
Сердце замирает. Дрожит.
Трепетать ведь… заставляешь.   
— А что я могла делать, где я могла быть? Я ждала. И мне кажется, я всю жизнь ждала тебя, — мягко, со спины, отходя от окна у которого стояла, потерявшись в занавесках и с которыми успела слиться. Теперь повсюду темно — разобрать где что еще сложнее, рука тянется к выключателю, но замирает – наверное, ни к чему. Обхватывает со спины, снова поцелует в шею, привставая на цыпочки слегка, чтобы дотянуться.
— Ты так и не пошел в душ? — когда развернется, а она сможет уловить только лишь капли воды отчего-то холодной, а она может только чувствовать, касаясь лица ладонью, всматриваясь в родные очертания, даже в темноте. Мне не нужны глаза. Я и на ощупь. Могу. — Боялся, что я возьму и усну или же… боялся, что я за это время куда-то сбегу? — Ге находит в себе силы усмехнуться. —  Мы целовались со всеми вытекающими, поэтому… уйти уже невозможно, — потреплешь по волосам слабой рукой, запуская и отпуская. — Или может все дело в том, что я собиралась переодеться?... — наверное, уже и не важно в чем именно дело, когда протягиваешь руки, разрешая себя подхватить, подставляя лицо, плечи, шею, ключицы под его губы, под его поцелуи, все еще дрожишь. 
— Джун… даже если… сейчас наступит конец света,  на этот раз не отпускай… меня… Потому что, потому что… сама я уже не встану, — удерживая в последний момент и в последний раз, затылок упирается в подушку.
Просто.
Сегодня. Сейчас. И всегда…
Держи меня  крепче.   
И тогда не страшно абсолютно ни-че-го.
Сегодня и навсегда.
Я твоя жена.
Мой единственный Джун.

+1

9

Только оседает пыль досады, а мягкие касания Гё, поглаживания успокаивают, окунают в романтическую атмосферу, долгожданную и необходимую душе. Проникновением и чувством заполняется взгляд, всматривается в её лицо, укрытое полумраком. Уголки губ осторожно приподнимаются, а руки тянутся к ней. Я готов ночами напролёт танцевать с тобой, любимая. Очень близко, но расстояние разделяет и нагоняет трепет, расслабляется, скидывает напряжение. Рука на талии, другая держит тёплую ладонь, сохранившую запах клубники. Смотрит завороженно, глубоко любяще, серьёзно, а медленный танец получается сам по себе, машинально, с подсказками вроде её отсчёта. Склоняет голову к плечу, заинтересованность, любопытство в тёмных глазах. Встречаться с любимым взглядом н р а в и т с я, колотится и переворачивается всё внутри, хочется сократить расстояние до минимума, но удерживает очередной порыв. Старается отдаться танцу, это ведь тоже с т р а с т ь. Это способ выплеснуть чувства из самых глубин души. Влюблённый в её голос, влюблённый в её смех, влюблённый в её глаза. Это их мелодия, это их собственный ритм, их маленький мир из двух комнат и необъятной любви друг к другу. До последнего, до мирной тишины прислушивается, присматривается, иногда слабо улыбается, но лицо отчего-то серьёзное, а меж бровями пролегают складки. Он держит её, крепко держит в своих руках и ему нравится держать её, не позволить упасть даже когда силы покинули. Нравится. 

А ещё нравится кружится и теряться в темноте, нравится целовать, точно подбирая момент. Ты знаешь, как найти её губы, тебя тянет магнитом, а лицо всё ещё серьёзное, высказывает твои истинные, искренние и значимые чувства. Потому что ты любишь всерьёз, ты отдаёшься любви и готов доказывать её бесконечно, постоянно, делами, словами, каждой секундой своей жизни. Глаза закрыты — сердце открыто. Я верю в любовь, я верю любви. Сердце горячее. Пускается в танец невольно, по выученным движениям, а в определённый момент это уже их собственный вальс. Горящий поцелуй, сгорающая душа, тебе всё мало. Тянешь ещё ближе к себе за талию, целуешь со всей страстью, а в голове под взрывы салютов своя мелодия и снопы искр. Танец любви струится сквозь бесконечность. Навеки. А она податлива, мягкая словно воск в твоих руках. Твоя любимая, твоя как никогда желанная, Хегё. 
Отрываешься от её губ, медленно открываешь глаза и ловишь этот вздох, вдыхаешь, находясь всё ещё опасно близко. Взгляд томный касается лица, по ладоням и рукам не своя, но родная дрожь. Отрешённые от всего мира по своей воле, впавшие в забвение сладостное, иногда мучительное и терзающее, но приятное. Дышит ей в лицо, старается тише, а выдохи невольно шумные и опаляющие. Хорошо. Очень хорошо. Я пропадаю в тебе. Вблизи всматривается в её серьёзный взгляд, голос любимый слегка приглушённый. Невыносимо. Ты нужна мне сейчас. Чувствует, как рубашка немного расходится, на грани головокружения и падения в пропасть. На грани безумия. Сдерживает шумные выдохи с какой-то хрипотцой, наклоняясь к её плечу.  – Не надо так . . . Гё . . .  – поздно, Джун. Лёгкий ветерок пробежит по телу, а её голос топит в безрассудной любви, в безумии, в страсти наплывающей свежими волнами. Сердце гулко и быстро бьётся, мощно, выбивается буквально, стоило лишь её теплой ладони прикоснуться. По груди горячая полоса от касания — сгорает. А кровь, которую сердце гоняет вскипает, бурлит. Я не могу больше ждать, Гё. Я не могу. Уходит молча, захлопывая дверь, включая ледяную воду. 

Бьёт ладонями по лицу, умывает холодной водой, немного остужая свой властный пыл. Вдыхает глубоко, упирается ладонями в белоснежную, гладкую раковину, опускает голову — капли холодные стекают на кафель. Выдыхает судорожно. Вам обоим предстоит сделать этот шаг, более уверенный, с большей смелостью и решительностью. Переступить черту, за которой то, что раньше являлось недоступным, теперь в ваших руках, теперь в шаге от вас. И ты понимаешь окончательно, осознаёшь, когда смотришь на кольцо, что как прежде отныне не будет. Вся жизнь меняется, и ты думаешь об этом сейчас зачем-то, набираешься смелости собственной. Никто ведь не говорил, что не бывает волнующе и тревожно мужчинам в первую брачную ночь. Для кого-то это рывок необдуманный, под действием сильных чувств, ослепляющих и берущих под свой контроль, а для кого-то волнительный, глубокий, всю жизнь значащий. Дурак ты, Джун. Не веришь всё ещё? Дурак. Она твоя жена. Твоя. Поверь снова. Смотри как кольцо блестит под лампой. Смотрит на своё отражение в чистейшем зеркале, слабо улыбается и внезапно дёргает ручку двери, выходит, хлопая по выключателю. Не о душе сейчас. 

Шаг вперёд. Дабы не столкнуться со стеной или дверью, вытягивает руки, щурится, таки возвращается в спальню неспешно. Останавливается, пытаясь найти её в густой темноте.  – Любимая . . . – мне нравится тебя так звать, мне нравится вторить о своей любви постоянно, всеми возможными способами. Найдёт. Снова найдёт во мраке, снова будет рядом, снова успокоишься и плечи расправишь, опустишь расслабленно. Отдайся моменту, отдайся, чувство твоё поведёт по самому верному пути. Позволь погубить и рассудок, и память, и сердце. Позволь. Не думай только, думать в столь прекрасный, чудесный миг о п а с н о, для здоровья. Утопает в её объятьях со спины, опускает веки, чувствуя поцелуй на шее. Пробуждает то, ненадолго угомонившееся желание, пробуждает шторм над морем чувств, нагоняет трепет и приятную слабость. Перед ней слабость. Перед её поцелуями. 
Оборачивается, опуская руки на талию, подставляя лицо под тёплую ладонь и вновь закрывая глаза. Раз. Начинает теряться. Два. Вино в крови, в голове, подталкивает к вращениям, окутывает пеленой с терпким ароматом. Три. Готов сорваться. Её голос будоражит, её голос и уже смысл слов не столь важен, её голос взывает к желанию и необходимости прямо сейчас. Жалкие остатки терпения, жалкие шаги к границе и пределу, осталось совсем мало. Слегка покачивая головой, на вопросы или просто — не разобрать, просто рывок делает с весьма серьёзным видом и складками на лбу — подхватывает резко. Падают на мягкую кровать — матрас прогибается. Осыпает поцелуями лицо, всё оголённое тело, что открыто перед глазами, а дыхание сбито окончательно. 

Этой ночью я хочу нарисовать звёзды своими личными красками.

Шаг. Обрыв. Полёт в мягкую тьму, пропасть из которой взлететь позволят крылья, ещё не приобретённые тобой. Дыши глубже, замри на трепетное мгновение чтобы посмотреть ей в глаза. Почувствуй. Подрагиваешь едва заметно, накрывает свежей волной, новой силой, однако взгляд вливается в этот, вечно звёздный, вечно яркий, даже в густых потёмках. Тёмная ночь, освещённая её глазами, ожившая её прикосновениями. Ты живёшь этой ночью за её счёт, ты не сгораешь до ничтожного пепла, потому что она в твоих руках. Ты снова готов совершить любой, безумный, великий подвиг, готов завоевать весь мир для неё. Е д и н с т в е н н о й. И тонешь в глазах, тонешь в словах, выдыхаешь горячим потоком.   
– Обещаю . . . любимая, не отпущу . . . – невозможно, немыслимо, непостижимо. Отпустить тебя всё равно что разбиться, лишить себя жизненно необходимого воздуха, убить себя. Проникновенным шёпотом, чуть остывшим дыханием, теперь тёплым, по щеке.  – Обещаю, – вторишь тихо, ведя ладонью по руке, дышишь тяжело, спускаясь на пару сантиметров от мочки уха к шее — касаешься губами невесомо. Доверься мне, милая. Сейчас. И навсегда. Просто. Доверься мне. Голову снова и снова закружит её аромат, перемешанный с вином и фруктами. Голову закружит момент длинной в ночь. Осторожнее будь. 
Окутывает мягко призрачный туман, растворяется в нём эта комната, а ещё весь мир, остаётся лишь о н а. Даже если наступит конец света — останется лишь о н а. Тебе нравится безумно касаться посветлевшей кожи, нравится дыханием выводить мудрёные узоры, прежде чем коснуться смелее. Удерживаемый в последний раз, срывается со всеми ветрами чувств, ощущая всем существом свободу, получая её р а з р е ш е н и е. Каждая клеточка тела трепещет в каком-то благоговении, проникается нежностью. Губами водишь по шее, а потом целуешь, глубоко вдыхаешь — внутри, в лёгких оседает аромат любимой женщины, её аромат, неповторимый, раскрывающийся пышным цветком сейчас, в этом мраке и сладостном моменте. Аромат любимой женщины впитывается, проникает под кожу и пробегает по венам, оставаясь там н а в е ч н о. Ты в моих венах. Ты во мне. Ты знаешь. Внутренний голос, теряющий всякую бдительность, подсказывает смелее, а ты медлишь отчего-то. Подсказывает быстрее, нетерпеливо, а ты вопреки всему, вопреки вихрю чувств, срывающему рассудок, неспешно оставляешь поцелуи на тонкой шее, неспешно вырисовываешь губами картины на грудной клетке и проводишь ими по ключицам. Медлишь, словно боишься птицу спугнуть, словно боишься разрушить хрупкое, прекрасное строение, невероятно чудно организованное. Ты помнишь, ты вспомнил то до безобразия некрасивое, гадкое слово, вспомнил какое-то время назад её слёзы. А теперь желаешь доказать, что она необходима тебе с е й ч а с и в с е г д а. Она нужна тебе. Всё, что можешь хотеть сейчас и вечно — она. Ты необходима мне, Гё. Душа п р о с и т тебя, Гё. Тебя. Единственную, любимую и желанную, тебя. Только тебя. Ты услышишь мою душу? Поцелуями осыпаешь теперь с едва уловимыми нотами пылкости, теперь решительнее, теперь с немыми утверждениями и восклицаниями ты нужна мне прямо сейчас. Губами прижимаешься, а ладони по оголённым плечам. Губами создаёшь собственные карты, зная все пути, зная на ощупь в темноте. Господи, ты сводишь меня с ума. Ты. Сон Хегё. Это тягучее вступление выливается в нежный порыв с едва ощутимыми вкраплениями страсти, и ты норовишь оттянуть внутренний пожар, пытаешься сдержаться в какой-то мере. Чтобы не спугнуть, чтобы одарить наслаждением, накрывающим с головой и уносящим в каике-то пышные, цветущие сады. Там, в ароматных цветениях и останешься, потеряешься, потеряешься в ней до самого утра. Одежду отбрасываешь, чувствуешь касание приятное простыней, сверкающих еле-еле под скользнувшей полосой света. Целуешь её лицо, не пропуская даже миллиметра, целуешь уголок губ, а потом пропадаешь в очередном поцелуе заново. По-новому. Губы напухшие, воспалённые, красные, однако желанные снова и снова. Сводящие с ума снова и снова, поцелуй, окунающий в море нежно-страстное. Удивительное сочетание с неизведанным вкусом. Накрывает волной опять, накрывает бесповоротно опять, забвения ударяет гулко, да так, что теряются последние капли какого-то осознания здравого. Ты только аккуратнее будь. Полотенце махровое под ладонями, пальцы снова оттягивают, руки исследуют в поисках где завязано крепко — сдерживаешь себя в какой-то сотый раз. Отрываясь, оттягивая нижнюю губу, спускается проводя чуть влажные дорожки по шее. Знает на вкус, знает на ощупь, знает ощущения невероятные от касания каждого дюйма кожи нежной, пахнущей опьяняюще. Всё, что открыто, поддаётся тщательному изучению, тщательному обследованию руками и губами. Всё зарисовано звёздами и сверкает в безмятежной тьме, подыгрывающей им так ловко. Наконец справляешься с этим, пока веки опущены, целуешь плечо, тянешь шлейф нежных поцелуев по всему предплечью, пока руки настойчиво тянут белое полотенце, откидывают в сторону. Всем телом прижимаешься к её, впадая в омут небывалых чувств, перемешивая их в одну смесь, легко воспламеняющуюся. Начинаешь неистово гореть, желание то огромное сдерживать до невозможности трудно, но внутреннее что-то отдёргивает легонько, вынуждает помедлить кое-где, вынуждает быть предельно осторожным, особенно бережным. Ты же доверяешь мне, как всегда? Как мы привыкли? Ты доверяешь мне сейчас? Без твоего доверия мне смелости не хватит. Но прежде чем взорваться обжигающим пламенем, тонешь в море каких-то пастельных оттенков, в море нежности, самой необъятной нежности к ней.  Теряешься в цветочных ароматах, осыпаешься словно весенними лепестками, поцелуями плечи, срываешь ветку тяжёлую — лепестков снегопад, по груди сыплются, оседают на животе, а подушечки пальцев невесомо касаются, завитушки выводят там, где напухшие губы побывали. Утопает, упоение это слишком сладостное, слишком приятное, жажду утоляет на определённое время. Оторваться н е в о з м о ж н о. Необходимость. Бесконечно целовать тебя — необходимость. Всю свою любовь к поцелуям изливает, снова поднимается, задевая губами дюймы кожи, ещё не тронутые. Растворяешься в ласках, под её руками тихо трепещешь, волны дрожи пропускаешь. Точно морскими волнами покачивает, точно убаюкивает, пока огонь внутри прикрыт со всех сторон от буйного смерча. Прорываются проблески игривого пламени, вперемешку с нежными касаниями, немного заигрывается, отдавая страсти какую-то малую часть себя. До того, как соединиться воедино и дыхания смешать в одно, ни одного миллиметра не оставишь без горячего поцелуя. А теперь вдыхай глубже. Бережно. Когда тот самый огненный разрыв прогремит, когда желание возьмёт верх, главенство над звёздной ночью, когда всем своим телом повторит на горячем выдохе ты нужна мне. Теперь расширяя границы, всё ещё неспешно и со всей осторожностью, отвлекает снова губы целуя, снова унося за собой в танец страстный, безумный, с гулко бьющимися сердцами и поцелуем, который бесповоротно кружит голову. Цветёт алым, пышным цветком на губах, разливает аромат по крови и пламя по телу — ты сгораешь постепенно, а вскоре будешь гореть невозможно, будешь просто г о р е т ь. Останавливаешь себя, замираешь, прислушиваясь к её сердцу, открывая глаза на миг, всматриваясь в лицо прекрасное, любимое. Ты права, прямые взгляды — это про нас. Без с т е с н е н и я. Медленно, растягивая секунды и минуты, с какой-то ответственностью на плечах, потому что первый раз совместного сгорания слишком важен. Первый раз полного ощущения друг друга. Наблюдаешь, держишь момент в своих руках, под своим контролем, горячим шёпотом, касаясь уха скажи, если что-то не так, я остановлюсь. И головокружение это постепенное, полёт к небесам неспешный, достижение той точки и путь к ней тянется чем-то горько-сладким. Дыхание сбивается, опускаешься снова и снова, получая разрешение коснуться — губами захватываешь это белесое, фарфоровое полотно, влажные узоры изобретаешь, звёзды создаёшь на теле. Руки отчего-то непослушные, задевают места особо чувствительные — ответ своеобразный на её с ума сводящие поцелуи, вынуждающие кидать ещё больше сил, чтобы сдержаться. А теперь тебе позволяют выйти за пределы, подняться выше или проникнуть глубже, по собственной воли быть утопленным в пылких чувствах. Сердце твоё всё равно пляшет, наверное, страстное танго, сердце твоё, заполненное любовью. Люблю тебя в каждом движении, в каждом касании губ, в каждом слиянии, приводящим в трепет и высшее наслаждение. Люблю. Люблю. Люблю. Пылаешь. И наконец, желание бережно держать её тело в своих руках, удовлетворяется, желание быть ближе чем возможно, быть одним дыханием, быть одним целым — превосходит все твои ожидания, признай. Эта ночь тебе была так же необходима. Эта ночь, когда рисуешь звёздные картины своими личными красками, когда любишь всей душой и телом, когда достигаешь небесной точки удовлетворения. Упиваешься ею, и тебе всё м а л о, дышишь ею, м а л о. Всё так же осторожно двигаешься в этом окутывающим, мягком и немного прозрачном мраке, в этих тонких простынях, но утопаешь в ней. Отдаёшься целиком ей, забираешь её целиком себе, лелея то осознание громкое моя, только моя. И здесь пробудится неугомонный собственник от внутреннего пожара, когда внутренности будут сгорать, только благодаря ей в пепел не превратятся, уцелеют. Раскованности больше, свободы больше, когда ощущаешь, что всё как надо идёт, когда всё в порядке. Отголоски того рассудка растворятся на алых горизонтах, на ярко-оранжевых, насыщенных закатах, а в руках какая-то сила появляется, растекается по всему телу. Будешь держать крепче. Не отпустишь. Н и к о г д а. Полёт этот стремительный, к самым звёздам, остро сияющим, привлекающим своим ослепительным блеском. Полёт в раскрытых небесах, а ты ведь любишь летать, ты без ума от полётов. Тебе вдруг ещё захочется, ещё выше, захочется весь тёмный небосвод облететь, исследовать все края, всю высоту и глубину. Большего захочется, неотрывно, без передышки и остановки. Поднять её к небесам — тоже твоё желание, накрыть волной приятных ощущений, унести с собой — твоё желание. Поэтому не остановишься, окунёшься с головой в танец более страстный, красным перцем приправленный, жгучий и острый. Лишь иногда замирать будешь, вглядываясь в лицо без неловкости, прикладывая голову к груди и прислушиваясь к биению её сердца, проводя ладонями по рукам, плечами и животу, проникаясь ею, распознавая чувства не свои, но родные, не свои, но слишком многозначащие. Ты ведь скажешь, ты ведь остановишь, если я делаю тебе н е п р и я т н о. От какого-то лёгкого волнения пот выступит на лбу каплями, жилки на шее будут выпирать и пульсировать ощутимо. Дыхание тяжёлое, горячее, а грудная клетка в оковах будто, а её прикосновения исцеляют будто. Её ответы немые или слышные важны для тебя слишком в этот момент, она важна для тебя с л и ш к о м. Волна эта откатится снова, вернётся к необъятному морю, а ты словно на руки подхватишь и поднимешь всю к тому же, звёздному небу. Опустишь на месяц серебряный, накроешь одеялом из мерцающих плеяд. Подаришь ей вселенную, сделаешь её своей вселенной снова, снова и снова. Будешь выдыхать горячо, будешь целовать, оставляя красноватые, влажные следы, будешь нежно касаться губами уже полюбившихся точек на плечах, груди и шее, а их слишком много оказалась, целая, звёздная карта в которой разбираться способен лишь ты. Только ты. Только твоя карта. Только твоя женщина. Только. Твоя. Единственная и твоя. И допуская эти мысли, почему-то шальные, игривые, спешно зацелуешь с небывалой пылкостью, не останавливаясь даже на секунду, забывая, что дышать необходимо, начинаю в полной мере, дышать ею. Если кислорода больше не будет, я не умру, я буду дышать тобой, я буду ж и т ь. Каждый поцелуй горячий, обжигающий, каждый оставляет словно клеймо, знак и отметку что твоя женщина. Собственник не иначе, не желающий делиться с этим миром тем, чего сам так долго ждал. Тем, что получил в полной мере. И это навсегда. Так будет отныне и вечно. Будешь напоминать себе и всему свету зачем-то, что она твоя. Твоя и только твоя. Потому сейчас пылко целуешь, теперь лицо, губы только задеваешь, будто пытаешься поиграть, по шее накалённое страстью и вином, дыхание, ладонями от груди к талии стройной. Тебе нравится безумно своими руками касаться разгорячённого, обнаженного тела, нравится целовать неотрывно, зацеловывать почти, тут без шансов на спасение какое-либо, тебя не остановить, только выждать пока пройдёт волна, иногда долгая, иногда короткая. Но ты всё ещё кружишься на этой карусели под небосводами, всё ещё плывёшь в звёздах, её чувствуешь всем своим существом, каждой клеточкой, выдыхаешь шумно, темп сбавляешь постепенно. Силы будут подходить к исходу, но желание вспыхивает вновь. М а л о. Её тебе мало, это увы, непоправимо, неисправимо вовсе. Уткнёшься носом в ложбинку очаровательную, разделяющую грудную клетку пополам, вдохнешь снова глубоко, а лёгкие уже забиты пьянящим ароматом клубники, вина и женщины твоей. Скользнут ещё две минуты от этой безмятежной, хрустально-звёздной ночи — поцелуешь нежно эту впадинку, по груди носом поводишь, дыша очень тихо, придерживая её бёдра руками. Силы немного восстановятся, последует ещё один, более медленный, более бережный рывок, с предельной осторожностью. Высшие точки будут достигнуты, течение наслаждения по спине прольётся, плескаться будет внутри, водопады эмоций чутких и пылких разольются, выйдут за берега и затопят окончательно. Теряешь голову в очередной раз, позволив вам двоим передохнуть несколько минут, и снова пускаешься в полёт, выбивая из себя последние силы, но отдаваясь ей полностью, отдаваясь самому мощному во вселенной, чувству. Иногда шепчет горячего те три слова, иногда на шумных, тяжёлых выдохах, но шепчет потому что не может м о л ч а т ь. Красноречивее всех слов действия, однако шёпот проникновенный, а с ним пламя изнутри и дышать легче, свободнее, когда пыл остужается. Я на грани, любимая. На грани всего. Но тебя отпускать не хочу. Время тоже теряется, времени не существует в этой комнатке, о нём заговорит лишь неспешно светлеющее небо. А пока звёзды не потухли, пока ветер дикий бьётся об окно, пока город укрывает ночь, ты продолжай любить и отдавать свою любовь ей, продолжай тонуть, поднимаясь выше уровня небес, потому что приобрёл крылья. Взлетел из пропасти в мягкой тьме, к самой вышине на крыльях, которыми она одаривает. Без тебя никак. Без тебя всегда никак. Этой ночью без тебя н и к а к. И ты понимаешь, что благодаря ей существуешь сейчас, понимаешь насколько эта близость важна для тебя. Осознаёшь и снова желание то, непобедимое, пуститься в полёт вместе, осыпать наслаждением наивысшим, просто чтобы ей было так же х о р о ш о. Тебе хорошо, любимая? Из полумрака кажется, улыбка лёгкая, едва заметная, проступает на лице. Движения медленные вдруг, тянутся по секундам, минутам, пальцы в волосах запутаются, губами накроешь её, затянешь в нежно-бархатный поцелуй, а потом обхватываешь руками и прижимаешься вплотную, сливаясь с родным телом, сливаясь с душой, невероятно родной и любимой. Сжимать в объятьях до боли, целовать с небывалой страстью, любить, ощущая силу словно сама смерть тебе не страшна — безумный миг сковывает, и отпускает, позволяя выдохнуть, прихватывает снова, выпускает из крепкой хватки. Волнами эмоции, а ты оглушённый, ослеплённый, лишь чувствуешь её, чувствуешь до самой глубины, она глубоко в тебе, и ты в ней, и отчего-то бросает в лёгкую дрожь, словно дождь моросит. Ощущения захватывают самые разные, самые ласковые, самые пылкие, самые волнительные и приятные. За минуту можешь поменяться, можешь окунуться из нежности в страсть, можешь смешивать в одну смесь, можешь волноваться, можешь сгорать от удовольствия небывалого. Карусель чувств кружит, кружит, кружит не останавливаясь. Ты не останавливаешься, пока душа ещё просит, пока есть силы, пока она позволяет. Миг последний, когда вспыхивает пламя звёзд, ослепляет яркими фонтанами, искрящимися разрывами, когда пропадает земля, пропадает абсолютно всё, лишь это чувство, лишь она в твоих руках, вся твоя, вся тобой любимая, любимая без остатка, до самой глубины. Смелое касание огней, касание звёзд, фейерверк внутри, а осыпается на её тело мелкими, быстрыми, но обжигающими искрами-поцелуями. Ладони скользнут под спину, водить будешь ими нежно, от затылка к пояснице, простыни зашуршат в тишине, нарушаемой лишь стуком сердец и дыханием шумным. Впивается уже в напухшие, красные губы, почему-то нетрепливо, почему-то требовательно и горячо. Вспышка яркая, страсти раскат, содрогание последнее, горячей струи всплеск и в глазах потухают всполохи. Долгий, шумный выдох в губы, сам не замечаешь, как крепко держишь её в своих руках. Сглатываешь ком подступивший, дышишь тяжело, прерывисто, судорожно даже. Не отпускаешь сразу, не отпускаешь долго, прижимаясь к ней, голову опуская и касаясь губами ключицы. Сердце колотится неистово прямо сейчас, выдыхаемый поток остывает постепенно, всё тело, налитое чем-то приятным, горячим отчего мучительно бывает, вибрирует слегка, подрагивает вновь. Рука одна выскальзывает, поглаживает плечо, обрисовывает контуры и очертания красивого тела, теперь более видного в лёгком, дымчатом свете из окна. Светлое, прекрасное, гибкое и обнажённое полностью — зачаровывает как, то свадебное, белое платье, даже с большей, небывалой силой. Наслаждение эстетическое, высшее, до дрожи приятное. Пленительное и божественное, о чём только ты будешь знать, что только ты видел и имеешь полное право рассматривать в полутьме, не смущаясь. Формы плавные, светлые выступают, полоса слабого света касается, а пальцы снова нежно выводят невидимые завитушки и узоры, водя по плечу, шее, груди белоснежной, и на животе где-то, где ориентируешься на ощупь. На лице вдруг серьёзность возникает, с добавлением усталости, но усталость приятная, сон отходит, а взгляд нежно-глубокий, всё ещё чувственней и любящий, правда с той же усталостью, рассматривает истинное, прекрасное творение, словно произведение искусства. Как ты можешь быть такой красивой? Слишком. Красивой. А потом убирает руку из-под спины, на большую, мягкую подушку опускается, только всё равно к ней подкрадывается, обнимает одной рукой, другой натягивает шуршащее одеяло до плеч почти, оставляя себе кусочек красоты для обозрения — улыбается невинно.   
– Любимая . . . – очень тихо, голос севший, сиплый.  – я люблю тебя, – снова улыбка ласковая, взгляд ласково-любящий. Тянется к ней, осторожно, нежно целует губы, пальцами придерживая подбородок и обнимая за тёплые плечи. Останавливается, пропускает улыбку, целует вновь, потому что поцелуев не бывает много, потому что х о ч е т с я поцеловать.   
– Очень . . .  – лицо осыпает нежными касаниями воспалённых губ, остывает, тонет в чём-то лёгком и приятном, убаюкивающем словно колыбельная, в каких-то светло-голубых облаках. 
– Очень люблю . . . – шепчет в губы, целует, волна дрожи опять. Но теперь будет невесомо касаться, убаюкивающе, сплетая из поцелуев и размеренного дыхания колыбельную для неё. Будет целовать очень нежно плечи и ключицы, иногда спускаясь к груди, а потом угомонится наконец, уляжется на подушку, наблюдая как она засыпает.  – Спи крепко, милая, – сквозь улыбку, сон сквозь объятья, под покрывалом счастья, удовлетворения полного, будто за окном не первое ноября, а весна расцветает, невероятно прекрасная, как женщина в его объятьях. Проваливается в дрёму сладкую, в облака мягкие на светлеющем, синем небе. 

Я так люблю тебя, что сегодня нарисовал своими личными красками небеса и звёзды, нарисовал планету и космос, галактику и вселенную, нарисовал и подарил тебе. Я бесконечно благодарен за то, что ты моя. Ты моя жена, Сон Хегё. Ты моя звёздная система. Моя женщина с моим любимым ароматом. Я люблю тебя. 

Студеные капли барабанят по крышам, заплёскивают окна, а по холодным, серым дорогам растекаются прозрачные лужи. Город встречает утро позже обычного, позже пробивается солнечный свет через плотные тучи, позже светлеют тёмные улицы и переулки, а людям всё равно приходится вставать по будильнику, надевать резиновые сапоги, раскрывать зонтики и продолжать жить. Людям приходится, но не нам. Утро тихое, сумрачное, подкрадывается неспешно, касается плеча осторожно, будит очень медленно. Правда, позднее, остаток где-то на полчаса и начнётся день. Глаза раскрывает, видит её перед собой, чувствует в объятьях — невольно улыбка ползёт, совсем сонная, и сам он совсем растрёпанный, в полудрёме парящий. Рассматривает с нежностью красивое лицо, подтягивает, прикрывает одеялом, которое сползти ночью умудрилось. Или ты действительно не осторожно спишь, Джун, в отличие от неё. Тянется к ней, целует губы невесомо, ощущая на своих всё ещё, поцелуи прошлой ночи. Всё ещё хорошо, хочется бесцельно провести день в постели, разглядывать Гё с искренним интересом и прислушиваться к ноябрьскому дождю. Хочется не делать н и ч е г о, полениться от души, только рядом с ней, только держа в объятьях и не отпуская даже на мгновение. Главное условие, иначе ленивый день теряет весь свой смысл. Улыбается во всю ширь лица, заправляет за ухо прядь высохших волос, потом присматривается, выискивая родинки на теле, теперь в сероватом свете можно заметить если быть внимательным. Свои бесценные находки отмечает лёгким касанием подушечкой пальца, украдкой улыбается снова и снова, влюбляется этим невероятным утром снова и снова. Крошечные бабочки порхают в животе, а любовь больше мира. Спящая она — одна из его любимых картин. Необъяснимо. Непоправимо. Пальцы пробегаются по щеке, он кажется, просыпается и сон стряхивает быстро, быстрее нежели кофе, её очаровательные родинки и светлое, прекрасное, безмятежное лицо. Очень тепло, душа цветёт весенним утром, согревает чувство лучшего любого пухового одеяла. Смотришь на неё, и оно согревает. Приподнимается, краешек губ целует, потом оглядывается, вполне ожидая увидеть одежду где-то под кроватью, на ковре. Только костюм поднимает, складывает, а в картонном пакете находит брюки, футболку и толстовку грязновато-синего цвета, качает головой, слишком уж предусмотрительный Чихун. И так уж получается, что даже этим необычным утром, после необычной для них ночи, он просыпается раньше, встаёт и идёт куда-то. Сначала-таки принимает душ, одевается и заглядывает в спальню, задерживаясь в проходе. Спит. Милая. Осторожно открывает дверь, закрывает так же тихо, а взгляд сталкивается с табличкой. 
– Всем спасибо, – выдаёт довольно своим обычным голосом, срывает.  – Это ваше кажется, – оставляет между бутылок с моющими средствами на тележке горничной, кивает и совершенно счастливой, совершенно удовлетворённый, идёт дальше по коридору. Ещё прошлым вечером вы сбегали точно подростки, укравшие что-то, ещё прошлым вечером ты был взбешён и разозлён не на шутку, а сейчас словно паришь в безоблачном, чистом небе летним днём. Удивительная была ночь. А ты удивительно счастливый.   

– Джун? Сон Джунки? Это ты, правда? – голос привлекает внимание, ощущает очень внимательный и радостный взгляд на себе, оборачивается. Честно, любых окликов он уже боится и вздрагивает, когда кто-то обращается со стороны. Хотелось ещё каплю романтики, ещё денёк, чтобы в полной мере насладиться этим новым ощущением — ты женат.   
– Дружище, какими судьбами? – удивление в голосе, а Джунки выдыхает облегченно, подходит ближе, узнав в чертах лица давнего друга. 
– Что насчёт тебя? – объятья короткие, дружеские, с хлопками по плечам.   
– Я здесь работаю почти две недели. А ты? Выглядишь хорошо, свеженький такой.   
– Я здесь . . . с женой, – непривычно, как-то очень непривычно, но захотелось повторить, понравилось. С женой.   
– Ого! Когда успел? – толкает в плечо сильно, удивления ещё больше в радостных глазах. 
– Вчера. 
– Ты удивительный человек, я очень рад, но почему меня не позвал на свадьбу?   
– Не знал, что ты в Корее, а номер американский оказался несуществующим. Прости. 
– Ладно-ладно, никаких прости. Идём, я хорошенько поздравлю вас сегодня. Этой ночью вы не спали, я прав? – этот паршивец будет выше на десять сантиметров, закинет тяжёлую руку на плечи и никак не увернёшься. Джун тихо смеётся, кивает головой с выражением  а как иначе?

– На моей кухне создаются шедевры . . . фартук надень, жалко футболочку. 
Оборачивается, вздрагивает, когда кто-то проносится мимо с криком 'заказ номер сорок четыре готов'. Здесь сверкающие, железные поверхности заставлены кухонной техникой, посудой и прочими, профессиональными инструментами. Свежие овощи разложены, зелень пучками в мисках, заготовки и куски мяса, которые рубят небольшими топориками. Наборы специй, душистые веточки мяты и тимьяна, обилие чёрного и красного перца, отчего-то едва сдерживает приступ чихания, нос раздражает. Поджаривается рыба на сковороде, запекается фуа-гра в духовке, готовится болоньезе огромными порциями для многими любимой пасты. Кухни высокого, профессионального уровня всегда были каким-то отдельным миром со своими законами и принципами, и знает, как этим всем управлять лишь один человек — шеф-повар. Друг в свою очередь, выглядит не менее довольно, пробует соус и даёт указания подопечному, но следующего к себе не подпускает с ложкой буйабеса, потому что у него здесь немного потерянный человек, глядящий по сторонам перепугано. Единственное, на что он спокойно смотрел — как поджаривают тосты и заливают банановым сиропом.   
– Тебе понравилось?   
– Что?   
– Ну как же . . . жена . . . но . . .   
– Весьма странный вопрос, особенно для такого места.   
– Ошибаешься, я сказал, что здесь создают шедевры, а значит, после этого завтрака ты не выйдешь из номера до вечера.   
– Думаешь, мою женщину можно этим купить?  
– Ты просто не знаешь, на что способна кулинария в вопросах романтики и страсти. 

Знаешь, Гё, я действительно безумно люблю готовить для тебя. Мне хотелось взять в свои руки какой-нибудь важный, ответственный процесс, но Хёнмин доверял почистить овощи, всыпать специи или поперчить — не более. Заявлял неизменно, что я обязательно испорчу не только завтрак, вытекающий в обед, но и остаток своего дня, который мог бы провести прекрасно. Действенный аргумент. Поэтому моей задачей было внимательно наблюдать и отхватывать профессиональные приёмы, и в самом завершении мне позволяли добавить чего-то от себя, при этом, говорят, моё лицо источало весь свет мира. Не сомневаюсь, ведь я люблю тебя.   
– Запечённая груша с креветками, в сыре гауда, три веточки кинзы, обязательно, оливковое масло 'экстра вирджин'. Утиные ножки 'конфи' с веточкой тимьяна и розмарина, покрытые восхитительной, золотистой корочкой, в соусе из красного вина. Мятное семифредо с мятным ликёром и наполнением из тёмного на семьдесят пять процентов шоколада. Бутылочка сухого Амароне с севера Италии ко всему, будет в самый раз. Не стоит благодарить, я работал во Франции пять лет и накопил много денег. Не думай, что это очень дорогой подарок. 
Зачарованный взгляд скользит по большим, белым тарелкам, безусловно, одна отличается от другой, каждая со своим особым назначением, но это понимание от него, похоже, слишком далеко. Здесь яркими красками плещет аромат и вид будто с глянцевой фотографии, ещё одна секунда и готов поверить, что высокая кулинария способна творить чудеса и романтику. Протягивает руку — рукопожатие крепкое и друг резко тянет на себя, смотря в глаза строго.   
– Не упусти момент, хорошо проведи время со своей женой. Успеешь ещё побыть мужем, а сегодня, вы должны помнить только об одной своей обязанности. 
– Извращенец! Своим посетителям ты тоже об этом говоришь?
– Не каждый день приходится кормить молодожёнов, которым сутки всего лишь. Приятного аппетита. Ах! Не забудь о подаче, это важно. А ещё! Стой-стой.   
– Ну что ещё? Она скоро проснётся, мы и так возились долго.   
– Цветы. Это важно. Вот, и, ты, отвези это на пятый этаж. Тебе не обязательно заниматься тем, Джун, что может сделать персонал. Перед тем как покинете отель, зайдите ко мне, ладно? Удачи.

Джун всерьёз заволновался, что Гё могла подавно проснуться и тогда утро, сам момент пробуждения, лишены всякой романтики. Поэтому по коридору снова бежит, чуть ли не спотыкается на совершенно ровном месте, но равновесие удерживает. Длинноногий официант оставляет сервировочную тележку с блюдами, накрытыми металлическими баранчиками, а он в руках мнёт шуршащий букет. Всё удивительно-подозрительно идеально складывается, и орхидеи сладко пахнут, в купе с листьями аспидистры, ветками аралии и бледно-фиолетовой вероникой. Улыбается, расправляя веточки и лепестки, оставляет на своей подушке, возле её лица. Сладко-свежим ароматом насыщается весь номер, превращая утро в маленький, их собственный рай. Поцелуй с этим цветочным вкусом, нежный и смелый — не боится разбудить. Отсчитывает две минуты, по шестьдесят секунд, осыпая её лицо касаниями губ очень ласковыми, но настойчивыми, назойливыми в какой-то мере.   
– Любимая . . . просыпайся, – улыбается сквозь, отходит и возвращается с маленькой чашечкой кофе и лёгкой сырной слойкой [а остальное после душа, вода пробуждает аппетит, как наставлял главный повар отеля]. 
– Как спалось? В нашем распоряжении половина ленивого дня. Мы можем . . . сходить в душ, – садится на край кровати, расплывается в обаятельной улыбке.  – По очереди, только я первый пойду, – усмехается мельком. 
– Интересно всё это разобрать, подарки, письма, потом будут спрашивать понравилось ли. Но самое главное, мы можем просто валяться в кровати, – падает на большое, мягкое одеяло, поперёк кровати, раскидывая руки в стороны и уставляясь в бежевый потолок. Орхидеи сладко пахнут, а кожа сохранила её аромат, кажется навечно — улавливает, поглядывает на Гё снизу. 
– Наверное, больше всего я хочу н и ч е г о не делать, – говорит в потолок и очень серьёзно, а потом резко подрывается, тянет к себе, обхватывая оголённые плечи. Внутри начинает бушевать горячий смерч, с н о в а будто ночи было недостаточно, будто не хватает его любимой женщины катастрофически, и она необходима каждую секунду, прямо с е й ч а с. Тянет на себя, но оставляет некоторое расстояние, чтобы рассыпать горячие поцелуи по спине и оставить несколько долгих, нежных, вырисовывающих целые виражи на чистом полотне, жарким дыханием. Ладони скользят по плечам, срываются, руками обхватывает, водит по животу. Твоё безумие определённо п р о д о л ж а е т с я.
– Я люблю тебя. Ты прекрасна. Кажется, это всё, что я могу сейчас сказать, – смеётся ей в плечо, продолжает целовать мягко и падать в любовь, падать в утреннее озеро нежности и цветочных ароматов вперемешку с кофейным. 

Всё дело в том, что тебя мне мало
Всё дело в том, что ты нужна мне этим днём, каждое мгновенье
Ты нужна мне. Любимая и желанная. Бесконечно.

+1

10

Boy Epic – Up Down
Astor Piazzolla  – Libertango

[float=left]http://funkyimg.com/i/2ztqH.gif[/float]Когда-то я поверила в те, брошенные вскользь, слова о том, что я не могу. В то, что я не могу не только быть желанной, я не могу быть женщиной, на которую посмотрит кто-нибудь вот так, как ты сейчас посмотрел, прежде чем глаза закрываются, а перед ними продолжает мелькать и кружиться звездная пыль. В нос ударяет запах виноградного вина, к р у ж и т, кружит не по-детски. И даже от одного твоего: «Обещаю», Джун, хочется взлететь, потому что именно ты неизменно учишь меня л е т а т ь. Летать, при этом не разбиваясь, касаться одних границ, переходить ко вторым, третьим и четвертым. А если честно, то и границ… нет. Есть ли у любви пределы? Нет, мы уже выяснили, что наше падение, похожее на воскресение… вечно. В нашем случае — falling=rise. Непреложно. 
Когда-то она поверила, и это чувство неприятно осело в глубине души, соединяясь с вечными комплексами юности: «Раз у тебя ничего не выходит — значит дело и правда в тебе». Страшно? Страшно сделать что-то не так, страшно не дать того, чего хочется. Он сказал тебе когда-то давно, что «охладевшие» чувствовать не способны и удовольствие получать тоже, но только это уже, выходит вранье  — потому что ты чувствуешь, чувствуешь каждой клеточкой и, кажется, начинаешь отзываться, выпуская из груди выдох рваный губами вылетает и приоткрытого рта, словно птица огненная, громким шумным звуком ударится о потолок темной спальни. И вот теперь, кажется, можно умирать, но только еще рано, еще только начало вроде бы длиною в ночь \вечность\. Ресницы трепещут, глаза перед которыми мелькать начали вселенные, приоткрываются, встречаются с его темными глазами, встречается со своими родными звездами, к которыми всегда стремилась. Ее путеводные звезды \банально звучит, как в романах, которые вроде бы никто не читает? А мне безразлично, я буду называть их так\.
Твое «любимая» сводит с ума не хуже, чем бокал вина крепкого и за одно это «любимая» готова отдать все, что может. Мне всегда казалось, что «все» это как-то недостаточно, мне всегда казалось, что я просто не-мо-гу. И неожиданно рождается нерешительность, поэтому все, что остается покоряться. Ему. Его рукам, его поцелуям таким вроде бы теплым, тоже бесконечно осторожным.
И в каждом движении читается твое: «Все хорошо?» и в каждом моем вздохе и выдохе читается ответ один и тот же короткий: «Да». И в каждом твоем поцелуе мягком, тягучем и в то же время таком страстном слышится: «Веришь мне?» и в каждом моем неловком порой движении от твоих плеч сильных до шеи ответ: «Всегда».
Губы приоткрытые пропускают беспрепятственно новый поцелуй \ты так легко находишь мои губы всегда\, а глаза таки закрываются, мир больше не плывет, он попросту замирает вокруг, с каждым вновь затягивающим поцелуем в губы взрывающийся снопами разноцветных искр. Вдох за вдохом, а выдыхать будто забывает, судорожно почти втягивая в себя неожиданно тяжелый воздух комнаты, перемешанный с запахом… она все еще чувствует этот гель для душа или ей уже кажется. Голова утопает в мягкости подушек, все белое, глаза закрыты, все на кончиках ч у в с т в а и ничего становится не важно.
Обнимать его совсем не в первый раз, не в первый раз скользить руками по плечам и дотрагиваться до лица. Но впервые, в самый первый раз целует в шею и ниже, ниже, еще чуть ниже. Нога в колене сгибается, как-то невольно по инерции подаешься вперед и не можешь понять — хорошо это или плохо, а может не стоит. И вроде бы хочется сказать это пресловутое «все хорошо», в перерывах между собственными вздохами-полустонами, но ничего не говорит, не говорит «ещё», потому что, кажется это все не_правильно. Тебе почти 28, а ты до сих пор не знаешь как п р а в и л ь н о. Это окажется неважным, только надо отпустить окончательно. Так отпусти, Ге.
Я просто знаю, что ты поймаешь теперь. Я отпущу себя, а ты меня не отпускай.
То слово обидой колючей и болью неразрешенной застряло в подсознании у нее просто не было никаких причин к нему возвращаться, вспомнила о нем запоздало только сегодня. Она — человек, не способный ни получить удовольствие, ни доставить его мужчине. Тэ Хи смеялась и говорила свое «бред», Ге соглашалась, качая головой, чтобы потом смотреть грустные фильмы о любви, загоняя себя в ловушку, так искусно выстроенную собственным подсознанием. В неспособности понять, что такое чувственность?  Вычеркиваем этот пункт. Все не так. Иначе, почему так выгибаешься, так тянешься, так о т в е ч а е ш ь, сомневаясь все меньше и меньше. Иначе почему, если боишься немного\много полотенце так д у ш и т. Губы терзаемые, припухшие тянутся за новой порцией.
Прости, прости милый, мой милый, навечно мой человек, мой Джун, что сейчас я не могу, как мне кажется дарить того же самого. Вспомни, когда я поцеловала тебя в первый раз сама, вспомни о том, что мне на все нужно чуть больше времени, что я невыносимо долго. Вспомни и не останавливайся. Мне ведь… нравится, нравится, нравится. Дай мне еще немного, прежде чем я отдам…все, что смогу отдать. И прежде чем ее мысли успели вернуться из далеких странствий, руки его обвились вокруг нее, уверенно и крепко.
Если нужна тебе — забирай. Не дай мне отступиться, не дай мне сомневаться. Не давай мне времени подумать — из этого зачастую не выходило ничего хорошего.
В его немых предложениях она чувствует знаки препинания. Чувствует восклицательные знаки, чувствует вопросительные, когда поцелуи смелее становятся, когда покрывать начинают не только шею, но и ключицы, спускаясь еще чуть н и ж е к месту, где начинается полотенце, которое больше мягким не кажется, которое покалывает кожу, будто не махровое, а шерстяное.
Помутневший рассудок и внутренний голос, который слышит впервые твердят в унисон, твердят смущающее: «С н и м и». Сними, сорви, освободи. Дышать нечем. Можно и вправду… дышать тобой. Сейчас, сейчас, сейчас. «Это правильно?» Правильно так делать? Правильно такое хотеть или это слишком?
Нет, не давай мне думать.
Кожи все еще касаются пуговицы рубашки, а ее руки упираются в плечи, чувствует ладонями отчего-то влажными тепло. Его тепло. Уже не разбираешь, где именно находится сердце, кажется — стучит везде, стучит громко, просительно. Плечи чувствуют прикосновения вроде бы решительные, вроде бы свободнее, но в то же время все такие же осторожно-трогательные, все еще е г о. Он спрашивает разрешения, она не отвечает, только выпустит новый стон чуть громче. Разве бывает… так? В этом хмельном, качающемся мире его жадный рот раздвинул ее дрожащие губы, по нервам побежал ток, будя в ней ощущения, которых она раньше не знала и не думала, что способна познать. Хо-ро-шо, хочется сказать по слогам, хочется прокричать в тишину номера, но молчит, только дышит все громче и громче, с каждой секундой новый дзен постигая, находя новую нирвану одну за другой. Парит. И вокруг парит вселенная, окутывает светом.
Мне хорошо, с каждой секундой все лучше. Мне светло, с каждой секундой вспышек все больше. Мне тепло и с каждой секундой становится все жарче и жарче. Сгораем, тлеем, а потом снова загораемся и так по кругу, до бесконечности. 
В какой-то момент запоздало понимает, что скидывает рубашку, теперь кожа к коже, теперь еще ближе. Безмерно. Просто дай мне эту одну ночь, сломай последние стены и скажи мне лишь один раз, что любишь. Я могу видеть эту правду в твоих глазах, как только приоткрываю свои, чтобы снова забыться, чтобы снова чувствовать поцелуи на губах припухших, влажных от этих поцелуев, чувствовать поцелуи на прикрытых веках. Забывая о завтрашнем дне и просто окунаясь в сегодняшний момент. Не нужно нам завтра — только сегодня важно. Только сегодня, когда твои губы везде, где возможно, везде, где полотенце, закрывающее, позволяет. Ненадолго. Через секунды жалкие, быстрые — оттягивает, тянет за плотный узел, который до этого так крепко и надежно с д е р ж и в а л. Развяжи, сломай, сними – продолжая безумную песнь этого самого внутреннего голоса, эту песнь, которую едва вслух не сказала. Секунды тянутся за этим последним скрывающим куском материи, тянутся поцелуи со сладостным томлением по рукам, предплечьям, ключицам и шее, останавливаясь на впадинке на шее, близко от груди. Еще одно мгновение, прежде чем уже ничего не давит, только внутреннему неизвестному до селе голосу все равно мало и его настойчивое: «Сними» сменяется на странное и непонятное: «Хочу».
Ничего не закрывает больше, ничего не скрывает. Глупое сознание, глупая стыдливость, спорящая с пробудившейся чувственностью и теряется, податливая в его руках, под его губами, под его взглядом. И глупый наивный вопрос встает, абсолютно такой же, как на недавней свадьбе: «А если… не понравится?». Это так глупо, Ге. Ведь стоит только всмотреться, вчувствоваться, отбрасывая нерешительности остатки, отбрасывая страхи перед неизведанным \ты же так любишь исследовать\, то сразу поймешь, что все нравится. Ты балансируешь на этой странной границе между стыдливостью и желанием до того откровенным, что не скроешь. Щеки краснеют, но в окутывающей темноте так удачно не заметно и несмотря ни на что — отдаешься. Чувствуешь пальцы на коже. Еще один переход, сбитый пульс.
Я в любовь — верую.
Я верю в силу любви.
Это единственная религия, не требующая никаких доказательств и сомнений.
Полетим?
Режущее слово из прошлого отступает куда-то на задний план, стираясь с каждым поцелуем новым, а ее руки сначала несмело, а потом увереннее, заводя руки за шею, касаясь ладонями волос на затылке, повинуясь своим инстинктам до конца не исследованным. Одна рука опустится на плечо, сожмет слегка, другая продолжит волосы ерошить. Все правильно? Правильно? Недостаточно? Ай, плевать. Я просто надеюсь, что тебе хорошо также, как мне сейчас. Рукой к позвоночнику, по спине поглаживая прижимаясь ближе, чувствуя поцелуи, с каждым разом более порывистые на груди чувствительной, на животе. Ниже и снова выше.
И раз за разом срываешь стон с губ, Джун.
Я и не знала, я и не думала, что так… могу.
Тело трепещет, тело шепчет и кричит в одночасье о том, что еще немного осталось перед главным, разум затих окончательно, оставляя наедине с разбушевавшимися эмоциями и гулко стучащим сердцем.
Нижнюю губу захватывает, а потом верхнюю, поцелуи углубляются неумолимо, языком проводишь по небу, поцелуи все глубже, все больше поцелуев по-французски, отвлекаясь, увлекаясь.
Пламенею, под кожей тонкой сердце бьется громче. Этот стук… Ты ведь слышишь — это моя душа. Взывает к твоей душе. Ты ведь слышишь? Знаю, что слышишь. Ге осторожно проведет по груди рукой, ладонь задержится там, где сердце бьется родное также громко, также отчаянно. Ненадолго между этим проснувшийся разум подгоняет мысли, мешает совсем немного, инстинктивно почти «прячешься», ноги сведет, сожмешься, но только на пару секунд, вжимаясь в матрас упругий глубже. Она инстинктивно попыталась прикрыться — бесполезно. Глаза снова откроются, Ге смаргивает, ресницы трепещут бабочками, взгляд мутный, расфокусированный, но его лицо и его глаза видит четко. Прямые взгляды никогда не стесняли, прямые взгляды говорили больше слов.
«Ты нужна мне».
«А я не могу жить без тебя».
Губы трепещут, дрожат, но смогут прошептать наконец, всматриваясь в лицо до боли родное, до бесконечности любимое, прошепчут только одно, тихое, шелестящее. Прошепчут имя твое, потому что имя твое спасение: «Джун..,». А внизу живота все взрывается, бурлит. Тело указывает: «Быстрее — нечего ждать». Разум пытается слабо и тихо спорить: «А вдруг что-то не так пойдет…» — слишком тихо, чтобы быть услышанным. Сердце пропоет на всех известных языках: «Я люблю тебя, я желаю тебя, я верю лишь тебе, чтобы там дальше ни было». Кого слушать, если разрываешься? Очевидно. Покачает едва-едва головой, тело на натянутую струну похоже, а все существо застывает в ожидании чего-то неизведанного, таинственного, чего-то важного, чего-то вроде бы неизбежного, но такого сладкого в этой неизбежности. Ты не ребенок, ты знаешь, что дальше не нужно рассказывать, ты не знаешь какого это, но… так хочешь узнать. Хочешь. Желаешь.
— Всё т а к, — и эта единственная фраза, сказанная в голос, на которую хватает сил жалких и ничтожных по сути.
Губы нежные груди касаются, касаются всего того, чего раньше не могли, внизу все искрами разрывается. Горит, плавится от желания того самого, которое думала, что испытывать не можешь – бред, враньё. Можешь, ты можешь все, просто только с н и м. В какой-то момент страшно быть перестает – ничего уже не страшно теперь, страшно остановиться и потеряться ниточку связывающуюся, потерять эти поцелуи жадные, пылкие, страстные. Ге то приподнимается с подушки, то опускается на нее вновь, то взлетает, то утопает. Приподнимаясь губами касается плеча. Пощипываешь поцелуями шею, до которой легче всего дотянуться. И с каждым движением просыпается эта женственность все сильнее и сильнее, все раскованнее и раскованнее себя чувствуешь, когда в каком-то порыве целуешь пальцы, касаясь кожи между пальцев, там где кольцо. Наше кольцо. Обручальное кольцо. Металл губы холодит, а сердце никак успокоиться не хочет. В какую-то секунду времени понимаешь, что достигнута та грань, через которую перешагнуть\перелететь все же нужно, нужно непременно. Почувствуешь это, когда становится нестерпимо и такое чувство тоже, впервые. Может быть она и ощущала нечто подобное, когда засыпала близко-близко, но никогда в этом себе не признавалась, почитая это за что-то неправильное и непозволительное, а теперь понимая – глупости. Она никогда не чувствовала ничего подобного. Все это в первые. Первая близость.
Ты ведь мой первый. И последний. И никто не мог быть со мной близким настолько, настолько, кроме как ты, Джун.
Чувствует горячие прикосновения по животу, спускающиеся ниже, чувствует поцелуи по груди пляшущиеся, заставляя напрягаться. Душа томится, приподнимается снова, просто чтобы получить свои поцелуи, просто чтобы губы не болели, просто чтобы свою долю особенного кислорода получить, пока прикосновения не прекращаются, отвлекаясь.
Тебе нужно разрешение?
Мои глаза сами за себя говорят, Джун.
Просто не дай мне очнуться.
Вспышкой – боль, но чувствуешь ее постольку-поскольку, целуя сильнее, а рука свободная сожмет одеяло, сомнет в кулаке с силой, голова запрокинется, шея для поцелуев открыта. Даже боль бывает… сладкой. Стон, громкий, говорящий. «Нет, Джун, все хорошо, я просто… не могу, не могу я сдерживаться». Расслабляя плечи, отпуская собственные руки гулять по спине, заставляя впиваться, вцепляться, губы вторят телу, вторят слово… И слеза в уголке глаз заставляет. Если она постоянно проигрывала его поцелуям то теперь… проиграла всему фатально, раскалываясь. Вдребезги разбиваясь без возможности спастись. Не желая спасаться — еще одна граница пройдена.
Глубже, сливаясь в одно-целое и наконец понимая значение этого слова в полной мере, разрешая, отдаваясь, чуть дальше, несмотря ни на что. Дальше. Медленно до невозможности, до безумия. А на коже расцветают красноватые отметины,  которые и на утро не исчезнут – все равно.
Так приятно быть твоей, в момент этой фатальной вспышки солнечной, водя ногами по смятым простыням, проводя руками по затылку, задевая пальцами грудную клетку, а потом снова не зная толком куда девать руки, тело трепещет все сильнее и сильнее, а конца и края не видно.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2ztqF.gif[/float]— Джун… — чуть громче, чем в прошлый раз и это снова единственное на что хватает, единственное, что вспоминает, потому что слова совершенно растерялись.
Твое имя моя молитва и моя исповедь.
Твое имя спасение и исцеление.
Имя твое – в с ё.
И я буду повторять его бесконечно, сливаясь воедино, пока на теле не выступят капли пота, волосы не прилипнут ко лбу.
Целуй меня, мне ведь это нравится.
Смотри на меня, я чувствую, когда ты смотришь и открываю глаза, а когда смотрю на тебя чувствую себя желанной.
Возьми и унеси меня, потому что иначе п р о п а д у. Без тебя — я бы пропала.
Ничего не изменилась.
И когда привыкает к новым ощущениям окончательно, когда ароматы смешиваются в один, в его, с н е с е т. Больше вообще ничего не важно, губы вспухшие, покрасневшие желают только одного слова…
Только чувство, только взрывы термоядерные, химические реакции неизвестной природы и целый космос перед глазами. Касаясь звезд с каждым новым движением, которые постепенно ускоряются.
Твои руки и твои губы везде, везде, везде. Подаешься вперед неожиданно совершенно, вбираешь своими губами его. Хочется пить, жажда невероятная. Допивая до конца, но конца не видно. Это похоже на пытку сладостную, это похоже… она не знает на что это похоже, но за каждым горячим шепотом сказанным «люблю» отзывается ее стон, за каждым движением внутри все горит пламенем пряным. Его кожа на сто градусов горячее, чем была секунду назад. Он водит губами по шее, она гладит его грудь, живот, плечи, не понимая, почему в сердце товарные поезда продолжают стучать.     
Бедра удерживает, еще одно прикосновение к груди \кто же знал, что все такое чувствительное\, короткие вздохи, короткие. Быстрее, быстрее, быстрее. По мышцам ее плоского живота пробежал огонек наслаждения всепоглощающего. Нахлынувшее на нее наслаждение было таким острым и неистовым, что ее дыхание, ее голос и вся эта ночь слились воедино и стали уплывать куда то. Тело ее изогнулось, руки ослабли, по безвольно разжавшимся пальцам пробежали иголочки тока. Вдруг почувствовала, что сходит с ума от этого приступа возбужденной страсти, сжигавшей все ее тело. Разве можно было удержать это буйствование внутри себя и сохранить рассудок? Этому неистовству чувств нужен был выход, он был нужен. Снова хватаешься за плечи и, отвечаешь на все его немые, но такие красноречивые вопросы: «Хо-ро-шо» также беззвучно.
А вслух несется одно понятное, неожиданно четкое и громкое:
— Еще.
Еще, еще, еще, и воздух жарок, и еще, моё, везде, наощупь, на вкус, жадными руками, еще, глубже, моё, везде, воздух, ты, и пахнет тобой, и на губах ты, и еще, еще, глубже, сильнее, все вокруг, влажно, горячо, темно, невыразимо, и воздух криком, и еще, еще, ближе, ближе, дышать, двигаться, и ты, ты, ты, сильнее, горячее, мое, еще, держать, прижимать, исступленно ласкать, все, все вокруг, и тебя, и воздух, и смятые простыни, все едино, все окружает, проваливается внутрь, все мое, хочу, хочу, люблю тебя, бессвязный шепот, и темнота, и ты, ближе, еще, глубже, сильнее, мое, воздух, крик, шепот, ты, ты, ты. И меня уже нет. 
И в  ушах отдавались только быстрые, непрерывные толчки моей собственной крови.
Как она жила без этого? Без этой чуткой, неистовой порой близости. Единение душ бесконечно, единение тел — пьянит. Она хотела всего: нежности и страстности, защиты и беззащитности. Она хотела е г о и она получила то, что хотела. Больше.
Волосы к шее тоже прилипают, а его рука под спиной, а его рука путается в ее темных волосах, сохранивших запах шампуня с оттенками розы.
Граница последняя, за которой все осыпается снегом белом, лепестками вишневыми, искрами бенгальских огней и каплями, каплями теплыми. Граница, после которой заливает и затопляет. Кульминация всего, кульминация пьесы на двоих, романа длиною, кажется в жизнь. 
Их единство было теснее, чем просто прижавшиеся друг к другу тела, глубже, чем жаркие вдохи, тихие, страстные мольбы и гортанные, хрипловатые звуки несказанного наслаждения. Когда его губы заскользили по задней части её шеи — захнычет почти, потому что взрыв за взрывом — пройдено. И вершины не то что Эвереста самого Олимпа и выше — достигнуты. А тело горячее до невозможности, раскаленное до изнеможения опускается, но все еще руки на плечах. Не может отпустить — кажется упадет и не поднимется.
Мы снова целуемся. От следующего поцелуя разверзаются небеса. Дыхание спирает, потом восстанавливается. И я вижу, что все остальные поцелуи, которые у меня были с кем бы то ни было кроме тебя, – это просто недоразумение.
А на улице, кажется посветлело немного. Уже утро? Или мы просто уже в раю сами? Конец света уже наступил а мы, наверное и не заметили.
Глаза, наполненные такой л ю б о в ь ю, что наверняка хватило бы, чтобы заполнить моря и океаны, раскроются. Он тебя рассматривает, а ты осторожно дрожащей слабой рукой, теряя остатки жалких сил — проведет по лицу снова, по виску, большим пальцем смахивая выступившие капли пота. Нежно. Уголки губ взметнутся вверх. Вы оба без сил. Вы оба устали.
Я люблю, я обожаю.
Я твоя жена, а ты мой муж.
Непреложно.
Когда тела касается мягкое облако одеяла улыбнешься слабо но отчетливей, в ушах все еще шумит, но сквозь этот шум вполне ярко слышит. Его голос. Его пальцы на подбородке. Его поцелуй, знакомый, только этой ночью все совершенно и н а ч е. Иначе.
Нам равноценно необходимы руки друг друга, любовь друг друга.
В твоих объятиях я могу жить оказывается, в твоих объятиях так хорошо парить. До нельзя. Легкие, но кажущиеся такими глубокими поцелуями в предрассветных сумерках, опустившихся неровными тенями на комнату.
— Джун…  в который раз за сегодняшний день, а голос тихий, сиплый почти, звенящий отчего-то, будто собирается заплакать.
Когда так хорошо — хочется заплакать иногда.  — Я… — сквозь поцелуи, а улыбка проявится четче, а нежность прохладной волной разольется по телу, успокаивая, утихомиривая. Только сердце продолжит выбивать, не желая успокоиться, слишком взволнованное. Взволнованное этим «любимая», этим «очень», умирающее если не услышит этих признаний, — … счастлива.
Когда ты говоришь, что любишь меня, я сияю словно свеча во тьме. Я хочу прожить день, что никогда не закончится. В мире без тебя я всегда бы испытывала жажду. В этом мире все что мне необходимо – это твоя любовь. И лишь для тебя я готова сгорать. Потому что когда ты говоришь, что любишь меня, мне кажется, я могу всё. Совершенно… всё.
Ты — мое вчера, сегодня и мое завтра.
Ты — моя душа.
Я обречена любить тебя.
Без Джун Ки не было бы Хе Ге.
И наоборот.     
Знаешь… 
— Если смогу… заснуть, — прикрывая глаза чувствуя поцелуи по плечам, на которые одеяло не накинули.
Говорят, стильные мужчины пахнут дорогим парфюмом, а любящие — своей женщиной. 
Говорят, красивые женщины пахнут духами от Шанель, а любящие — своим мужчиной.
Мы теперь пахнем друг другом и это кружит голову. Даже во сне — продолжаешь летать в каких-то туманностях, вселенных, но чувствует, как обнимает. Но чувствуешь, что рядом.
Если у тебя остались сомнения, реально ли это, Ге — отбрасывай.
Джун, ты подумай только.
Я твоя женщина.
Я твоя жена.
Ночь сама все на места расставила.
Ге задремлет, а потом и вовсе провалится в сон, без каких-то четких сновидений, просто нежный сон в пастельных оттенках, на заднем фоне музыка заиграет, запенится что-то белое. Во сне — весна. В душе — весна.
Ге очень хотела сказать ту фразу, которую когда-то вторила все. Не успела.
Ты ведь итак… услышал?
«Господи, как я люблю тебя».
«Господи, спасибо, что я люблю тебя».
«Господи, как мне повезло, что я люблю тебя».

Её сон крепкий, обволакивающий. Иногда шмыгает носом, пробормочет что-то невнятное, во сне ищет его руку, утыкается носом в грудь, забавно морщась, а потом складки на лице снова расправляются, потом на лице возникает это безмятежное выражение легкое. Во сне она не слышит ничего абсолютно, балансируя на волнах счастья. Улыбнется во сне чему-то своему, будет беспрестанно натягивать на себя одеяло. Может быть хотя бы иногда стоило бы проснуться раньше, чтобы как ты — просто  наблюдать за тобой спящим: взъерошенным, сонным, но нет — выше моих сил, особенно когда до раннего утра не спала, усталость берет свое. Сладкая усталость, напоминающая о вчерашнем раннем подъеме, когда была еще н е в е с т о й, а сегодня стала ж е н о й. Полноправно. Что-то защекочет ноздри, чихнет во сне, но останется в одной удобной для себя позе, только колени ближе к груди подожмет.
Сон становится чуть ярче отчего-то невесомого почти \от твоих прикосновений на самом деле\, во сне будешь ловить лепестки нежно-розовые, опадающие на голову, но отчего-то  на губах появляющиеся \это просто от твоих поцелуев с утра\. Просыпаться вместе — уже привычно. Просыпаться мужем и женой — совсем другое.
Губы сами собой потянутся улыбнуться, промычит что-то вроде: «Приятно», но слишком неразборчиво и перевернется на другой бок, больше не ощущая необходимого тепла и от этого кутаясь в одеяло полностью, заворачиваясь, ерзая, не переворачиваясь на другой бок \я так привыкла спать лицом к тебе на самом деле, наверное, чтобы с утра поцелуи ловить\. Спит уже не так крепко, но все равно не слышит его шагов, не слышит, как дверь закроется, ничего не слышит. Щека на подушке, рука на свободном месте. Нахмурится во сне, снова шмыгая носом.
Без тебя — неуютно.
Понятия не имею, сколько могла бы проспать.

박지민 (Jimin Park) – Say I Love You
Редкий луч солнца из-за белых занавесок скользнет по кровати, по подушке, касается ее лица, замирая. Надует губы, не желая просыпаться, как обычно, между бровей появится складочка. Ей всегда не хочется выбираться из объятий Морфея, всегда не хочется только вот… коснется ноздрей мягкий аромат, защекочет, заставляя приоткрыть глаза совсем немного. Мир расплывается, никакой четкости. Что-то яркое мелькает перед глазами, но не может понять с первого раза — что это, только запах нежный улавливает. Цветы. Глаза снова закрываются, но ненадолго, ты уже начала просыпаться, а тут чувствуешь на уставших с ночи звездной губах поцелуй. Первый. Второй. Третий. Настойчиво.
Это твои губы, а мои губы невольно совершенно расплываются в улыбке и хочется вроде как шутливо отмахнуться, спрятать лицо в ладонях, но сил не хватает, хватает сил, чтобы продолжать улыбаться сонно-счастливо. По телу такая истома растекается, что не хочется вообще двигаться. А вот подставлять лицо под поцелуи — вполне.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2ztqG.gif[/float]— Будильник… — совершенно странная фраза, которая хрипловато вырывается, хочется снова заснуть, но не даст. Пора и меру знать со своим сном. — Невыносимо прекрасный будильник, — тише, себе под нос, смаргивая остатки сна, разглядывая потолок, будто бы ожидая там увидеть звезды как минимум, протягивая обе руки, потягиваясь.
Лениво.
Аромат орхидей перемешивается с кофе, ее любимым кофе.
— Оперативно… тут есть кухня? — бормочет, снова глаза на миг прикрывая, а губы продолжают улыбаться – щеки уже болят. —  Угу… — на вопрос про сон промурлыкает коротким своим «угу». — Душ? — глаза открываются снова, развернется в его сторону. В глазах промелькнет совершенно новое выражение. — Что, боишься что займу душ на весь день? А может ванну… в ванне удобнее, — фраза, пожалуй, все еще сонная, приобретает какую-то двусмысленность. — отдохнуть можно, только не уснуть бы… — тянет, присаживаясь таки на кровати, поддерживая одеяло на груди и принимая другой рукой кофе.
«Это ты успел одеться…»
Воспоминания о прошлой ночи кажутся сном, но если к губам притронуться — все еще горят. Интересно на себя в зеркало посмотреть, может тогда заметишь розоватые после ночи этой волшебной, отметины. 
Выпиваешь.
— Там столько всего… мне страшно подумать, что пришло в голову Тэ. Ее подарки всегда. Отличались оригинальностью, — обжигаешь язык, забавно прикусываешь. Встрепенется радостно от одного предложения просто «валяться». — Я, если честно, не вставала бы с постели вообще и… — не договаривает очень вовремя отставляя чашку со своим любимым кофе на тумбочку.
Утягивает, утягивает за собой, а у нее в голове мгновенно и сразу салюты взрываются, а в памяти всплывают неожиданно картинки. Одеяло подбирается. По спине холодок проходит, а потом снова все повторяется, снова это чувство появляется сжимающее, снова хочется сказать свое: «еще». Снова сводит низ живота, поведет плечами, з а б ы в а я с ь.
— Ммм, — поджимая губы, глаза прикрывая, чувствуя, как мурашки на коже появляются, только теперь не скроешь — утро давно наступило, давно стало светло, давно стало видно в с е. Так значит… скрывать нечего. — вообще н и ч е г о? — развернется к нему также неожиданно, повторяя по буквам слово «ничего», оказываясь на животе, сверху оказываясь, к груди прислоняясь. Одеяло тянет. — Прямо вообще ничего-ничего?
«Даже…меня?»
Подсмеиваешься, целуя уже в губы, продолжая подсмеиваться, поцелуи похожи на веснушки отчего-то — улыбаетесь оба. Заразительно. Отрываясь, всмотрится. Кивнет на букет, к которому потянутся руки. Пощекочет сладким запахом ноздри, вытянет цветок один, пощекочет его лицо, фыркнет, поцелует кончик носа, а потом будет с неожиданным интересом вертеть веточку между пальцами, как будто ничего в жизни интереснее не видела.
— Орхидеи? — почему-то лукаво, почему-то глаза сощурит. — А ты знаешь, что выбирать… — протянет. Утро рождает нежность. Утро зарождает игривость.— Хочешь расскажу легенду, — снова посмотрит на него со своего положения, ладонь на грудь положит, опираясь, приподнимаясь. — нет, не легенду, а миф. В  Древней Греции на каждый цветок была, ей богу… Это конечно не астры, но… Слушай, — поцелует неожиданно в переносицу. А ей нравится смотреть сверху-вниз, а ей всегда нравилось рассказывать все эти бесконечные истории, которые ему казались интересными \если ты только не обманывал\.
— Ты же знаешь Афродиту? Богиня любви и красоты, самая прекрасная жительница Олимпа… — медленно, задумчиво почти, взгляда не отрывая при этом. — Ну, я думаю ты все же в курсе. Так вот, однажды она влюбилась. Влюбилась в Адониса. Адонис был пастухом и охотником на зайцев.  Адониса никто, ни люди, ни боги, не любили, только Афродита. Причем их чувства друг к другу были настолько велики, что они не могли расстаться ни на минуту. Однажды, когда влюбленная пара была на охоте, их увидел Зевс. В гневе он стал метать громы и молнии. Чтобы укрыться от бури Афродита и Адонис забежали в ближайшую горную пещеру. А в пещере… — пауза, взгляд снова становится лукавым, снова в нем искры играют, прислоняется ближе, к уху, провисает, волосы падают на лицо, щекочут. Тише. Касаясь губами ушной раковины, проводя пальцами по лицу, — а в пещере было то, что мы называем любовью, так вот… — снова отвлекаясь на свой рассказ, прикладывая цветок к носу, вдыхая аромат полной грудью. — В порыве пылкой страсти богиня потеряла свою туфельку. Там, где она упала, вырос цветок божественной красоты – орхидея. Конечно, в итоге Адонис умер. Это грустная история, Греки верили, что из крови Адониса возникли розы, а из слёз Афродиты анемон. Но только орхидея, — снова в глаза посмотрит, Ге улыбается, на щеках ямочки еле заметные. — с тех пор является символом очень, — пауза. — очень страстной любви. По Симониду, — умничает, — плодом любви Афродиты и Адониса стал Эрот.  А он — божество любви. Олицетворение любовного влечения, обеспечивающего продолжение жизни на Земле. А вообще-то он иначе… амур, — и только с этими словами поцелуешь снова, откладывая цветок куда-то, сама не поймешь куда.
И постепенно поцелуй перестает быть «просто» поцелуем, в какой-то момент \даже не заметила в какой\ снова переворачивается на спину, ладони на его лице по обе стороны, снова вжимается в одеяло мягкое, притягивает, целует, снова улыбаясь довольно.
«От меня сложно уйти, я люблю удерживать до последнего..,.»
Нет, бесчувственность – не про тебя. Больше нет.
— Что за привычка вставать раньше и одеваться…
Накатывает что-то, уже что-то знакомое, руки с лица  скользнут под футболку, пальцы почувствуют кожу, кольцо на безымянном пальце прочертит свою линию по телу. И улыбка постепенно слетит, словно лепесток, возвращая место серьезности. Разум только запоздало среагирует, приоткроет глаза таки, оторвется, словит взгляд.
— Нееет, так мы до ванны никогда не дойдем, — со смехом, когда, несмотря на то, что она поднимается, теперь уже он утягивает обратно, обратно на матрас, податливо прогибающийся. Делаешь какое-то свое ударение на множественном числе в слово «дойдем». Ге хохочет, отбивается шутливо, вертится, не дает себя поцеловать снова, затевая какую-то своеобразную игру вновь, но потом поддается, поддается только, чтобы сцепить руки за шеей снова, всматривается. — Ну хорошо, я или душ? Или нет, я или еда, которая остывает? Что, все равно я? А если я или страна? — небольшое замешательство, а она смешно хмурится, надувая губы, а потом снова смешок выпускает. — Ладно, смирюсь.
Встает таки, откатываясь в сторону, на такое расстояние с которого не достанешь — иначе, чувствует и правда с постели не встанет, а ей бы хотя бы одеться…  Замотаешься в одеяло, глянешь искоса.
— Иди уже, я хотя бы переоденусь… — очень странно после в с е г о требовать, чтобы никто на тебя не смотрел, пока ты переодеваешься.
Роется в вещах, находит теплый свитер с горловиной высокой, захваченный из дома, джинсы черные, роется в поисках домашней одежды — не находит. Перетряхивает пакеты — не находит. Еще раз — и тот же результат. Забыла или просто даже не подумала как-то об этом подумала. Можно снова платье надеть, но это как-то странно, платье не дешевое, чтобы щеголять в нем по номеру и валяться на кровати. Ноги все еще какие-то тяжелые, все еще хочется забраться под одеяло и не вылезать до вечера, а лучше до утра, не забывая об объятиях разве что.
— Отлично, просто прекрасно, Сон Хе Ге, — взгляд упадет на всю ту же сорочку, которую еще сегодня ночью решила не надевать, по вам обоим известным причинам. Ничего лучше все равно нет — в свитере определенно будет жарко, верно?

프롬 (Fromm) – Wonderful moment
Ге прислушивается к воде набирающейся, волосы спутанные расчесывает, шарит руками по столику, на котором находит шпильки — волосы с шеи убирает наверх, закрепляет шпильками, закидывает ногу на ногу. В животе оседает чувство, рассматривает себя в зеркало, рассматривает шею, усмехается, цокая языком и радуется в душе, что у свитера высокая горловина и ничего на первый взгляд не будет заметно.
Сложно сказать, где твои губы, Джун, не побывали. Сложно сказать — какое прикосновение я не помню или на какое тело не отзывалось. Кто бы мог подумать, что во мне все это время скрывались и такие чувства. Все всегда из-за тебя.
Хлопает себя по щекам несколько раз, заставляя очнуться — но куда там. Точно также было сложно очнуться после нашего первого поцелуя. Снова к губам прикоснешься неосознанно, покачаешь головой: «Безнадежна», ты безнадежна Ге. 
Дверь в ванную комнату откроется, повернешься вопросительно с немым вопросом в глазах: «Что, опять не будешь душ принимать?».
Ге, ты так легко бросаешься фразами, а потом благополучно забываешь о них, а кто-то, быть может, им большее значение предавал, серьезно.
Джун, ты всегда напоминаешь мне… обо всем.
Почувствует дыхание в районе шеи теплое, горячие практически и мгновенно улетает, а все тело отзывается, даже плечи поднимаются. Смотришь на отражение в зеркале, наклоняешься, чувствуешь поцелуй легкий в затылок, растворяешься.
— Что, уже помылся? — специально, разворачиваясь и изображая святую неосведомленность, принюхивается, наклоняя голову к плечу. — А мне кажется, что нет… А у нас завтрак-обед остывает, знаешь ли и… там наверняка вода остывает. В ванной. Там ведь ванна набралась? — а потом обхватишь руками шею в который раз, разрешая себя подхватить, приподнять от пола.
Губы улыбаются снова счастливо.
— Тогда нам надо поторопиться, все же в теплой воде… приятнее, — наклоняясь, обхватывая лицо ладонями, всматриваясь в глаза и продолжая тихонько подсмеиваться, а потом только целуя снова, подбирается, ногами обхватывает, чтобы удержаться.
И уже совершенно все равно.
Забери меня куда угодно.
Хоть в ванную.
Хоть на небеса.
Я позволяю.
— Не пойму, зачем я вообще оделась, — шепотом сорванным.

Есть тонкая грань равновесия. Есть тонкая грань между жизнью и смертью, любовью и одиночеством, полетом и падением, удержаться на которой так сложно и так легко. Протянешь руки, а ты, такой упрямый, серьезно, снова волосы, снова шпильки прочь. Тебе так нравятся мои волосы?  Разглядывает ладони. Я поверила тебе и вложила их в твои руки. Я – поверила – тебе.
Я поверила тебе, опускаясь сначала на землю и только потом перешагивая порог за которым белая гладкая поверхность ванны номера, удивительно просторной, будто кто-то подыгрывает твоим фантазиям относительно… совместного времяпрепровождения.
И до этого чувствовала прикосновение к талии, чувствовала, как ткань гладка сорочки мнется. А потом снова, будто оказываясь в каком-то дежавю:
— Нет, нужно снова уровнять наши шансы, так… — ладонями по животу, — не-чест-но.
А вода мягкая, все еще теплая, к счастью, пенится, утопаешь в этой пене мягкой, пахнущей твоей любимой лавандой. Волосы мокнут, как только вода касается — запоздало как-то надо бы высушить будет на этот раз. Грудная клетка начинает опускаться и подниматься тяжело. И снова, снова и бесконечно возгорание самопроизвольное, снова неконтролируемо сердце пускается в пляс бешеный, а воспоминания о ночи окутывают с новой силой, все повторяется.
Все, только теперь еще и в нос ударяет лаванда и пена на теле, а руки снова на плечах. Поцелует в лоб легко, рука потянется за мочалкой. Потянется, упадет — снова губы находишь, снова целуешь, зацеловываешь, заставляя задыхаться, заставляя серьезнеть окончательно.
Ге подрагивает,  даже несмотря на то, что вода теплая. Руки беспрестанно соскальзывают, волосы намокают окончательно, но только ближе придвинешься, только ближе, охватывает какое-то смятение. Бесконечно сладко целовать тебя вот так, безбоязненно. И смущаться в принципе уже нечего — мы все видели. Мы любим друг друга, а оторваться после всего… нереально.
Никогда в жизни она не испытывала такого удивительного желания, которое охватило сейчас.  Она хотела, хотела делать то, что ему нравится, хотела быть такой, какая была ему нужна.
Отрывается, вытягивая мочалку таки из воды.
— Это была так себе идея, все же мы совсем не вымоемся.
У тебя, наверное, другое мнение на этот счет, Джун.
И снова переубеждаешь.
Подтянешься повыше, разворачиваясь спиной, опускаясь, чувствуя, чувствуя бесконечно поцелуи быстрые по шее, вниз по спине. Она почувствовала, как теплая волна прошла по всему ее телу, задерживаясь где-то внизу. Вода обволакивает. Губы нежно прикоснулись к виску. Блаженно закрывая глаза, удивительные чувства поглощают. Мир принадлежал только нам двоим - ему и мне. И больше никому.
— Щекотно же, — поводя плечами мокрыми, с остатками пены воздушной. — Я люблю тебя. Тоже очень. Тоже навсегда. Люблю тебя.
Ты шептал мне в губы, и я возвращалась с небес на огонь твоего дыхания.
— Ты постоянно твердишь… — по подбородку мокрыми пальцами, всматриваясь в глаза, губы улыбнутся едва-едва, —… что я твоя. Ты не можешь уйти от меня, знаешь почему? Потому что ты тоже мой. Мой Джун. И я тоже… — большим пальцем по губам, — не собираюсь делиться.
Разве что с твоей работой — вторая женщина, которую ты любишь.
Но только лишь вторая.
И только после этих слов поцелуи становятся глубже, только снова отдаешься, только снова забываешься, подставляя шею, лицо, ключицы выпирающие под твои губы, в волосы руку запускаешь. Все мокрые, все в этой пене, абсолютно забыв о том — зачем сюда попали.
А это не важно. Просто ты со мной.
Просто… полетаем?

С горем пополам вымоются, постоянно теряя мочалку, постоянно роняя гель для душа на пол, а на Ге в какой-то момент смех нападает снова, из-за своей неуклюжести, когда приходится хвататься за плечи, чтобы не упасть, не поскользнуться. Так удачно находятся халаты махровые \все как то полотенце\ с широкими  рукавами. Ей не по размеру большой, зато теплый и пропадает проблема с домашней одеждой. Укутывается, пошатывается, коленки продолжает пошатываться, вынужденно почти садится на стул — не хватало только действительно упасть. Хватается за фен руками, включает. Горячий воздух касается кожи головы.
— Не хочешь мне помочь? Так будет быстрее, нет?
Мы муж и жена. И мы лучшие друзья. Ерошишь волосы, подставляя фен то близко, то далеко. Неправда — не быстрее. Волосы из-за порывов горячего воздуха забрасываются на лицо. На голове случается полнейший бардак. И иногда можно подурачиться. Иногда.
— Йа! — возмущенно почти, смахивая пряди темные с лица. — Я же похожа на девочку из ужастика в таком  виде! Хочешь, чтобы тебе ночью кошмары снились! Что за… Отдай-ка мне, я сама себе волосу высушу — мне сегодня сплошные плохие идеи в голову приходят! — вскакиваешь со стула, но как обычно ничего не выходит. Как с той же бумажкой с «номером Рико».
А мне все еще нравится чувствовать твои руки в своих волосах. Я все еще чувствую себя главной героиней дорамы какой-то, у которой обязательно будет хороший конец… хороший же?
— А если я скажу пожалуйста? И чего ты хочешь, или у нас так много времени… Или я знаю чего, — и как тогда, на кухне в вашей квартире, как тогда со шляпой, улетевшей в воздух — поцелуешь.
Только отрываться каждый раз сложно.
Теперь нечего ни бояться. Теперь нет вообще никакой неуверенности. Мы просто тонем. Мы просто любим. Мы просто падаем в любовь как в это первое ноября. Безнадежно. Без шансов спастись.
Я и не хочу.
Хочу падать… вечно.

— Вааа, — восторженно хлопаешь в ладоши, превращаясь в ребенка малого, когда смотришь на всю эту еду, в животе урчит протяжно. —  О, это же что-то итальянское, да? Не помню название, наверняка сложное. Никогда не была в Италии так странно… — усаживаясь на диван подбирая полы халата, подгибая ноги под себя. — Где я только не была. А говорят за свою человек должен посадить дерево, вырастить сына и побывать в Риме… или не так говорят?
Ты говоришь и говоришь снова, взгляд не отводишь разумеется с десерта, хотя принято начинать совсем с другого — но там же шоколад, что поделаешь. А шоколад тебя с детства привлекал, может потому что не покупали практически, может не хватало чего-то\не хватает. Да и вспоминаешь о торте, который благополучно съели брошенные на произвол судьбы гости, которые может быть даже не заметили их исчезновения.
Ге смотрит, усмехается, протягивает одну ножку ему, а потом мгновенно забирает и откусывает сама, пожимая плечами, язык показывая, забывая о том, что ты не просто не ребенок - тебе под 30, Ге.
— Это же очень вкусно, Джун. Ты будешь готовить также? Нет? Какая досада, — выпускаешь из легких разочарованный вздох, доедая и двигая к себе десерт. — может надо пересмотреть было свои приоритеты и выйти замуж за повара какого-нибудь? — подцепляешь чайной ложкой свое шоколадное удовольствие, поглядываешь на Джуна.
Вчера ты весь день все пробовал с моих губ — даже алкоголь.
Мне действительно интересно...
— ...так действительно вкуснее? — поцелует, чувствуя на своих губах шоколад, мороженое. Ликер. Облизнешься. —Да, вкуснее.
А тут еще бутылка вина.
Или с тебя алкоголя хватит?
Итак.
Постоянно.
Пьянит. 

HENRY – It`s You
[float=right]http://funkyimg.com/i/2ztr2.gif[/float]— Знаешь, мне всегда было интересно, не понимаю почему не спрашивала, — поводит щекой по груди, на которой так вольготно устроилась, прислушиваясь к ровному сердцебиению. — когда я начала тебе нравится? Только не говори, что влюбился в тринадцать! — строго почти, а потом прыскает в кулак, — Мы же тогда были детьми. Так когда? Мне действительно интересно — в какой момент это произошло.
Джун, если бы ты только знал в какой момент это произошло у меня — удивился бы. А если бы узнал — расстроился бы? Удивился бы? Я люблю тебя намного дольше, чем ты думаешь. Но, по сути, наверное и не важно кто в кого влюбился первым — важно настоящее, так? Или мне стоит рассказать? Рассказать про себя 16-ти летнюю с той стороны, о которой ты не знаешь. И не догадываешься даже. — И неужели тебе никто никогда не нравился больше? Совсем никто? — прищуривается, будто не верит, хотя ответ очевиден. — Вот я вспоминаю Америку. А как же Вайлет? Она была высокой, у нее были длинные волосы в отличие от меня, а еще она была в группе поддержке и хорошо училась. Вы же вместе учились. Ты ей нравился.
Женщины все еще любят ушами, Джун.
— Вот, если бы я тебе призналась в неземной любви, — ты зачем-то специально иронизируешь, представляя все как «теорию». Я ведь на самом деле серьезно, Джун. — где-нибудь в 16, что бы ты сделал? Или мы бы поженились, когда мне исполнилось восемнадцать? — усмехнется, приподнимется, всмотрится в лицо улыбаясь. А потом серьезнеет, опускается снова, задумчиво скользнет по лицу глазами, проведет пальцами по контору губ едва-едва. — Знаешь, я думаю все, что не делается то к лучшему. Может быть так лучше, что мы… шли до этого так долго. В противном случае мы бы не знали друг друга так хорошо, мы бы не желали друг друга так сильно. Мы бы многого не поняли… — замолчит на какое-то время, глаза затуманятся, вспоминая апрель 2012 и свои «три дня раздумий», вспоминая холодный 2011 и свое сбитое дыхание, когда бежала в расстегнутом пальто из-за одного чертового звонка, забыв также застегнуть сапоги, спотыкаясь на каждом ровном месте, желая только: «Успеть». Вспоминая август и стараясь отбросить последний. Ни к чему, пусть это тоже воспоминания. — Когда ты сказал, что уедешь у меня было ровно трое суток. Три дня, чтобы все понять. Это мало? Это много? — вопрос чисто риторический. — Но все правильно — дай ты мне больше времени я бы думала еще дольше, я бы бесконечно сомневалась и боялась. Эти три дня я попыталась прожить с осознанием того, что тебя снова может не стать на долгие месяцы или годы в моей жизни. Я однажды пришла на рассвете к морю, как мы делали. Был очень красивый рассвет, ты знаешь… И знаешь, что я сказала: «Джун, смотри какая красота!...», а потом поняла, что я одна там стою. Я проходила мимо автоматов с игрушками и понимала, что вспоминаю, как соревновались кто больше выиграет и выиграет ли вообще. Я смотрела на те подснежники каждый вечер и почему-то жутко боялась, что завянут. А они не завяли, хотя обычно долго не стоят. Я все думала, думала, думала и поняла, что моя жизнь связана с тобой, а без тебя моя жизнь… неполноценна. Я представила, что будет без тебя, что будет и испугалась. А потом знаешь… вечером последним я подумала о тебе снова и сердце так застучало, что… невыносимо. — шмыгнет носом, чувствуя, как в горле комок застывает.
Нужно было это все рассказать — тебе не дает это покоя.
— Знаешь — чего я боюсь больше всего на свете? Я не из пугливых, но… Я боюсь, что ты исчезнешь. Я боялась, что если мы начнем, а потом расстанемся, то ты исчезнешь. Мы не смогли бы быть лучшими друзьями, мы бы не были парой. Ты ведь знаешь, меня бросали, я постоянно расставалась с кем-то, мне казалось, что все из-за меня происходит, а значит… Все так легко разрушить, а построить заново — тяжело безумно. Знаешь… когда я познакомилась с тобой в Штатах, то почему-то ухватилась, я так не делала. В Корее, в школе — у меня никогда не было друзей. Я была чудачкой, которая одна возвращалась домой. Мне некого было звать на Дни Рождения. Я была невидимкой, Джун. Ты был первым. Ты всегда был первым и единственным, но, потерять тебя — катастрофа. Я бы осталась одна, а я так боюсь… остаться одна. Поэтому, не исчезай, прошу, не исчезай. Больше, — ничего не уточняя, но говоря все об одном и том же. — тем более теперь.   
— Знаешь, когда ты признался тогда, когда поцеловал меня, я уже тогда любила тебя, наверное. Мне нужно было сказать «признайся», а я не сказала. Прости. Я тогда, в парке, за секунду до того, как ты меня поцеловал уже знала, что ты это сделаешь. Знала и не остановила, не отстранилась. Почему? Потому что я хотела, чтобы ты меня поцеловал,  — слеза скатится со щеки, теплая. Это светлая грусть, это светлые эмоции, которые переполняют. — Я и сейчас хочу, чтобы ты меня поцеловал.
Я еще многое не сказала.
Прости за всю ту боль, прости, что не догадалась раньше, что я тебе нравлюсь, прости, что постоянно использовала, как жилетку, которая слезы обязательно впитает если что. Я уже говорила, но… прости, что так долго узнавала, что ты моя судьба. Что ты моя любовь.
Прости меня.
Я люблю тебя.
Поцелуй меня.

0

11

Когда ты начала мне нравится?
Кажется, когда было заложено основание м и р а.
Уже тогда.

o.torvald — без тебе

Звучит эпично-пафосно? Возможно. Иногда слова достаточно, самого простого, чтобы рассказать всю правду. Непомерно х о р о ш о вот так лежать, тонуть в мягкой постели и бездонной любви. Непомерно хорошо обнимать, ощущать едва тяжесть на груди и пускать пальцы в мягкие, высушенные тобой же, волосы с ароматом здешнего медового шампуня и оставшимися нотами розы. Хорошо всем своим существом чувствовать её рядом, слышать сердцем её голос, наслаждаться минутами, часами, когда не нужно думать о чём-то важном, глобальном, даже о чём-то незначительном — можно просто не думать, можно бесконечно падать в любовь.
Слушая Гё, Джун то улыбается, то смеётся, усмехается, но вставить своего слова не успевает, видимо ответы на вопросы находятся запоздало и какая-то неохота, почти лень или приятная усталость, удивительно п р и я т н о тяготит. Когда хочется просто слушать, просто б ы т ь и ощущать. В определённый момент улыбка сползает с лица, серьёзным взглядом утыкается в потолок, всё так же молча слушая. От какой-то шутливости и игривости к вопросам, довольно многозначащим, особенно, в его жизни. А потом он многое узнаёт, на что-то получает объяснение, на свои вопросы — ответы. Поговорить об этом . . . надо было? Глупенькая моя девочка, куда же я исчезну? Они оба не представляли даже, что уже через три месяца повторят эти слова. Не исчезай. Не исчезну. Они оба не знали, что исполнять клятвы, данные в тот священный, благословенный день — непросто, невыносимо т р у д н о, а порой невозможно. Они не знали, но он мысленно и с уверенностью вторит что не исчезнет, не отпустит, не уйдёт. Пока есть момент, пока пригрелся птицей в руках — наслаждайся. Чтобы потом пережить, а д. 

Водится за ним грешок молчать, или особенность характера живёт внутри, молчать и смотреть до нельзя проникновенно, всматриваясь в глаза, всматриваясь до каждой незаметной черты лица. Сейчас смотрит так же внимательно, касаясь ладонью щеки, слишком серьёзно, слишком растрогано после всего. Её желание 'поцеловать' может исполнять в е ч н о, не останавливаясь. Наклонится, нежно поцелует, оторвётся на секунду, поцелует снова. А потом улыбнётся чуть шаловливо, откинется на подушку, смотря куда-то вперёд задумчиво-озорно. 
– Вот значит как, ты всё знала. Но утешением для моего сердца стал твой рассказ о трёх днях, серьёзно. Так получилось, я не хотел вынуждать тебя, прости. Только теперь думаю, что вышло даже неплохо, три дня . . . я рад что они были, я рад что ты пришла ко мне, – повернёт голову снова встречаясь с её прекрасными, вечно прекрасными глазами, снова щеки коснётся, поглаживая, ласково. 
– Нет, неправильно. Я бесконечно благодарен за то, что ты пришла ко мне. Наверное, эти три дня — необходимость, как бы грустно не было, – пожимает плечами, улыбаясь как-то невинно.
– Я думал об этом. Думал очень долго и много, что если не получится . . . что, если, после моего признания через поцелуй . . . всё сломается. Мы в одинаковых положениях, я тоже не смогу без тебя, Гё, это немыслимо, поэтому я думал. И знаешь . . . ничего не придумал, – серьёзно, отводя взгляд.
– Я пошутил, конечно же! Невозможно ничего не придумать, думая сутками напролёт. Но тебе стоит об этом знать? Вдруг ещё пожалеешь о трёх днях. А они были важны. Нет? Тогда слушай, – всё ещё очень серьёзно, ни одной тени шутливости не лице не проскользнёт. 
– Я бы вернулся, я бы всегда возвращался к тебе, даже из Америки, даже если мама настаивала остаться, я бы вернулся. Я бы всегда возвращался не важно, как друг, как парень, как бывший . . . парень. Ты серьёзно думаешь, что смогла взять и расстаться со мной? Допустим, мы бы расстались . . . тогда представь, всё было бы именно так. Ты поздно возвращаешься домой, а я иду по другой стороне улицы, позади тебя, если обернёшься, прячусь за каким-то углом, потом смотрю как включается свет в твоей квартире, одно окошко загорается и скоро . . . погасает снова. Тихо-тихо пожелаю тебе спокойной ночи, – видимо, не зря ты фантазировал, Джун, представлял всё в подробностях вопреки дикому страху, страху что это случится. А теперь, попав под волну странной сентиментальности, решаешь разделить свои фантазии на двоих. 
– Утром захожу в кофейню и заказываю твой любимый кофе — тебе останется его только забрать. Когда идёт дождь, оставляю на ручке двери аудитории зонтик, когда идёт снег и холодно, оставлю на столе перчатки. И даже обедать в каком-то ресторане будем вместе, я просто займу столик в другом конце, и буду иногда на тебя поглядывать. Вряд ли ты заметишь. Когда тебе грустно . . . оставлю коробку с шоколадом у тебя под дверью, когда тебе тяжело, попрошу кого-нибудь отправить песню через какой-нибудь мессенджер, одну из твоих любимых со словами, что сдаваться нельзя, нужно бороться дальше. Когда ты в хорошем настроении . . . обязательно что-то делать? Ладно, оставлю под твоей дверью букет . . . если астры, сразу всё поймёшь. Розы? Какие-нибудь цветы в общем. Тогда твоё настроение будет ещё лучше. Когда заболеешь, оставлю стикер на двери с рецептом чая из имбиря и специй — неплохо помогает, – голос глохнет и кажется, собственные фантазии вынуждают лишний раз драматизировать, вот-вот поверишь, что всё так и есть. Только посмотришь на свою руку — увидишь кольцо, опустишь взгляд — увидишь её лицо, её, любимую, которая рядом и мгновенно всё х о р о ш о. 
– Забавно это, знаешь почему? Мне кажется, ты догадаешься, что моих рук дело. Слишком хорошо меня знаешь. Безусловно, Гё, было бы больно, отчасти мы потеряли бы друг друга, расставшись как пара. Но ты не осталась одна, я уверен, любовь к тебе даже такую боль приглушит. Даже если сердце заболит от тебя, любовь к тебе же вылечит. Но давай, не терять друг друга никогда, давай будем вместе всегда. Знаешь, в чём я ещё уверен? Ты зря боялась. Мы начали и всё закончилось этим, – поднимет руку, зашевелит пальцами, кольцо заблестит в дневных лучах солнца. 
– Я уверен, что наша история так бы закончилась в любом случае, и когда мы начали встречаться, я был уверен, что мы не расстанемся. А все эти глупости я придумал раньше, намного раньше, когда в моей голове поселилась навязчивая идея . . . поцеловать тебя. Любовь делает человека глупым . . . это точно про меня, – улыбается широко, всё отпуская, просто улыбается, возвращая тот самый, игриво-озорной взгляд. 
– Дело было в тебе, потому что ты находила странных парней. И ладно! Но почему они, дураки, не смогли тебя удержать? Это вовсе не любовь, в этом есть положительный момент — каждый дурак давал мне шанс, а потом . . . мне пришлось самому выбивать этот шанс, – когда в твоей жизни появился один серьёзный дурак и я точно почувствовал, что с эти нужно что-то делать.
– Возможно, я бы не очень уверен во всём, когда ты встречалась с ними, но последний раз . . . да, я был уверен, что должен всеми способами бороться за тебя. Только всё равно злился, когда . . . – когда бросил тебя и женился на другой.
– Забудь, просто забудь, не будем об этом, слишком хорошо сейчас, чтобы вспоминать, – болтливость напала на тебя не кстати, но ты тоже возможности решил не упустить, хотя говорить вовсе не хотелось. 
– Когда ты мне начала нравиться . . . хочешь узнать? Тебе так интересно? А если в тринадцать? Будешь отрицать этот факт? Хорошо, я отвечу тебе серьёзно, насколько получится быть серьёзным. Я упустил момент, когда это случилось. Мы были детьми и не могли знать, что такое любовь во всех её проявлениях, что такое 'отношения'. Но у детей своя особенность — им просто нравится, нравится играть с кем-то, нравится ходить за ручку с кем-то, нравится отдавать сладости и игрушки кому-то, нравится делиться секретами и водить в секретные места, о которых не должны узнать взрослые. Это 'нравится' растёт с каждым днём, с каждым годом. Когда ты подросток, твои 'нравится' взрослеют, и так очень медленно ты взрослеешь, взрослеют твои 'нравится' и в итоге тебе нравится девушка, нравится её улыбка, нравится её отношение ко всему, к жизни, к учёбе, работе, родителям. Нравится прогуливаться с ней по вечерам, пить соджу по вечерам, устраивать соревнования кто вытащит больше игрушек. Нравится она вся и всё, что делаешь с ней — нравится. Теперь скажи мне, когда я мог влюбиться? Когда я мог понять, что хочу с тобой прожить всю свою жизнь? Быть может всё началось тогда . . .

Солнечные дорожки, прогретый весенним теплом, бетон, с запахом цветущих абрикос. Коврики из ровно стриженных газонов, изумрудная трава мягко поблескивает, обступающая стебелёк крохотного солнца-одуванчика. Позеленели деревья в центральном парке, кроны разбухли будто, превратились в тёмно-зелёные облака, а небосвод над небоскрёбами чистый, голубой, и всегда казалось, что огромные, высокие здания красятся в цвет неба. В безоблачные дни они голубенькие, а в пасмурные — грустно-серые. Сегодня пахнет летом, жёлтым яблоком на дне портфеля и девочкой, ещё мало знакомой. Он своим забавным носом ловит запах яичницы, рыбы и моря. Всё смотрит на неё, очень внимательно, а потом резко отворачивается, поправляя лямки портфеля. Пройдут пару метров — снова посмотрит, нахмурится. 
– А ты точно не упадёшь? Если я старше, значит я за тебя отвечаю, – выдаёт важно-серьёзно, слишком по-взрослому, слишком для своих тринадцати. Она, кажется, замотала головой, расставила руки в стороны и так же настойчиво-упорно продолжила шагать по бордюру. 
– Как тяжело быть старшим, особенно когда тебя не слушают, – снова подпрыгивает, подтягивая лямки, снова смотрит вперёд, выбирая куда свернуть. Центральный парк огромный, а ему нравится ходить через него, нравится теряться в деревьях и лучах солнца, нравится развалиться на мягкой траве, испачкать белую рубашку школьной формы. А кто заметит? Кто отругает? Все слишком з а н я т ы. А эта девчонка захотела пойти с ним, а он не смог отказать. Почему? 
– Я не люблю школу. Ходить в школу летом — несправедливо. Меня не интересует этот проект, не люблю раскопки. Тебе так интересно посмотреть на мою школу? Наверное, ты ходишь в обычную . . . – вздохнёт тяжело, опуская руки, которые будут болтаться, задевая застёжки на летних, тёмно-зелёных шортах.
– Три года назад . . . – она, кажется всё молчала сосредоточенно идя по этому бесконечному бордюру, а он кажется, всё продолжал говорить. – меня перевели из одной школы в другую, там остались мою друзья и мы, наверное, больше никогда не увидимся. Теперь мои одноклассники невоспитанные, разбалованные мальчишки. Девочки у нас не учатся, – поглядывает на неё теперь с каким-то любопытством. Эта девчушка ему забавно-милой кажется, симпатичной очень даже. Качнёт головой, ускорит шаг, а когда придётся свернуть, а бордюр убежит в другую сторону — протянет ей раскрытую ладонь.
Белое, местами светло-бежевое здание средних размеров очень напоминает поместье восемнадцатых веков, руками садовников создан сад, точно прекрасный, из ровно стриженных кустов, деревьев, газонов и клумб. Большие окна с белыми рамами, начисто вымыты, словно стёкол вовсе нет, дорожки из плиток чистые. Тишина бродит повсюду и кажется, здесь ни одной живой души. Спина сгибается немного, руки всё ещё болтаются в тёплом воздухе, какой-то брелок на рюкзаке звенит. На самом деле утверждают, что моральные стандарты здесь очень высокие, воспитание строгое, будто позаимствованное у английских школ. Родители отдают немалые деньги, а Джун всё ещё не понимает почему должен ходить в эту частную школу для мальчиков. Не понимает, какая польза от строгости и особого подхода если хулиганы всё равно водятся. Он, конечно, перегнул с невоспитанными и разбалованными, его одноклассников воспитывают как интеллигентов и готовят к тому, чтобы каждый отсюда вышел с развитым довольно умом, телом и сердцем. Так, по крайней мере, говорят. Быть может, хулиганов можно перевоспитать. А он, не оглядываясь, стремительно подходит к двери, придерживает с огромным усилием [дверь тяжёлая], дожидаясь пока она порог перешагнёт. 
– Можешь погулять здесь, я в класс загляну, – всё пытается поймать её любопытные, оживлённые глаза — не может, не успевает, слишком шустрая, слишком заинтересованная кажется, окружающим миром. Тихо вздыхает, съёжившись, идёт в свой класс, заглядывает — пусто. Скидывает портфель на парту с грохотом, вынимает свои работы, собираясь оставить на столе учителя. Говорили, кто-то точно будет, но видимо, этот летний проект н и к о м у не интересен, а Сон Джунки оказался самым добросовестным. Обречённый какой-то вздох, шлёпает целая папка его находок по столу. Вот совсем неинтересно было, а сделал, скучно было, а осилил. Обидно.
Из соседнего класса выйдут трое мальчишек на год старше, заметят девочку, пожалуй, впервые, потому что по какой-то причине девочек сюда никогда, строго не пускали. А сегодня в школе просто пусто, сегодня в школе особо холодно и неуютно. Они, те самые ненавистные хулиганы, медленно подкрадутся, пряча руки в карманах тёмно-синих брюк. Кто-то рыжий, осыпанный веснушками присвистнет, выходя вперёд. 
– Кто тут у нас? Ты не знаешь, что девчонкам сюда нельзя?
– Она хотя бы понимает о чём ты, Рой? 
– Откуда ты взялась? Из Китая приехала?
Перешёптываются, смеются, кривляются да так неприятно, похлеще чем взрослые, решившие имитировать китайскую речь. Рыжий подойдёт ближе наклоняясь, рассматривая чуть загоревшее, круглое, совершенно прелестное личико. 
– А она точно девочка? – кто-то выкинет совершенно глупо, совершенно неправильно. Неправильно. Всё здесь неправильно. 
– Узкоглазая девочка, о, оказывается нет! Посмотрите, у неё такие большие глаза!
Рука потянется, только дотянуться не успеет. Бабах. Кто-то сзади, с хорошего размаху отлупит по голове портфелем, яблоко выкатится, на ту же голову упадёт. Рыжий согнётся, скривится, зубы стиснув. 
– Зря ты так! Думаешь, если все тебя боятся, можешь творить что захочешь? – Джун закричит на всю школу своим ещё, тонковатым, мягким голосом. Встанет перед ней, прикрывая спиной, крепче сожмёт лямку портфеля в ладони.
– Валите отсюда!
– Или что? Что ты нам сделаешь? 
– Так любопытно? Расскажу директору что кое-кто сбегает из школы в учебные дни и лепит фруктовые жвачки под парту.
– И тебе поверят, дурачок? 
– А мне почему-то всегда верят. Знать нужно, дурачок, как завоёвывать доверие взрослых.
– Эээй, Рой, я слышал его мама с мистером Нельсоном в хороших отношениях.
– Ага, а папа строгий очень. 
– Думаете, я испугался?! Пошлите отсюда, нам ещё проект делать.
Плечи с выдохом опускаются. Провожает ненавистным взглядом, хмурясь сильно. 
– Ты как? Я же говорил. Ты не очень расстроилась? Ты . . . Хё-гё . . . тебе нравятся раскопки? Хочешь посмотреть? Идём, – забываясь, берёт за руку, берёт и замирает на мгновение. Теперь ему н р а в и т с я держать за руку. Её ладонь мягкая, тёплая и нежная – приятно держать за руку. Хмурится с большей силой. Ведёт в класс, усаживает за передней партой, раскладывает свой неоценённый труд с большими картинками и фотографиями. Берёт с полок гордость класса — находки какие-то, камни, монеты, кости. Скелет динозавра, который всем классом собирали. Пахнет землёй и горячим песком, а ещё сэндвичами, потому что у него привычка жевать что-то, занимаясь чем-то. Принюхивается, в углу на бумаге высохший кетчуп. Пожимает плечами, отмахивается, молча выходя из класса.
Вернётся с двумя большими стаканами [нужно знать, как в школе добывать напитки], поставит перед ней, сядет рядом, начнёт болтать ногами и просто смотреть, как в кино, не стесняясь столь прямого взгляда. Заглянет в её стакан, а в комнате жарко слишком на самом деле — к себе потянет, покачает головой. Осторожно выплеснет кубики ещё не растаявшего льда из своего стакана в её. 
– Кока-кола летом вкусная только с тремя кубиками. Как тебе? Мне поставят хорошую оценку?

А знаешь, Хё-гё, я впервые кого-то ударил портфелем по голове.
А знаешь, Хё-ге, я впервые умудрился угрожать кому-то, пусть так по-детски.
А знаешь, я впервые защищал кого-то всерьёз.
А знаешь, я впервые взял девочку за руку и это было у д и в и т е л ь н о.


Джун смотрит задумчиво в потолок, медленно-медленно опускает взгляд на Гё, смотрит ещё с минуту вполне серьёзно. 
– Ответ не принят? Хочешь сказать, мы были детьми? А я между прочим, очень хорошо замахнулся чтобы отлупить этого рыжего! Я был очень зол. Будто всё было вчера, всё оживает в памяти и вот, перед глазами. Когда же я в тебя влюбился . . . – пальцы снова пускает в тёмные волосы, перебирает бережно, а взгляд неожиданно ласковый, особо любящий. 
– Хорошо-хорошо, я ещё подумаю . . . быть может это случилось, когда . . .

Жесткая ткань формы липнет к вспотевшему телу неприятно, режет — неприятно. Полоса горизонта заливается оранжевым светом, а красное-красное солнце догорает своё за прошедший день. Поляна здесь огромная, чистая, только трава кое-где прорастает, но завтра её будут топтать множество подошв, ботинок и ног. Облака пыли вздымаются, за спиной болтается большой и очень тяжёлый рюкзак, полное снаряжение давит на всё уставшее, изнывающее тело. 
– Ненавижу-ненавижу-ненавижу! Что за чертовщина, а? 
– Кто бы . . . говорил . . . – голос срывается, дышать невозможно, кажется грудную клетку придавило, сердце где-то в ушах гремит точно грузовой поезд. 
– Подумаешь! Высказал что думаю, почему сразу сто кругов? Почему? 
– Я . . . не могу . . . больше . . . – спотыкается о маленький камень, валится с ног, куда-то назад, благо на рюкзак, а не головой о твёрдый грунт. Пусть инструктор сказал бы что солдату надо иметь непробиваемую, крепкую голову.   
– Эй! Поднимайся, шесть кругов осталось, ну же, дружище. 
– Ненавижу тебя Чихун, ненавижу. Чем я провинился? Тем, что рядом стоял? 
– Ну, я сказал, что ты тоже так думаешь, поэтому . . . 
– Идиот . . . я даже избить тебя не могу, подняться не могу
– Шесть кругов, Джун, шесть, прошу тебя, давай пока ещё сто не дали. Этот пень следит за нами. Что тебе ещё сказать? Как тебя мотивировать, чёрт возьми?! Как же . . . как же её звали . . . Хё . . . 
– Гё. 
– Хегё! Давай же, ради неё ты встанешь и пробежишь ещё шесть кругов! Она хоть симпатичная?
– Очень, – улыбка вдруг мечтательная, а лежать на рюкзаке оказалось, вполне удобно. Друг изогнёт бровь, упрётся ладонями в бока, глядя очень косо. 
– Очень? Повезло, нашёл себе кореянку в Америке. Чтобы мне так везло. 
– Я не знал, что они бывают такими . . . красивыми . . .
– Надо было поступать в Корее, привет друг! А что здесь? Здесь сущий ад! Здесь не водятся всякие красотки с именем Хегё. Ненавижу Вест-Пойнт. 
– Руку дай, – тянет свою, за его крепко цепляется, поднимаясь на ноги. 
– Как хорошо она на тебя действует. Хегё. Хегё! Хегё! Давай-давай, шесть кругов, давай. Хегё! Хегё! Хегё! Прекрасно! Хегё нас спасла! Хегё!
– Заткнись уже!
– Хегё! Как её фамилия хоть? 
– Успокойся, Чон Чихун! 
– Пусть будет . . . тебе же она нравится? Пусть будет Сон. Сон Хегё! 
– Дурааак, это и есть её фамилия!
– Ваа! Сон Хегё!

Два громких голоса улетают к горизонту, гремят где-то вдалеке, а солнце тянется всё ниже, тянется укладываться на всю ночь. Два громких голоса и никому не известно, откуда пришли ещё силы после тяжёлой учёбы и девяносто четырех кругов, чтобы выкрикивать друг на друга со всей мощью, копящейся внутри. Совсем ещё молодые, ещё курсанты, проклинающие чёртову систему образования, ищущие приключений, непоседливые слишком, любящие поговорить частенько о д е в о ч к а х. А я поначалу не задумывался что Сон Хегё была неплохой мотивацией. А потом я не сомневался в этом.


Джун снова возвращается в нынешнее время из глубоко-задумчивого взгляда и гипнотизирующего потолка. Её имя в голове ещё гремит, вперемешку со смехом друга. Губы тянутся в ностальгической улыбке, а ладонь скользит по её плечу, непривычно шероховатому. Махровый халат. Хмурится. 
– Тебе не жарко? Точно не жарко? – край оттягивает, заглядывает, а улыбка моментально шаловливо-озорной делается.  – Однажды мой самолёт взлетать не хотел и как только Хун выкрикнул твоё имя, он начал подавать признаки жизни. Это было, конечно рискованно, на таком летать, но я справился. Может, всё случилось тогда? Мы не виделись долгое время, достаточно долгое для меня. А твоё имя срабатывало каким-то магическим образом. Как можно было не влюбиться? Есть ещё вариант . . . когда . . .

В руках охапка ярко-оранжевых астр, пахнущих терпко-сладко, в руках охапка какого-то счастья и лицо им проникается, сердце упивается, впитывая аромат её любимых цветов. Глаза поднимает к темнеющему небу, улыбается счастливо — скоро кто-то звёзды зажжёт. Он не так уж давно в Пусане, а ему уже нравится, ему нравится разбираться в улицах самостоятельно, нравится ходить на рынок за свежей рыбой, нравится говорить на корейском, пусть с жутким акцентом. Только кланяться не научился, никак не получается за привычку взять. Впрочем, всё впереди? Этот день удивительно прекрасно начинался, потому что солнце летнее согревало и ласково будило, а потом он заваривал кофе, присланное мамой из дома, потом забирал на почте посылку, очень огромную. Пришлось взять такси, иначе в автобусах толкаться неудобно, да и не хотелось. Посылка снова из д о м а. Каике-то вещи, тёплый свитер и вязаные носки, наверное, Джун слишком терялся, когда собирал вещи для переезда. Коллекция самолётов, которую собирал всё детство и наконец-то, собрал. Книги, которые потерял ещё дома, а оказалось, под кроватью пылились, и никто не додумался раньше туда заглянуть. Мама написала, что была несколько шокирована, потому что в её доме под кроватью лежали книги. А она любитель идеального порядка. Ко всему внутри нашлись ещё две пачки кофе и много-много шоколада, шоколадных конфет с самым разным содержимым, начиная вишней в ликёре и заканчивая мятным марципаном. Новая, чистенькая пара белоснежных кроссовок и длинное, трогательное письмо на котором засохли две слезинки, а ещё остался аромат папиного парфюма с нотами бергамота, розового перца, табака, корицы и грейпфрута. На самом деле запах дома. На самом деле, Джун пребывал в огромном восторге и хотел кому-то рассказать, просто кому-то, что немного скучает по Штатам, а получать посылки с запахом американской почты очень здорово. Хотел кому-то отдать все конфеты, потому что знает — кто-то их любит намного больше, чем он сам. Энтузиазм переполняет, слишком много радости, слишком много эмоций ярких, насыщенных, слишком велико желание к небу подпрыгнуть и звезду выхватить.
Однако Джун, сюрпризы не всегда удаются. Жизнь не всегда пляшет под твоё прекрасное настроение. Друзья одной жизнью не живут, ты должен наконец уяснить. Друзья, которые, впрочем, встречались только на летних каникулах. Друзья, которым ещё подружить надо чтобы отношения крепче стали. Джун, всему миру жаль, на самом деле. Джун, звёзды уже зажгли на небе. Погасите.
Рука опускается, букет шуршит, пальцы осыпается . . .
А тебя поцеловал какой-то поцеловал какой-то парень, а ты кажется, чуть улыбнулась. Сюрпризы, Джун, не всегда удаются. Иногда нужно предупреждать, если видеть чего-то не хочешь. Если первый раз на этом же месте она бежала к тебе, если первый раз ты астры подарил, и она счастьем светилась, не значит, что второй раз будет так же. Второй раз — её кто-то другой поцелует около университета. Второй раз — ты смотришь под ноги грустным взглядом, а потом цокаешь языком, будто возмущаясь. Нельзя же так! А он точно хороший парень, если целоваться лезет на ночь глядя? Начало восьмого. Тебя поцеловал другой. Погасите звёзды. Моё сердце не в порядке. Начало восьмого. Я хочу, чтобы ты встречалась с хорошим парнем, а этот какой-то тощий.
Он тихо и медленно наклонится, оставляя перевязанные верёвкой [никакой кроме красной не нашлось в магазине] астры на широком бордюре. Он посмотрит в их сторону ещё раз, мягко и добродушно улыбаясь. Спрячет руки в карманах и уйдёт, уйдёт бродить по улицам Пусана, бродить уже не боясь потеряться, заблудиться. Решая, что даже если заблудится — её точно беспокоить не станет.

Это был первый раз, когда я увидел твой поцелуй с д р у г и м.


– Мне всё интересно, это был твой первый поцелуй? Понравилось? Надеюсь, нет. Мои поцелуи должны были затмить все, даже те, что понравились, – улыбка довольная, взгляд томно-проникновенный. – Но, Гё, моё сердце тогда так бешено колотилось, я спрашивал себя 'да что с тобой?', я уговаривал себя 'ты же её счастья желаешь'. Первый раз справился. Быть может, тогда я влюбился? Тогда всё понял . . . Если не тогда, у меня есть ещё один вариант, послушай, это было . . . 

– Завтра премьера третьей части Ледникового периода, хочешь сходить? Знаю, наверное, парень тебя водит на фильмы поинтереснее, давай выберем что-то другое. Ты согласна на мультик? Тогда завтра в шесть возле кинотеатра, – она всегда первой сбрасывает вызов, а он ещё с минуту смотрит в экран, машинально улыбаясь.
– Я знаю, на какие фильмы водит её парень. Этот тощий . . . правда тощий? Как ей такие могут нравится? Любовь зла . . .
– Чихун! Не осуждай её выбор. Она счастлива, и я рад, как её близкий друг. 
– Точно счастлива? Не тебе решать вообще-то, с кем она счастлива. Обиделся что ли? Хорошо-хорошо, тощие парни самые лучшие! Только не обижайся.

Дело не в тощих парнях, дело не в парнях вовсе, дело во мне, понимаешь, Хун. Я почему-то останавливаюсь напротив окна и смотрю печальным взглядом на небо, сияющее нашими вечно любимыми звёздами. Я почему-то рисую её портрет звёздной краской. Я почему-то вздыхаю обречённо-грустно, тоскливо. Сердца болезненно сжалось, но стоило мне потрясти головой, стоило дать пощечину самому себе — всё прошло. Завтра в шесть. Сходим в кино.

На улицах Пусана снова лето, а целовались вы в последние дни весны. На улицах Пусана молодые люди, счастливые, за руки держатся. Наверное, вы тоже так делаете. Почему я думаю об этом? Почему остановить этот поток не могу? Летние вечера приятные — кутают тёплым ветром. Летние вечера с фиолетовыми глазами, с обещанием зажечь самые яркие звёзды в финале.

Он в своих белоснежных кроссовках, в белой футболке, теряется в толпе, на премьеры народу бывает много. Покупает два больших стакана с кока-колой и поставив на столик, улыбаясь счастливо, выплёскивает кубик льда во второй стакан. День выдался жарким, да и вечер тоже. Внутри душно, поэтому возвращается к главному входу, отходит в сторону выглядывая её. Осталось . . . осталось немного. Поднимается на носках, вздыхает тяжело, поглядывая на часы наручные. Она придёт. Она придёт. Она же придёт? Она пришла, да, пришла. Джун рассмотрел в толпе знакомое лицо, просиял, вырываясь к ней. Чувство, будто на свидании. Нет! Нет, ты спятил? Точно спятил. Улыбается ей счастливо, счастливо, не сводя взгляда с прекрасных глаз. Да только, Джун, между друзьями и парнями есть разница. Да только, ты прости . . . 
– Твой парень? Пригласил в кино? Конечно . . . я не против, идите, вот, напитки покупать уже не нужно. Я в порядке, я всё понимаю. Удачи вам, ребята, – улыбку натянет, стаканы нетерпеливо отдаст, а потом помахав рукой, растворится в толпе.

Джун, вы друзья, а они кажется, встречаются. Джун, не огорчайся только. Ты спросишь, почему сердце побаливает? Джун, тебе нравится ходить с ней в кино, тебе нравится кидаться попкорном и мусорить, даже если отругают. Ребячество. Тебе нравится наблюдать за ней со всем вниманием и любопытством, пока смотрит фильм. Тебе нравится невзначай за руку взять, нравится гулять летними вечерами, нравится звёзды считать, нравится соревноваться кто больше игрушек достанет. Тебе нравится, черт возьми. А что если, Джун, тебе она нравится?

Обернёшься.

Нет, не нравится мне она. Не нравится.
Не нравится, слышишь, глупое сердце?!


– Переубеждать себя было бессмысленно, а я упирался. Вы правда пошли в кино, предлагали стать третьим лишним. Угадай, чья идея? – смотрит внезапно наигранно-недовольно, а потом смеётся тихо, целуя в лоб. – Тогда ты мне нравилась или я влюбился? Ладно, в последний раз я попытаюсь выяснить, когда же . . . помнишь две тысячи четвёртый? Наше последнее рождество. Только не говори, что мы были детьми, умоляю. Та самая ночь, самая прекрасная и самая . . .

Над чёрным небом гремели салюты. Фейерверки разных цветов ярко сияли, хлопушки дымились. Мы пошли гулять по городу, тонущему в блеске, сиянии и снежных сугробах. Нью-Йорк как одна сплошная, привлекательная игрушка которую можно бесконечно рассматривать. Витрины привлекают взгляды, аниматоры в костюмах самых разных героев, самых разных известных фильмов и мультфильмов. В центре огромная, очень высокая ёлка, пёстрая от множества шаров и игрушек. У тебя была забавная шапка, а я упрямился и накинул в итоге капюшон пуховика. Сколько нам было? Двадцать и девятнадцать? Меня тогда отпустили домой, как на все праздники и каникулы, впрочем. Двадцать и девятнадцать. Мы уже не дети, на самом деле. А я иду за тобой, пытаюсь попасть в твои следы на снегу — забавно. А я прислушиваюсь к молчанию, от которого не по себе, словно ты что-то хочешь сказать, что-то нерадостное. Хотелось потрясти тебя за плечи, крича 'скажи уже, не томи!', потом хотелось прошептать 'ничего не говори'. Я сам не знал о чём поговорить, а ты будто увлечённо рассматривала витрины, прохожих и всё, что тонуло в новогоднем блеске. Небо затянуло ещё с утра — звёзд никто не зажигал тем вечером. Вскоре мы пришли на площадь где начиналось фееричное шоу, точно фееричное, из фейерверка самого разного, самых цветастых, разных фигур и форм. Необычные, не такие, как пускают на новый год почти над каждым домом. Намного больше, намного красивее и ярче, намного внушительнее я бы сказал. Только грохот сильный, приходится уши закрывать, а моё сердце, кажется, загремит ещё громче. Скоро. Тебя и это шоу заинтересовало кажется, а я засмотрелся конечно не на небо, а на тебя, Гё. Протянул руки и накрыл ладонями покрасневшие уши, улыбаясь кончиками губ.

Гё, я смотрел на тебя точно влюблённый и безмерно рад, что ты смотрела на салют. Гё, я видел твою улыбку и понимал, что хочу всегда её видеть, не хочу твоих слёз, не хочу твоего грустного лица. Я слышал твой смех и понимал, что хочу вечно его слушать, как и твой голос, как и твои рассказы о находках, раскопках и археологии в общем. А ещё мифы, легенды — это уже часть моей жизни, правда. Гё, я смотрел на тебя тогда и влюблялся сильнее, сильнее с каждой секундой. Я не понял лишь того, что начало этой влюблённости было положено тогда, тогда ещё, в тринадцать. Мы были детьми? Но ты мне нравилась. Мне нравилось держать твою руку. Гё, я смотрел на тебя и чувствовал будто, что скоро придётся п р о щ а т ь с я. Больше всего на свете, больше всего, я не хотел прощаться с тобой, я не хотел. Больше всего на свете хотел остаться с тобой, хотел уехать с тобой, хотел обнять тебя и умолять не уезжай. А если уедешь, забери меня с собой. Гё, я ещё долгое время буду твоим лучшим другом, но тогда, когда ты выглядела счастливой смотря на этот разноцветный, искрящийся салют, я влюблялся и сам впитывал т в о е ё счастье. Тогда ясно осознавал, ясно как никогда, что без тебя жить не смогу, не важно — друг или парень. Без тебя всё теряет смысл. Без тебя закрыты все двери. Без тебя снег в пустыне. Без тебя моя удача равна нулю. Без тебя час словно песок. Без тебя пуля в висок. Без тебя. Вот так. А ты скажешь, что мы должны попрощаться. Хорошо, но позволь любить тебя в этот миг, пока не видишь. Позволь любить тебя и взглядом об этом говорить. Позволь коснуться руки. Позволь мальчишке, которому 'нравилось', вырасти, позволь вырасти его чувствам. Прошу.

– Знаешь, любимая, я был обречён на любовь к тебе с самого начала. Мне совершенно никто не нравился. Только послушай меня и пойми наконец, что . . . это невозможно. Однажды я нарисовал образ той, которую буду любить вечно и вдруг, ты стала этим образом. Другие под него не подошли, увы. Я думаю точно так же, мне необходимо было время, чтобы потом ценить каждый миг с тобой. Я не тот, кто любит получать всё быстро, легко и просто, честное слово. Но я так счастлив сейчас, безмерно, полностью, – целует тыльную сторону ладони, сквозь нежную улыбку. 
– В итоге, я не знаю, когда влюбился в тебя. Да и разве это важно? Важнее твоё желание, которое, как мне кажется, я полностью не выполнил. Ты всё ещё хочешь . . . не важно, забудь, этого я хочу, безумно, – мотает головой, приподнимаясь и склоняясь уже над ней. Сокращая расстояние, нежно, невесомо касается губами её, смотрит в глаза, тонет в них снова, снова, снова. Сквозь улыбку целует вновь и с каждым разом разжигает чувства, ненадолго остывшее после ночи незабываемой, с каждым разом от нежности к страсти. С каждым разом проваливаясь в любовь, отдаваясь поцелую, отдаваясь ей полностью. 
– Я люблю тебя, люблю тебя Сон Хегё, моя жена, моя любимая . . . жена, – поцелуи бесконечно затягивают, поцелуи бесконечно сладкие и желанные, поцелуи длинною в этот день, поцелуи длинною в вечность. Давай избавимся от этих махровых халатов. Давай наслаждаться друг другом сегодня. Давай любить друг друга сегодня и всегда.

И сколько бы раз я не возвращался в прошлое, сколько бы не спрашивал его, ответ один:
Так было суждено.

0


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » part two: how long will i love you


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC