Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » D e s t i n e d


D e s t i n e d

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

|Индия. 2018 год|
Song Joong Ki & Song Hye Kyo
....................................................................................................
http://funkyimg.com/i/2Djer.png

Больной о б р е ч е н. Мы это знаем едва только посмотрев. Мы знаем, когда надежды н е т. И мы не можем помочь. Но мы делаем все, что в наших силах.
Мы тоже обреченные. Но не на болезнь. На судьбу.


Одна точка кипения. Один эпицентр. Одна встреча. Одна судьба.

0

2

Мы расстались одним мартовским днём, когда солнце светило ярко и в его лучах пробуждалось лето, а в холодных тенях деревьев доживала зима. Мы расстались, когда холод стен въедался под кожу, когда лучи слепили до невозможности. Кто-то размахивал руками, кто-то твёрдо и упёрто отстаивал своё мнение, или гордость? Наши голоса никогда не звучали так громко, руки не дрожали настолько сильно даже в первый день интернатуры. Наши сердца никогда не разбивались так гулко, вдребезги, на мельчайшие осколки. Я впервые поранился так больно, так сильно, осознав собственную глупость. Смотря в глаза будто незнакомому человеку, смотря на своё отражение в зеркале, наблюдал само олицетворение ничтожества. Низко. Трусость и глупость – они нашёптывали над плечом, приказывая не двигаться, не идти следом, не пытаться что-то исправить. А возможно ли исправить? У меня был шанс? Упустил. Позволил. Быть может, не мой человек, быть может, я не её человек и нас ждут на другом конце света н а ш и люди. Быть может . . . Сердце рвётся. Без снотворного не засыпаю. Окна завешаны плотными шторами. А что если я её любил? Пятно от кетчупа на белом халате. Ненавижу кофе, но каждое утро двойное американо. Не люблю общественный транспорт, но желание потеряться в толпе сильнее. Мне казалось, я люблю её. Да, боже мой, я люблю её. За тысячу километров.

– Значит, вы планируете в будущем открыть частную клинику? 
– Да . . . Прожить в операционной до старости у меня нет никакого желания.
– Вы правда, там живёте?
Перед ним совершенно очаровательная девушка. Красивая и умная. Идеал любого мужчины [по мнению лучшего друга]. Тёмно-русые локоны струятся волнами по обнажённым плечам. Чёрное маленькое платье выше колен. Губы в бардовой помаде. Кисти рук тонкие, изящные как она сама – сияющий идеал в зале дорогого ресторана с живой музыкой на фоне. Хлопает длинными ресницами, норовя захватить целиком его внимание. Носком туфли касается ноги под столиком, а потом невинно улыбается, хлопая красивыми глазами. Настойчивая. Он отвечает из вежливости. Делает комплименты из желания полюбоваться прекрасной улыбкой. Однако ни одно свидание вслепую не зашло дальше «подвезти к дому». Пожалуй, этот раз не станет исключением. Выражение отсутствующее, взгляд пустоват, лишён какого-либо интереса к беседе. 
– Да, – отвечает твёрже и громче, выдержав минутную паузу. Девушек не приводит в восторг тот факт, что их потенциальные парни живут и дышат работой. Отсутствие внимания. Отсутствие человека. Отсутствие всего.  – Медицина для меня очень важна, как и мои пациенты, поэтому . . . Если вас это не устраивает, мы можем разойтись прямо сейчас, – совершенно просто, прямолинейно, глядя в глаза. Бесстрашный. Улыбается одними уголками губ, сжимая пальцами ножку бокала.   
– За то вы много зарабатываете, – нервно посмеивается, бегая глазами по сторонам. 
– Не так уж много. 
– Но вы же откроете клинику . . . 
– Это будет не так уж скоро.
– Почему вы всё отрицаете? Вы точно хотите иметь отношения? Кажется, вам и так неплохо.
– Вас смущает моя честность?
– Что? . . .
– Я честен с вами. Не думаю, что получится найти принца на белом коне, ходя на свидания вслепую. 
– Почему вы решили, что я ищу такого?
– По вам видно.
– Скажите ещё что-нибудь . . .
– Мне больше нечего сказать. 
– Отлично.

Верно, общение с женским полом не помешало бы подтянуть. Я в этом не особо силён. Она внезапно вскочила со своего места, выплеснула из бокала полусухое красное в лицо и потешив свою гордость, вышла из зала с высоко поднятой головой. Красивая и умная. Не посмею сомневаться. Тебе тоже стоило плеснуть водой в меня, разбить вазу или мой телефон, только не уходить. Наше решение оказалось единым. Мы оба решили у й т и. Если ты не мой человек, какого чёрта? Третий год. Не забываю о тебе. Третий год. В ящике наше совместное фото, засохший цветок в книге. Тем летним днём мы пошли на пикник в парк. Читали какой-то роман, откупорили бутылку вина и накалывали кубики сыра на тоненькие палочки. Почему я помню каждое твоё действие? Я помню солнечную улыбку. Я помню запах сочной травы и твоих нежных рук. Я не должен думать об этом, когда другая девушка обливает вином из бокала и демонстративно уходит. Не должен, но думаю.

– Джун! Джун . . . ты . . . идиот! – друг забегает в зал, сгибается пополам, заливается громким смехом за живот хватаясь одной рукой, другой за плечо, на которое красные капли падают.
– Совсем рехнулся? Я такую девушку тебе отдал, мог бы и сам . . .
– Она свободна, – пожимает плечами, в тот же миг передёргивает. Он не ладит с такими. Он не любит яркий макияж и слишком короткие платья. Не любит слишком длинные волосы. Совершенно спокойный, собирает вилкой кусочки мяса с белоснежной тарелки, поглядывая на друга. 
– Она меня пошлёт кое-куда. Но ты продержался дольше обычного. Пойдём в бар?
– Надо было сразу в бар!

Люблю выпить, когда мысли нитками путаются. Они вовсе выветриваются. Люблю залить ощутимую резь чем-то крепким и смаргивать постоянно навязчивые образы. Почему она в моих глазах? В последнее время вопросов больше чем ответов. Перестал понимать, как жить эту жизнь. Мои великие цели лишились смысла. Мне не достаёт одной частички для счастья. Мне не достаёт целой вселенной для счастья. А если мне не достаёт тебя? Эти чувства смешанные. Эта неясность, картина, лишённая чётких линий – сводит с ума. Я любил. Я люблю?

– Я идиот по жизни . . . – опускает стакан на столешницу барной стойки. Глаза мутные, он отрешён, он вспоминает то, чего не должен. Люди встречаются и расходятся. Люди обнаруживают что не подходят друг другу. Это вполне нормально. Нормально?
– Мог бы не сваливать в Канаду без предупреждения.
– Это был последний сожжённый мост. Не думаю, что она захочет со мной говорить.
– Два года прошло . . .
– Верно подмечено. Та блондиночка ничего, да?
– Три из пяти. Я больше не буду сводить тебя с девушками.
– Мне нужно уехать. Это чёртово место уже не подходит. Всё настолько обыденно и знакомо, никаких новых впечатлений. Я же не могу пить каждый вечер.
– Ты же доктор . . . Куда на этот раз?
– На другой край света.

Я слышал песни о любви и не понимал их смысла. Приторные песни о чувствах. Я принимал эти песни за насмешку. Пока не поранился осколком, пока не хлопнула дверь, пока весна не стала чёрно-белой. Дурацкие песни в плей-листе, дурацкие слова складываются в одно целое с моей жизнью. Сбегать. Мне не хватает смелости оставаться на месте. Хочу сбежать. Сбегаю. Это будет продолжаться бесконечно, и я смирился. Бесконечный бег, пока не будет достигнут тот самый финиш. Одни люди, одни улицы, одни вывески и билборды, одни лица и одни эмоции. Когда-то пёстрая и яркая жизнь смешивается в бесцветной массе – это очередной конец и очередное начало. Я напиваюсь пока не захочу танцевать в неоновых, фиолетовых лучах. Я напиваюсь, доводя себя до состояние полного забытья, дабы не видеть те глаза. Я не хочу тебя видеть, Сон Хегё. Ты когда-нибудь уйдёшь? Следовало хлопнуть дверью громче. Надо было поставить точку жирнее, взбесить сильнее. Никто в этом не виновен. Никто не виновен в нашем разрыве. Пусть я вёл себя как последний дурак. Я не могу оставить прошлое без сожаления. Не могу отпустить поезда в густые туманы, они ведь, навсегда скроются. Не хочу. Я только использую алкогольную анестезию и схожу с ума от громкой музыки. Бьёт по ушам. Год – это капля в море, это так мало, ничтожно. Какой-то год, жалкий год, ставший лучшим в моей жизни.

– Плохо ты разрывы переживаешь.
– Я достаточно зарабатываю, отдай мою текилу!
– Иди ты к чёрту, Сон Джунки.
– Я в полном беспорядке, ты не заметил?

Я в беспорядке. Возвращаюсь домой, шатаюсь, напрочь отказываюсь вызывать такси, вдыхая глубже запах хвойных, запах знойного лета. Останавливаюсь под фонарями, прижимаюсь спиной к столбу и вытягиваю ноги. Приступ головокружения затягивается на пять минут. Перед глазами плывут размазанные вечерние огни, вдалеке автомобили и прохожие, витрины баров и забегаловок. На этой улице пахнет солнцем от прогретого бетона и бальзамической пихтой. Хочу улечься здесь и не открывать глаз до самого утра. Хочу забыть, что было в моей жизни. Почему мы не в кино? Почему нельзя лишиться памяти и оставить лишь понимание как правильно держать скальпель? Чёртов медик.

– Я завтра играю с профессором . . .
– Дурень, ты завтра на ноги хотя бы поднимешься?
– Клянусь, больше не вспомню о ней. Никогда! Не вспомню!

love = error

По правде говоря, быть умирающим влюблённым я могу только по выходным. Я живу строго по расписанию. Надевая белый халат, вспоминаю что сердце – это всего лишь мускул. Мозг мы способны контролировать. А значит жизнь должна продолжаться. У меня нет права ломаться. У меня есть родные и те, кто надеяться, есть те, о ком должен позаботиться. Побыть эгоистом можно в ночь с субботы на воскресенье. Скоро будет завтра. Скоро солнце взойдёт. Я обещал всей вселенной и самому себе больше не вспоминать. Несправедливо, не находишь? Мы вместе провели один прекрасный год. А в лапах сумасшествия я провёл два. Не люблю, когда что-то не сходится. Не люблю асимметрию. Не люблю, когда неравномерно.

Ясный, июньский день. Джунки с трудом поднял голову с мягкой подушки. Наклонившись, обнаружил у кровати пустые бутылки. Шторы тяжело свисали, тянулись к полу, надёжно закрывая от ярких, солнечных лучей. Головная боль унялась после обезболивающего. Чёрные пакеты для мусора были переполнены. Гора грязных вещей на стиральной машинке. Белые кроссовки в грязи, а он не помнил, когда успел испачкать. До нельзя нудное, обыденное утро, а потом самое время собираться на игру. Сел за руль белого автомобиля, полностью опуская стекло возле себя. Настораживающее чувство – кроссовки великоваты, будет неудобно играть. Запас времени имеется. Новенькие, беленькие шнурки в бардачке – вспомнил. Лёгкий ветер ласковыми руками проскальзывает под белую, хлопковую футболку. Жизнь, состоящая из мелких частиц. Шнурки всё же, не стоит перевязывать сейчас.
Его встречают незнакомые люди, проводят к паре беседующих мужчин. Главное ровно держать спину и сдержанно улыбаться. Профессор протягивает руку. Рукопожатием открывают игру. Под боком удерживает рукой мяч. Джун идёт рядом, между тем равнодушно осматривается.
– Почему баскетбол? Обычно выбирают гольф. Вы заметили, я низковат, – заводит руки за спину, щурится слегка от яркого солнца – бейсболку забыл в машине.
– Заметил. А мне скоро пятьдесят и что? Думаешь, высоко прыгаю? Я хочу увидеть, как высоко можешь прыгнуть ты, – останавливается, тычет пальцем в грудную клетку. Взгляд на мгновение пугающе-серьёзный, предупреждающий, а потом внезапно добродушный.  – с таким-то ростом. Слышал, твой рост неплох для нейрохирурга. Многие хотят попасть к тебе.
Усмехается, отводит взгляд, покачивая головой. Не любит выслушивать подобное, не любит узнавать о своих заслугах. Не те цели, не те люди.
– И чего вы хотите?
– Хочешь свою клинику?
– Допустим.
– Могу дать тебе клинику, только . . . на некоторых условиях.
– Буду честен с вами, профессор Кларк, не люблю условия.
– Моя дочь рассказывала о вашей честности.
– Чудесно . . . Ваши условия?
– Я тоже скажу честно, мы все расстроены тем, что вы не сошлись. Женись ты на моей дочери, получил бы не только клинику. Если выиграешь сегодня – получишь мою поддержку, проиграешь – придётся проверить тебя ещё раз.
– Проверить?
– Мы с американцами открываем медицинский центр в Индии, и кто-то должен его развивать. Сейчас собирают команду медиков . . .
– Отправите меня туда?
– Возглавь команду и докажи, что справишься с клиникой. Или . . . ты всё ещё можешь встречаться с моей дочерью. Но не будем гадать, всё решит игра. Лови мяч.

Едва успевает выпутаться из мыслей, стряхнуть хмурый вид и поймать мяч ладонями. Крутит в руках всё ещё задумчиво, снова и снова пропуская сквозь сознание услышанное. Невозможно уловить тот момент, когда от тебя уже ничего не зависит, когда твоя жизнь внезапно в чужих руках. Странное ощущение, словно выбора нет – тупик. Отказаться не может, а сбежать в очередной раз – поступок слишком трусливый. А не лучше проиграть? Бежать туда, где забудешься, туда, где побыть эгоистом не сможешь даже в выходные. А если мне не нужна его поддержка? Скажет, что струсил. Определённо. Ещё раз прокручивает мяч в руках, прежде чем выйти на небольшое, ограждённое поле. Проиграть. Он не знал, что проигрывает самой судьбе, машинально соглашаясь на её условия, становясь частью её хитрого плана. Он всего-то хотел сбежать от одних и тех же людей, от давящих перспектив и бесконечных оговорок.

Мяч выпадает из рук, ладони потеют, день слишком жаркий. Его противник желает одержать победу куда сильнее, нежели он – проиграть. Всё должно сойтись? Решение окажется верным? Попадание в корзину. Джун закусывает нижнюю губу, склоняет голову, отходя в сторону с опущенными руками. А потом разводит ими, пожимает плечами. Один – ноль. Игра продолжается. Зачем-то пытается отобрать мяч, зачем-то пытается рассчитать его полёт в корзину, зачем-то внутри пробуждается любитель побеждать, и он оказывается в непонятной, внутренней ссоре. Сбивает. Разум твердит одно, характер вынуждает действовать иначе, сердце бешено бьётся. Мяч отпрыгивает, профессор в превосходной форме стоит признать, ловит и наступает на его сторону. Защищать свою корзину. Нет. Попадание. Один – один. Одна лишь фраза словно белесый блик в глазах, ослепляющая вспышка. «Хочешь, научу играть? Попасть в корзину очень легко. Даже если ты низкая, я знаю, что делать». Попасть не удалось, удалось помешать – мяч снова в руках соперника. Один – три. 
– На операциях ты тоже такой вялый?
– На операциях я не думаю о девушках.
– Значит девушки тебя таки интересуют? Я уж засомневался . . .
Джунки усмехается, когда собеседник начинает надоедать и нащупывать те самые, нервные струны, на которых можно сыграть. Джунки не любит оставаться в проигрыше. Ловко обходит мужчину, уворачивается, подпрыгивает и выпускает мяч в полёт, приближаясь к ровному счёту.
– Вы так уверены в своей дочери? Она настолько хороша? Неплохо, очень неплохо.

Счёт: 9:10 Игра продлилась пару часов. Изматывающая, высасывающая все силы, даже эмоциональные, игра. Итог удовлетворяющий. Однако профессор настораживающе улыбается, словно до этого шутил и не собирается держать своё слово. Подходит ближе, очень медленно, вытирая капли пота со лба. Дыхание у обоих сбито. Мокрые пятна разрастаются на футболках.

– Один промах не считается, как думаешь?
– Заставите пойти на свидание?
– Зачем такому как ты, гнить в грязной, нищей стране?
– Почему мы говорим вопросами?
– Оставайся, ты нужен мне здесь.
– Нет. Я принимаю ваши условия и согласен возглавить команду медиков-волонтёров.
– Доктор Сон! Это глупо!
– Я не хочу гнить в этой больнице. Ничего личного. Мне кажется, развивать центр – очень хорошая идея. Я проиграл. Научитесь принимать победы.

Джунки оставляет свой белый кадиллак две тысячи двенадцатого года, на парковке, дабы пройтись до ближайшего бара, самого родного, излюбленного места в Оттаве. Ночи напролёт он сидел на старом стуле за стойкой и неспешно изливал душу молоденькой официантке, и так длилось пару месяцев, пока не объявился хозяин-отец. Впрочем, эти двухмесячные отношения едва ли были видны, прозрачные и хрупкие, порвались. Он задавался вопросом, как решился на этот отчаянный поступок – завести отношения после разрыва, однако, ответа не находилось. И только спустя время оба поняли, что нуждались в собеседниках и слушателях. Однажды они неловко улыбались, улыбались как дети, говоря забавные фразы. Однажды он понял, что всерьёз любил только одного человека на протяжении двенадцати месяцев.

«Я тебя не люблю».
«Знаю, я тоже не успела, так что не переживай».
«Тот поцелуй . . .»
«. . . ничего не значил».
«Верно».

Розовой дремотой объяты улицы и пышные кроны дубов и клёнов, розовые ковры расстилаются перед ногами, тёплые лучи утыкаются в спину, а лицо обвивает прохладный, вечерний ветер. В тишине аллеи он находит желаемое спокойствие, умиротворение в душе и порядок в мыслях. Шагает, словно ребёнок, пытается догнать и наступить на свою тень, словно ребёнок, улыбается своей непредсказуемой жизни. А ведь её непредсказуемость раскрыта лишь наполовину. Лёгкие шаги. Легкое дышится. Солнца раскалённый шар спускается всё ниже, розовые объятья постепенно развеиваются, разбавляются синевой, вспыхивают фонари над дорогами. Он переходит дорогу, приветливо улыбается знакомым лицам, опускается на колени перед лохматым псом, дабы потрепать игриво его радостную морду. Ведь своего завести вряд ли когда-нибудь сможет. А что легче завести: девушку или собаку? Пока не понять. До бара несколько метров. Громкий крик и тоненький визг, внезапно побежавшие люди ко входу. Не раздумывая срывается, в один миг теряя умиротворение и осевшую муть минутами ранее. Расталкивает обеспокоенных прохожих и выбежавших посетителей, встречается с картиной, столь знакомой.
– Что произошло?
– Джун . . . она . . . она просто упала . . . что делать?
Мегги совершенно очаровательный ребёнок с большими, голубыми глазами и светлыми волосами, как побелевшие пшеничные поля и чистое, голубое небо. Вечное лето. Кусочек счастья. Он знает эту семью, эту дрожащую девушку, девочку без сознания и отца, который пытается ещё где-то заработать. Ему привычно брать ответственность за чужие жизни. От того сердце болезненно сжимается и подсказывает, что решение верное? Я не хочу быть нужным вам. Я хочу быть нужным людям. Мои пациенты нуждаются во мне. Прошу меня простить.
– Всё хорошо, всё будет хорошо.
– Джун . . . сделай что-нибудь, пожалуйста . . . Мег . . .
– Не паникуй, ты знаешь, что этим не помочь. Она жаловалась на что-то в последнее время? – кидается искать фонарик по всем карманам [часто носит с собой], собственный голос холодит, коленями, кажется больно ударился о бетон.
– Нет . . . нет, ничего такого, я не знаю . . . в последнее время, после уроков она сразу поднималась к себе . . . 
Старается абстрагироваться, склоняется, осторожно раскрывая глаза. Зрачки едва сужаются. Светлое, прелестное личико вдруг напухшее, а под глазами синие пятна. Повышение внутричерепного давления – это нить и не угадать без дополнительных исследований, к какому нарушению ведущая. Замирает на мгновение, всматриваясь в бледное, детское лицо. Вынимает телефон, набирает знакомый номер. По правде говоря, у докторов не бывает выходных.
– У нас пациент на Бэнк-стрит без сознания. Выезжайте.
– Ей нужно в больницу? . . .
– Ты должна поехать с нами.

Я не осмелюсь поставить диагноз вслух, основываясь лишь на увиденном. Куда страшнее и невыносимее – озвучить диагноз тем, кого знаешь слишком хорошо. Невыносимо смотреть человеку в глаза, потому что эти глаза невольно начинают умолять. Твои друзья знают, что ты можешь, твои друзья слышали много историй, а теперь становятся очередной историей в твоей жизни. Мы не всемогущие, иногда мы тоже дрожим, иногда сходим с ума от волнения.

По Бэнк-стрит промчался фургон «скорой помощи», сирена громко завывала, сердце быстро билось, глаза, застеленные прозрачной пеленой, смотрели с надеждой и незыблемой верой. Внутри воет эта сирена, внутри сжимаются органы, ладони потеют. Брать на себя ответственность не впервые. Показатели не самые утешающие. Давление повышается. Они доехали довольно быстро и медицинский персонал приступает к работе. Оперативно. Пока интерны осматривают пациента, он переодевается и возвращается уже в белом халате, на котором до сих пор пятно от кетчупа за бейджиком с его именем и фото.
– Доктор Сон, посмотрите, похоже . . .
На экран выводят снимки только что сделанной мрт.
– Астроцитома мозжечка?
– Да, размер немалый. Опухоли у детей – это более сложная задача, мы должны выбрать самый щадящий метод оперативной техники. Готовьте операционную. Для начала сделаем пункцию.

Чаще всего мы работаем за улыбки, за радостные возгласы и благодарность, которую человек выражает особенно, когда спасают жизнь ему или близкому. Я не люблю рассказывать, что происходило в операционной. Внезапное ухудшение жизненных показателей, тошнотворный визг и непрерывные сигналы аппаратов, тонкий слой пота по всему лицу и шее, неожиданно хлынувший кровавый фонтан, задетая по неопытности, артерия. Для тех, кто снаружи, подобное станет фильмов ужасов или кошмарным сном, не иначе. А мы обязаны привыкнуть и незамедлительно принимать решения. Мы работаем за улыбки. В тот вечер я боролся за улыбку светловолосой девочки и мне как никогда хотелось одержать победу. Пожалуй, мне не нужны выходные.

Три часа пролетают незаметно для него, а долго и мучительно проползают для неё. Маленькая, худенькая, сжалась в комок, сидя на стуле в холодном коридоре, освещаемом лишь наполовину в это время. Начало одиннадцатого. Джунки развязывает маску, подходит к ней – не видит, не слышит. Лицо побледневшие как эти стены, острые коленки всё ещё дрожат, и было бы жестоко сообщить, что такие картины для него совершенно привычны. Порой, они, медики, напрочь забывают о чувствах тех, кто остаётся за спиной, когда переступаешь порог операционной. Он осторожно опускает руку на плечо, несильно сжимает, встречается с покрасневшими глазами и невольно улыбается.
– Всё хорошо, Грейс. Это нельзя считать концом, но . . . операция прошла успешно.
Она закрывает лицо ладонями, срывается, вероятно, окончательно, отвечая громким плачем. Для них всё происходит слишком быстро, для медиков всё происходит в своё время. Продолжая слабо улыбаться, Джун похлопывает по спине, стоя рядом ещё полчаса. Это тоже часть работы – превращаться в некого психотерапевта. И когда действительно всё прошло успешно, он позволяет себе заохать или пошутить. Зачастую самый действенный метод, не считая мелких инцидентов.

– Ты уедешь?
– Да, весной. Это будет не скоро. 
– Но всё же, уедешь. Надолго?
– Если честно . . . не знаю.

Любопытно, а что будет если человек нарушит собственную клятву? В состоянии опьянения я могу говорить что угодно, давать самые нелепые клятвы и обещания, и кажется, та была самой нелепой. Эта женщина стала сплошной ошибкой в моей жизни, и в то же время, не могу перестать думать о ней. Мегги поправилась, хотя послеоперационный период был непростым, но я полностью взял ответственность на себя. Профессор настаивал на своём и зачастил с приглашением выпить, сыграть или посетить очередной благотворительный вечер. Поток пациентов не прекращался, я всё ещё принимаю больных в кабинете, всё ещё планирую и назначаю операции, спускаюсь в отделение неотложной помощи, и остаюсь на ночные дежурства. День за днём, недели и месяца проходят, времена года меняются, а мысли порой об одном и том же. Ничего не изменилось в моей жизни, ничего не изменилось в моих мыслях. Свидания ни разу не закончились отношениями. От женской болтовни теперь побаливает голова. Впрочем, друг был прав, стоит остановиться. Свидания стали вредной привычкой. Я тешил себя лишь одной мыслью, что где-то в жаркой Индии забуду обо всём, и разберусь наконец в своих собственных мотивах и целях. Но по правде говоря, последний месяц перед отъездом вынудил меня позабыть обо всём.
Если бы меня кто-то предупредил. Судьба как бомба замедленного действия – мы не знали, когда рванёт.

– Посмотри, за столиком у окна . . . симпатичная.
– Какой же кошмарный вкус у тебя, приятель.
– А сам? Ты ни разу не показывал фото своей бывшей.
– Какой именно? Так говоришь, будто она одна.
– Я думал ты всё ещё . . .
– Знаешь, люди приходят и уходят, это была просто попытка. Не сошлись. Через неделю будет ровно три года, и я не хочу вспоминать об этом.
– Тебе она до сих пор нравится?
– Со слухом тоже нелады, проверься в нашей больнице, а. Бесплатно! Я ничего не чувствую, слышишь? Н и ч е г о. Могу даже её фото показать. Потому что н и ч е г о.

мы не дети, мы наивные.

Раджастхан, Джайпур
. . .

Здесь очень солнечно и очень жарко. Здесь совершенно необыкновенно. Спускаясь по трапу, он слышит тихие недовольства за спиной, перешёптывания, чьё-то нытьё, обсуждения сложившейся ситуации. Слухи и сплетни расползаются незаметно и всплывают в самый неподходящий момент. Однако сейчас, Джун надевает солнцезащитные очки, поправляет широкую шлейку сумки на плече, и шагает бодро в сторону одного яркого пятна около автобуса. Местные встречают медиков как подобает, в соответствии со всеми традициями, их культура несомненно, удивительная. В стороне играет настоящий оркестр, на шею опускается увесистая, цветочная гирлянда и он еле успевает сложить ладони и чуть склониться, дабы избежать красной пыли на лице. Эти люди весьма шустрые и шумные. После яркого, запоминающегося приветствия проводят в старенький, красный автобус на котором предстоит целое путешествие. Салон наполняется душистым ароматом бархатцев и жасмина, перед глазами мелькают насыщенно-оранжевые пятна, гирлянды на шеях докторов. По их лицам можно читать самое разное: недоумение, волнение, испуг, снова недовольство. Джунки качает головой, недолго наблюдая как его подопечные пытаются рассесться по местам. Сам садится возле окна, дёргает полупрозрачную шторку, дабы не сгореть так быстро, пусть это, скорее всего неизбежно. Смотрит в экран телефона – связь отсутствует. Конечно же, отсутствует. Мы в глуши. Прежде чем тронуться с места, автобус покачивается, за его спиной теперь только перепуганные лица, а он отчего-то широко улыбается. Могло быть и хуже.

Джайпур – розовый город, обступаемый холмами. Абсурдный контраст нищеты и достатка. Голодные, беспризорные дети у входов в дорогие отели, на выходах из дорогих магазинов и торговых центров. Бездомные животные, слоняющиеся под огромными, высокими стенами сохранившихся, древних строений. Самое удивительное, что он успевает заметить – множество обезьян по всем улицам, которые по каким-то, только им известным причинам не любят коренное население. Вероятно, эта нелюбовь взаимная. На очередной людной улице мимо автобуса громыхают телеги, запряженные верблюдами или коровами. Вздымаются густые облака пыли, врываются в душный салон, потому что окна лишены стекла. Город дышит и кажется, задыхается от постоянного движения, от слишком активной и парадоксальной жизни. Здесь огромное количество достопримечательностей и пёстрых красок, изобилие причин для очередного удивления или полного поражения. Одна поездка по городу – это цветастый поток эмоций и чувств. Ужаснейшие условия жизни граничат с необыкновенностью, с яркостью и традициями, которые здесь непременно соблюдаются. Весна в Индии – это период пышных цветений, захватывающих дух видов, период фееричности и сочности. Пожалеть о своём проигрыше он не успевает, и даже не думает, любопытно рассматривая всё, что происходит снаружи. Самое худшее определённо позади, когда автобус подпрыгивал на неровных, крутых дорогах и поворотах. А теперь, вырвав кусочек чего-то нового и неизведанного, им предстоит расположиться в лагере, названом медицинским центром.

– Почему никого нет?
– Американцы присоединятся к нам через неделю.

Вскоре они получают весьма важные наставления: «В это время года учащаются дожди, а воздух очень горячий. Советую носить закрытую одежду и беречься от насекомых. К тому же, вами заинтересуются обезьяны и не удивляйтесь, если пропали ваши вещи. При встрече с диким животными ведите себя благоразумно. Не забывайте пить больше воды и не отказывайтесь от острой пищи, если желаете здесь выжить. А, и самое главное, пользуйтесь кремом для защиты от солнца, иначе вас перепутают с местными. Удачи».

Наш новый дом – палатки, благо просторные и высокие. Наша новая деятельность – работа не за улыбки, работа скорее за жизнь. Мы работаем и помогаем выжить тем, кто был обречён. Мы будем постепенно привыкать к знойному солнцу, к раскалённым пескам и страшным картинам, которые рисуются изо дня в день, и чем дальше, тем страшнее. Мы, привыкшие к идеальным условиям жизни, теперь должны оценить то, что имели. Всё познаётся в сравнении. Верно. Никто из нас не может знать, даже предугадать что произойдёт завтра. Ливень? Муссон? Умирающие от голода или болезни, дети? Вооруженные грабители или террористы? Мы старались не представлять, и удерживать воображение в строгих рамках, но первое время даже есть было невозможно. Ком в горле. Хотелось пить. От обеда тебя может оторвать очередной экстренный случай и лишить аппетита до следующего дня. Мы не привыкшие и не знали, что подобное может случиться с нами. Побыть эгоистом здесь не получится, здесь забываешь о самом себе напрочь и используешь себя как программу для выполнения задач. Стоит признать, нам недоставало поддержки ещё одной команды всю эту адскую неделю.

Мы расстались одним мартовским днём.
Я подумать не мог, что спустя три года . . .
Мы встретимся снова, одним мартовским днём.

– Поранился? Опять? – хватает кисть детской руки, изумлённо осматривает длинную, глубокую царапину. След от прошлой едва успел исчезнуть и не понять, где бродят эти непоседливые дети, возвращаясь снова и снова, исцарапанные и больные. Именно к этому необходимо привыкнуть. Где-то простуда принимается как нечто банальное, а здесь иначе. Джун выучил несколько слов на хинди, листая словарь по вечерам, но понимает местных всё ещё с трудом. Тёмненький, прелестный мальчишка хлопает большими, отражающими солнце, глазами. Не понимает.
– Ладно, топай туда, слышишь, воон туда иди, – пытается перевести внимание маленького пациента со своего лица на дорожку, ведущую к современной постройке, внутри которой сам центр располагается. Недолго думая берёт за плечи, разворачивает в сторону и подталкивает вперёд.
Это был оранжевый вечер, когда апельсиновое солнце неспешно скрывалось за огромными холмами, заливало своим мягким светом чайные плантации и верхушки старых дворцов. В тёплом под вечер, воздухе витала весна с запахами специй, мяты и хвои. Поразительная безмятежность объяла притихший лагерь волонтёров, и должно быть, каждому подумалось что жизнь не так уж плоха. Пока не испепеляет солнце и надоедливые насекомые держатся в стороне. Противомоскитные спирали и различные подобные средства – вещи незаменимые. Мальчишка всё же двинулся с места, а Джун замер на минуту, засматриваясь на живописный поистине, вид с возвышенности. Отвлекает шум поблизости, шорох в густом можжевельнике, который разросся повсюду.
– Опять ты, мартышка? Я тебе очень благодарен, но хватит чужие вещи воровать, – поучительным тоном, опускается на корточки, принимая из обезьяньих лапок, кажется, женскую сумочку. Быть может это весьма забавно, но по специфическому запаху определяет, что вещь принадлежит кому-то явно ч у ж о м у. Цокает языком, качает головой, а животное плюхается на задние лапы, не думая даже прыгать обратно в кусты.
– И где ты это нашла? Я думаю, нужно попытаться вернуть, – между ними явно наладилось взаимопонимание, и мартышка мгновенно поскакала следом, когда Джун решил спуститься ниже.  Он и забыть умудрился, что сегодня должна прибыть ещё одна команда медиков.

Я не чувствовал, я находился в тот момент под самым мощным обезболивающим, смотря на неё. Девушка, преследовавшая в мыслях, в воображении, по жизни. Почему она взялась преследовать вновь? Думал, мне почудилось, думал если моргну пару раз – исчезнет. Их проводили к медицинскому центру, тот же автобус стоял ниже, потому что на возвышенность ему не заехать. Я тоже стоял, держа в руке чью-то сумку.

– Кто-то стал жертвой местных воришек? . . . – спускаясь навстречу, осматривает всех девушек в команде, и потом только, нерешительно переводит взгляд на неё. Мимолётно. Лекцию о приматах им ещё успеют прочесть, а эта встреча кажется нелепой. Нелепая встреча. Он стоит рядом и смотрит вперёд. Он чувствует, как сердце сжалось. Аромат был знакомым. Мне оставалось только аплодировать и смеяться с этого действа судьбы. Команда врачей из Канады подготовила небольшой праздник в честь прибытия американцев. Жарили мясо и раздобыли несколько бутылок вина. А ему хотелось отойти в сторону и смириться. Он всё ещё стоит рядом с ней. Когда отдаёт её же вещь, просто разворачивается и возвращается обратно. Просто это не смешная шутка.


. . .
любовь — это одиночество, одиночество. и любовь — это бассейн, в котором ты почти утонул.
и любовь — это отдирать корочки ранок прежде, чем ты закончил исцеляться.

0

3

«О, как убийственно мы любим, как в буйной слепоте страстей мы то всего вернее губим, что сердцу нашему милей!»
Это не смешно? Слышишь? Не-смеш-но. Это не смешно, что я стою и смотрю прямо на тебя, поджимая ставшие сухими губы, чувствуя вкус смазавшегося на нет блеска, пахнущего персиком. Это не смешно, что я вижу, как ты замираешь в паре несчастных метров от меня [метров, не километров неизвестности], а я с болезненной точностью узнаю каждую черточку и замечаю, как дергается едва заметно бровь. Это не смешно, когда у тебя в руках моя сумочка, купленная во французском квартальчике Нового Орлеана вроде как из натуральной кожи, а ее ремешок натягивается в твоих руках. 
Не смешно. Не смешно. Не смешно. Развидеть бы тебя, но ты реален, ты реален черт возьми. 
Этот блеск на моих губах, которого жалкие остатки – ты говорил, что он на вкус карамельный и шутил, что знаешь это чуть ли не лучше всех [тебе не следовало добавлять приставку «чуть ли не»], а я его так и не поменяла. 
Белые футболки. Ты все еще носишь эти футболки хлопковые без каких-либо надписей и принтов. Иногда я замечала на них следы от зубной пасты где-то на воротнике [убирала их большим пальцем и цокала языком] и неизменно чувствовала запах чая с мятой. Ты не любишь кофе. Почему и зачем я помню, что ты не любишь кофе? Я помню твои белые халаты и пятна от кетчупа тоже помню [хот-доги из кафетерия вечно были слишком сильно сдобрены горчицей, а кетчуп вечно растекался]. [float=left]http://funkyimg.com/i/2DqBi.gif[/float]Помню счастливые хирургические шапочки, белые кеды [белое, белое, белое – все у тебя белое]. Запах одуванчиков, растущих вдоль обочины. Одуванчики пахли бензином и придорожной пылью – молоденькие, канареечно-желтые. А у нас сломалась машина – заглох двигатель, реанимировать не удалось, а то незадачливое путешествие куда-то в сельские районы Луизианы, в редкий выходной не удалось – удочки остались лежать в багажнике [да мы и не были фанатами рыбной ловли, мы просто хотели с б е ж а т ь]. Я балансировала вдоль этой обочины, привставала на цыпочки, под пеструю юбку солнце-клеш пробирался теплый летний ветер. Против солнца [и сейчас также], жмурясь и отчаянно-радостно улыбаясь, пропуская закатное солнце сквозь пальцы и пряди волос и протягивая руки. Кружилась голова. Может быть от солнца, а может быть потому, что брал на руки и кружил, кружил, кружил. Мой солнечный удар летом 2015-ого. От нас не пахло ни дезинфекторами, ни спиртом, ни прорезиненными перчатками. Пахло одуванчиками. И я помню этот запах. 
Мягкие теплые круассаны с шоколадной начинкой; латте с марципановым ликером; пышные букеты на узких улочках. Поцелуи в переносицу, переплетенье пальцев душ,  поцелуи в запястье, вино из горлышка бутылки, перебирать твои волосы пальцами нежно-осторожно и сдувать случайные пылинки с ярко-синего пиджака. Поцелуй на губах. Джазовые мелодии в баре. "Давай потанцуем", как будто название того фильма, который мы смотрели в моей квартире на Магнолиа-стрит, только на "ты". Теплые ладони, сильные руки. Руки хирурга. Я только что приготовила нам чай, и мы сидим на крыльце. Ты читаешь мне одну из своих любимых книг, а я смотрю на озеро. В воде отражаются голубое небо и деревья, что окружают нас. Все вокруг так умиротворенно и спокойно, и мое сердце чувствует себя так же тепло, как и чашка чая в моих руках. Помню, помню, помню... В с п о м н и л а. Я снова вспомнила и хочу спросить у себя какого черта?! Я вспомнила то, что пыталась забыть три года просто увидев перед собой тебя. Так какого, спрашивается, черта? [представляешь, такая правильная девочка как я начала браниться, как те ребята из неблагополучного района, которых мы спасали]. 
А знаешь, ты мне снился поначалу, да-да, особенно поначалу. А знаешь, я однажды упала в обморок в операционной, доведя себя до точки невозврата. А знаешь, у меня кольцо на безымянном пальце, и я считала, что поступаю правильно.   
Это был один из тех мартовских дней, когда солнце  высушивало остатки серой и унылой зимы,  а в комнате гасли последние свечи и неожиданно становилось х о л о д н о. Это был день, когда ты хлопнул дверью, а я разбила об эту дверь кружку [я ее склеила, а потом выбросила, ты же у е х а л]. А потом также хлопнув дверью ушла я с гордо поднятой головой и кажется разбитым сердцем. 
Стены кухни помнят наши уютные разговоры в 2 часа ночи. А я забыть пытаюсь.
А сейчас я стою перед тобой растрепанная, с болезненно-внимательным взглядом, стою перед тобой, словно натянутая струна - вот-вот порвусь. 
Слышу "симпатичный", дергаюсь. 
А у меня сумку украла коварная обезьяна - смешно. 
А у меня есть жених - смешно. 
А у меня случился ты - не_смешно.
Я не хотела, слышишь? Я не хотела сюда приезжать. Я так не хотела. Как бы благородно это ни было. Почему это должен быть ты? Из всех самоотверженных молодых хирургов этого мира - во имя всего святого. Почему. Это должен. Быть. Ты. 
А ты похудел или мне кажется? С и м п а т и ч н ы й. Все такой же. Мне должно быть плевать. Ты нашел кого-то лучше, способного п о н я т ь? У нее может быть есть маникюр на пальцах и ноги от ушей. Мне должно быть все равно. Ты здоров? Ты был в порядке? Где ты был? Мне должно быть безразлично. Все ещё носишь очки? Тебе шло. 
Я не хотела ехать. Я не святая. 
Не улыбайся только, даже не начинай.   
Все еще не смешно.   
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

У девушки были красивые длинные волосы. Иссиня-черные, отливающие какой-то призрачной синевой, густые, струящиеся по спине роскошными волнами. Медсестры, которые проверяли температуру и давление каждое утро завистливо цокали языками, разглядывая худенькое личико пациентки, которая в свою очередь смущенно сминала край больничного одеяла тонкими длинными пальцами. Она шмыгала носом и слезно просила: "Оставьте волосы" до операции, успев переволноваться так, что пришлось прикрикнуть [в первую очередь на интернов, потому что на кого еще?], а правила асептики никому еще нарушить не удавалось во имя жизни. Побрили. 
Ей всего 21 - студентка юридического с очками в пластмассовой оправе забавного красного цвета. Заучка [я тоже такой была, пока училась в медицинском], которая читала свои конспекты до последнего. 
Ей всего 21 - в таком возрасте нужно путешествовать автостопом, пить пиво в барах со случайными симпатичными парнями и набивать татуировки на бедре смущающего содержания [транслирую на нее собственные скрытые желания]
Ей всего 21 - а у нее киста заняла весь четвертый желудочек мозга. 
А обратилась всего лишь с болью в глазах и последующим двоением. Всего лишь. "Я наверное переучила - скоро экзамены". Пожалуй, теперь экзамены подождут. 
Интерны таращатся с любопытством, почти возбуждением - все когда-то были такими, если ты проходишь интернатуру в хирургии и единственным твоим желанием является попасть в операционную любыми возможными средствами, всеми правдами и неправдами. Да и киста поистине гигантская. Редкое зрелище, а для них возможность научиться. А после выбрать для себя специализацию. 
Спина чувствует взгляды с галереи, где свободные от операций решили посмотреть. Бесплатный цирк, ей богу. 
Ге замирает на мгновение, разминает шею. На самом деле все оказалось чуть хуже, чем они думали.  Где-то на заднем плане тихонько наигрывает Шопен. Пусть лучше мозг воспринимает такие звуки, чем звуки нейрохирургической дрели или перешептывания медсестер о том, что доктор Рид снова с кем-то переспал. После таких операций возможны осложнения. Ей всего 21. У хирургов всегда есть план: где надо резать, где зажать, где зашить. Но даже при надежных планах могут появиться осложнения. 
В операционной время теряет свое значение. Когда зашиваешь раны и спасаешь жизни, часы стоят. 15 минут или 15 часов. В операционной у лучших хирургов время просто летит. Снаружи, однако, время часто задает нам трепку. Оно надувает даже самых сильных из нас, замедляется, трепещет… пока… не замирает, и мы застреваем в этом моменте, не имея возможности пошевелиться. Время летит. Время никого не ждет. Время залечивает раны. Нам всегда не хватает времени. Время вставать. Время взрослеть. Время отпускать. Время.
— Роджерс, почему дермоидная киста так называется? 
Еще одна отличница среди молоденьких и желторотых. Ге практически все это время чувствовала, как она переминается с ноги на ногу в попытках и желании блеснуть. 
— При гистологическом исследовании в опухоли находят все элементы кожи, включая эпидермис, волосяные фолликулы и потовые железы, — бойко, со своего места. 
Есть линии, которые они не могут переходить.   
— Как ее раньше не обнаружили… — голос Фишера. 
Интерн номер 2, головная боль их ординатора и ошибка всего отделения разом. Каким образом он сдал экзамены и попал на распределение непонятно тем более сюда, в Оушен Сайд.   
— Дермоидные кисты носят врожденный характер, растут медленно, а проявляются зачастую только тогда, когда появляется декомпенсация сдавливания структуры головного мозга. Зажим, — голос чуть хрипловат. Уже пошел четвертый час, но здесь никто не в праве жаловаться. Философия такова - пациенту всегда труднее.   
— Вы правда поедите в Индию, доктор Сон? 
Киста рыхлая и упрямая, цепляющаяся за собственную жизнь. Удалить нужно полностью. Индия. Индия. И н д и я. Ин-ди-я. Бровь дернется и это будет единственная часть ее тела, которая вообще дернется. 
— Фишер, что характерно для дисциркуляторной энцефалопатии? Не знаешь? Тогда прежде, чем задавать вопросы мне — научись отвечать на мои. Если хочешь продолжать появляться в операционной. А так - ты отвлекаешь меня. 
Гвендолин Роджерс довольно хохотнет. 
Разговоры про Индию похоже будут вечны ровно настолько - насколько вечны будут разговоры про любовные похождения доктора Рида.   
Выдох. Пинцет. Захватить. Пищат приборы. Давление и пульс в норме. 
Жизнь бьет ключом. 

Хирурги должны всё держать под контролем. Со скальпелем в руке чувствуешь себя непобедимым. Нет страха, нет боли. Вы невероятно пуленепробиваемы. А потом... ты покидаешь операционную. И вся идеализация, весь этот прекрасный контроль рассыпается в прах. Никто не любит терять контроль. Но для хирургов это равносильно смерти. Это признак слабости, неготовность справиться с задачей. Но иногда контроль ускользает от тебя. Когда мир перестает вращаться, и ты понимаешь, что на этот раз скальпель тебя не спасет. Как бы вы ни сражались, вы падете. И это страшно пугает. Но есть и положительная сторона в свободном падении. Вы даете друзьям шанс вас подхватить. 
Ге вытягивается, слышит и ощущает, как что-то хрустнуло. И если бы кто-то спросил, что болит, то она бы честно ответила: "Все болит". И в какой-то момент устаешь от ослепительно-белого цвета халата или насыщенно-голубого цвета хирургической формы, а потом понимаешь на следующий день, что жить без этих двух цветов не можешь. Краем взгляда замечает знакомую фигуру. 
— Джин! Скажи, что ты принес мне попить! - голосом капризного ребенка, славливая привычную скромную улыбку на губах и молчаливо протянутый пакетированный сок с трубочкой. Кажется, апельсиновый. — Спасибо, ты настоящий друг. Спасаешь мне жизнь. Что я буду делать без тебя там?
Теплый. Морщишься, но поспешно потягиваешь, щеки втягивая в себя. Но с мякотью. Другие соки ты не признаешь. Говорят, в Индии в тени +40. А ты то думала, что это у вас здесь в Новом Орлеане теплее некуда. Наверное там напитки будут нагреваться с пугающей быстротой. Привыкай.
http://funkyimg.com/i/2DqBe.gifhttp://funkyimg.com/i/2DqBg.gif
Джин. У Джин. Вечно нелепо взъерошенный, молчаливый и серьезный. Как только снимает халат мгновенно прячется в свои черные толстовки с капюшоном, распугивая своим видом окружающих. От его худи пахнет жареными в духовке острыми крылышками [в его доме ресторанчик – небольшая пиццерия], которые он готовит сам, а ещё книжными страницами за которыми он прячет лицо  в редких перерывах на отдых. «Сердечный парень». Один из лучших кардиохирургов. И ее лучший друг. Впрочем, даже она не слышала от него за день порой больше двух слов. Мальчик, которого забрали из приюта, сохранивший привычку молчать после нескольких лет заикания и  соответственно – насмешек. И девочка из семьи эмигрантов, которые разумеется в своем третьем или четвертом поколении не помнят как по-корейски «привет меня зовут Хе Ге», но почему-то сохраняющие традицию называть детей трехсложными именами. 
Ге читала «Трех мушкетёров» и Джин брал эту же книгу. Одинаковые зелёные яблоки на ланчах, кружки по интересам. А в итоге одинаковый университет. Только специализации разные. 
— Поговори с шефом, - взгляд темных глаз внимательный и фраза привычно-короткая, пока проходят по коридору прочь от дверей, где уже не горит предупреждающее «идет операция». 
[float=right]http://funkyimg.com/i/2DqBV.gif[/float]Ге рассеянно смотрит в огромные окна больницах сквозь стекла которой просвечивает разгульная и беззаботная жизнь родного Нового Орлеана. Солнце бьёт сквозь, проходя сквозь грудную клетку. Где-то вдалеке будут виднеться низкорослые дома французского квартала с его бесконечными барами, маленькой Европой спрятанной в узких переулках. Музыканты на пересечении улиц и перекрестках играющие старый добрый джаз, достающие из потрепанных чехлов свои саксофоны, контрабасы и тромбоны [да тут даже аэропорт назван не именем какого-нибудь политика, а знаменитого Луи Армстронга]. Разрезанный трамвайными линиями, словно артериями и пропахший восхитительным запахом креольской кухни. Запахи ванильного мороженого с соусом из сливочного масла, коричневого сахара, корицы, тёмного рома и бананового ликёра. Морепродукты и рассыпчатый рис.     И восхитительные отблески от лениво, будто бы сонно плывущих по реке пароходов, выпускающих изредка протяженый, будто бы сиплый клич к берегу. Гудят. 
«Мне всегда казалось, что пароходы гудят будто прощаясь. И я всегда находила  этот гудок печальным. 
Он поймал мой улетевший шарф из кашемира. Мы танцевали на палубе. Или целовались. Или и то и другое сразу. 
Я же говорю, что пароходы символ прощания. 
Чем ближе этот день тем больше я думаю. Тем более странной становлюсь.
Треклятая черепная коробка. Чертова память». 

— Я буду скучать, — будто прощаясь со своим «Биг Изи». —  Особенно по джамбалайе с ветчиной и сосисками. О, если вернусь буду есть банановый Фостер пока не лопну. 
— Не говори так. Что значит «если»? 
— Думаешь я не говорила с шефом? Но я всё ещё в списках. В другой раз я бы наверное сама поехала, но сейчас, когда все наладилось…
— Что говорит Том? 
— Чтобы я увольнялась к черту. Он всегда это говорит, — добродушно-лениво, прикрывая глаза и протягиваясь ещё раз с наслаждением и каким-то неземным спокойствием. Она просто устала переживать. Мурлыкая под вечерним солнцем, поддаваясь окончательной апатии. Смирение. Это называется смирение. 

Заведующий хирургическим сидел за широким и продолговатым письменным столом, на котором ровными стопками [кажется по алфавиту] папки и ровными рядами остро подточенные карандаши семи цветов [по цветам радуги]. «Шеф Холланд», с проседью на висках, хмурится. На нее, пришедшую в крайне расстроенных чувствах и праведном гневе, он упорно не смотрел, подтачивая последний из карандашей – как легко догадаться фиолетовый.
— Шеф, я не поеду! – заявляя со всей серьёзностью в голосе, который предательски дрожал. Впрочем, заведующий уже все знал. Такое чувство, что он знал ее заранее заготовленную речь наперед. Знал, где она собирается поставить восклицательный знак, где точку, а где многоточие. 
— Списки уже определены Ге, и ты едешь. Приказ есть. Я его подписал вот этой ручкой, - кивнет на чёрную гелевую ручку прямо перед собой. — Ге… нет, доктор Сон. Это месяц. Тем, кто поедет в центр нужен наставник и руководитель. Ты хорошо присматриваешь за интернами. И это хороший практический опыт. 
— Это похоже на увольнение, а не на практику. И я уже не ординатор, а полноправный хирург. И я отлично знаю, что вы направляете меня туда не для практики, а с глаз долой. 
— Если бы я хотел тебя уволить, я бы тебя оставил здесь и позволил бы мистеру Джонсу с этим разбираться. С твоей карьерой. А так – месяц отсутствия, а потом жду обратно. Считай, что это отпуск. Ты поедешь если хочешь сохранить должность. А я тебя отправлю туда, если хочу получить финансирование на новый томограф для отделения. 

Ге выдыхает возмущённо, рвано, брови дёргаются, губы поджимаются. Шеф как обычно звучит безапелляционно и убедительно. А мистер Джонс… один из совета директоров, держатель акций больницы почему-то решил, что женатые [или в ее случае почти что женатые] люди должны держаться рядом. Рядом настолько, что руки с неприятно-сухими ладонями касались коленей а губы панибратски чмокали в щеку. И пусть никогда не была ханжой, но передернуло. А после пару бокалов и ещё пары попыток, алкоголь ударил в голову и по голове с залысиной все того же печально известного мистера Адама Джонса. Под руку попалась кажется, стоящий на диванчики рядом рюкзак в котором так некстати оказались толстые медицинские справочники. А она, икая от виски со льдом сообщила, кажется, что ему повезло, что не бутылка и что она бы зашивать его голову не стала. 
Она поняла что натворила на следующий день и в этот же следующий день пролежала ничком у барной стойки задумчиво помешивая указательным пальцем коктейль прямо в стакане. Перед глазами мелькали людские силуэты и как будто из под толщи воды слышались голоса смешливые [может насмешливые]. Ее пиджак валялся где-то под высоким бурным стулом, на кроссовках развязались шнурки. Ламповое местечко рядом с больницей – половина персонала ошивается здесь. Ге цепляла из бокала то ли вишню, то ли оливку и говорила усмехающемуся во все 32 бармену: «Я вообще-то не пью! Ты мне не веришь? Не веришь???», опрокидывая ещё один бокал и погружаясь в какую-то свою абстракцию. 
— А если бы он узнал!...Все было бы не так, ик, просто! – мычит в рукав рубашки, манжет которой испачкан в йоде. Плохо отстирывается.
Если бы он узнал. В пьяном состоянии ты слишком часто начинала говорить о нем пьяно улыбаясь и щурясь подслеповато. 
Что бы ты сказал? Ты, не Том, я знаю, что скажет Том. Приятно было бы посмотреть на меня, икающую здесь с полным бардаком на голове, униженную и оскорбленную? Совершенно жалкая на самом деле и я почти не сомневаюсь, что тебе повезло больше. Ты всегда был талантливым и я всегда признавала что ты куда талантливей меня. Если я дышала этой работой, то ты буквально задыхался без нее. Ты был богом с скальпелем [или дьяволом я так и не разобралась]. Почему, чем ближе чертов март, тем больше мыслей. Окрутил кого-нибудь? Нашел ту, что была достойна тебя и понимала тебя лучше? 
Повторить. Хочу мартини. 

[float=right]http://funkyimg.com/i/2DqBh.gif[/float]Том показался мне… благонадежным? Такие как Том построят тебе дом, заведут собаку и научат детей запускать воздушного змея. Они будут болеть у телевизора за бесйсбольную команду, по воскресеньям чинно посещать церковь. У них расписаны жизненные планы и цели, а его стабильность не пошатнет даже второй великий экономический кризис. И уж точно не исчезнут из твоей жизни без предупреждения. Мне нужна была стабильность и самое главное он не был врачом. Он ни капли не походил на… тебя. Не носил футболок, не играл в баскетбол.  У него были сухие губы, когда целовал и он выражался весьма витиевато, что никак не вязалось с твоей привычной конкретностью. А я просто не могла себе больше позволить кого-то хотя бы немного похожего на тебя нет. Слишком больно. Не надо. 
Тебе не нравился сам Том [вы не ладили, помнишь, ещё когда он был нашим пациентом] и такие как он. Я знаю, что даже прозвище у него было. Слишком скучный. Банковский клерк с неплохим состоянием и внешними данными, которому я, как его лечащий в то время врач приглянулась. 
Все банально. Все стабильно. Я думаю ты, где бы ты там ни был – тоже не скучаешь. 
А я… ещё мартини. А может лучше текила. 
Меня утягивает сон, обволакивает рассудок яблочным, медовым покрывалом.
Уажется, слышу твое дыхание. еще немного и ты даже коснешься меня, а потом…. (я по инерции брошусь к тебе навстречу). Мерещится. 
Глоток 
Так было. 
«аппарат находится вне зоны действия сети» 
ещё бы. у них всегда выключено, когда мне особенно паршиво. стучусь в закрытые двери чисто по инерции, уже не ожидая отдачи. 
Так было. 
в пять утра решаюсь по-тихому выйти на улицу. в ноздри ударяет холодный весенний воздух с привкусом машинных отходов. большой город, в котором можно только задохнуться от собственных мыслей да выхлопных газов. бреду по куцей аллее, усаженной вялыми кленами и дубами. пинаю ногой сгнивший желудь и думаю, что неплохо было бы так же пнуть свое сердце. и катилось бы оно желудем по противной песчаной дорожке.
Вот так было.
я хочу заварить черничный чай и смотреть диснеевские мультфильмы. на тебе бесконечно огромная серая толстовка, и я пропихнула свои руки под нее, чтобы согреться. уже через 20 минут мультфильма ты начинаешь осуждать винни пуха за его безрассудное поведение, но в итоге вздыхаешь и смиренно продолжаешь смотреть, потому что знаешь, что это мой любимый мультфильм.
Так было.
— эй, ты какие хлопья предпочитаешь: хрустящие или которые уже мягкие?
— хрустящие конечно!
— прости, мы не можем больше быть вместе, я люблю размякшие.
— так наоборот! мы идеально созданы друг для друга. если я забуду про свои хлопья и они размякнут, то ты можешь их доесть, а если у тебя не хватит молока на твои и ты поймешь, что они не смогут стать мягкими, то я доем твои.
Медовые хлопья… и так было. Хватит. Хватит. Хватит. Почти три года. В марте будет ровно. Хватит. 

тринадцать. 
количество раз, когда я хотела забрать обратно все слова, что сказала в ту ночь. 
тридцать четыре.    
количество раз, когда я хотела простить тебя, потому что быть без тебя было ещё тяжелее. 
три.   
количество раз, когда я говорила, что люблю тебя, в тот же день, когда ты полностью разрушил меня. 
восемь.   
количество дней, когда я лежала в своей постели, узнав о том, что ты уехал. 
сто, тысяча, миллион, каждый день своей жизни. 
количество дней, когда бы я любила тебя, если бы ты позволил.

март - разбитые пластинки по всему полу твоей квартиры и поездки в магазин за алкоголем в 4 утра   
апрель будет океаном саморазрушения, накрывающий и нежно укачивающий тебя в своих руках. 
Май  обнимет тебя и поцелует твои шрамы позже. но все закончится тем, что твои порезы только станут глубже.   
Сентябрь оставит на тебе синяки и спросит, почему ты все еще плачешь на полу ванной комнаты. 
Октябрь - буря, формирующаяся в твоих глазах, когда ты понимаешь, что тебе нужно спасти себя.
Все, что ты хотела услышать были слова: "я никогда тебя не покину ".   

— Знаешь, Джо, у него были такииие руки. Тебе, кстати ничего не надо зашить? Знаешь, я была лучшей пока училась в плане накладывания швов. А теперь смотри – я уезжаю в Индию! А меня все равно бросили! А я так хорошо накладывала швы…
Я думаю у меня какой то комплекс брошенки, как только я выпью. Как только я выпью я начинаю отчаянно жаловаться на жизнь. Наверное это потому, что я никогда не жалуюсь. 
И в тот день кто-то осторожно бережно сжимает плечо и знакомый негромкий голос Тома говорит: «Ге, поедем. Хватит». А она отказывалась уходить. Оказавшись на улице поймала взгляд нахмурилась, отмахиваясь от какой-либо поддержки, выпрямляя спину. 
— Не надо меня жалеть, - неожиданно трезво, неожиданно сухо, хватаясь за виски и хватая февральский влажный воздух Нового Орлеана губами. – Я справлюсь, Том. Закажи мне такси. 
Как хирурги мы должны забыть о себе, и сделать всё возможное для наших пациентов. Мы забываем про наших друзей, и наши семьи, чтобы спасти чужие семьи, и чужих детей. И в итоге к концу дня, мы остаёмся сами по себе, и от этого нам становится безумно одиноко. 

У Джин молчит, наблюдая за ней, пока Ге мнет в руках шапочку и грустно усмехается. Не везло с самого начала. Не была лучшей на курсе – всегда не доставало каких-то 2%. Не была популярна у парней, слишком занятая работой. 
Я и ему тогда сказала, улыбаясь: «У меня плохая работа для того, чтобы встречаться». Я была принцессой Монако, а тогда на предложение встречаться [пожалуй самое неожиданное в моей жизни] я спросила в первую секунду свое странное: «Зачем?». Не «почему я?», а наивное «зачем?». Ты ведь тоже понравился мне с первого взгляда. 
— Не уволишься? – голос друга вырывает. Это как спасение. 
— Конечно нет, друг мой. Я слишком люблю это место. И слишком сексуально смотрюсь в операционной, чтобы отказаться от этого.
Джин улыбается краешками губ, больше не спрашивая ни о чем и в этом и состояло его очарование. Ее лучший друг умел молчать и быть рядом. 
«А кто же первым выдал мне эту фразу, которая стала крылатой… Отстань от меня, Сон Джун Ки». 
«... страшно, когда смыслом жизни становится человек».

Перед тем, как все же отправиться домой [я вечно оттягиваю это до последнего] зайду в кафе на пересечении Бёрн и Индастри-стритс. Мне нравится местное душное тепло с ароматом бекона, порывы прохладного воздуха, когда дверь отворялась и затворялась, тихий гул разговоров, а когда все смолкало — радио Фрэнка – хозяина кафе, бормочущее в углу. Кафе не было фешенебельным — его стены украшали какие-то постеры, столы покрывал старомодный пластик, а меню не менялось с тех пор, как я приступила к работе в Оушен Сайд в качестве интерна, не считая парочки изменений в ассортименте шоколадных батончиков и появления шоколадного печенья и маффинов на подносе с глазированными булочками. 
— Тебе как всегда? – приветливо интересуется Мегз, накладывая в шуршащий бумажный пакет банановых пончиков. 
— Латте с амаретто будет в самый раз. 
Некстати при этом вспоминается, как зашли сюда с Томом и он предложил купить что-нибудь, а я отказалась поспешно и даже испуганно. Зачем-то сообщила о том, что не люблю сладкое. Просто… просто помнила, как спорили о том, какой пончик вкуснее [ты мог купить оба, выдать какую-нибудь смущающую фразу про «плату»] а потом доедать их где-то в ординаторской бессовестно кроша на пол. До сих пор не хочу ничего хоть сколько-нибудь похожее на тебя. Слышишь? 
Пряные вечера, говорящие о скорой весне. Звонки трамвайчика, который ждёшь на остановке, машинально раскачиваясь вперёд-назад. Я не люблю на самом деле общественный транспорт с определенных пор. И больше не слушаю там музыку, поэтому наушники надёжно спрятаны где-то на дне сумки. Трамвай сверкнёт красными боками, а ты легко запрыгнешь на ступеньку. Стук колес о рельсы всегда успокаивал. 
Очень хочется склонить голову на чье-нибудь плечо, рассказать, что день был тяжелый. Повосхищаться операцией на открытом мозге и поспорить о выборе лечения. Говорить о том, что нравится. Хочется. Но не теперь. 
От остановки до дома около 180 шагов – вообще-то в сущности идеально, но когда стоишь на ногах по 12 часов в день это превращается в сущий ад и расстояние кажется непомерно огромным. 
Квартирка почти что под самой крышей, ухоженная и хорошо меблированная. Ты привычно бросишь ключи на тумбочку а коридоре, пиджак на спинку мягкого бежевого дивана, падая рядом, здесь же, запрокидывая голову и взлохмачивая волосы. Выйдешь на балкончик – встретишься взглядом с миссис Питц. Старушка постоянно поливает свои гераньи и петуньи, завивает волны и со своего балкона громко интересуется: «Как вы, доктор Сон?». Такое чувство, будто она со своего поста не уходит никогда. 
Хлопнешь себя по коленям. 
— Давай сделаем это, Ге. Может так будет лучше.
«Может так будет лучше», когда красить волосы нестерпимо пахнущей краской и оттираешь запотевшее зеркало рукой. Все краски для волос пахнут настолько отвратительно? Как обещает производитель в итоге должен получиться «роскошный каштановый», но на краски для волос мне особенно не везёт – вечно выходит не тот цвет. 
— Так будет лучше. Съездишь. Вернёшься. Выйдешь замуж. И все встанет на свои места. 
У меня есть все причины для того, чтобы не любить возвращаться по вечерам домой, оставляя квартиру в гордом одиночестве. 

На мне одна из его футболок, длинные волосы спутаны, взгляд расфокусирован, смягченный взгляд. Он стоит, наслаждаясь мимолетным воспоминанием, и вытирает голову полотенцем. Чуть влажная рубашка липнет к его коже. Он проводит расческой по волосам и включает сотовый телефон, морщась при виде списка сообщений, которые тут же начинают выскакивать. 
— Долго продержались… Тебе так везёт на утренние операции…
И добавляю: 
«А я все равно тебя люблю». 
Он склоняется над кроватью, чтобы поцеловать меня. От меня веет теплом, духами. А я обнимаю за шею, тяну вниз и рассыпаюсь на тонну улыбок. 
Заговорщически прозвучит фраза: «Я бы многое отдала за такую операцию». Хохотнете. Неисправимы. 
Ты даже не сказал, что уезжаешь. Зачем я помню каждое твое телодвижение будучи почти что замужем? Может мне и правда нужно уехать. 

У меня на кровати в спальне сидел большой плюшевый белый кролик. Его тоже звали Джун, я переводила это как «июнь». Дёргала его за уши временами, потом спрятала куда подальше. 
Ты тоже был таким белым кроликом. А я была Алисой. Только вот бежала за тобой не я, а ты в первый раз. Показал Страну Чудес, а потом мы просто… расстались. Как это оказывается просто. 
Март совсем близко. 

....................................................................................................................

[►] Secondhand Serenade — hear me now
[►] Secondhand Serenade — It's Not Over

[float=left]http://funkyimg.com/i/2DqBf.gif[/float]Так вот я и стою перед тобой, рядом с тобой, близко к тебе. После бесконечных подъемов, поворотов и ухабов мутит, а в одежду впитался запах дешёвого дизельного топлива, которым заправляли автобус. В какой-то момент задремала, а проснулась от настойчивых толчков Фишера в плечо: «Доктор Сон, мы приехали». У нас была слишком долгая пересадка в Дели, а мы так и не вышли в город, решив остаться в аэропорту и проведя все восемь часов в бессмысленном хождении по дьюти-фри. 
Вот так, по обстоятельствам, которые никогда от меня не зависели я оказалась перед тобой. А где-то позади тебя скачет эта бессовестная мартышка и будто подсмеивается. 
Ге слышит г о л о с, плечи ещё раз передергиваются с расправляются. 
— Доктор Сон – это же ваша сумка, так? - Дженни Диккенс одна из медсестер дружелюбно поглядывает то на сумку, то на Джуна, то на Ге, которая все еще молчит. 
— Проклятая обезьяна... — Ге бурчит себе под нос, мартышка хихикает, мордочка у нее какая-то слишком довольная. — Да, сумка... — взгляд поднимается медленно, будто изучающе, слишком внимательно. Так странно, что смущения нет. Можно назвать это состоянием шока, когда больной с сильнейшими повреждениями попросту первое время не чувствует боли. Еще небольшая пауза, прежде чем выдавить из себя окончание фразы. —… моя. 
В каждом молчаливом движении Ге читала какую-то неловкость и сама заражалась ею же. Опускается взгляд, пальцы медленно принимает из рук свою сумочку, в которой кажется разлился флакончик ее любимых духов [мартышка растрясла сумку]. Подушечки пальцев совершенно непреднамеренно коснуться протянутой руки. Секунда, не больше, а пациент кажется наконец начинает чувствовать боль. Главное от болевого шока после не скончаться. 
— Спасибо, - не называя по имени и как-то грустно-понимающе склоняя голову на м о л ч а н и е. Все те, кто приехал сюда с ней из "Оушен Сайд" знать ни о чем не знают. По легенде все здесь друг с другом совершенно точно не знакомы и видят друг друга впервые. А знаю ли я тебя? Знала ли я тебя? Поздно об этом рассуждать. Совершенно поздно. 
— Давайте я провожу вас до палаток, оставите вещи, отдохнете немного и расскажу что у нас да как, - вперед выходит Майа. Студентка медицинского из Дели и заодно их переводчик и мостик в общении с местными. Улыбнется, упирая чуть вспотевшие ладони в бока. — А, кстати, может вас следует друг другу представить? Это доктор Сон. Они прилетели из Канады на неделю раньше, так что успели все здесь выучить и немного освоиться. Так что, если что я думаю вы можете обращаться непосредственно к нему, верно, доктор Сон? 
— Эй, доктор Сон! А у вас одинаковые фамилии! Так забавно! - голос Фишера, который до этого пытался не дать проворным и цепким обезьяним лапкам выдернуть шнурки из кроссовок. Фишер здесь один из самых радостных и кажется беззаботных добровольцев в принципе. Те, кто поехали по собственному желанию сосредоточены и серьезны, те, кому это оказалось необходимо для практики и резюме обреченно вздыхают, но не жалуются. 
Одинаковые фамилии. Да, нам часто говорили: "да вам можно не расписываться". То свадебное платье в магазинчике на моей Магнолиа-Стрит... Не важно, на свою свадьбу непременно надену что-то совершенно противоположное. 
— Спасибо, Джош, а мы и не поняли сами, - хмыкает Алекс Слоун, их анестезиолог. Алекс один из немногих здесь, кто поехал осознанно и самостоятельно. Он сам был из семьи, где родителей и по крупным праздникам застать было слишком сложно - потомственные волонтеры и медики, исколесившие все третьи и четвертые страны мира. Так и разбились однажды. Зато их исследования в области вирусных заболеваний внесли значительный вклад в медицину в целом. А Алексу было, кажется, 16 в то время.
— Но интересно, как мы если что будем вас искать... И просить подойти. А по имени можно вас называть? - а Дженни, кажется начинает... флиртовать. Джун, на самом деле в больнице зачастую было тоже самое. Стоит остановиться у пункта медсестер, так тебе хлопают глазками сразу все [а потом получают нагоняй от старшей]. Ты просто был обаятельным. Есть. Ничего не знаю. Не важно. Это не важно. 
Ге набирает в легкие побольше воздуха, лицо принимает беззаботно-энергичный оттенок. 
— Думаю, все будет хорошо и никто путать нас не станет.  И потом, Джен, я думаю меня ты будешь искать куда реже, чем... — взгляд мимолетный на Джуна. — ... моего коллегу, так? — бровь лукаво выгибается, а губы тянутся в улыбке. Мне просто необходимо было улыбнуться. — И давайте разложимся теперь, окей? 
Майа кивнет - милая девушка. Подтянешь лямку рюкзака за спиной. Шаг. Второй. Ближе к тебе. Поравнялась с тобой. Мимо тебя. От тебя. Только лагерь здесь не такой уж большой, чтобы не столкнуться. А сердце сжимается чуть сильнее. Адреналин первых секунд безумия проходит, сходит на нет, а боль все ощутимее. Ты молчал. Просто ушел. Уходить молча это то, что получается лучше всего.  Ну, по крайней мере теперь я знаю, что ты ж и в. Спасибо и на этом, Джун. Уходишь молча, отдав мне эту сумку.
А я шепну 

"Again"

"Вы видите, здесь за лагерем развалины. Раньше здесь была целая крепость. Разумеется поменьше, чем Амбер в столице, но по легендам красивая. Будьте осторожны, если решите прогуляться - земля иногда осыпается, да и камнепады не редкость - здесь горы. А еще старайтесь не надевать белую одежду, если собираетесь гулять ночью. Знаю, для врачей это странно, но если не хотите, чтобы вас облепили ночные бабочки или летучие мыши, то будьте осторожны. А еще наши обезьянки - в Джайпуре и местности их больше всего, чем во всей Индии и они те еще озорники - будьте внимательными..."
Я думаю, что Майа говорила еще много чего, увлеченно рассказывая о той местности, в которую судьба забросила и о новом центре, построенном, чтобы люди из окрестных деревень и поселений, которые не в состоянии поехать непосредственно в город, могли получать хотя бы какую-то помощь. Я на самом деле все больше в прострации. 
Кто-то довольно восклицает: 
"Приветственная вечеринка! Мне нравятся эти ребята"
"А что по спиртному?"
"Это не отпуск, а работа".
"А парни в Канаде ничего..."
"Интересно, что тут со стерильностью..."
"Канадцы всегда будут отличаться от американцев, все же..." 
Расходятся по просторным, но все равно таким душным палаткам. Пахнет солнцем и брезентом. Сетка против насекомых на входе и заранее приготовленная коробка со спиралями [запах у них очень едкий и голова от него болит, но что делать?]. Майа говорила, чтобы осторожно ночью спускали ноги на пол и не оставляли обувь просто под кроватями. Змеи. Весело. 
Дженни и Кэтрин [кстати неплохой травматолог] долго спорили кто будет спать у входа, а Джен никому не хочет уступать. В итоге у входа бросает сумку сама Хе Ге, падая на кровать, которая угрожающе проваливается. 
Моя жизнь тоже только что куда-то провалилась. И это не просто красивая метафора. 

Небеса грейпфрутового цвета; мягкие ласки солнечных лучей; легкие объятия теплых ветров. Пахнет весенними цветами, которые здесь, в Индии, в глубине ее пульсирующего сердца, распускаются так рано. Пахнет жасмином, жимолостью и вином из походных жестяных кружек [кто-то таки откопал здесь пару бокалов из небьющегося стекла и торжественно вручил в руки девушек - жест весьма галантный]. Если бы этот день кто-то вздумал закупорить в стеклянный флакончик и поставить на полку рядом с духами от Шанель, то у него был бы запах костра, утренних трав и ярких летних закатов. А ещё - поджаренного до хрустящей корочки мяса, волейбола на лужайке, [кто-то, кто все еще считал, что они здесь на отдыхе предложил разбить недалеко воллейбольную площадку] старых синих кед и джинсового пиджака, который ты набросила на плечи во избежание случайный укусов местных "кровопийц" [впрочем, сняла ты его довольно быстро - ж а р а]. Такой удивительно на самом деле хороший день (правда, признаюсь было бы прекрасно, если бы работала связь - никак не могу поймать), а Ге не хотела какое-то время выходить из душной палатки, перебирая те вещи, которые взяла с собой раз за разом и оттягивая в принципе неизбежное. Анестезия прошла совершенно, вернув какую-то трясучку в коленки, остановившийся взгляд и непонимание происходящего. А прятаться здесь вечно не получается. Особенно, когда сюда уже забегал... да кто только не забегал и говорил: "Все съедят", "Доктор Сон, а с вами хотят познакомиться", "Вино хорошее, а вы точно не пойдете?", "Там на гитаре обещали сыграть". В конце концов, когда показалась голова Джоша ты махнула рукой:
— Я иду. 
Как раз к вечеру. Как раз вовремя. 
Потому что выхожу, щурясь от уже по-вечернему мягких солнечных лучей и натыкаюсь на тебя м г н о в е н н о, будто судьба только выжидала удобного момента, чтобы подтолкнуть столкнуть  чуть ли не лбами, а я слишком быстро и говоряще взгляд отвожу. Прости, но я еще не привыкла. К тому, что это ты, черт возьми. 
Ге старается вести себя непринужденно, как обычно, знакомясь с противоположной стороной и стараясь отвечать на все вопросы. Здесь, вокруг наспех сооруженного костра [от которого стараются поставить раскладные низкие стулья подальше, потому что даже вечером тепло], все успели перезнакомиться, кто-то кажется даже поспорить насчет методов лечения - вечно так, когда у нас заканчиваются темы личного характера мы яростно беремся обсуждать медицину. Ге закидывает ногу на ногу, солнце уже совершенно закатывающееся за горизонт, ласкает колени. В руках все та же кружка с недопитым вином, а прямо напротив к Джуну подсаживается Джен. Взгляд Ге щурится, губы невольно усмехаются. Все на своих местах, верно? И не сказать мне ни слова за это время тоже в порядке вещей? Нет, я рада, что мы не разговариваем, разумеется так проще. Это к лучшему. Хорошо, будь по-твоему. Будь полностью по- твоему. 
— Так, так, так, давайте все вместе. И будем надеяться, что мы сработаемся! - поднимаются кружки с готовностью, а голоса оживленные [это пока, мы еще работой не отягощены]. Ге поднимается со стула, на котором было так удобно сидеть. Мы здесь вроде как ответственные с тобой так что... Подходишь ближе, шнурки на собственных старых синих кедах еще немного и развяжутся. Авторитет. 
Ты не был высокого роста по меркам Америки, но я куда меньше [но из какого-то принципа не вставала на цыпочки, чтобы тебя поцеловать, а просто к себе тянула], ощутимо ниже. Похвали меня и скажи, что я смелая, потому что смотрю тебе в глаза. Потому что улыбаюсь. Но я хочу, чтобы ты был уверен, что я живу отлично. Беззаботно. У меня нет проблем. И мне хорошо и без тебя. И именно поэтому я на другом конце света, в тридцатиградусной жаре. Потому что все хорошо. Именно потому что у меня чертовски "все хорошо". 
Ге протягивает собственный стакан и с непринужденностью, которая здесь витала в воздухе, стукает по его. 
— Надеюсь, мы сработаемся. Доктор Сон, — мягко, качнув головой и оборачиваясь к кому-то, кто хлопает по плечу. — Надеюсь, этот месяц пройдет незаметно и быстро. И мы вернемся домой. 
Вино по бокалам. Смех. Собственный голос, тонущий в уходящем августе. Август уходил прямо с кухни моей квартиры. 
"А если ты напьешься - не страшно. Я поставлю тебе капельницу. Смеешься? Джун, ты думаешь я не умею ставить капельницы? Тогда я выпью за тебя. Отдай! Отдай! Не будешь ты приставать ко мне! А вообще... приставай на здоровье, разве я когда-нибудь была против? Пролил! Ты пролил его! Пятно останется!"       
Растворяется. Не ты один помнишь каждое движение. Но это уже ничего не значит. А я на самом деле все еще хочу сбежать. 

А когда на землю окончательно лягут сумерки, потемнеет все вокруг, приобретая призрачные очертания и единственными пятнами света будут костер и электрические отблески из окошек медицинского центра, все наконец вспомнят о гитаре и о том,
что еще не пожарили маршмеллоу [разница между Индией и Америкой целый 9,5 часов. Никто из нас не хочет спать, как бы мы не вымотались]. 
— Доктор Сон... — а ты краем глазом замечаешь, что на это "доктор Сон" реагируете вы оба. — Любите гитару? 
Ге подбирается, складывая руки на груди, перекидывая теперь уже другую ногу на ногу. 
— Конечно люблю. И потом, разве не все мужчины, которые умеют играть на музыкальных инструментах привлекательны? Мне кажется очень. 
Послышатся одобрительное: "ууу". Том не умеет играть на гитаре. Или на саксофоне. Зато Том хорошо готовит. 
— Наша доктор Сон обожает классическую музыку! Она вечно у нее в операционной играет! И когда она в ординаторской! 
Ге снова избегает любой возможности пересечения взглядов. Новая волна боли или что? 
Да, они меня сдали. Я люблю классику, но я лагерный ребенок. И походный. Я обожала походы. У нас в Новом Орлеане куча мест, куда можно съездить на выходные и мы с семьей этим занимались. А так как я выросла в летних лагерях, то... знаю достаточно походных песен. Так что я только за... гитары. 
На самом деле я ненавидела лагеря, куда отправляли родители, зашивавшиеся на работе. Там была целая ватага детей, слишком активных, шумных. А я читала книги, любила тишину и всегда проигрывала в командных играх и получила прозвище: "бедовая", как приносящая всем неудачу. Из-за меня все вечно продували.
Опустим это. 
Звук гитарных струн, какая-то песенка, ритм которой подхватишь, как и слова. И совершенно уже невольно начнешь головой покачивать в такт и ногой. Старые привычки неизменны. Улыбка, пока будешь петь: "Все будет хорошо", синхронные хлопки в ладоши. Голову к небу и выдох неожиданно восторженный. Чего нет в Новом Орлеане, так это т а к о г о неба. Может быть здесь не так плохо?... Забывается. Забывается, как в том автобусе, когда один наушник выпал из окна, а ты все слушала одну и ту же песню на повторе. Голова опускается, а взгляд расслабленный и потерявший всякую бдительность снова встречается с его. 
Вас разделяет костер, вы по разные стороны. И тут все как в замедленном кино - перебирание струн гитары, отлетающие от костра искры в небо, голоса, падение звезд и моя сползающая с губ улыбка медленно, будто ее ластиком стирают. Прошло три года и я могу смотреть на тебя, но не подойти. Но не заговорить. И когда я смотрю на тебя хочу разрыдаться.  И поэтому лучшим вариантом сейчас будет просто... уйти. 
В Америке около трех часов дня. Можно попробовать забраться куда-нибудь повыше и словить, если не дзен, то по крайней мере флюиды связи. У тебя там пациенты остались в отделении. Ты хочешь знать, что все нормально, что никто не попал в реанимацию и прочее. Ты хочешь увидеть лицо Иззи и Джина. Ты хочешь уйти. А это только первый день. 

Урок номер 1: «О светлых рубашках»  
Под подошвой этих кед, которые знавали лучшие времена, крошится жесткая земля и камни. Джинсовый пиджак остается лежать где-то там, около костра. Бежевую, светлую, льняную рубашку треплет ветерок - здесь, на горе, около развалин крепости он сильнее. Карабкаешься выше, проверяя периодически - связи все равно нет. Вздох. Подъем. Какое-то непонятное упрямство. Просто подальше. Склонишься, выдыхая. Тренировка тебе не помешает, ей богу. Руки упираются в колени. Еще один взгляд на экран. 
— Ну давай же... - будто это может воскресить здесь связь, которой никогда не было. Неудивительно, что вам обещали выдать рации. 
Отсюда открывался красивый вид на лагерь, медицинский центр, расставленные палатки и огонек костра. Где-то вдали виднелась столица, мигая мутными огнями своих розовых построек. К ночи раскричались птицы где-то там, ближе к джунглям. Покрутится на одном месте, поднося телефон такое чувство к самим звездам - не помогает. Здесь, вдалеке от всего того, что происходит внизу на самом деле не плохо. Еще бы связь была и прекрасно. Сядешь почти что на самый край, опираясь руками о все еще удивительно горячую землю. Песок и камни. Трава жесткая. 
Еще раз посмотришь на телефон - бесполезно, а потом услышишь шаги, обернешься и вздрогнешь, поспешно отворачиваясь и вставая. 
— Я как раз хотела возвращаться... — голос дрогнет и она кашлянет. 
Джун, скажи мне, почему ты не остался внизу? Там были девушки [у которых нет колец на безымянных пальцах] и вино. Тащиться в гору... или просто место любимое? В любом случае. 
Ге выпрямляется, тряхнет волосами темными до плеч подстриженными теперь. Послышится хохочущее что-то. Мартышка из кустов - уже держит в лапках что-то съестное. Хе Ге не корточки присядет, мартышка скорчит рожу. 
— Хэй, мистер или миссис - воровать плохо, чтобы ты знала. А у вас интересные друзья, доктор Сон. 
Где-то послышится что-то на выстрел похожее. Хлопок глухой и далекий. Еще один. Майа вроде говорила что-то, что бывают какие-то волнения или что-то вроде. Не страшно – если далеко.
Пристало ко мне это "доктор Сон".         
— Я пойду, что же... 
Никуда я не пойду. 
Потому что в следующую секунду послышится хлопанье крыльев и что-то крепко уцепится за спину. Что-то оставит на льняной рубашке зацепки мгновенно. Что-то оттягивает назад, а она боковым зрением успевает заметить только тень темную. Сглатывает. И замирает, будто соляной столб, как жена Лота, увидевшая гибель Содома и Гоморры. 
"Не надевайте белую одежду по вечерам..." 
— Это же птица, да? Это же просто птица уцепившаяся за мою спину а не маленький крылатый монстр, который пьет кровь коров?!... — невозможно пошевелиться, а зверек не думает отставать. А Ге совершенно забывает обо всем, поджимая губы. По взгляду читает, что все же это совсем не тяжелая переевшая хлебных крошек птица. Бледнеет.  — Сними ее! Джун! Сними ее. 
Зажмуриваясь. Не собиралась звать тебя по имени. Просить помощи тоже.  Пересекаться хотела... не хотела. Но в ситуации близкой к катастрофе... человек просто пытается выжить. Вот и я такая же. Это ничего не значит, но вырвалось. Это неосознанно. 
Взгляд на него, почти что молниеносный, забывая на какое-то время о том, что собиралась игнорировать по возможности (и это так по-детски...). 
Мышь кажется пищит.  Едва заметное движение губ, которое она успевает увидеть своим воспаленным ужасом взглядом.
— Не смешно. Ничего тебе за это не будет, если ты успел об этом подумать, но по крайней мере я не столкну тебя с этой скалы, а если все же и столкну, то по крайней мере потом прооперирую! Сними ее! 
Я не боюсь вида крови, развороченных человеческих тел, темноты или высоты. Но я боюсь мышей. Тем более с крыльями. И как только крылатая соседка возмущенно шипя отцепляется от спины наконец (а я поклянусь, что никогда не надену ничего светлого в принципе) не без помощи Джуна, по какой-то инерции, Ге дергается вперед, тело передергивается, а она хватается обеими руками за плечи опять же на каком-то автоматизме, практически утыкаясь в грудь, лишь бы не видеть улетающего прочь монстрика с зубами и кожистыми крыльями. 
Хотела с достоинством. Хотела безразлично. А в итоге это снова я. Неловкая. Странная. У которой вечно все не слава Богу. И понимание этого факта [как и понимание того, что за эти несколько секунд перешагнуть успела все возможные из границ даже тактильных ощущений] заставляет отпрянуть резко, ошпарено.   
Хвататься за тебя – пройденный этап. Растоптано потрачено.
Чувствовать мимолетное тепло человека – роскошь. Мы будем здесь всего месяц, а потом, ты исчезнешь снова, и я надеюсь навсегда.
Касаться и на одну единственную секунду потеряться от желания почувствовать что-то в ответ. У меня есть Том.
— Спокойной ночи.
Отрезать. Зашить. Закрыть.
От винта.
Прочь. Кажется, шнурки окончательно развязались. Еще немного и упаду.
Я не хочу говорить о нас, но долго так протянуть не выйдет. Больной на грани.

Самое сложное – привыкнуть к разнице в часовых поясах. Ты не можешь уснуть ночью и откровенно клюешь носом днем.
Самое тяжелое время – планерки в восемь утра, потому что там деваться некуда. Если обычным днем еще можно исчезать и потеряться в пределах территории лагеря или быть занятой достаточно различными травмами, проблемами с желудками местных, а также бесконечными капельницами, анализами, выправлениями вывихов [не моя стезя, но тут все сговорились что-то себе ломать, а персонал зашивается] и прочим. Быть занятой так, чтобы вообще не было времени переброситься вынужденными дежурными «привет». На планерках не выходило. Ты сидишь под подвесным вентилятором, а он стандартно – напротив. И высказываться нужно. Так непрофессионально с моей стороны путать личное и работу, но это иногда просто невыносимо.
— Все помнят, что у нас сегодня вакцинация? – позволяет себе, наконец высказаться, скользя взглядом по слушателям. — И мы все еще не должны забывать об обучении местного персонала. Наша схема примерно такая же, как при обучении интернов. К каждому прикрепляется подопечный. Времени, чтобы учить их отдельно, у нас нет, так что обучаем в процессе работы.
— У меня тоже будет подопечный?
— Нет, Джош, боюсь с этим придется потерпеть, пока не закончишь собственную интернатуру. И ты нужен будешь, чтобы провести инвентаризацию медикаментов. Джен, я все еще прошу внимательно следить за пациентом с аллотриофагией. Если он снова потянется есть все, что под руку попадет, то все труды насмарку.
Командую, потому что привыкла работать с интернами – это такое чувства моя вечная судьба. А потом, как-то глупо избегая взгляда, не глядя: «Доктор Сон, ваши замечания». А потом попытаться выскользнуть за дверь первой. Только бы не наедине. Я сбегаю. Потому что не знаю… как нужно себя вести.
И когда один пациент – англичанин, снимающий тут документальный фильм и получивший сотрясения мозга, интересуется невзначай, переводя взгляд то на лицо Ге, то на лицо Джуна: «Вы родственники? Муж и жена?», то вырвалось протестующие: «Нет» слишком громко. А потом Ге поняла, что слишком категорично вышло и просто извинилась:
— Я… не в его вкусе знаете ли, — упорно продолжая избегать взгляда. Вызов по рации стал спасением.
И почему я до сих пор не добавила, что как бы помолвлена? Да и зачем документалисту это знать? 
Но работать так… нельзя. 

Урок номер 2: «Об электричестве»
Я усвоила и этот урок. Здесь электричество иногда… выключают.
— Кодеин, Морфин, Леворфанол…  — вслух перечисляя названия опиоидных обезболивающих, отмечая их галочками на листке, переходя к спазмолитикам. — Пропранолол, Строфантин…
Инвентаризацию и правда должен был проводить Джош, но он умудрился свалиться с отравлением [уж слишком налегал на местную кухню или просто руки не мыл – учишь их учишь…], все остальные оказались заняты, а ей всегда нравилось упорядочивать. Было бы здорово, если бы вот так можно было все упорядочить в голове. В блоке с лекарствами и самыми необходимыми хирургическими инструментами прохладно и тихо. Температура за аптечным блоком поднялась до + 35. Выходишь и оказываешься в самой настоящей сауне. Потеют ладони, пот стекает по шее. Местные привыкли, а мы слабаки. Плюс только один – есть в такую жару не хочется и тратить время на обед не приходится. Можно обходиться бесконечными фруктами вроде бананов или порезанных долек ананасов и манго.
Над головой жужжат тихонько и мерно лампы из кварцевого стекла, а ты продолжаешь отмечать на листке препараты практически на автоматизме. Обезболивающих не так много и когда-нибудь стоит поехать в город [я все равно собиралась – я хочу, наконец, поймать связь] в Красный Крест, если они никак не могут доехать до нас. Рука касается рации, подносишь к губам и замираешь в чертовой нерешительности. Нужно решить организационные вопросы. Это работа. Работа. Работа. И для него это тоже работа. Заканчивай ломать комедию. Так будет быстрее всего.
— Доктор Сон, это… доктор Сон, — пауза, воздух в легкие набрать. «Ненавижу иногда свою фамилию. Почему в Корее так мало разных фамилий? Почему у меня вообще корейская фамилия?». — Зайдите, пожалуйста, в аптечный блок.
Рация прошипит, будто бы как-то ворчливо, прежде чем ответит… его голосом. Прошло три года с тех пор, как я в последний раз его вообще слышала и этот последний раз до сих пор в голове звенит голосами на повышенных тонах. 
Ты как раз будешь заканчивать с проверкой медикаментов, как раздвижная дверь [похожие в операционных] мягко раздвинется.
— Я как раз закончила с проверкой… Нам нужны антибиотики, я вообще не понимаю, почему их так мало… И еще судя по прошлой проверке у нас было больше наркотических. Не хотела это афишировать или что-то подозревать, но я даже думать не хочу о том, что кто-то из наших балуется таким...
И насчет мистера Кэрна. Документалиста. Я думаю у него приобретенная гидроцефалия после его сотрясения. Головные боли продолжаются, анальгетиками не снимаются, вчера его вырвало, у него нистагм. А еще у него эмоциональные проблемы… вчера он смеялся и распевал «Moon River», а сегодня плачет потому что его жена умерла. Пока не поздно его стоит перевести в город. Лечить его здесь... Нужно отправить заявку. Подписать все это. Но, с другой стороны, это вам решать. Вы босс. А я может быть ошибаюсь.

«Я вечно в ком-то ошибалась».   
Свет неожиданно опасливо мигнет. Раз. Два. Три. Оказаться в кромешной темноте.
— Что за... — удивленно вырывается, лишь постепенно привыкая и начиная различать предметы. Подойдешь к двери. Не раздвигается. Не реагирует. Заклинило. Ге, если бы могла - застонала бы в голос. — Влипли.
— Доктор Сон! - максимально громким голосом обращается к ней подбежавший Алекс.
— Что случилось?
— Опять свет отключили... Какие-то местные проблемы. Механизм заклинило, я попробую разобраться, но это займет какое-то время, - голос Слоуна звучит мрачно. Алекс неплохо разбирается в электронике.
— А быстрее нельзя?...
Оставаться здесь с тобой наедине. В темноте. Почему я вечно оказываюсь в таком положении? Чертовы двери.
— Потерпите немного. Но чур не целоваться в темноте. Передавайте привет доктору Сону там, - добавит бессовестно, рукой помашет, в темноте растворяясь. 
— Не смешно.
Обернешься к Джуну и в темноте улыбнешься как-то неловко:
— Кажется, придется... побыть здесь вдвоем.

В темноте есть свои никому непонятные плюсы. Например, что выражение лица сложно рассмотреть. Пару раз, от нечего делать здесь, проходя мимо полок сталкивались, расходились и опять. В итоге надоело и я взялась за свое любимое занятие.   
Выверенные движения. Иглодержатель в правой руке, Все точно, привычно. Накладывать швы для них – это как писать шариковой ручкой. Обыденно. Ноги скрещены, спина чувствует холодные стены. Вечер, а ты сидишь здесь на полу прохладном и… штопаешь банан. Портишь хирургический материал и фрукт. Привычка. А я не успела сегодня пообедать.
Стежок.
Мне нужно расставить точки.
Потянуть. 
Мы те, кого «strangers» называют. Незнакомцы. А если убегаешь, значит это что-то значит. А это ничего не должно значить. 
Захватить.
Нужно что-то с этим решать.
До приезда сюда я хорошо спала. Может потому что знала, что ты отчаянно… непонятно где. А теперь знаю точно, что до твоей палатки от моей ровно 87 шагов. Нет, я не отсчитывала специально, просто это все  к разговору о привычках. Я не топталась на пороге, и я не слежу за тобой. Случайность. Наши жизни это одна большая случайность.
Не могу я здесь спать.
Непрерывный шов в одну нитку – всегда получалось идеально, она и правда в свое время могла гордиться тем, что в этом была лучшая.
Ге даже головы не поднимает, когда чувствует шаги, когда кто-то подходит ближе, макушка чувствует взгляд [ты стоишь где-то в противоположном конце, между стеллажей с лекарствами, а я чувствую даже в темноте. Раздражает.] Вытягивает, тянет на себя осторожно, с какой-то непонятной для себя нежностью.
Только едва взглянет, уголки губ приподнимутся. Да, выглядит странно. Сидеть на полу в халате, зашивать банан и делать вид, что такое в порядке вещей. Может быть сейчас отличное время все расставить по местам и перестать уже... метаться. Наверное, самое время назвать тебя по имени.
— Было бы печально, если бы у нас были пациенты на искусственной вентиляции. С такими перебоями электричества. Что? Не волнуйся я все простерилизую. Это меня успокаивает. Как и нахождение в операционной. Иногда хочется, знаешь ли, побыть в каком-нибудь холодном и лаконичном пространстве, где точно знаешь, что делать. Здесь и думается проще. У меня свои способы релаксации. Не знал? Ну да, не знал, конечно, при тебе мне не было необходимости когда-либо таким заниматься, — не отрываясь от своего занятия, сосредоточенно и плавно двигая кистью правой руки. — Я почти закончила. И вышло неплохо, — Ге встает с пола, выпрямляет спину. И теперь-то наконец можно посмотреть п р я м о.  — Никогда бы не подумала, что встречу тебя в таком месте. Вот в какой-нибудь Швейцарии, где тебе вручают премию за вклад в развитие медицины вполне. Но не в Индии, — устало, усмехаясь как-то г о р ь к о. В темноте не разглядеть.
«Поедешь в Питтсбургский университет, получишь премию Диксона. А я… а я надену маленькое черное платье и буду хлопать громче всех.  А пока я могу просто тебя поцеловать?» 
— Наверное поэтому, нам в интернатуре говорили не заводить служебных романов. Чтобы потом не было неловко, что думаешь, Джун? Или лучше доктор Сон? Ты скажи мне, потому что я до сих пор не знаю. — Ге облокачивается об стол. — Я не изменилась. Я все еще хочу поехать на Великие озера, взяв трейлер, или на Ниагарский водопад. Я все еще сижу после работы в баре у Джо, катаюсь на пароходах и привлекательно смотрюсь в операционной. А еще я не хотела сюда приезжать. Интерны и медсестры болтливы обычно. Так что я думаю ты знаешь, почему я вообще здесь. Нечем похвастаться. Да. Да... — зачем-то повторяя это дважды. Голос глохнет.
В глазах разбитые звезды все еще просвечивают. Операцию под названием: "Расставание" мне провели без анестезии. В руки себя возьми, Хе Ге. Возьми же. Возьми и подойди. Докажи, что все равно. И подходишь. Действительно подходишь. У вас одинаковые белые халаты, одинаковые порезы на душах, одинаковая по сути боль. Просто каждый эгоистично думает, что его боль сильнее. И подходя ближе, останавливаясь перед твоим лицом в этой темноте и славливая дыхание практически.
Сердце, давай обойдемся без тахикардии. Сердце страдать так, как уже страдало... не надо. Больше такого не надо, слышишь, сердце?
Взгляд проскользит по воротнику [у тебя теперь нет пятен на халате или я просто в темноте не наблюдаю?]. Чуть ближе и заметит нитку. А когда-то постоянно выдергивала торчащие нитки аккуратно и говорила: "Так опрятнее, а сам не дотянешься". И сейчас тоже выдергиваешь. Это так просто взять и... обрезать все. Оторвать окончательно.
— Оторвала, — сообщаешь. — Я... — и на один предательский миг голос дрогнет и замолчишь. Кратковременная потеря рассудка. "Я слишком хорошо помню как было хорошо. И еще лучше помню, как было плохо, чтобы такому поддаваться". И кажется можно было бы подойти еще ближе, чтобы прямо в лицо выдыхать. А это ведь и правда ты. И правда Джун. — Я...
Говорить тяжело почему-то и дыхание становится спертым. Может быть это все чертов Алекс с его поцелуями может быть это просто агония умирающего. Я все хотела спросить... я многое хотела спросить. Почему мы расстались? Почему Канада? А ты счастлив? Не хочу думать, что счастлив. Это несправедливо по отношению к трем годам моего лишения свободы.  — Я выхожу замуж. За Тома. Тома Престона. Ты должен его помнить. Впрочем... ты ничего мне не должен... Так что давай не будем испытывать неловкости. Я тоже больше не буду убегать. Я просто хочу спокойно доработать этот месяц. Ты вернешься в Канаду, я в Новый Орлеан. И когда включится свет я стану просто твоей временной коллегой. Так что это в последний раз. Давай это будет в последний раз, когда я назову тебя по имени. Хочу определенности. Да ты ведь и сам толком не знаешь, что со мной делать, так? Я просто помогу. И скажу, что ничего.    
«я тебя люблю» - это исчезает.
ты понимаешь, что «я тебя люблю» исчезает?
все самое драгоценное, даже моя память о наших красивых днях, наша прошлая жизнь – вся эта драгоценность
вся она исчезает.
все это счастье растворяется и проходит как сон.
наши улыбки, наш смех, память о нашей любви – все это исчезает. или исчезнет. это неизбежно.
Вспышка. Свет появился наконец. И как только свет появляется. Отпрянешь в сторону. И не было этого дыхание в дыхание. Ничего не было.
— А вот и свет. Скажите мне, если соберетесь в город. Я поеду с вами. И подумайте над диагнозом мистера Кэрна. Доктор Сон. 
http://funkyimg.com/i/2DqBy.gif
Урок номер 3: «Обманывать плохо...»
Остановка сердца.
Отрезать. Зашить. Закрыть.

«...Когда мы проходили интернатуру в  хирургии, нам говорили, что необходимо всё отрицать. Мы отрицаем, что устали, мы отрицаем, что нам страшно, мы отрицаем то, насколько сильно хотим преуспеть. Но самое главное, мы отрицаем, что мы отрицаем. Мы видим лишь то, что хотим видеть. И верим в то, во что хотим верить. И это действует. Мы так часто врем себе, что через какое-то время сами начинаем верить. Мы так часто все отрицаем, что иногда не можем распознать правду, даже когда она у нас перед носом. Иногда реальность незаметно подкрадывается и кусает нас очень больно. И когда прорывает плотину, нам остается только плыть. Мир иллюзий - это клетка, а не кокон. Мы не можем лгать себе постоянно. Мы устали, мы напуганы. Отрицание не меняет правды. Рано или поздно, но нам придется отказаться от отрицания и встретиться с миром лицом к лицу. Отрицание - это не река, это целый океан. Так как же нам в нём не утонуть?...»

0

4


http://funkyimg.com/i/2DwMa.gif http://funkyimg.com/i/2DwMb.gif
Нас разделяют сантиметры. Нас разделяет пропасть.
Любовь загорается и тлеет. Судьба подкидывает сухие поленья.
Что будет, если вспыхнет вновь и навеки?

Когда осознание достучится и развеется густой туман, станет совсем невыносимо. Бежать от чего-то, бежать замкнутый круг и возвращаться к точке старта. Безумие. Он слышал шаги позади, чувствовал рядом и видел отдаляющуюся спину. Растеряв самого себя по пути, игнорируя всех, кто пытается окликнуть, уходит прочь. Натыкается на мальчишку с разодранной рукой, хмурит брови, облекаясь в этот суровый, угрожающий вид невольно. Бесполезно что-либо говорить – не поймёт. А изнутри раздирает. Несправедливо. Смешно и не смешно одновременно. Хочется смеяться и вопить от безысходности. Однако, всё не настолько п л о х о. Серьёзно. Им овладевает страх. Страх самого себя. Страх. Сердце сжалось слишком болезненно и уменьшилось в размерах. Мускул, благодаря которому мы живём. Всего-лишь мускул, никчёмный, а столько б о л и.
– Будешь дёргаться, останется шрам. Хотя . . . он и так останется. Шрамы красят мужчину, знаешь, да? Всё равно не дёргайся! – прикрикивает, поднимая глаза на смуглое лицо, выражающее одно сплошное любопытство ко всему миру. Слишком бесстрашный чтобы бояться непонятных выкриков и нахмуренных бровей какого-то непонятного человека.
– Если ты меня не понимаешь, это даже плюс, здесь нет бармена, которому можно выговориться. Считай, это оплата, – осторожно касается сухой кожи ватой, удерживаемой щипцами, замечает, как друга подрагивает. Последний раз она дрожала на первом году интернатуры, но теперь последним разом станет эта секунда. Страх. Страх перед собственными чувствами. Огромное любопытство в тёмных глазах, которые широко раскрыты и глядят прямо. Взгляд ко взгляду. Уголки губ тянутся. За стенами кто-то шаркает кроссовками, звенит бокалами, выкрикивает что мясо сейчас превратится в кусок угля. Улыбается мальчишке, с минуту где-то сидит неподвижно, потом снова берётся обрабатывать царапину.
– Приходи если захочешь, у меня с собой запас апельсинового сока. Теперь точно смотреть на него не смогу. А ты хороший слушатель, – отматывает лейкопластырь, почти на всю длину руки.  – Долго не ходи с этим . . . как бы это . . . это надо снять . . . завтра, – получается довольно интересно с американским акцентом, но хотя бы знакомые звуки ребёнок улавливает и очень жизнерадостно кивает головой.   – Нехорошо если кожа не будет дышать, поэтому сними. Тоже не хочешь идти туда? Как я тебя понимаю, – выбивается тихий вздох, ладошка касается волос, снова улыбка.

Мы не хотели сталкиваться, верно? От этой неожиданности сердце встрепенулось, глаза раскрылись шире. Я теряю дар речи, когда вижу тебя. Всё ещё теряю. Тогда потерял, и сейчас тоже. Подталкиваю мальчишку вперёд, отвожу взгляд следом за тобой. Ухожу. Снова. Да, милая, мы оба не привыкли. Прошло слишком мало времени чтобы привыкнуть. Снова.

Джун крутит в руках алюминиевую кружку, погружаясь в трясину задумчивости. По правде говоря, растягивать мысли в бесконечность он не любит. Конкретность и определённость всегда выглядели привлекательнее. Эта девушка тоже, но ни она, ни он не догадываются что его сердце надёжно заштамповано. Н а д ё ж н о. До сих пор ни единого варианта, ни одной идеи. До сих пор не знает, что между ними: обида и злость? Равнодушие и холод? Безразличие? Заводит в тупик. Невозможно за столь короткое время определиться. Пытается читать по глазам, но не находит того, что было раньше. Смотреть друг другу в глаза – смело. Кто-то из них смелее, у кого-то острая нехватка мужества. Звон алюминиевых кружек. Самая неловкая улыбка за всю его жизнь.

Если ты хотела, чтобы я о чём-то подумал . . . Увы, ни единой мысли.
Я надеюсь, у тебя всё хорошо.

– Сработаемся, – коротко, сквозь повседневную улыбку, потому что окружают взгляды. Джун терпеть не может слухи и сторонится тех, кто имеет привычку обсуждать за спиной. Не дать повода. Представить чистый лист. Улыбнуться. Они привыкли мыслить схемами. Они выполняют схемы, подразумевающие неожиданные повороты, оперируя пациентов. Месяц и всё вернется на свои места. А было ли всё на с в о и х местах?

Мы о б а хотели сбежать. Я пытаюсь не придавать этому значения, но это что-то значит. Будь мы безразличны друг другу, чего хотели бы?
Доктор Сон. Оборачивается машинально, отвлекаясь от разговора, усмехается. Гитары определённо недостаточно, чтобы быть вместе больше года. Классика не спасает. Забыть аккорды, забыть песни, забыть вечера, когда она кутается в плед, а он пытается подыграть сверчкам в траве. Звёздные вечера и костры. Разговоры по душам. Они успели многое сделать в м е с т е. А теперь каждый шаг отдаётся резью внутри, сбивает выбранное направление, сносит с дороги куда-то в бескрайнюю пустыню. Потеряться. Найти ориентир. Вернуться. Эта схема будет работать весь месяц?

Я не хочу думать о тебе. О нас.
А ты сидишь напротив.

Каждый новый взгляд вынуждает сердце вздрогнуть, каждый новый взгляд уничтожает ориентиры. Боязно, когда их не останется, рискуешь потеряться в л ю б в и. Люди настолько упёрты, что будут отрицать очевидное до самого конца. Это лишь начало. Отрицать ещё не поздно. Узнаёт с в о ю Хегё, в которую без памяти влюбился. Узнаёт глаза, сияющее миллионами звёзд. Первая встреча. Моментальное поражение. Всё нежданно повторяется. Дрожь по телу, огни в глубине его глаз. Отрицай всё мозгом, отрицай сознанием, но один гулко бьющийся мускул за одно с действительностью.  Безумие продолжается. Она уходит – он выдыхает, склоняет голову и закрывает глаза. Он самый последний дурак на планете, но всем своим существом желает спросить: зачем улыбнулся? Зачем посмотрела снова так . . . обезоруживающе?

Зачем снова свела меня с ума?

Взгляд падает на джинсовый пиджак [её пиджак], и как-то резко подрывается с места, хватает, игнорируя вопросительные взгляды. Нашёлся повод пойти следом и задать свои глупые вопросы? Или, нашёлся повод остаться на минуту вдвоём? Ему пришлось изменить своим вкусам и любимым, белым футболкам, меняя на тёмно-серые, а она, кажется забыла. Рукой крепче сжимает грубоватый джинс, глазами ищет, оглядывается по сторонам. Темнеет спешно. Однако её тяжело не заметить, на возвышенности и с протянутой к небу, рукой. Секунда – испуг, вторая – широкими шагами вперёд. Получится притворяться? Играть в безразличие, надолго? Он уже взволнован, позабыв обо всём напрочь, идёт к ней.

Остаться внизу – это слишком скучно для меня.
Девушки без колец на безымянном пальце – слишком скучно для меня.
Моё глупое сердце неизменно считает, что мне нужна только ты.

Джинсовый пиджак всё ещё в руке, лицо без эмоций, нерешительность сковывает. Она уходит. Короткий, едва заметный кивок. За спиной приглушённый выстрел хлопает. Они привыкли круглые сутки слышать что-то подобное, и однажды вынимали пулю из человеческого тела. Всё становится привычкой. Один простой урок: любовь не должна стать привычкой. А ты позволил. Ты чего-то ожидал от своей привычки. Она у х о д и т. Остановить. Отпустить. Остановить. Отпустить? И всё слишком быстро-неожиданно происходит, или он примороженный, реагирует медленно. Крылатое существо появляется из ниоткуда, из тёмно-синей гущи, крепко цепляется за светлую одежду. Рвётся помочь, но останавливается на секунду, выгибая бровь. Неисправимая. Улыбка возникает сама по себе. Смешок подползает к горлу, но сдерживается. Выпускает из руки куртку.

Было приятно услышать именно твоё «Джун».
Я всегда любил, когда ты проговаривала моё имя.
Это будто сближало.

Он ухватывается за тельце летучей мыши, отрывает пальцами острые когтики, несмотря на всё сопротивление и угрожающее шипение. Животное сдаётся, порхает в сгущающуюся темноту, а они снова вдвоём, без третьего лишнего, без любопытных глаз. Они снова не в самом удобном положении. Пошатывается, удерживает равновесие, но рук не поднимает – опущены. Ловит её аромат, её тепло, ощущение «рядом», касания, безумно любимые. Лишись окончательно рассудка, это закончилось бы иначе. Но кто-то снова делает что-то первым. Шаг вперёд или шаг назад. Тихий хохот вырывается.
– Подожди . . . ладно, надеюсь тебе не будут сниться летающие монстры, – смотрит ей в спину, говорит себе под нос, всё равно не услышит. Слишком быстро, решительно у ш л а. Она была такой, он любил такой, и не хотел принимать другой. Мой тебе совет: не меняйся. Ты очаровательна. Поднимает с земли джинсовую куртку, тяжело вздыхает, неспешно спускается. Когда-то завязывал ей шнурки, когда-то дарил цветы, когда-то накидывал свой пиджак на плечи. «Когда-то» не стоит принимать близко к сердцу и постоянно обдумывать. Прошлое бессмысленно. Не стоило брать её джинсовый пиджак. Причина пересечься вновь.

Я хотел подойти к тебе, но ты постоянно сбегала. У меня не так много смелости, чтобы остановить тебя или пойти за тобой. Я много чего хотел, но мы довольствуемся приветствиями и рабочими разговорами. Меня ничего из происходящего не смущало. Тот документалист оказался славным парнем. Может быть, ты не в моём вкусе, но контраст, противоречия и абсурд – это немного часть моей жизни. Сон Хегё, откуда тебе знать, какие девушки в моём вкусе?

– Не нужно стоять так близко. И почему ты взялась помогать мне? Я в состоянии наложить швы, самостоятельно, – на последнем слове делает акцент, одаривает Дженни холодящим взглядом. Он из тех, кто предпочитает завоёвывать, а не быть завоёванным. Даже если это становится проблемой и преградой к счастливой личной жизни, п л е в а т ь. Плавно, не спеша, продолжает в полном спокойствии зашивать довольно глубокую рану на плече пациента. Шум в широком кармане, помехи и сквозь, знакомый до боли голос. Останавливается. Рука застывает в воздухе. Не более трёх секунд, иначе взгляд этой девушки изменится на более говорящий. Три секунды и нужно выбраться из оцепенения. В её глазах только зависть и обида, в лёгкой форме б л а г о.
– Закончи раз пришла.

Раздвигается дверь, а за ней очередная ловушка. Снова всё пойдёт не так, и он уже опасливо смотрит, делая шаг вперёд. Мягко закрывается.
– Мы получаем то, что нам дают. Особого выбора нет, но мы можем устроить проверку, – пожимает плечами, забываясь или вполне осознанно, подходит ближе. Странно, осознанность будто побеждает. Он хочет подойти ближе и не пытается это скрыть от самого себя. А потом растворяется в голосе, смотрит слишком внимательно. Думает далеко не о гидроцефалии, скорее о женщине с именем Сон Хегё, скорее всего, считает себя её ошибкой. Перебои. Привычно. Темнота. Совершенно привычно. Слышится его тихий вздох. Руки скользят в карманы, отходит в сторону, голову опуская. Широко усмехается.
– А у вас интересные подопечные, доктор Сон. И правда, – голос тихий куда-то срывается, усмешка соскальзывает с лица. - . . . вдвоём . . . – наверное, я хотел этого, а теперь не уверен. Если забыть обо всём что было, забыть о своих противоречивых чувствах, можно вполне спокойно переждать э т о. Можно скрестить руки на груди, принять удобную, расслабленную позу, опираясь о стеллаж с разными коробками и упаковками, и просто наблюдать за действом.
Долго не протянешь, не простоишь, непонятное желание куда-то двинуться, что-то сделать. Нервы играют. Он то расхаживает, то всматривается в наклейки на коробках, то пинает воображаемые камни носком белых кед. Дышать глубже. Дышать. Не думать. Он выбрал тактику, захотел держать всё в себе и быть обычным. Самое время проверить, насколько успешно. Быть обычным порой сложнее всего, сложнее любых других ролей. В конце концов, если обычный, значит может подойти ближе, может заговорить, может в с ё. Ставить рамки и убирать – бесконечный процесс.
– Приятно это узнать, – не было необходимости? Каким образом она вынуждает пожалеть обо всём снова? Пожалеть о каждом своём действии и слове, о каждом взгляде и вдохе в тот день.
– Я сбежал . . . – снова– В какой-то момент появилась зона комфорта, стабильность, и никаких вкладов в развитие медицины. А потом . . . побег, – зачем-то понадобилось объяснить, и слабо улыбнуться.  – Тебе неловко? Я думаю, неловко должно быть мне, а ты женщина. Ходи с гордо поднятой головой, – а мне будет неловко за двоих, хочу, чтобы было так.  – Без разницы, Гё.
Он слушает и неосознанно улыбается. Снова. Ему хочется улыбаться, когда видит и слышит её, когда узнаёт, что ничего не изменилось. То, во что влюблён – осталось. Живи с этим. Жалей ещё больше о потерянном. Всё это давно не твоё.  – Ты похорошела и стала ещё красивее. Вполне есть . . . чем похвастаться, – серьёзно, он не шутит.
Голоса глохнут. Рассмотреть друг друга невозможно. Он не находит в этом плюса ситуации. Когда хочешь и не можешь. Невыносимо.
Давай, моя милая девочка, докажи, что счастлива без меня. Докажи, что я тебе безразличен, постараюсь поверить, постараюсь убедить себя в том же. Мы оба холодно смотрим друг на друга. Докажи это. Покажи мне, что можешь дышать ровно, можешь укротить сердце и контролировать себя. Ты можешь, а я слабак и сдаюсь. Когда ты близко, я перестаю дышать. Когда ты смотришь на меня, перестаёт дышать весь мир. Давай доказывать что-то друг другу до последнего. Хотели поставить точку, но если ставить, то шариковой ручкой, а мы использовали будто простой карандаш. Иначе, почему она будет постепенно стираться?

Взгляд медленно скользит вниз, медленно по её лицу, по шее, на которой оставлял горячие поцелуи, а потом срывается в темноту от безумных мыслей. Пятен нет. Пятно на сердце. Большая дыра в душе. К чему такие выражения? Неожиданно чрезмерно чувствительный, поддающийся навязчивым воспоминаниям. Темнота плохо действует. Хегё ещё хуже, когда стоит рядом. Отрывает. Нитка тихонько трещит. А он, дурак, воспринимает всё б у к в а л ь н о. Действия, взгляды, слова ничего не должны значить, но значение придаётся на автомате. Хмурит брови и смотрит исподлобья. Наивное сердце принимает как должное, помнит объятья и поцелуи, полагает что прошлое повторится. Разум твердит другое. Здравый смысл на стороне разума. Смотрит пристально, желая услышать продолжение, эти паузы кажутся слишком длинными. Удар. Почему было больно? Должно быть, безразлично. Почему захотелось отрицать? Нужно принимать реальность без труда.

Ты думаешь, в таком положении я могу трезво реагировать?
Ты думаешь, приятна я новость?
Когда ты т а к близко.

– Почему . . . ты говоришь мне об этом? – я бы хотел узнать в последнюю очередь или не узнать вовсе. Голос всё ещё спокойный, тон ровный, взгляд потерянный, но в темноте не в и д н о.  – Будто предупреждение . . . – окончательно потеряно.  – Между нами ничего нет уже три года, поэтому, я думал . . . – так и должно быть.  – Хорошо. Хорошо, Хегё. Я избавился от дурной привычки спорить, всё так и будет, – всё правильно. Душно здесь, хочется на воздух, хочется перестать делать из себя обычного, хочется честности и конкретности с самим собой.
Ничего. Ничего. Н и ч е г о. Аптечный блок приобретает привычные очертания. Свет вспыхнул. Лицо без эмоций, не без усилий. Она отходит, даже не отходит, отпрянуть и отойти – разные действия.
– Забавно, если я тоже буду звать вас «доктор Сон», но что сделаешь. Я понял вас. Поздравляю . . . со свадьбой.

Решение принято.

Где-то семь утра, где-то поднимается солнце, своими прожигающими лучами предвещая жаркий день. Полоса светло-жёлтого света по спине [футболка тёмно-синяя], белая обувь теперь серая, в руке джинсовый пиджак, в другой кружа с кофе [варил на костре]. Без понятия, почему не отдал раньше, ведь возможностей было более чем достаточно. Остальные ещё спят. Судьба ответственных старших – вставать раньше. Однако сегодня был ещё один повод. Подходит к её палатке. Судьба такова – сталкиваться постоянно. Благо кофе не пролилось. Молча протягивает пиджак, за ним кружку, изображая наполовину серьёзность, наполовину равнодушие. Впрочем, не в а ж н о. Отводит взгляд.
– Это не знак внимания, это просто кофе, потому что времени мало. Мы же всё прояснили, верно? Отлично. Тебе . . . вам нужно в город? Я собираюсь ехать сегодня, через минут десять. Успеете собраться? – долго не думает, не хватало только растягивать и ждать, осматривает её полностью, разворачивается и уходит. Я не пытаюсь показать своё неодобрение этого брака. Я пытаюсь просто существовать, не отменяя первого. Рюкзак закидывает на плечо, надевает солнцезащитные очки, и быть может, не из-за яркого солнца днём, а из желания надёжно скрыться.

– Вы не ошибались, у нас достаточно пациентов, таких тяжёлых лучше отправлять в больницу. Мы можем заехать по пути и решить всё. А вам до сих пор не хватает уверенности . . . в своей правоте, – желаешь того или нет, оно будет вырываться, прошлое будет напоминать о себе. Невзначай ты будешь связывать настоящее с ним, а потом мысленно выругиваться и давать пощечины. У него просто необходимость разговаривать за рулём, иначе, молчание выбивает и делает только хуже. Дороги местами терпимые, местами похлеще американских горок. Где-то двадцать раз они столкнулись плечом о плечо, раз двадцать сердце сжималось и билось куда чаще обычного. Проклятые дороги. Дыши. Дыши. Справишься. Город переполнен населением, определённо, на дорогах вечные пробки, столкновения машин и упёртых верблюдов, иногда где-то посредине длинную пробку создаёт огромный слон, действительно слон. Туристы гоняются за коварными мартышками, расхаживают с фотоаппаратами, беззаботные, счастливые, не познавшие ещё всех «прелестей» выбранного отдыха. Наблюдая за нелепыми сценами, Джун цокает языком, качает головой, поправляя спадающие очки.
– У меня есть для вас плохая новость, – не смотря в её сторону, разглядывая обезьян, которые напрочь отказываются отдавать туристу фотоаппарат.  – Совсем забыл, сегодня день, когда наш центр расширяет границы своей добродетельности. Мы должны ездить по деревням и выполнять кое-какую работу. Вам, конечно выбирать, поехать со мной или вернуться в одиночку назад. Дорогу запомнили? Сомневаюсь, что такси вас выручит, – тем временем обезьяна разбивает фотоаппарат, Джун усмехается, переводит взгляд на дорогу – пробка наконец-то продвинулась. Медленно, но верно продвигаются в центр города, на более цивилизованные, более чистые улицы, где припаркованы новые автомобили и раскиданы порядочные заведения. Проехав несколько метров, резко тормозит, вытягивает руку и положив ладонь на её лоб, прижимает к спинке сиденья [дабы лучше видно было, безусловно].
– Я уверен, вам нужна связь, там написано «free wi-fi» и должны же быть у них холодные напитки. Мы приехали, доктор Сон, – отстёгивает ремень безопасности [необходимость здесь], выходит, направляясь прямиком в кафе. Смахивает на что-то европейское, обставленное по современным меркам, с неплохим меню и кондиционером. Прохладно. Главное, безусловно, доступ в интернет. Окинув взглядом Хегё, Джунки заказывает у кассы что-то приближенное к привычному, на завтрак. Это она успела должно быть, выпить его кофе.
Потягивает из трубочки тархун со льдом и большим количеством мяты, смотрит на неё внимательно, пока занята телефоном. О бесплатном вай-фае не соврали.
– Вы решили, как быть дальше? Поедите со мной или . . . – взгляд внезапно скользит ниже, касается сверкнувшего кольца. Отставляет прозрачный стакан, смотрит теперь в окно. Невыносимо. Только, что именно? То, что именно Том? Или то, что она выходит замуж? Он представляет её замужней женщиной и ощущает жуткое раздражение. Должно быть безразлично, а получается наоборот. Остаётся лишь зомбировать себя, вторить постоянно, монотонно: мы никто, мы незнакомцы, нам плевать друг на друга. Н и к т о. А ему очень хочется перейти на «ты», очень хочется пошутить или сказать, что в лучах солнца она невероятно красива. Желаний слишком много. Все запретные.
– Мы же коллеги, это нужно сделать. Сегодня цель – деревня . . . вот она, – раскладывает небольшую карту на столе. – Чтобы туда попасть, нужно пройти через лес. Говорят, ничего страшного, дети ходят из деревни в деревню. Выдам одну тайну, – оглядывается по сторонам, резко сокращает расстояние, приближаясь к её лицу.  – у меня есть пистолет, заряженный, – взглядом по лицу, подозрительно мягко-нежным, словно они вернулись в тот автобус, и он впервые поражен красотой одной девушки. Поражен. До сих пор.  – Приходится выживать. Мы доставляем что-то вроде гуманитарной помощи, как настоящие волонтёры. Осматриваем и обучаем детей. Мало пользы от составления учебной программы, поэтому хорошо если дети запомнили хотя бы одну цифру или букву. У меня есть некоторые учебники. А, вы ещё думаете? Подожду в машине, – может, ты хочешь позвонить ему, или побыть в одиночестве. Снова уходит, колокольчики над дверью зазвенят. Хлопает дверцей, ударяет кулаком руль, сжимает губы в тонкую полоску. Запутано и сложно. Лучше бы молчала, лучше бы сказала что угодно, только не это, терзающее теперь дням и ночами [ночами особенно].

Я, без сомнений за тебя порадуюсь, если ты счастлива с ним. Ведь я не претендую на роль твоего жениха, ты давно не моя, и мы договорились быть п р о с т о коллегами. Почему же я улыбаюсь безумно? Почему же воздуха недостаёт и лёгкие иссыхают? Устроить сцену. Закатить скандал. Спросить всё, что хочется. Не позволено. Наложили запреты. Не будем ломать стереотипы. Временные коллеги, а потом всё как было. Свидания вслепую и выпивка у кровати.

– Подумали? Правильно, мы договорились не убегать. Это всего на один день.

Волосы, атакуемые тёплым ветром. Стекло опущено. Скорость превышена. Всё только начинается. Уже. Уже устал бороться с самим собой. Запах солнца. Песочные облака. Музыка из его плейлиста. Молчать под музыку легче. Подавление бесконечных вопросов. Давай будем молчать. Давай. Музыка громче. Прости, так сложно смириться со всем этим.
Лес удаётся объехать какими-то запутанными, мудрёными путями, что отнимает больше времени, но никто не боялся нападения диких зверей или местных грабителей, о которых слышали страшные истории. Деревушка под открытым небом, посреди верблюжьего сафари, под взором палящего солнца. Небо светлое, однотонное, едва-едва просвечивается голубизна. Ж а р к о. Мимо коровье стадо, женщина в ярко-красном сари, с палкой в руках. Эти существа умудряются разыскать что-то съедобное среди песка и сухой травы. Верблюды, как и обезьяны – это нечто привычное для местных, а Джун всё ещё не привык ко всей экзотике местности. Насыщенные краски пестрят, слепят, солнце печёт. Чуть дальше круглые, квадратные и прямоугольные домишки, накрытые соломой, раскрашенные зелёными, жёлтым и белыми красками. На натянутых верёвках сушится одежда. Под тенью одного из немногих деревьев, отдыхают люди. Какие-то мешки, повозки, корзины с бананами, манго и кокосами. Слишком отличается от того прохладного кафе. В этих местах встречаются дикие туземцы, антилопы, орлы, змеи и чёрные козы – целый экзотический набор. А если случайно откажется работать GPS – это огромная беда. Риск повышен. Прежде чем выбраться из салона, в котором по крайней мере, тень, Джун постукивает пальцами по рулю и закусывает нижнюю губу, глядя на коровье стадо, заинтересовавшееся машиной. Минута. Вторая. Десять. Пора выходить.
– Нас ждут, выходим.
Их действительно ждал человек, участвующий в волонтёрских программах, временно живущий здесь. Джунки вынимает коробки из багажника, одну нагло оставляет на её руках, другие пытается унести самостоятельно, удерживая подбородком.
– Вы приехали! Мы вас ждали. Добро пожаловать в Тар. Давайте помогу, – парень-американец, что несказанно радует [отважный парень] кидается помочь и забирает коробку из рук Хегё, на что он недовольно косится, едва удерживая тяжёлую гору. 
– Нашёл кому помогать . . . – французский здесь никто не знал? В Канаде он признан вторым официальным. Надёжное прикрытие.
– Что-что?
– Иногда я забываю слова на английском. Ничего.
Сваливает тяжёлый груз, осматривает отчаянного волонтёра. Совсем молодой. Студент. Счастливый. Захотелось спросить секрет его счастья, но слишком счастливых Джун отчего-то не любит. Завидует. Они зачастую беззаботны и живут сегодняшним днём, чего не скажешь о докторе Соне.
– Вы же врачи?
– Да, осмотрим детей и возьмём кровь на анализы, чтобы остановить заразу, если она здесь есть. Сколько детей в этой деревне?
– Семь прекрасных ребятишек.
– Сойдёт . . . то есть, потом откроем коробки. Сначала займёмся осмотром, – снимает очки наконец, кидает на неё мимолётный взгляд и подхватив одну из коробок, вырывается вперёд. Парнишка пожимает плечами, улыбается так широко, широко и солнечно, до тошноты. Бежит следом по песку, сообщая что будет переводить.
На компактном, железном столике [багажник довольно вместительный] раскладывают всё необходимое для сбора крови, и Джун косится в сторону собравшихся, любопытных детей. Тёмненькие, испачканные, грязные, но очаровательные дети с большими глазами оттенка чёрного шоколада. 
– Сколько раз в год они моются?
– Вся деревня ходит на речку раз в две недели, как-то так. Но знаете, в речке всякая зараза.
Делает вид, будто не слушает, но к сведению принимает, отворачивается к столику, раскладывая пробирки. Семь человек не так уж много, если их двое, можно было справиться быстро. Да только. Никто не обещал им отпуск и благоприятные условия. Детей выстраивают в две очереди. Один остаётся стоять между рядами и хлопать длинными ресницами. Седьмой.
– Доктор Сон, возьмите его себе. Даа, я не джентльмен и не умею брать кровь как вы, – мельком улыбается, подзывает к себе первого ребёнка, усаживает на стул. В тени дерева можно ж и т ь. Добродушно. Эти дети, и даже взрослые редко видят белых людей, а тем более тонкие иглы, пробирки и прочие инструменты. Любопытные глаза окружают. Нужно просто делать свою р а б о т у. Но невозможно устоять когда малыш глядит на тебя и даже не подозревает, что с ним будут делать.
– Будет немного больно . . . пора прекратить врать про укус комарика. Не надо это переводить, – резко останавливает парня-волонтёра, протирает руки влажными салфетками, сухими, и после натягивает медицинские перчатки.

Детскую ручку тоже хорошенько протирает салфетками, берётся за комок ваты в спирте, трёт и между делом, поглядывает на Хегё. Работать с тобой было приятно. В служебных романах всё же, есть свой плюс. Мне безумно нравилось наблюдать за тобой в операционной. Сейчас тоже. Подкладывает под локоть специальную подушку. Перевязывает среднюю треть плеча резиновым жгутом.
– Переводи. Нужно повторить за мной, сжать кулак и разжать, сжать и разжать, – смотрит на ребёнка, показывает на своём кулаке, получает кивок и радостную улыбку без двух зубов. Удивительный мальчишка.
– А теперь попробуем найти вену . . . не обязательно переводить каждое моё слово, – предупреждающий взгляд.  – Да, у меня привычка озвучивать свои действия и что? – бесит его улыбка, бесит, ещё и плечами пожимает, будто это раздражение впустую. А может, действительно впустую. Когда-нибудь ты тоже будешь счастлив. Большее количество времени отнимает поиск той самой вены, так как одинаково никогда не бывает. Ещё раз обрабатывает кожу ватным шариком со спиртом и берётся за иглу. Снова взгляд на неё. Не важно. Забыть. Забыть и делать свою работу. Вводит постепенно иглу до ощущения пустого пространства, за тем оттягивает поршень шприца, цилиндр наполняются кровью. Снимает жгут, наблюдает очень внимательно за самочувствием ребёнка. Всё же удивительный, терпит, кривится, но терпит несмотря на страх перед неизвестным. Наверное, парнишка-волонтёр провёл не одну беседу перед приездом врачей.
– Я пообещал им игрушки. Вы же привезли игрушки?! О, мне надо помочь другому доктору, простите.
Отскакивает к Хегё, пока Джун заканчивает забор крови. Прикладывает шарик ваты, просит зажать и лохматит чёрные, густые волосы. Примерно всё то же происходит с остальными двумя. Больно. Неприятно. Сердце отчего-то сжимается, когда смотришь на детские лица, пусть делал это тысячи раз, начиная со студенчества. Но время пролетает незаметно. Теперь сомневаешься, что детишки так же охотно пойдут к тебе в следующий раз, или к тем, у кого в руках шприц.
Открывают коробку с игрушками, которых они н и к о г д а не видели, и вовсе игрушек в руках не держали. Совершенно новые впечатления и эмоции, новые ощущения, самая искренняя радость, которую только видел. Застывает на месте, смотрит с какой-то нежность и добродушием. Губы растягиваются в душевной, тёплой улыбке, когда пальцы тонут в запутанных, слипшихся волосах. Пробирки нужно собрать и довезти в сохранности. Немного нереально, но н у ж н о.
– Вам придётся подержать коробку в руках, слишком опасно ставить её на заднее сиденье, – обращается к Хегё, но посматривает больше на счастливых детей. По программе они могут помогать горе учителю обучать и показывать важность образования, и Джун был, на удивление, готов взяться за детские книги, помочь выучить пару букв, если бы не внезапно поменявшиеся обстоятельства. Одна прелестная девочка с пышным цветком в косе, вдруг хватается за головку, мутит, тошнит, падает на землю. А вы оба медики, оба неравнодушные на самом деле, кидаетесь к ней.
– Что с ней? Вы неправильно взяли кровь?! – слишком молодой, слишком шумный, слишком тонкий голос, теперь в панике вопит, а Джунки падает коленями на песок, машинально ищет по карманам фонарик, который непременно, всегда с собой.
– Что это может быть . . . её стошнило . . . она не потеряла сознание, но ей нехорошо, головокружение . . . учащённый пульс . . . – рассуждения вслух, хватается одной рукой за голову, пытаясь лучше думать, глубже оценить произошедшее, но с первых секунд с л о ж н о. Быть может, не опасно, но и другой вариант не исключён – опасно. Теперь точно опасно, и в опасности эти трое.
Рёв мотоциклов, облака из песка и пыли, мужчина с тёмными бровями, грубыми чертами лица, прожигает точно зверским взглядом. Местных правил они знать не могут, местных отношений семьей и просто людей – тоже. Они знают т а к мало. Волонтёр пытается подсказать что лучше отойти от девочки, сам пятится назад, а Джун хватается за её руку лишь крепче. Раз. Два. Три. Тяжёлое дыхание рядом. Его поднимают за воротник и хорошенько вмазывают по лицу. Назад отлетает, но шустро приходит в себя, поднимаясь на ноги. Девочке плохо. Снова рвёт. Бледнеет. Незнакомец стоит рядом, не позволяя шага сделать, не позволяя приблизиться. Тревожные симптомы. Возможно, отравление, возможно что-то куда х у ж е. Ей плохо. Напряжение сковывает. Жарко. Взгляд от девочки к мужчине, снова к ней, внутри всё переворачивается, сжимается. Ситуация совершенно непонятная, он ясно осознаёт, как врач, лишь то, что надо осмотреть.
– Что вы делаете?! Ребёнок в опасности! Вся деревня в опасности! Переводи давай, что ты стоишь как вкопанный! Кто это вообще? – Джун умеет срываться, но сейчас от искренности и желания помочь несчастному ребёнку, который пять минут назад радовался игрушкам. Волонтёр переводит, незнакомец отчего-то бесится ещё больше. Раз. Снова рвёт и теперь желчью. Два. Ручонки подрагивают. Три. Не выдержит. Ни она, ни он.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2DwNV.gif[/float] – Хорошо, вы меня вынуждаете принять меры. Угрожать полицией бессмысленно, да? Тогда буду вместо неё, – вынимает надёжно запрятанный пистолет, это ведь, была не шутка. Когда Джунки заявил, что ему выдали оружие, капитан Роджерс [лучший друг] испугался всерьёз и взялся учить, ради сохранения безопасности в обществе. Теперь он может хвастаться своими некоторыми умениями, перенятыми у военного. Правда, не сейчас, не в момент, когда серьёзная опасность нависает здесь над всеми. Вытягивает руки, пальцы на курке – готов выстрелить.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2DwNU.gif[/float] – Ты отойдёшь от ребёнка или я зажму курок. Стреляю так себе, поэтому не знаю, куда попадёт пуля. Отойди от ребёнка. Ты собираешься переводить? – голос холодит, ровный тон, крепче сжимает пистолет. Ничего не чувствует. Ни страха, ни волнения, ни опасности. Смотрит в глаза. Начинает отсчёт. Мужчина медленно поднимает руки и делает шаг в сторону. Джун за ним, держит под прицелом.
– Ты можешь осмотреть её?
Это была просьба. Если ты расслышишь просьбу в ровном, холодном тоне – я буду вечно благодарен тебе. Мы должны спасти ребёнка. Мы должны. Ты говорила, что не по собственной воле приехала сюда. Но я знаю, ты не отступишь. Ты никогда не отступала.

one love. one day.

0

5

[►] Austin Percario – Fix You (Coldplay Cover)
Он сказал, что я хорошо выгляжу. Что я похорошела. Он сказал это в темноте аптечного блока и на этот раз пахло вовсе не одуванчиками, а стерильными бинтами, ватой и едкостью лекарств, которые спасают жизни. Похорошела. В темноте, возможно не разглядеть ничего и можно делать какие угодно комплименты, верно? 
Стала красивее. За эти три года. Похорошела – значит хорошо жила. Серьезно, Джун? Это ты серьёзно сказал своим особенным голосом, в котором буду различать каждый перелив, каждую смену интонации. Ты, черт возьми серьезно? 
В моей голове тысячи фраз, сказанных прямо с утра, которое пахло запахами ночи, смешавшиеся а себе запахи моих духов и твоей туалетной воды [но сейчас мы пропахли лекарствами и обидами насквозь не осталось]. Эти фразы сопровождались поцелуями осторожными, будто вопросительными, будто спрашивающими разрешения, но на самом деле тебя оно никогда не заботило, а я с этим смирилась, я разрешала тебе полностью себя: обнимать до хруста в грудной клетке [просто сердце трещало, а ты помнишь как оно трещало?  Ты замечал, знал, что в твоём присутствии бьётся сердце даже с правой стороны? Не замечал я отвечу за тебя и поставлю точку, только дай мне ручку. Дай мне чёртову шариковую ручку и покончим с этим, слышишь?], целовать так, чтобы потом задыхаться [я говорила, что если продолжишь в том же духе, то я лишусь чувств, а ты утверждал, что именно этого. И добиваешься]. С тобой я верила каждому твоему слову и чувствовала красивой, желанной ж е н щ и н о й. Ты говорил мне громко, в полголоса, шепотом и срываясь на восклицания. Ты говорил, что лучше нет и не будет. Ты говорил, говорил, приучил к своему голосу и потом… ушел. И когда ты ушел ты забыл закрыть за собой дверь и меня просквозило, продуло. Ты – навсегда [я думала, что навсегда, слышишь, я так думала, я почти смирилась, а ты говоришь, что похорошела], я – насквозь. 

— Поздравляю со свадьбой, говоришь? 
Похорошела – значит стала ещё лучше чем была, проживая самые жуткие несколько лет в своей жизни. Похорошела – значит у меня всё было хорошо. 
http://funkyimg.com/i/2DEoT.gif http://funkyimg.com/i/2DEoU.gif
Осколки битого стекла, треснувшая рамка фотографии, которую смахнула рукой нечаянно, ещё толком не отойдя от снотворного. Белые таблетки ничем не пахли [моими слезами пахли, моими слезами пропиталась вся квартира – каждая подушка и одеяло], хаотично разбросанные по ковру. 37 минут прошло. 37 минут как 37 лет. Голос секретаря шефа – Адель звучал так доброжелательно сообщая такие страшные вещи. «Таким часто на месте не сидится. Не сказал тебе разве?». Уволился, уехал. Тупой вопрос: «Почему?». И снова не в тему, ведь обычно нужно спрашивать «куда». Нужно спрашивать «куда», если хочешь вернуть, если хочешь ринуться на другой конец света, если хочешь найти не зная направления. Но в голове звенело лишь «уехал» и ноги не слушались. Ступни резались о битые осколки разбитого стекла души, но было не больно. Первую неделю было совсем не больно. 

— Между нами ничего нет? И правда нет. Ничего нет. 
Теплый кафельный пол в ванной комнате ощущаешь всем телом, щекой прижимаясь, уставившись взглядом в одну точку [кажется на корзину с грязными бельем]. Горы грязного белья, на тебе самой последняя чистая футболка, волосы грязные. Его руки запутывались в них, пропускали между пальцев пряди, его губы целовали в макушку, пока сосредоточенно коротко подстригал ногти коротко. «Прости, не думаю, что ты мечтал о девушке с такими ногтями». У хирурга не может быть маникюра. Усмешка на красивых губах и покачивание головой. Запрокидывать голову и наблюдать за ним вот из такого положения: «Я и не ожидала другого ответа». Пол ванной будто магнит, сердце бьётся медленно и монотонно, в дверь настойчиво стучатся. 
«Ге, выходи. Уже вечер, тебе нужно поесть».
«Ге, прекрати, давай поговори с нами. Не молчи»
Иззи стучалась, говорила, снова стучалась. Джин стоял рядом, молчал, упираясь ладонями об стол, сгорбившись и склоняя голову слишком низко. Костяшки пальцев белели. 
«Если ты не выйдешь мы сломаем эту дверь – я гарантирую. Ге! Сон Хе Ге! Джин, она воду включила в душе!» 
Сломанный замок, сломанная я, бледный Джин, словно полотно бумаги поддерживающий за дрожащие плечи. Вода стекала по грязной футболке [она все равно пахла тобой], по голове, лицу, плечам и телу. Джин промок насквозь, а потом осторожно вытащил из ванной. Молча вытирал голову полотенцем, молча помогал переодеваться, молча настойчиво заставлял проглотить пару маленьких варёных картофелин. Иззи гремела тарелками, а он в итоге сказал только одно:
«Поплачь». 
Сломанная девочка и парень сломавший дверь [он мухи не обидит в обычной жизни].

— Ходить с гордо поднятой головой? Чушь. 
Для многих, больница - страшное место, враждебное, место, где ждут несчастья. Многие больше любят церковь или школу, или  дом. А я здесь выросла. Пока мама проводила обход, я училась читать в галерее, обедала в кафетерии, рисовала карандашами на старых больничных картах. Больница была моим храмом, моей школой, моим домом, больница была моим пристанищем, моим святилищем. Я люблю ее. Поправка: я любила ее.  
Проговорить «хорошая работа», дожидаясь, пока все выйдут, пока выключаться приборы, пока последний «человек в голубом пропадет из виду». Перебирать хирургические инструменты один за другим, из лотка в лоток. Монотонно. Гремят. Перечислять их названия вслух, будто снова оказалась в интернатуре. Снова и снова – туда сюда. Сосредоточенно до тех самых пор, пока снова не появится Джин пока не перехватит руку. 
«Я не могу вспомнить как называется…»
«Ге…»
«Не могу вспомнить как называется. Джин, почему я не могу вспомнить?» 
«Ты плачешь»
«Я не помню, я не могу вспомнить. Почему не помню?». 
«Это распатор, Ге»
«Он не вернётся. Почему все уходят от меня? Почему он не вернётся? Что я наделала?»

Рассыпанные пластинки, обедать на крыше, чтобы не чувствовать сочувственных или насмешливых взглядов [кто-то считал, что мы не пара, а кто-то даже устраивал спор на то, через сколько расстанемся – интересно кто победил и каков выигрыш], ходить обходными путями [напоминает, напоминает, напоминает], спать не дома, а на кушетках и в ординаторской, помнить каждую свою фразу и каждый последний день, помнить ссоры и скандалы и в первое время быть готовым на всё, если только вернётся. Простить и просить прощения. Первый год. Принять обратно. Второй год. Попытка ампутации. Третий год. 
— Действительно разваливаться на части – это чувство, которое не описать стихотворением или песней, любой историей, фильмом, или чем либо еще, даже книгой – это запутанно, это выходит за все рамки понимания 
Ты можешь обнаружить себя плачущей в пустой ванне в два часа ночи и не иметь ни малейшего понятия о том, как ты оказалась там – болит так сильно, что у тебя происходит приступ.
Действительно разваливаться на части – это когда твое тело уже не храм, а простое общежитие для призраков на двух ногах 
И твои призраки даже не удосужились завести с тобой разговор, призраки не хотят иметь с тобой никаких отношений 
Действительно разваливаться на части – это ад без слов, комната для одного. 
Ну так ты серьёзно, Джун? Я хорошо выгляжу? Я стала ещё красивее? Вот уж не ожидала. 
— Отлично. Спасибо, что согласился со мной. Прекрасно!

Ночь. в это время суток обычно все спят. но мне кажется, я разучилась. уже не помню, когда нормально спала. я чувствую себя уставшей, в последнее время совсем ничего не радует. на вопрос как дела, мне проще сказать "все отлично", чем объяснять причину своего состояния. и она не одна, их слишком много. пусть некоторые из них считаются пустяком, мелочью, но если их несколько, они уже имеют свой вес. думаю, вы понимаете, о чем я. не знаю, когда все это началось и сколько будет продолжаться. я устала от того, что люди приходят в мою жизнь и уходят, оставив лишь воспоминания и боль. Думаю, они не осознают этого. Не осознают, что своими поступками разрушают чью-то жизнь. Я уже давно поняла, что в этом мире у всего есть срок годности. у кого-то три дня, а у других три года. Или год. дурацкая привычка - привязываться к людям. знаю ведь, что ни к чему хорошему это не приведет, но все равно продолжаю надеяться и наступаю на те же грабли. 
забавно, не так ли? 

Засыпал медицинский городок. Злилась ты. На что ты злишься? И раз все равно злишься, значит в душе ты чего-то ждала. Ты ждала, что заспорит. Ты не хотела легко. Просто. Слишком тихо, слишком безразлично. Эмоции заглушают разум. Ты сама не знаешь чего хочешь, Ге. И не имеешь права злиться, потому что ты сама оторвала нитку. Месяц. Месяц и клянусь – я не стану вспоминать о тебе. Думать о тебе. Я забуду как ты выглядишь и глазом не моргну. Я не буду с тобой сталкиваться…
...пока не столкнусь нос к носу на следующее утро с запахом кофе и деланного равнодушия. Пока не получу назад в руки свой джинсовый пиджак, о котором, если честно даже не вспоминала все это время, а теперь принимаю из твоих рук. Голос, выражения лица, манера – поменялось все, и выходящая из палатки Кэтрин поинтересовалась на ухо: «Не поделили что-то». Остаётся благодарить бога, что все новенькие не в курсе. Что сюда не поехали мои друзья или старые знакомые. Благодарю тебя боже, ты хотя бы от скабрезных шуточек меня избавил. 

Она только что умыла лицо, с подбородка все ещё стекали прозрачные капли, собираясь у края, а через шею было перекинуто полотенце. Джун выглядел куда более готовым и практически собравшимся, удивительно конкретным [впрочем нет, узнаю тебя, ты точно также ставил перед фактом, когда планировал выходные]. Десять минут, чтобы хотя бы переодеться. Десять минут, а он в футболке, которую ты не видела и не помнишь. Зато я помню другую футболку , которую я нашла глубине своего шкафа. Ты надевал ее,  когда оставался у меня на ночь. и я клянусь, что мне слышался твой смех дальше по коридору. мои пальцы касаются слегка поношенного рукава. и я вспоминаю самый первый раз, когда ты  надел ее. почему-то, в этой футболке ты казался еще красивее. Ты казался в ней собой, а ты ведь никогда не стеснялся быть… собой.  поэтому она пахнет тобой. пахнет нашими воспоминаниями и любовью. твоими искренними чувствами и моими мягкими прикосновениями. Да, верно. Загляни ты ко мне в квартиру снова ты бы обнаружил, что я не сменила кодовый замок [и это не потому что я ждала тебя, мне просто тяжело запоминать слишком много паролей] и открыв шкаф сообразил бы, что последним мужчиной, ночевавшим в этой квартире был… ты. Там нет вещей Тома, потому что мы не торопимся и потому что некуда. 

Мне должно быть по сути плевать что на тебе надето. Разговор в темноте все ещё в голове, пальцы режет все та же оторванная нитка. Самое время назвать тебя «доктор Сон» [мне кажется, даже когда мы только познакомились я так тебя не называла]. 
"Урок номер 4: «О проблемах уважительного обращения»  
К старшим коллегам нужно обращаться на "вы". Они опытнее и знают больше вас. Они не ваши друзья.
Ге хорошо улавливает твердое: «Это не знак внимания», принимая кружку с кофе, и зачем-то раздумывая над тем, что именно поменяло все сильнее: Том, который всегда казался до безобразия правильным или ее «ничего со мной не делай». Губы обжигаются то ли о нагретый край кружки, то ли о сам кофе, который торопливо выпивает. Залпом. Внутри становится горячо, от непонятной злости, которая теперь очевидно пришла на замену неловкости [но может быть во всем виноват кофе]. Первыми под руки попадаются шорт темно-зеленые с пуговицами вместо замка, слегка болтающиеся на талии, но потом руки цепко выхватят из разбросанной по кровати скрипучей кипы платье. Не потому что консервативна, носишь юбки строго до колен [Том говорил, что с возрастом приходится остепениться и ещё говорил, что правильная юбка она всегда ниже колен. Ты говорил, что нужно садить в тюрьму тех, кто пытается контролировать длину женских юбок], а потому что Индия и потому что… пуговица на шортах оторвалась. Пора вспомнить о карме и сходить к отцу Джонатану в ту церквушку на холме [шутливо хотели венчаться там. Хорошее было у нас чувство юмора], признаться в грехах. Признаться в том, что похмелье причиняет меньше боли, чем разбитое сердце. Признаться в том, что уже практически у алтаря стоя, будучи готовой произнести всевозможные клятвы, в какой-то темной комнате на одну единственную секунду [желая показать, что все не так] забыла обо всем напрочь и мямлила свое «я» долго и неуверенно, пропадая в глазах, голосе и запахе одновременно. Думаешь, я не помню все те дорожки поцелуев по шее, ключицами и плечам, упрямому подбородку. Мы выпивали до дна – без вариантов, если начинали. О, нет, даже если разум будет в состоянии забыть, то тело помнит, помнит и рефлекторно все сжимается и я ненавижу себя вдвойне. Всего лишь то т ы. Парень, который сейчас заводит двигатель, мужчина в солнцезащитных очках, парень, который меня покинул. У меня в Новом Орлеане есть человек, который дарил первое время охапки белых роз, подвозил до дома и никогда не напрашивался «на кофе» вечером, не испытывая желания залезть под юбку [не усмехайся и не отпускай комментариев]. Он целовал в руку, отодвигал стул в дорогих ресторанах. Он готовил воскресные обеды, показывал чертежи нашего будущего дома. Он же идеальный, а я с чего-то ради позволяю своему сердцу биться быстрее из-за тебя. 

Ещё один поворот, заставляет ее вжаться в автомобильное кресло и ухватиться за ремень безопасности. Узкие дороги, никаких заграждений и тем более разметки. Обрывы с одной стороны – горы с другой и не понятно, что лучше – свалиться в пропасть слева или же попасть под камнепад справа. По этой узкой дороге умудряются ездить автомобили в оба направления. Мимо на какой-то бешеной скорости проносится грузовик, Ге возмущённо выдыхает вслед: «Вот же, возомнил себя Шумахером!», а потом косится на Джуна и замолкает. Так вот, что там про Тома ещё? Я должна думать про Тома, о Томе и точка. Думать о том как мастерски он готовит индейку на День Благодарения или о том, что никогда не исчезнет из моей жизни без предупреждения. Да-да, ведь такие как Том не исчезают просто т а к. И мне не нужно думать о тебе, мне не нужно вас сравнивать. 
Я смирюсь. Я смирюсь с тем, что оттирать пятна от кетчупа я буду не с твоих рубашек, собирая все слова. А потом вспоминаю, что Том педантичен и аккуратен и чтобы такое пятно появилось на его рубашке нужно, чтобы пошел дождь из кетчупа. 
Я смирюсь с тем, что не с тобой отправлюсь в свой законный отпуск в трейлере на Великие Озера, чтобы там сидеть у костра, кутаться в плед и лениво реагировать на страшилки, которых никогда не боялась. Засыпать под потрескивание дровишек, просыпаться, когда солнце едва-едва пробивается сквозь тонкие белые занавески. Просыпаться на узкой трейлерной  кровати и улыбаться  от невозможности выпутаться из объятий не пледа, а любимых рук. Ах да Том более… цивилизованный отдых. Бали, может быть Мадрид. Венеция или Париж. Отели с «все включено». Экскурсии и фотографии с Эйфелевой башней на ладони, чтобы выставить в Facebook. Ладно, на озера как-то в другой раз, так? Впрочем, если попрошу он согласится. Пусть я и слышу его мягкий голос, особенный тон [будто с ребенком]: «Ге, милая. В пятизвездочном отеле намного комфортнее». 
Я смирюсь, что не твои губы будут целовать, прожигая звёздные дыры по всему телу, захватывая, прижигая и отпуская. И ни разу поцелуй не походил на предыдущий, схемы отбрасывались к чёрту. Правила тоже [пусть мы и хирурги и в работе у нас все исключительно по…правилам]. Точнее, Том вообще вряд ли будет так целовать. Все выверено, будто по инструкции по сборке велосипеда. Но, если честно я ведь этого и хотела. 

Как можно использовать слово смирюсь для замужества? 

Его голос выбивает, заставляет перестать вертеть кольцо на пальце, привлекая излишнее внимание, пропуская что-то мимо ушей [мимо нас снова проехала какая-то фура и слишком громко сигналила] и улавливая обрывки. Кажется речь о мистере Кэрне. Гидроцефалия. Пациент с гидроцефалией, Ге. И только сейчас, пожалуй начинаешь понимать, как же… смешно звучит это «вы». Театр абсурда. Будто оба начинаете претворяться. Театр одного актера. Но я ведь этого и хотела? Самообман. Ладно, хорошо. Это было бы то, что я хотела, если бы "ты" перестало быть сближающим. Я упрямая, мне слишком тяжело признавать, что твое вчерашнее «будет забавно» оправдывается. И ещё тяжелее признавать, что… что слышать «ты» привычнее все ещё. 

— Я всего лишь не хочу действовать в обход вам, доктор Сон, — пытаясь звучать холодно, звучать отрешённо и по-деловому. Но почему-то получается скорее резко, будто пытаешься прекратить разговор. — И потом вы мне так доверяете? Как врачу? У меня привычка за всеми перепроверять. Люди склонны ошибаться. 

Почему все, что я говорю звучит так двусмысленно пусть двусмысленности я и не вкладываю во все это? 

Ге откроет окно, выглядывает. Лицо ловит теплые потоки воздуха, подбородок касается руки. Чем ближе к городу – тем больше машин, людей, хинди, людей в сари и вполне себе повседневной одежде, бесконечных туристов с камерами. Мальчишек, которые пока влипаешь в пробку протирают стекло поспешно, чтобы получить свои несколько долларов платы и купить у торговцев сладкий лёд. Постоянно пахнет фруктами. Слонов фотографируешь, потому что «нужно что-то показать с поездки». Телефон приветливо мигнет и оповестит, что смог поймать как минимум пару столбиков связи. А если удастся словить Интернет, то будет совсем прекрасно. А вообще здесь даже… любопытно. Шумно, многолюдно, пробки будто в Нью-Йорке, водители ругаются с пешеходами, рикши самые настоящие. Дороги в городе лучше, чем за его границами [но местные дороги действительно сближают, потому что мы сталкивались тринадцать раз плечами, четыре рука на руке оказывалась, ещё два раза ухватывались за один и тот же рычаг – я посчитала каждое наше столкновение и похвалила себя за выдержку – я ведь ни разу не отреагировала и ничем не показала, что это вообще что-то значит], но асфальт все равно кое-где покрыт трещинами. Хохочут туристы – ровно до того момента, пока фотоаппарат не превращается в гору железок, оказавшись несъедобным для обезьян. А вы не замечаете, как усмехаетесь оба. А вы не замечаете, что у вас улыбки похожие. А вы не замечаете, что точек нет и везде продолжают стоять сплошные вопросительные знаки.
И пока они стоят в этой пробке, которую совершенно не ожидала увидеть здесь [хорошо-хорошо, немного недооцениваю Индию] твой телефон успевает разорваться от уведомлений и сообщений, которые дошли только что. Иззи, в основном это сплошная Стивенс, которая то присылает фотографии из бара Джо, подписанные грустными смайлами и: «Без тебя выпивка не та», то просто рассказывает о собственных операциях, в которых ты ничего не понимаешь – гинекология не твоя стезя. Фотографии новорожденных, фотографии Иззи в платьях с ценниками в несколько сотен долларов [не купит] и бесконечные вопросы: «Как ты там?», «Когда прочитаешь сообщения дай знать, что ты жива». Несколько смс от Джина. Усмехается, представляя, как он их печатал и стирал, а невозможности подобрать правильный оборот речи. «Аккуратнее с солнцем». Улыбаешься, читая все эти наконец дошедшие смс-ки, как-то радостно, находясь в непонятной эйфории от долгожданного общения с родными, обернешься снова на голос со своим невинным: «Что-что?». 
— Если скажу, что запомнила, и не поеду, то вы отправите меня пешком?  - выгибая бровь, пытаясь поймать эмоции на его лице, пытаясь понять шутит или серьёзен. Темные очки, спокойный тон голоса. И чего мы ожидали от встречи друг с другом? Чего вообще можно ожидать от людей с клеймом бывших на лбах? Вроде как чего-то именно такого. — О таких вещах обычно заранее предупреждают…- как-то несчастно, успев нарисовать в голове тысячу и одну картинку дизентерии, соломенных крыш и инфекционных заболеваний. Да, ты девочка из цивилизации. Да, он мальчик, который всегда мог взять и сорваться. Том не может так. Потому что это Том. А Джун мальчик, который никогда и ни о чем, собственно не предупреждал. — Выглядит так, будто у меня нет выбора, - буркнет, утыкаясь в телефон и только теперь замечая сообщения от Тома [он даже звонил, но я упорно не понимаю… зачем?]. В каждом мерещится слово «свадьба». Ты пытаешься улыбнуться. Подготовка, торт, встреча с родителями [разумеется е г о родителями и это кажется десятая]. Постоянное «будь осторожнее», бесконечные «я скучаю». Неловко даже временами, когда кажется, что скучаешь меньше. 

Рука на лоб кладется, резко прижимая к спинке сиденья, а она не успевает толком уточнить: «Что за…», остаётся только беспомощно коситься, пока он с деловитым видом разглядывает вывеску какого-то заведения. Теперь удастся словить вай-фай, потому что дзен словить с таким стрессом и теплой ладонью на лбу как-то нереально. И почему все люди придают такое большое значение прикосновениям? Тактильные ощущения – у нас слишком чувствительные сенсоры. 
— Раз мы приехали и вы не проверяете температуру у меня, то… можете уже убрать руку? – терпеливо. 
Джун не станет открывать тебе дверь [стоит пошутить про лакеев? Нет, не стоит], в голове пометка о том, что Том бы открыл. Нажать на ручку, отстегнув ремень открыть дверь – легко. И потом, именно так ведут себя незнакомцы. Все правильно. Чертовски верно. 
И снова «доктор Сон» звучит как тонкий фарс, шутка. Это не серьезно. Это смешно, после года отношений, поцелуев и клятв начинать называть друг друга на «вы», когда вы наедине. Ге ощущает это всей кожей и всем существом отказывается клоунадничать. Кто продержится дольше? 

На столике остаётся его недопитый тархун. Пахнет мятой [от тебя тоже теперь будет пахнуть мятными листьями, так?]. Он любил мяту. Если так подумать, то я знаю о тебе тысячу мелких фактов о тебе вроде «на каком боку спишь» или «сколько сахара кладешь в кофе». Но я не знаю о тебе банального: «Где ты родился?», Кто твои родители?». Все нормальные пары это знают. Впрочем… не мне жаловаться, ведь я тоже никогда не рассказывала о семье и была благодарна, что ты не спрашивал. Мы справились как-то и без этого. Нам было хорошо и так. А теперь выходит, что… ничего мы друг о друге не знаем. А теперь уже и поздно узнавать. Но на лице все ещё сохраняется теплота сокращённого расстояния и удивительная мягкость взгляда, когда говорил про…кажется про пистолет. Да не важно про что просто взгляд такой… каким хочется запретить смотреть. Снова будет преследовать. Ты оставил за собой звон дверного колокольчика, решение «ехать или не ехать» и свой взгляд. 
— Иззи, у меня не так много времени! 
Изабель Стивенс – красивая, утонченная и высокая, выросшая в трейлерном парке, рекламирующая нижнее белье какое-то время, чтобы оплатить курсы подготовки. У Иззи красивые карие глаза, волосы пшеничные, как у самой каноничной из кукол Барби. Это сейчас они выглядят воспаленно-покрасневшими. В Новом Орлеане сейчас около трёх часов ночи. Ночное дежурство. Где-то на заднем плане виднеются очертания банок с холодным чаем, фантики от шоколадок. Стивенс снова забаррикадировалась в ординаторской. И несётся как в самой правильной и каноничной комедии о лучших подругах целый поток недовольства по поводу «смотри на время», которые неожиданно свернут в сторону «а что по мальчикам?». Иззи говорит заспанным голосом, Ге торопится. 
«Ну да, ты позвонила не для того, чтобы спросить как дела у твоей подруги, а потому что волнуешься как твои больные… Эгоистка. Джин говорит что все нормально. Больше ничего не говорит».
А этого и достаточно. Если ее друг говорит «нормально» это значит, что действительно нормально. Что проверял, несмотря на то, что сердечников намного больше. 
«Звонила Тому? Позвони ему, он заходит периодически. Понимаешь, у меня уже стресс от твоего жениха, я начинаю печь слишком много кексов. Такое чувство, будто он считает, что я знаю что-то, чего не знает он. Джин прячется от него. Слушай, может передумаешь, а? Как представлю, что нам до конца жизни придется пересекаться…»
«Иззи, у меня мало времени… меня ждут. Тебе не нравится Том, но если бы попробовала узнать его получше, то поняла бы, что он очень милый».
«Нет, просто не люблю мужчин, которые волосы зализывают. Привези мне приправ, пожалуйста. Хочу научиться готовить карри. И Джин никогда не признается, но купи ему статуэтку слона. На удачу». 

Мы врачи, проводим по 100 часов в неделю на работе и по 15 часов на ногах. А выходя из больницы занимаем свои руки готовкой, коллекционированием или… у меня нет хобби. А Иззи не нравится Том и он это чувствует, но слишком тактичный от природы, чтобы отвечать на ее иронию иронией. Стивенс шутила, что он просто не знает, что такое ирония, пока стояла у плиты в забавном розовом фартуке с рюшами и пекла в духовке кексы. Иззи печет кексы, когда ей плохо, когда нужно кого-то утешить, когда ей нужно подумать. Она может греметь кастрюлями в три часа ночи и объясняет это тем, что «рассталась с парнем». Иззи постоянно сдергивает капюшон толстовки с головы Джина [они не пара и никогда ей не были – избавлю от лишних фантазий]. Стивенс привязывается к пациентам, детишкам недоношенным, потом страдает, потом снова печет кексы. Сладкое это единственное, что у нее на самом деле получается готовить. 
Да, нормальная невеста позвонила бы жениху в первую очередь, как только появилась возможность и связь. А ты тратишь ее на пациентов, работу и бессмысленный спор о том – какой фломастер будет лучше: фиолетовый или синий. А тебя «ждут» и ты не можешь рассказать даже самым близким кто именно. И не расскажешь. Потому что Иззи скажет: «Не смей поддаваться», а Джин будет молчаливо не одобрять. Они просто все видели. Они просто все знают. 

"Правильно, мы договорились не убегать. Это всего на один день".
Но мы убегаем. Мы все еще убегаем. 

Чем дольше мы находимся вместе, создавая воспоминания, тем сильнее станет боль разлуки. Моё сердце, как хрусталь, способная разбиться от одного лишь неправильного движения и разлететься на сотни тысяч осколков - острых, но красивых. А я не хочу резаться о них снова но… я сажусь в твою машину, на сидение рядом с тобой, слушаю музыку из твоего плейлиста [не слышала эти песни] и молчать. Не желать создавать никаких воспоминаний, но даже простое соприкосновение плечами превращать в эти воспоминания. Обращаться на «вы», в душе называть по имени. Я смотрю на тебя и ничего не могу с этим поделать, но мы все же д а л е к о. Мы расстались и это невозможно исправить. Дважды не вступают в одну реку. Хотя операции и проводят, делая разрез по линии старого шрама от аппендицита. Но нас уже не спасти. Ты прав, мы же прекратили убегать. Ты был прав, ты часто был прав и доказывал свою правоту, но я не умела этого признавать. Вы – звучит смешно. 
Солнце слепит, заставляя жмуриться, щуриться, будто у тебя близорукость и как-то по инерции протягивать руки, принимаю одну коробку на себя и чувствуя нестерпимую жару. Перевалило за полдень и уже, если честно совершенно невыносимо. Волосы почти сразу же начинают липнуть к шее, а ладони потеют вновь и вновь. Под этим солнцем ты начинаешь медленно плавиться, скользя взглядом по красным полотнищам покрывал, развивающихся на ветру, корзин с фруктами, смутных стариков и старушек, опирающихся на посохи и просматривающих на белых пришельцев с каким-то осуждением. Коробка выхватывается из рук парнем, отдаленно напоминающим Джоша - такой же молоденький на вид, беспечный и довольный. Типичный оптимист, рядом с которым находиться даже неловко вместе со своим суровым реализмом [а если взглянуть с философской точки зрения, то и вовсе пессимизмом]. Логан оказался из Нью-Джерси, не был дома н-ное количество времени, колеся по странам Третьего Мира, зная кучу языков и источая дружелюбие. 
«Раз в две недели…» 
Ге прозвали «выдрой» за ее любовь занимать ванную на долгие часы, валяясь в теплой воде и не желая вылезать. Добавляла в ванну пену, пила в ванной улун и читала книги. А тут две недели и раз. Вы видели местную речушку проезжая мимо. Красно-коричневая вода не внушала доверия. 
Удивительный народ. 

Ты не студент-медик, если никогда не ходил с руками в синяках и не получал вопросы по типу: «Вы что…колитесь?». Да, мы колемся. Колемся постоянно и парочками, удобно размещаясь на кушетках. Мы колемся, когда манекен уже не используешь и нужно нащупать вену на руке у терпеливого товарища, который жмурится отчаянно. «Вы почувствуете пустоту». Ну, а ваш товарищ почувствует боль и будет чувствовать ее снова и снова, пока вы наконец не попадете куда следует. У Ге был Джин, который терпел молчаливо и умудрялся подсказывать, направляя руку. В медицинском она успела научиться искусству взятия крови на приличном уровне и теперь, когда перед ней выстраивается ряд детишек, чумазых и любопытных – захочет снова и снова благодарить терпение друга. Она может делать это практически безболезненно. Правда практически для ребенка не считается. Все равно больно, значит нужно плакать, а взрослые продолжают врать, что «укусит комар». Как бы там ни было. 
— Спасибо, доктор Сон. Я почти поверила, - кивая в ответ и улыбаясь вроде как приветливо, а взгляд, который он не заметит или же проигнорирует спрашивает: «Ты издеваешься или серьезно считаешь, что я лучший вариант». – Вставай сюда, - улыбаешься седьмому мальчишке, совершенно не уверенная в том, что он ее понимает. Улыбка располагает, и он встаёт в эту очередь. 
"Вы почувствуете пустоту". 
Когда попадете в вену. 
И когда одним глазом, пока цилиндр набирается темной венозной кровью будешь искоса следить за н и м. Судьба такова - мы отворачиваемся в тот самый момент, когда смотрим друг на друга. Ладно, давайте работать. Доктор Сон. Но я чувствую пустоту. Пожалуй, попала куда следует. 
Первый. Второй. Третий. Морщатся от запаха спирта, а предпоследняя девочка начинает хныкать [все дети, все же одинаковые], откуда-то из-за спины вырастает Логан, что-то говорит на языке, который ты до сих пор не выучила. Девочку звали Аша, у нее были, как и у всех остальных детей большие глаза-вишни, волосы длинные и растрепанные из которых по какой-то инерции убираешь соломку. Волосы нагретые солнцем, пахнущие тропическими лесами, совершенно черные. Как-то невовремя вспоминается пациентка, которая просила "не брить. Нет, у этой девочки все хорошо, нет опухолей в голове. Это просто ребенок. 

— Эй, солнышко, — похлопаешь по щеке рукой в резиновой перчатке. К сожалению, рука тоже сейчас пахнет лекарствами, спиртом и прочим - не приятно. — Это быстро, раз и все пройдет. Ты красавица, солнышко, — глянешь на Логона, тот снова затараторит, заставляя взметнуться длинные ресницы-бабочки, на коже с оттенками золота заиграет рюмянец. Приятно. Прелестная малышка. Вена нащупывается с боку, а не по центру, как обычно. — Да-да, молодец, сжимаешь... — кожа удивительно тонкая, удивительно нежная на самом деле даже несмотря на здешние условия жизни. — ...и разжимаешь. Отлично постарались, — когда кулачок разжимается, а кровь может спокойно наполнять пробирку.  Нужно будет отдать ей ту куклу. Ты видела, среди игрушек куклу. Такую красивую, вроде бы Барби. — Спросите у нее - голова не кружится? Ничего не болит? 

Мне стоило заметить хотя бы что-нибудь тогда. Лихорадочный блеск, который был вовсе не блеском от солнца или же прощупать уже тогда учащенный пульс [который еще выше от испуга стал]. Но было так жарко, так нестерпимо жарко, даже под деревом, на котором одиноко болталось несколько завязанных красных и белых лент. Вроде бы традиция. Ребенок мотает головой, желая поскорее избавиться и от жгута и от шприцев и, быть может от самой Ге, пока та разбирается с последним пациентом, который терпит гораздо мужественнее. Мальчишка. Ге предотвращает попытку съесть вату. Не замечает ничего. Просто было очень жарко. Просто. 

Ге смахивает со лба волосы к нему липнущие тоже и обещает себе состричь челку, пока Джун занимается игрушками. Киваешь рассеянно, не улавливаешь опять смысл и пользуешься тем, что дети, которые тянут руки к коробкам с игрушками напрочь забывшие о недавних неприятностях. И он для них сейчас, пожалуй, и царь и бог. Для нее он, пожалуй, человек, который стирает ее улыбки и здравый смысл. И благодаря которому они появляются. В голове была забавная концепция:  спать в руках того, кого ты любишь, в маленькой квартирке-студии, окна которой выходят на любимый город. На полу стоят пустые коробки из-под любимой китайской еды, и в комнате будет полный беспорядок. Мы будем кутаться в одеяла, потому что спим с открытыми окнами, через которые в комнату попадает прохладный летний воздух и доносятся звуки ночного города. Это будет довольно поздняя ночь, и мы будем знать, что рано утром на работу, но мы все равно будем сидеть в обнимку друг с другом и смеяться всю ночь напролет, зная, что завтра у нас будут другие заботы, но на душе все равно будет так легко, потому что мы справимся с этим, мы справимся с этим вместе.  Мы засыпаем друг с другом слишком часто, потому что мы не можем расстаться и это в этой концепции главное. 
Забавная концепция - нарожать кучу таких вот [хорошо-хорошо, немного других и может быть не кучу] детишек, собирать их в школу, отбирать у них медицинские справочники и может быть заставлять нянчиться с ними интернов. Забавно б ы л о, представлять тебя оседлым и семейным. Представлять, что ты сможешь жить т а к.   
В воздухе летают солнечные блестки-осколки, дети смеются, ты вроде бы улыбаешься снисходительно-ласково и вроде бы мне все еще приятно на это смотреть, но разум поспешно и безжалостно режет: "Ну так уходи. Давай, уходи!". И улыбка снова стирается резинкой. Блестки пропадают. Месяц пройдет, солнце продолжит отскакивать солнечным зайчиком от кольца. Концепции останутся концепциями.  Ведь в реальности мы расстались за... один большой скандал. 
"Вы не пара случайно?" - Логан точно брат Джоша, с которым его разлучили в детстве. 
"Нет. Мы не пара. Мы совсем не пара..." - задумчиво-грустно, продолжая наблюдать за тем, как игрушки постепенно заканчиваются. Снова замедленная съемка, снова замедленные движения, снова потеряться, разбиться, выплыть на поверхность и убедить себя в том, что тебе п л е в а т ь. 

— Ни за что...
Ни за что опять. 
Ни за что снова. 
Ни за что навсегда. 
Врач, который боится боли — это я.   

Логан смотрит удивленно, а ты будто говоришь сама с собой, что является верным признаком шизофрении. Сводишь с ума. Ты меня или я сама себя? 
— У нас по плану учеба. И чему будем учить? Алфавиту или же... — фраза потонет, заглушится глухим ударом о землю. 
Девочку звали Ашей, "надеждой" и у нее были длинные ресницы-бабочки, длинные волосы и.. рвота фонтаном. 

На колени. Фонарики у обоих и это уже неизлечимая привычка. Вглядываться в лицо. Слышать стоны. Понимать - кто из вас лучше приспособлен к неожиданностям. Слышать взволнованные крики, чувствовать толпу и чувствовать, что что-то не так. Кукла Барби в пыли. Взгляды внимательные и будто бы предостерегающие. 
Джун с фонариком, ты пытаешься утихомирить панику волонтера. 
— От взятия крови можно потерять сознание, но она как раз в сознании, зрачки реагируют на свет, она реагирует на нас. Но ей плохо, а можете увести отсюда людей?   
Джун думает и морщится, на лбу появляются складки. Серьезный Джун. И вот сейчас действительно хочется сказать осторожно... 
— Доктор Сон... — пытаясь выдернуть, пытаясь эгоистично получить уверенности себе, что все х о р о ш о. По крайней мере будет. Когда-то именно он и был ее источником уверенности. "Говоришь, я все еще не уверена? Так тебя не было". И если я не верю в нас, то я верю в медицину. И если я не верю тебе, то я верю в тебя как во врача. Всегда. — Ее тошнит...

Мотоцикл вздымает пыль, девочку снова рвет, скоро рвать будет нечем, интоксикацию нужно снимать, а у тебя сердце уходит  в пятки, и ты сама неосознанно поднимаешься с земли на ноги, разгибая затекшие колени и не обращая внимания на свое совершенно нелепое, выдающее тебя: "Джун!". У мужчины от работы, очевидно физической руки неплохо подкачаны, а в удар вложил всю силу, которую мог. Кровь собирается в уголке губ и кровь ударяет в мозг. Разбил. Опухнет. Назавтра уже будет больно, но можно хотя бы приложить лед, а лучше обработать... не о том переживаешь, Ге. И сердце как-то сжимается, когда, несмотря на то, что отбрасывают легко, толкая в плечи так, что слышен хруст [не вывихнули бы тебе ничего...] все равно раз за разом оказывается рядом с побледневшей, в раз измученной приступом девочки. Горьковатый запах желчи. И выхваченный пистолет, заставляющий снова ахнуть и, забывая обо всех серьезных решениях по запретным обращениям сказать снова: "Джун". 
Нет, я и не обратила внимания на холодность и почти что строгость обращения - все нормально. Даже если бы это была не просьба, я бы это сделала, потому что врач. Мне пора перестать вести себя как интерн, но в такой среде... ты лучше меня. Да ты вообще был лучше меня. Я не обратила внимание на "ты". Я только поняла - насколько приятно использовать это самое "ты". 
— Осмотрю. Но умоляю не стреляй в него. Только огнестрела не хватало. У меня нет с собой хирургического набора... — бормочет себе под нос, стараясь абстрагироваться от ситуации и всего. 

Вдох. Есть пациент. 
Выдох. Есть ты. 

— Потерпи, солнышко, — успокаивая, прощупывая пульс на запястье частый, ощутимый. Хорошо, что ощутимый. Уже хорошо. Приоткрываешь челюсть, нахмуришься слегка. Если температура и есть, то незначительная в пределах субфебрилитета. Кожа, не считая бледности обычного цвета, а вот живот...  Детские ручонки в какой-то судороге ухватятся за твои собственные руки, которые касаются поверхности брюшной полости справа. Ее уже не тошнит и дыхание становится слабее. Боль на вдохе. Были бы в больнице - назначили бы срочное УЗИ брюшной, быстро взяли бы анализы и все бы поняли, а так... руки становятся и аппаратом для сканирования и средством постановки диагноза. 
— Логан! У нее до нашего приезда точно не болел живот? У нее ничего не болело? 
— Не знаю... может спросить у ее матери... 
— Ну так спросите! - раздраженно, как с интерном в больнице, который не может правильно ответить на вопрос и несет околесицу. Спину буравит тяжелый взгляд незнакомца [отец?], сердце снова уходит в пятки, потому что в жизни с оружием в руках Джуна не видела. "Скажи мне, что ты не спустишь курок случайно..."  Женщина подается вперед, скукоживаясь под взглядом мужа. Секунда. Третья. Пятая. Тридцать секунд. Молчание. Жмется. Логан повторяет вопрос. Терпение на исходе, а ребенок тем временем все неподвижнее и слабее.   
— Какого же черта... — поднимаясь на ноги, забывая о том, что здесь тебя не поймут, что это не "Оушен Сайд", что здесь нет интернов, врачей, нет твоего халата с бейджем и нет никакого понимания. — Что здесь творится? 
— Понимаете...  дело в том, что не принято. Они не могут позволить осматривать дочь мужчине и не могут позволить лечить свою дочь... иностранным врачам. У них есть свои знахари в соседней деревне. У Аши немного болел живот, наверное она переживала. Когда переживаешь - болит живот, разве нет? 
Святая наивность.   
— Наверное у нее уже давно приступ, — резко прерывая, не желая воспринимать. — Пульс 90. У нее тахикардия. Язык обложен. Скорее всего у нее температура в пределах 37.2-37.3. Жёлчный пузырь не пальпируется, но область его проекции болезненная. Когда делает вдох, то боль при пальпации увеличивается. Печень не увеличена, у нее сильная интоксикация... — Ге не смотрит ни на кого, ни на кого, кто к медицине не относится и смотрит на него. Джун на нее не смотрит, удерживая под прицелом хмурого, разозленного отца, но определенно слышит. — Я бы сказала, что это желчные колики, но у нее тахикардия, вырвало несколько раз, рвота желчью тоже была, боли не такие сильные по-видимому продолжаются уже какое-то время. Так что это не колики у нее острый холецистит. Скорее всего бактериального характера. Возможно лямблии или... аскариды, при такой гигиене не удивительно. Они вряд ли моют руки перед едой. В идеале ей нужно сделать УЗИ, я все же не сканер и даже не гастроэнтеролог... — она поймает взгляд, взгляд говорящий ей "какое здесь узи". В другой бы раз закатила бы глаза и буркнула: "Знаю и без тебя". Но сейчас не время. — Иногда единственным симптомом может быть вздутие, так что никто не обратил внимание. Ей нужно помочь. Все не так страшно и это не заразно. Но ей нужна помощь.     
Мужчина резко гаркнет, Логан вздрогнет. Голос как отрежет, а единственное, что сейчас сдерживает мужчину от расправы это заряженный пистолет, направленный предположительно в голову. 
— Он говорит, что не позволит...
[float=left]http://funkyimg.com/i/2DEoV.gif[/float]— Тогда скажите ему вот что. Если в ближайшее время мы ничего не сделаем, то наше бездействие  может привести к гангрене и перфорации желчного пузыря с последующим сепсисом, шоком и перитонитом. А это значит, что она может умереть пока дождется помощи из деревни, до которой ехать половину дня и столько же обратно! Скажите ему, что его дочь умрет на его глазах за считанные часы и это будет его вина! Мы можем уехать и умыть руки, но как только мы уедем помочь будет некому так поэтому, черт его возьми, пусть не мешает врачам делать нашу работу. И тогда все будет хорошо! Переводите. Слово в слово переводите. 

Преувеличила, конечно. Все не так страшно, не так безнадежно. Зачастую такую простую форму заболевания можно вылечить не прибегая ни к чему радикальному, если вовремя начать. Время. Всем нам нужно время. А ты забыла, когда в последний раз говорила так резко, запальчиво и почти что грубо. Врач не может говорить с родственником больного т а к, но терпение лопнуло, как воздушный шарик, она переживает с л и ш к о м сильно, чтобы быть тактичной. — Пусть ударит меня, — холодно с расстановкой. Чувствуешь, как дернется Джун. Отпустишь теплую ладошку, которая до этого хваталась за тебя, потому что б о л ь н о. Господи, этому ребенку б о л ь н о, а мы тратим время на что-то невероятно бессмысленное для 21-ого века. Ге подойдет к нему. Страшно. На самом деле страшно, что такой верзила ударит тебя [ведь ты всего лишь женщина]. Глаза в глаза. Твердо. Непоколебимо. Он покраснеет, поднятые кверху руки сожмутся в кулаки. — Но мы будем ее лечить. Мы давали клятву однажды. У них есть свои традиции. А у меня есть свои. И я не нарушу их тоже, — обернешься к Джуну. Взгляд смягчается, но не заметишь, как дрожжат собственные руки. — Мы доставляли им какие-нибудь спазмалитики? Нам нужно снять болевой синдром и интоксикацию. Джун, мы задержимся здесь. Как ты на это смотришь? 
А мы с тобой снова на "ты". 
Я никогда не отступала? О, нет, Джун. Ты просто кое-чего не знаешь. Но сегодня. Не отступлю. 

[►] Kainos –  This Love

[float=right]http://funkyimg.com/i/2DEqE.gif[/float]Душный вечер, душные сумерки, душная хижинка с соломенной крышей, по полу которой гуляет ветерок. Пару раз в дверь просовывались головы любопытные и детские, дети видели иглу и пугались снова, улепетывали подальше. Говорят, если появился больной, значит аура плохая, значит что-то не так, значит семье необходимо очиститься, вот и обходят, не заходят [было бы лучше, если бы они просто мыли руки перед едой или, чтобы вода в реке была чище]. В темноте начинаешь видеть все хуже, но у Аши ровное дыхание и сейчас, она заснула наконец. Ее больше не тошнило, но так быстро подобное не проходит. Почти прокапала капельница, которую чудом удалось соорудить внутри дома, а ближе к этому душному вечеру на пороге оказалось пара женщин в сари с серьезно-суровыми лицами и ты поняла, что: "Пора на выход". Пора на выход, но ты не уйдешь, пока точно не убедишься, что острый период прошел и остается только продолжить если что лечение. Ты не уйдешь, но из хижины придется выйти, отпустив вдажную детскую ладонь.     
"Поспите в моем доме. В темноте возвращаться обратно опасно", — предложил Логан, который совершенно, очевидно не обижался на суровость дневного тона. Но он сказал п о с п и т е. Это не уважительное обращение. Это множественное число. Логан американец, он говорит на английском, но почему-то его не понимает. Мне, конечно должно быть плевать. Но нет, мне не плевать. Отпинываешь кусок жесткой красноватой земли, хлипкие шнурки серые развязываются вновь, завязываешь еще раз, наклоняясь. Платье мятое, голова гудит. У платья оттопыриваются карманы, в которых прогремит забытая там коробочка из "Старбакс" с коричными конфетами Barkleys. Отправляешь одну в рот с неудовольствием отмечая - осталось мало. Пара штук. А тебе нравится, что согревают - отлично при простуде помогает. Хочется поесть булочек с корицей, которые печет Иззи, хочется посидеть в прохладной тени лавочки на параходе по Мексиканскому заливу, хочется помолчать на пару с Джином и может быть... может быть подойти к нему. К нему, прислонившемуся ко все тому же дереву. Где-то в отдалении замелькает костер, который развели и около которого пригрелись старички. Дети продолжают носиться за козами с прутиками, пока их матери не прикрикнут грозно и не отправить есть лепешки и похлебку и чечевицы. Закатное солнце золотит волосы, профиль, оставляет золотистое сияние на подбородке. Конфета с корицей жжет небо и язык и почему-то застревает в горле. Все же... мы договорились не убегать, верно? И она подойдет, закрывая солнце окончательно, заставляя приоткрыть глаза. 

— Фотосинтезируешь? — выгибая бровь, усмехаясь, неожиданно-дружелюбно и очевидно вгоняя в тупик. То игнорируешь, то холодишь, то... улыбаешься. Привыкай. Помучить тебя... я хочу может быть. Опустится рядом с глубоким и тяжелым вздохом, поставит на землю чемоданчик. — Меня выгнали. Наверное аура плохая. Или карма. Или еще что, но меня впервые отогнали от больного. Впервые, с тех пор, как чуть не задушила, когда нужно было ключи достать зондом... в первый день интернатуры... — осекаешься, усмехаешься снова, бесконечно устало. Посидишь в тишине, потом еще один вздох, хлопок по коленке. — Ладненько. Мне все равно нечего делать, а сутки нужно за ней пронаблюдать так что... — ударишь по плечу легко. — А если бы у него был пистолет? А ты стрелять-то умеешь? С твоим зрением. За три года безрассудства прибавилось. Повернись, — обе ладони на щеки, вертишь, словно манекен [в университете манекен, для проведения реанимации мы назвали Люком. Люк был символом нашей группы. К чему я это?...]. — Это не знак внимания, это просто антисептик. Я сейчас это делаю как врач, а ты не берешь это в голову. Это жест моей гуманности, человечности и этики, — усмешка прилипшая к губам, как недавно волосы к вспотевшему лбу. В хижине было жарко. На улице было жарко. Здесь вечно жарко. С неудовольствием рассматриваешь ссадину и припухлось. Определенно будет болеть. Может быть и уже болит. — Да, мы снова на ты. Ты ведь первый начал сегодня. "Осмотри ее".  И потом... все это вы похоже на дешевый театр, где ты и я иронизируют. Я уважаю тебя как врача, но не настолько же, чтобы звать на "вы". По крайней мере наедине. И потом, если между нами все действительно кончено, то значит... "ты"… ничего не подразумевает, — добавляешь, извлекая из аптечки пресловутый антисептик, ватную палочку. Следишь за его взглядом. Вертится, но руку собственную перехватить не дашь, в своем странном упрямстве и совершенно неожиданном дружелюбии. Солнечный удар. Перегрев. Нет, просто мы решили не убегать. Просто это... на самом деле это твои губы. Твои губы, которые могли быть насмешливыми, резкими, улыбающимися. И я знаю, насколько ласковыми они могли быть. Меня не волнует, кто еще об этом знал. Знает. Ты мог быть требовательным, а губы все равно оставались ласковыми, пока давали родинкам имена, а мне счастье. 

Еще один уворот от руки, твой взгляд играет в недовольство, твои губы поджимаются. А мой серьезнеет и хватка оказывается неожиданно крепкой. 

— Заканчивай уворачиваться. Сегодня это царапина, завтра столбняк, бешенство и... ты же делал прививки? — вопрос между делом, когда удается удерживать в одном положении. Дергается. Щиплет. Больно. — Все такой же беспечный... Просто сиди смирно. Это сэкономит мое время и мои усилия, которые я трачу. Ясно? — чуть жестче и еще более настойчиво. Уже вечер. В хижинке посреди деревни будет пахнуть травами и дымом. Пальцы будут держать за подбородок не соскальзывая [а ты знаешь, что у нейрохирургов твердая рука, просто к а м е н н а я?], а глаза по лицу скользить. Это было бы романтично, если бы кому-нибудь из нас было дело о романтике. Если честно, сейчас я могу думать только о том, что вокруг много заразы, что в центре нас потеряли и о том, что плохо на тебе ссадины смотрятся. Если честно мне просто нужно делать хотя бы что-то. Если честно, мне все равно насколько близко. Я же сказала - это жест врача.     

Дыхание пахнет коричными конфетами. От рук пахнет антисептиком. Дыхание скользит по лицу. Кожа - это наш самый большой орган. Она защищает и оберегает нас, буквально сообщает нам, что мы чувствуем. Кожа может быть мягкой и чувствительной, очень уязвимой и нежной. Хирургу кожа не помеха. Мы режем ее и добираемся до самых главных секретов. Для этого нужна деликатность и чуткость. Какими бы толстокожими мы не хотели казаться, в нашей коже миллионы нервных окончаний, обнаженных, чувствующих слишком много. Мы пытаемся избежать боли, но иногда это невозможно. И остается только одно - чувствовать. 

— Отлично. Держи конфету. Привет из Америки. Отлично справились, доктор Сон. Но спать с тобой все равно не буду, — понимая всю двусмысленность фразы. Я действительно подумываю о том, что этот месяц можно провести и вот... так. Команда из нас всегда была неплохая. Конфета застревает у кого-то в горле, очевидно.  — Я все равно проверю Ашу. А ты с каких пор стал таким скромным? Обычно это ты смущал людей. Ах да, — вставая с земли, закрывая чемоданчик. Бросая уходя. — Люди же меняются. Три года прошло. 
Тон изменится мимолетно.  И усмешка, сохранявшаяся на лице, испарилась. Но ему улыбнешься. 
— Пойду, они должны были закончить. И лучше бы выехать пораньше отсюда. Если все будет хорошо. 
Спиной. Уходить. Беспечно-безразлично. Непринужденно улыбаться, обрабатывать ранки на коже и показывать, что "все еще все равно и без разницы как близко".  Но как только повернешься этой спиной становиться серьезной, слышать как сердце стучит. Подавлять желания. Отрицать все снова. Лгать. 
Ты - до дрожи в коленках. 
Ты - до вспышек роковых в голове.
Ты - до самого сердца. 

однажды я медленно забуду, как выглядит твоя улыбка, 
⠀⠀⠀и я забуду, как звучит твой смех, 
⠀⠀⠀и из моей памяти пропадет звук твоего голоса, к которому я так была привязана. 
⠀⠀⠀я медленно забуду эту внезапную лихорадку, которую я испытывала, когда ты нежно касался моего лица, пока ты шептал милые глупости мне на ухо, и я медленно забуду то, что мы когда - то чувствовали к друг другу. 
⠀⠀⠀и однажды, я забуду все. 
⠀⠀⠀но, если честно, я не хочу забывать.
Вот в чем дело. 
Я не хочу забывать. Вот в чем проблема. Потому что если забуду... в моей жизни останется слишком мало хорошего.

0

6

Урок номер 5 "Не забегай вперед"     
Нельзя торопиться, но нужно быть расторопным. Так нам говорили в интернатуре. Но слишком сложно найти золотую середину. 

Глохнущий двигатель посреди леса куда как хорошо. Шины прошелестят по каким-то лианам и широким палым листьям, прежде чем машина остановится. Остановится, чтобы очевидно больше с места не сдвинуться. Взгляд на датчик топлива - на нуле. На нуле, черт возьми! 
Вы покинули Тар с утра, когда ты убедилась, что с ребенком все хорошо. Когда ты убедилась, что Логан в состоянии хотя бы поставить укол и намекнула, что врач из центра все равно приедет, только на этот раз более узкого направления. В машине вы снова не разговаривали большую часть времени, может потому, что ты просто хотела спать и постоянно стукалась головой о стекло на каждом крутом повороте и кочке, но усталость брала свое и в какой-то момент даже пожалела о своем "спать с тобой не буду", но потом мотала головой, мычала и радовалась за свою сохраненную гордость и непоколебимость. Последняя коричная конфета рассосалась, от платья пахло дымом и местными травами, а еще влажной землей [пара пятен появилась. Хочу в душ. Хочу принять ванную.] "Хочу в ванную с пеной. Персиковой пеной" - это то, что ты мурчала со своего места, сонная и разморенная постепенно нарастающим теплом. Кто-то из старейшин, как переводил им Логан говорил, что "скоро дожди". Небо слишком чистое. Врачи - самые великие скептики, так что не веришь. 
Я просмотрела и проглядела момент, когда мы таки решили срезать на этот раз через этот треклятый тропический лес. Красиво конечно - джунгли самые настоящие. Красиво, но не со стороны той, кому придется самостоятельно через них пробираться теперь. У меня подошва у кед скоро отвалится. Телефон разряжен, навигаторы в топку. 
Дверца машина хлопнет, а ты запустишь руку в волосу, запрокидываешь голову высоко и жалобно разглядываешь небо - его видно с трудом. Деревья высокие и земля тут какая-то удивительно мягкая и влажная, в которой утопаешь обеими ногами в кедах. Руки бессильно опускаются. По бокам. Дыхание сбивается. 
— То есть мы застряли... Как можно было не проверить бензин? Это же элементарно! Очевидно!  — возмущенно почти, преграждая дорогу тому, кто по твоему виноват. Мы всегда ищем виноватых. — Всегда мечтала застрять посреди джунглей, да еще и с бывшим! - уже совершенно прямолинейно, выдыхая. Над ухом жужжит комар и она всей душой надеется, что не малярийный. Злится. Безумно злится. Безумно устала. — А кто в этом виноват? Проверь мы все в деревне, нам бы дали канистру у них должны быть. У них же есть трактор и мотоцикл! Ты водитель или я? Ой, знаешь, я поняла! - поднимая руки к верху, когда становится совершенно уже очевидно, что выхода из джунглей н е т. Только если на своих двоих, а потом попытаться поймать попутку... где-нибудь ночью. — Я поняла, что Том никогда бы так не поступил, потому что он бы проверил чертов бензин! 
Волосы лохматятся совершенно, упоминание жениха неуместно, но в состоянии близком к отчаянью наступаешь на все мозоли, на которые можешь. Да и на твоего жениха... должно быть плевать. Самое время, посреди джунглей, с рюкзаками на плечах, путаясь в направлениях начать выяснять отношения.  Стоять бесполезно, ждать у моря погоды [бензина] бессмысленно. Влажность и жара убивают. 
"Я говорила, что нужно свернуть направо. Но ты же никогда меня не слушал. Мы и расстались потому что никогда не слушали друг друга! Мы кругами ходим!" 
А мы расстались... почему мы расстались? Отбросив эмоции и обиду, которая сейчас из-за усталости и отчаянья достигла космических размеров... почему? Для этого придется вспоминать, а я... не хочу вспоминать. Я хочу злиться на тебя. Я хочу сердиться, возмущаться, я хочу говорить. Я устала. 

— Кстати, я тут подумала, — перелезая через торчащий из земли толстый корень и спотыкаясь. Конечно, ты лагерный ребенок, которого сбагривали в лагерь, чтобы не видел скандалов, но твоих навыков скаута оказывается недостаточно. Говоришь ему в спину.  — Ты злишься на меня или как?  Злишься, потому что рассказала про свадьбу? Про кольцо? Или про то, что это тот самый "скучный пингвин"? Мне просто интересно. Потому что мне кажется, что ты злишься, хотя злиться должна я! - рукав захватывает паутину и ты брезгливо отмахиваешься. От кед скоро останется только воспоминание. Пыхтишь, лицо краснеет. Кажется, ты уже видела это дерево... — Или почему ты вечно так на это кольцо смотришь? Думаешь не заметила? Оно мне ооочень нравится, — запыхавшимся голосом, будто поставила перед собой цель довести. 
Я хочу домой. Я хочу в центр, в палатку, не хочу быть здесь. Не хочу чувствовать листья в волосах, не хочу потеть. 

— Это можно сказать талисман на удачу, — разглядывая кольцо на пальце так, как никогда до этого в принципе не смотрела. — Не потеряю его ни за что.  Почему... как только мы встретились мы куда-то влипаем? То дверь, то деревня, то это... неудачу что ли ты мне приносишь... — в спину, а потом резко останавливаясь, тормозит. Он тоже к тебе лицо разворачивается. Надоело? Вы оба устали. И вы всегда препирались. Тогда... когда дело подошло к марту. Грудная клетка тяжело опадает и поднимается. Шумный выдох в лицо, а ты осекаешься. — Ч-что? Я не права?
Снимает с твоих волос ту самую паутину, которую даже не заметила. Бродить по лесу в таком состоянии, если честно невыносимо.  Слова в горле застревают, ты сердито, нарочито сердито обгоняешь.  Не реагируешь на голос разума и его голос соответственно. Не реагируешь на "осторожно" и на "тут местность топкая".  Убегаешь вперед, торопишься скрыться, торопишься что-то доказать, торопишься оказаться правой. В расставании виноваты двое. В расставании пары или... когда один не следует правилу "держаться вместе". Так можно и... увязнуть. Провалиться одной ногой куда-то под землю и почувствовать, что выбраться уже не сможешь. А когда попытаешься - равновесие будет утеряно и упадешь всем корпусом. Это не болото - скорее очень густая и тяжелая земля, влажная и вязкая. 

Неловко. Вот это неловко. Неловко. Неловко слышишь? Неловко, что на мой вскрик нелепый ты откликнулся. Неловко, что подаешь мне руку, когда все это время наступала то на мозоли, то просто раздражала. Чувствуешь, как грязь медленно начинает засыхать на лице. Нас спасет чудо. Нас спасет вода, для начала. 

Лесная река выглядит чище той, в которой деревенские купаются, выбора особенно нет, потому что грязь начинает жечь, потому что просто невыносимо пережить то, что у тебя волосы сосульками с лица свисают. Невыносимо наблюдать то, как ты едва сдерживаешь улыбку [еще немного и ямочки на щеках появятся, ей богу]. Вода холодноватая, с наслаждением комки грязи оттираешь с рук, с лица, нырнешь ненадолго [заметка: сдать потом анализы, а то мало ли], вынырнешь, отфыркиваясь. Быть вымокшей лучше, чем покрытой грязью. 

— Ты так и будешь смотреть? - стряхивая капли с волос и наблюдая за его взглядом немигающем. — Ладно, смотри. Мне все равно. Хоть раздевай...чего ты не видел. Меня не напрягает. Просто больше я никогда... — взгляд на пальцы. Чего-то будто не хватает. И Ге к своему стыду даже не сразу понимает чего. Я часто теряла это кольцо. Забывала в кармане хирургической одежды, оставляла на полке в ванной после душа. Я не привыкла носить кольца и в моей работе с ними жутко неудобно. Понимает. Испуганный вскрик. Том так долго расписывал, что это кольцо фамильное. Что это кольцо, которая надевала его бабушка на свою свадьбу. — Кольцо потеряла!

Снова ямочки проглядывают. Смешно ему. "Никогда не потеряю" - было заявлено очень пафосно. Так уверенно и потеряно в тот же день. Оно просто было ей... не совсем по размеру. Постоянно соскальзывало. Большевато. У нее пальцы тоньше. 

— Что я ему скажу... "Прости, я случайно утопила его в реке, пока ходила по джунглям с бывшим…"   
Сдался же тебе этот "бывший".   

— Не смешно. А вообще знаешь что... это же ты виноват! - заявляя почти нагло, но уверенно. — Нет, я серьезно. Если бы проверил бензин мы бы не застряли в лесу. Если бы мы не застряли в лесу, то я бы не упала в грязь, не упала бы в грязь - не пришлось бы нырять и... не потеряла бы кольцо. И если бы ты не сбежал я бы не выходила замуж! - забываясь и осекаясь мгновенно, потому что это уже лишнее. Это безумно лишнее.   

Пауза недолгая, в которую вы просто смотрите друг на друга. В которую вы просто теряетесь. Ты - стоя в воде, шаря по ней беспомощно руками, а он - на берегу сидя. 

— В любом случае, — пытаясь забыть о последней глупой фразе. — Раз мы выяснили, что это ты виноват, то и достать ты его должен. Сделай что-нибудь хорошее, пока моя свадьба не оказалась разрушена. Хватило того, что уже сломалось.      

Ге вытирает воду с лица смотрит исподлобья, а он неожиданно слушается ее. А он неожиданно соглашается. Может все дело в том, что мы пытаемся доказать что-то себе и друг другу? Что способны смотреть друг на друга спокойно, что три года все уничтожили, что вернуть обручальное кольцо ничего не стоит, не важно. 

[►] London Grammar – Hell To The Liars

Остаешься стоять в воде по пояс. Ждешь. Ждешь пока вынырнет. Ждешь, а он не показывается. Круги на воде исчезают постепенно и вода какая-то подозрительно неподвижная. И его нет. Его подозрительно долго нет. 
— Ты отлично плаваешь. Я знаю. Я не переживаю. Совсем нет.
Слишком уж долго. 
Неуверенно прозвучит и как-то треснуто: "Джун?" 
Чуть громче. Ты зовешь. Под толщей воды не разобрать. И куда тебя унесло, пока нырял? А может судорога? Такое бывает. Сердечный приступ. Вода кажется мутной.
— Джун! - уже отчаяннее и злость смазывается предательским волнением. — Хватит придуриваться. Не смешно. Выныривай давай. Джун!
Твое имя срывается с губ, на которых остался слабый запах корицы и тропиков куда более сильный. Озираешься потерянно, а он не отзывается. 

Ты и правда отлично плавал, отлично задерживал дыхание. И имел чертовое чувство юмора, совершенно неожиданно выныривая близко-близко, в сантиметрах от лица. Ге дернется назад, снова теряя равновесие. Рукой по спине, ткань намокшая платья пропускает импульсы. Оказываться в твоих руках так, почти что касаясь лбом лба. Оба вымокли. Притягиваешь. Противоположные полюса магнита притягивается - так мы учили в учебнике по физике. И ты притягиваешь так, что выдыхать приходится куда-то в переносицу. Чертов шутник. Чертов. Чертов. А если бы дыхания не хватило? Зачем я смотрю так серьезно? Зачем опираюсь на твои плечи. Намокшая одежда всегда тонкая. Пропускает. касаясь твоих волос, я остро вспоминаю сладкое томление долгих часов на диванчике какого-то туристического домика. я растворяюсь в терпком облаке из ароматом смолы, мускуса и кокосового масла. Чертов ныряльщик. Вода поддерживает, а ты видимо вспомнил о том, что значит смущать. Не смотри так серьезно тоже. Между нами ничего. Между нами три года. 
— Шути так с Джен. Со мной не надо. Это она от тебя без ума, а не... — всплеснешь рукой, пытаясь вывернуться, а потом почувствуешь как руку перехватывают. 
Я когда-то хотела, чтобы кольцо на этот палец надевал ты. Но года слишком мало. Но... это не ты. Это уже не будешь ты. Это не твое кольцо. 
— Нашел, — как-то горько снова. Мы не умеем быть нормальными. Руки с плеч, выдохнешь и посмотришь равнодушно-болезненно. — Давай выбираться уже. Из этого леса.     
Кольцо жгло кожу пальца. 

Все машины проезжали отчего-то мимо и ты устало и безразлично предложила использовать пистолет, если в нем патронов хватит. Предложила это после того, как очередной легкий грузовичок проскочил мимо. После реки ты как-то притихла, ты как-то ушла в себя, ты как-то не хотела говорить... ни о чем. Ты задохнулась там, будто набрала воды и легкие затопило.
Ге заговорила только тогда, когда перед ними остановился красный, раздолбанный пикап. Водитель ехал в ту же сторону и оглядев их, вымокших уставших и еще подозрительно злых согласился довезти "за так" (объяснился с ним ты. языки тебе даются). Залезла в кузов самостоятельно, не опираясь на руку [было довольно мило с твоей стороны предложить помощь, но обойдемся без джентельменского набора]. Машину трясло ужасно, машина подпрыгивала на кочках, а она намертво вцепилась в края кузова, чтобы не навалиться на него корпусом, чтобы не дать себя поддержать и поймать. Чтобы никаких прикосновений. Чем больше доказываю себе, что все равно, тем больше сближаюсь. Неудачница.
— Ты никогда не думала, почему мы расстались? - глядя в пустоту красивых по сути пейзажей, но замечая в них только пустоту. И не ожидая ответов. — Прости, Джун. Что веду себя, как беременная. Иззи бы пошутила на эту тему. Что говорю одно и делаю другое. Что путаю. Думаю, если бы расстались тогда не так... не вдруг. Не неожиданно. Если бы я поняла, что это расставание, а не подвешенное состояние, то знала бы как себя вести. - взгляд бабочкой взметнется к лицу. Ноги по сену пробороздят. — Поэтому прости. Когда мы с тобой поссорились я думала, что это не навсегда. я и подумать не могла, что всё это будет предлогом. Я хотела, чтобы ты боролся за меня, я хотела услышать, что ты хочешь быть только со мной, а если не со мной, то ни с кем больше, я хотела, чтобы тот прежний ты сказал всему миру, что он рожден, чтобы быть со мной.
Но все вышло как вышло, верно? Потому что... тогда. Мы только искали предлоги, чтобы расстаться. Верно?
- улыбнется слабо. Волосы влажные и недлинные будут виться по вискам и затылку непослушными завитками.
Она будет теряться во взгляде.
Она снова спрыгнет из кузова сама.
Она скажет "спасибо за кольцо" и "хорошо поработали".
А потом пойдет дождь. Затянувшийся на неделю.
Отрезать. Зашить... да к черту все.

Вентилятор над головой равнодушно крутит лопостями. Развиваются волосы, которые так тщательно пыталась отмыть шампунем, который подходит к концу. Перед тобой расписание работы - кого и куда направить. Бесконечные бумажки, которые не любит о н и к которым привыкла ты, когда нужно в больнице координировать команды и других ординаторов. Взгляд равнодушно скользит по столу. Списки лекарств, списки пациентов, едва закончившийся ливень за окном. Дожди каждый день льют, с гор сходят сели, к центру из города зачастую не подобраться. Лекарства снова на исходе. Дождь навевает воспоминания. Дождь навевает меланхолию. Дождь пугает и пьянит одновременно. 
Целовать тебя под дождем и улыбаться в твои губы. Отправляться с тобой на прогулки. Смеяться до тех пор, пока не начну задыхаться. Держаться за руки. Носить твои толстовки и бомберы холодными вечерами. Спать рядом с тобой, потерявшись в одеялах. Пугаться фильмов ужасов, чтобы обнимал крепче [всегда смотрели ужастики в грозу]. Шел дождь.   

Звуки скрипящих тормозов. Сигнал автомобиля и фары слепящие. Разбитое стекло. Красный шарик, улетевший в серое небо и детский плач на заднем плане. Тогда тоже шел дождь...   
— Доктор Сон, у нас проблемы, — Алекс заглядывает в комнатку для собраний с видом мрачнее, чем тучи, которые только к вечеру развиднелись.   
— Что такое Хьюстон... — устало, отрываясь от созерцания папок.   
— Сгорело кое-какое оборудование.  Пара мониторов, навигационная станция... Снова подсадка где-то на линии.   
— Техники?... 
— Вызвал, но когда приедут неизвестно. Тут вечный бардак.  Еще и дорогу засыпало. 
— А я то думала, что за шум был. Снова камнепад. 
И правда. Вечный бардак. С каждым днем, проведенным здесь, с каждым днем проведенным с тобой я... проникаюсь. А это уже проблема. Бардак. Я начинаю вновь привыкать, что выходя из палатки я увижу тебя. Что на планерке я увижу тебя. Что я постоянно буду видеть тебя. И это невыносимо.  Потому что мы договаривались только на месяц. 
А потом, как по заказу залетит Фишер и Майа. Джош бледный и напуганный. Тороторят что-то одновременно. Не разобрать. 

"Там... девушка. Девушка на дороге. Там ее брат. Она в крови, у нее кровь. Ее брат говорит, что из деревни. Говорит, что никто узнать не должен, потому что опасно. Они сбежали вроде как. От ее мужа".   

Мальчишка лет семи. Смотрит просительно, но молча. 

У нее черепно-мозговая травма и вероятно внутричерепная гематома. Эпидуральная судя по неподвижности зрачка. Признаки внутричерепного давления соответственно тоже на лицо – левый зрачок расширен, правый тоже расширяется. У нее судороги и она обмякла. При такой травме велика вероятность сдавливания мозга.   

"Помоги маме, ну пожалуйста, тетя Ге, помоги..." 

— Лобно-височная доля, лобно-височная доля… - бормочешь словно заклинание.   

"Почему мама не открывает глаза?" 

Дождь шел.  Тогда шел дождь и... это было тоже самое.   
— Фишер, слушай меня внимательно. Найди доктора Сона, он уже должен был вернуться из города и скажи ему следующее: "Пациентка, приблизительно 18-19-ть лет. Попала под камнепад. Черепно-мозговая травма. По шкале Глазго 8. Подозрение на эпидуральную гематому в лобно-височной области. Нет, не так... — зажмуришь глаза. Секунда. — Скажи, что я в этом уверена. Частота сердечных сокращений уменьшается. Пульс нитевидный. Ей нужна операция, костно-пластическая трепанация, а мне нужен он. Ты все запомнил?   

— Да... — протягивая и судорожно кивая головой, не сводя глаз с затихшей в своей пугающей неподвижности девушке. — Последнюю фразу так и передать, доктор?   

Мальчуган продолжает держаться рукой за край ее одежды и смотрит немигающе. Повернешься к нему, улыбнешься слабо и надеешься, что ободряюще. — Она не умрет. Не умрет.   
Будто говоришь не ему. Обращаешься к другому мальчику.

"Какой ты врач, если позволила ей истекать кровью?!"
Мотнешь головой. Как было бы хорошо и удобно, если бы люди умели избавляться от собственных воспоминаний.   
— Так и передай. 
Потому что это чистейшая правда. Если я хочу, чтобы она выжила - ты мне нужен.   
"Ты мне нужен сейчас! И всегда, когда ты мне нужен тебя нет! Я не имею право жаловаться или я тебя напрягаю?!"   
Отрезать. Забыть. Жаль, что не работает.   
А ты поймешь.  Джун. Ты правильно поймешь эту фразу. 
— Доктор Сон, а как же... Приборы...   
— А руки на что? Быстрее, прошу! У нас время идет на минуты.   

Фонарик опускается из рук, как только рядом опускается Джун. 

— Он все рассказал? Я знаю, что у нас сейчас ни один прибор нормально не работает. Навигационная хирургическая станция не работает, как и мониторы. Оперировать вслепую это... — взгляд становится будто бы жестче, будто бы упрямее. — Я как никто другой знаю, что ты можешь, — на "ты", напрямую, напролом. — Я была упорной, а ты был талантливым.  Среди всех, кто есть здесь и не только. Я хочу ее спасти. Но у меня шансов на это меньше. А у тебя... есть. У тебя есть глаза и чутье. А я могу быть руками. Я говорю это тебе как врач. И как врач я знаю, что ты сможешь.  Я... я не смогу. Я доктор цивилизации, оперирую при хороших условиях. Это правда. И это не правильно. Но помоги мне. Ее нужно перенести. 

"Потому что когда-то я верила, что ты можешь в с е".   
Как врач - верить тебе.   
Как врач - говорить с тобой.   
Как врач - просить помощи.   
И смотреть... как девушка, которую ты покинул.   
Взгляд никогда не врет.   

Просто спаси не ее, а меня. Потому что все сложнее, чем кажется. 
Потому что мы действительно не так много знаем друг о друге.   
Потому что это ты. 
Поэтому спаси меня... я тону. Заставь меня не слышать этих голосов. 
Ты мне нужен. Ты ведь действительно мне нужен. 
Потому что мои руки трясутся. 

Урок номер 6 "О "тех" людях"
Потому что мы не с теми и не про тех. 
Потому что твой человек это тот, кто никогда не исчезал.
Потому что он твой. 

Мы - врачи. Мы должны лечить людей и мы уверены, что знаем от чего именно: порезы, инфекции, генетические мутации. Мы - врачи. У нас наготове целый арсенал инструментов: антибиотики против инфекции, наркоз против боли, скальпели и ретракторы для удаления опухолей, для устранения угрозы. Но угрозы лишь физической. От всего остального надо защищаться самому.

0

7


http://funkyimg.com/i/2DGnK.gif http://funkyimg.com/i/2DGnJ.gif
бог свидетель,
я бы так много отдал лишь для того,
чтобы почувствовать ее губы на своих.

Солнце согревает, но мне только холоднее. Золотистые лучи всё ещё яркие, но я погружаюсь во тьму. Судьба вынуждает меня жалеть о каждом выборе и действии. Это наказание, за что? Чувствую себя инородным телом здесь, посреди другого мира. Чувствую пустоту. Смех детей, потрескивание веток в костре, запах спелых бананов. Я не хочу тебя видеть, и в то же время, не могу тебя не видеть. Я не хочу снова вдаваться в подробности, откапывать корень проблемы и возвращаться к прошлому. Меня интересует будущее. Быть равнодушными сложнее всего, верно, сложнее всего. Никто не говорил, что это л е г к о. Мы выбираем узкие тропы и сложные пути. Л а д н о.

Жмурится от закатных лучей. Прижимается спиной к стволу большого дерева, закрывает глаза, не думая ни о чём ровно до того момента, когда солнце перестало слепить и достигать теплом опущенных век. Ты издеваешься надо мной? Отвечает равнодушием, уводя взгляд вниз. Злиться – это так по-детски. Поэтому он не злится.  Как-то иначе нужно назвать э т о состояние. Она садится рядом. Теперь полный набор для самоуничтожения. Пусть говорит, говорит что угодно, на это каждый имеет полное право. Свободные люди. Свобода тебя погубит когда-нибудь, если не сейчас. Удар по плечу. Поворачивает голову в её сторону.п
– Тебя это беспокоит? Серьёзно? – без разницы, умею я стрелять и насколько хорошее у меня зрения, всё без разницы. Выражение ярко-недовольное, брови хмурятся сами по себе. Отлично. Отыграйся. Месяца хватит? Он настолько запутан и захвачен своим негодованием, что не чувствует ничего. Может быть, болит, может быть, неприятно. Более неприятно осознавать свою глупость и подозревать, что эта женщина ещё в твоём сердце.
– Я, пожалуй, порадуюсь что ты пришла к этому выводу, – взгляд настороженный, видимо, только дошло что она собирается сделать. Не хотел поддаваться и сдаваться так быстро. Не хотел что-либо чувствовать. Забавная игра – поймай руку и сохрани свою гордость. Проиграл. Надо вытерпеть. Не надо смотреть. Но взгляд невзначай касается лица. Воспоминания касаются сердца. У него всегда всё было проще, тогда почему сейчас всё так сложно? Проще. Отпусти. Выдохни. Люди живут со страшными диагнозами, и с несчастной любовью тоже. Значит и ты будешь жить в любом случае. Жест врача. Джун угомониться, дождётся и ни слова не проронит, переживая последствия жеста в р а ч а.

«Нужно пройти обязательную проверку. Хочу сделать это у доктора Сон».
«Очень симпатичный доктор. Докторша. Я ни на что не намекаю».

Корица. Антисептик. Безумие. Тёплое дыхание. Безумие. Дважды, трижды безумие, потому что всё что происходит, открыто или скрыто, вываливается за какие-то границы. Смириться, чувствовать и утешать мыслью «это надо пережить», единственное что остаётся. И зачем она это сделала? Очень человечный врач. Лучше расхаживать с распухшей губой, нежели с распухшим сердцем. Лучше терпеть это неприятное чувство, а не ощущать дыхание и присутствие того, кто был чистым воздухом в загрязнённом мире. Неожиданно, но чьё-то безразличие легче пережить, нежели его участие. Конфета с запахом корицы. Фантик в руке. Откашливается. Следуя здравому смыслу, стоит помолчать, иначе вырвется изнутри нечто добивающее. Помолчать. На самом деле, жаркий день вымотал. Хорошо бы знать, где доставать новые силы для завтра, послезавтра и всех оставшихся дней. Поднимает взгляд, молча соглашается, молча прячась за равнодушием. Каждый защищается по-своему, каждый желает что-то доказать и сколько это может длится? Бесполезные доказательства. Здесь не суд в конце концов. Она уходит. Беспечно-безразличная. Слишком свободная. Никто, ничего не ставил под запрет. У нас здесь полнейшая свобода действий. Рассматривает фантик. Надо бы выкинуть в мусорное ведро, а не в карман. 

у х о д и.

Он не проверил количество бензина, он не сообщил о своём отъезде, он много чего не сделал, а теперь, точно расплачивается. Судьба тоже женщина, тоже очень капризна. По правде говоря, ничего в своё оправдание не имеет, а ещё ему вдруг плевать – ехать на машине или возвращаться через лес, что намного дольше и опаснее. Просто, рюкзак на плечо и готов идти вперёд, если бы не эта возмущённая преграда. Женщина. Здесь мог бы возникнуть новый скандал. Если бы не озарение и осознание, что отвечать на это не нужно. Не обязан. Не ответь тогда, быть может, не расстались. Сам слишком болтливый и это огромная проблема. Кислотный дождь из слов. Просто смахивай. Просто слушай и откидывай. Пожимает плечами. Да, не проверил. Да, её жених более дальновидный и благоразумный. Правда, Джун поднимает глаза ввысь, к верхушкам деревьев и пытается усиленно связать это всё, не понимая, что к чему сказано. Резко качает головой и молча продолжает идти. Полезнее подумать о том, что лес кишит дикими существами: тиграми, обезьянами, рептилиями и насекомыми, а ещё оленями. Наполовину высохший, выцветший лес, наполовину удивляющий насыщенно-зелёной растительностью, свисающими лианами, в которых можно запутаться и кустами с большими, яркими цветами. Ему нравится запах тропически-экзотический, моментами пахнет сухими листьями и солнцем, в других краях сыростью и разбитыми о землю фруктами. Глубокий вдох, лёгкие расширяются, прохладная тень под зелёным деревом освежает. Не думать. Не думать. Не думать, чёрт возьми. Вырывается вперёд с одним лишь желанием – не думать и забыть. Да если бы! Она, кажется споткнулась. Спиной чувствует, чувствует, что сейчас заговорит. Раз. Два. Три. Сейчас! Останавливается. Снова вдыхает. Оборачивается только наполовину.
– Ты за него выходишь, мне всё равно. Если хочешь злиться, позлись, – может быть легче станет, но лучше умолчать. Затишье перед бурей – это когда плевать поначалу, а потом желание совершить нечто безумное. Он заколдовал себя этим «всё равно» до того, что голос всерьёз похолодел и взгляд совершенно н и ч е г о не отражает. Только усмешка, лёгкая и едва заметная, когда краем глаза видит, как старательно она рассматривает кольцо. Терпение на пределе. Остановка. Снова. Резкий оборот. Слишком близко. Пусть. Слишком, опасно близко.
– Ты очень удачлива, – кивает в подтверждение, вполне серьёзно. – Застряла посреди леса со своим бывшим. Какая удача! Почему тогда твой талисман не работает? Моя неудача сильнее? Чувствую себя вселенским злом. Отлично, – рука в паутине, усталость от всего в глазах, голос стихает.

Маленький ребёнок, не иначе, всё делает на зло. Джун не торопится теперь вырваться вперёд, ступает осторожно, потому что когда-то бывал в таких местах, когда чаще был волонтёром. Разное бывало. Полезный опыт, хорошая практика. А она обгоняет, не слышит, повторять одно и то же из обычного, человеческого беспокойства невыносимо. Хочет застрять здесь ещё на несколько часов? Пусть. Только сердце громким ударом и падением вниз откликается, когда слышит вскрик. Испуг застывает на лице. Руку протягивает, помогая выбраться, потому что . . . Надо ли объяснять?

Падает на влажную землю, участками покрытую зелёной травой. Всё же отвыкаешь от долгих походов, постоянно сидя за рулём и вычеркнув из планов волонтёрство. Не перспективно, не устраивает будущее, очень затратно. А на этот раз интереса ради, и вот последствия – женщина, нырнувшая в реку. Бывшая. Один раз мысленно произнёс и решил более этого не делать. Ужасно звучит, даже в голове. Несколько глотков чистой воды из бутылки, задумчивый взгляд, вперёд устремлённый. Неосознанно смотрит на неё, на фигуру, очерченную плавными линиями. Ткань платья тонкая. Понравилось им это «мне всё равно», теперь звучит на каждом шагу.
– По крайней мере, после этого я не буду чувствовать себя извращенцем. Если тебя не напрягает . . . – на мгновение оба замолкают, на мгновение, перед тем как он вздрогнет от испуганного вскрика. Глаза раскрываются широко, глупое сердце снова берётся колотиться, а сам подрывается. Секунда и осознание. Секунда и желание рассмеяться. Нет, не потому, что она и её громкие заявления смешные. Жизнь смешная. Сдерживается, губы поджимает, глядя на полупрозрачную гладь лесной реки.
– Как остроумно . . . да тебе преступления раскрывать надо!
Если бы, если бы, если бы. Тошно от этого «если бы», честно. Все эти окончания фраз, эта острая приправа вроде «бывшего» и прочих слов, выводит, невозможно выводит. Садится снова, решая, что плевать. Не его проблемы. Пока не встретится со взглядом, пока не попадёт под действия её коварных чар. Значит смотреть друг на друга и забываться, теряться – это нормально? Это издевательство. Набор для самоуничтожения ещё актуален. Он не уверен, что вернётся домой целым и невредимым, никак нет. Страшно будет делать кардиограмму.

Эта чёртова жизнь. Хочу сделать вывод: лучше вовсе не заводить отношений, потому что не знаешь, чем всё закончится. Говорят, любовь – самое прекрасное что может быть. А я перестаю в это верить. Ничего хорошего от моей любви не было. Совершенно. Ничего. Я в жизни, никогда себе не признаюсь, что нырнул из желания действительно что-то сделать. Например, спасти её свадьбу. Потому что мы не друзья, но мы и не враги. Просто л ю д и.

Ныряет. Запах не из самых приятных. Чтобы найти кольцо, нужно раскрыть глаза, а значит покраснеют и будут печь. Не важно. Он нырял потому, что любил, и сам того не понимал. Солнечный луч ныряет за ним и касается кольца. Что-то блеснуло. Слишком быстро, неинтересно, да? Её голос громче, но под водой приглушённый и слова едва разбирает. Её голос будто взволнованный. Ничего это не значит. Запас воздуха заканчивается. Лёгкая, озорная улыбка. Выныривает. И зачем понадобилось шутить? Шутками можно разрядить обстановку, можно прикрыться, или облегчить тяжесть положения. Шутки просто так. Руками ловить просто так. Ткань платья действительно тонкая. Серьёзные взгляды. Она будто ругает за плохое поведение этим взглядом. Она будто испугалась. Он не хотел проверять. Просто так. И кто бы знал, как приятно снова удерживать её в своих руках. Расстояние опасное. Когда-нибудь кто-то и над тобой пошутит, пошутит з л о. Потому что расстояние очень опасное. Недопустимое для тех, кому всё равно, для тех, кто не_вместе. Мимо ушей, всё мимо, а рука сжимает кольцо. Не зря же нырял, рискуя словить какую-нибудь заразу. Надевать кольцо на палец бывшей и невесты другого человека, которую любишь – это за гранью. А Джун не настаивает на своей адекватности и пытается доказать, что вполне нормальный человек. Приятно чувствовать её руки на своих плечах, но они соскальзывают. Нашёл. Потерял. Стал уязвимым. Выбираться надо из этого леса-лабиринта, разросшегося внутри.

– Довольно неловко, когда ты извиняешься.
Я больше ничего не сказал, потому что боялся поставить окончательную точку. Твои слова светились надеждой, для меня они светились. Словно, ещё не всё потеряно. Ты сказала «вышло как вышло», а я вдруг решил, что это не конец. Таков стереотип, привычно для общества – рвать всю связь с бывшими и сжигать всевозможные мосты назад. Мы пытаемся. Мы пытаемся быть как все, играть роли самых настоящих бывших. Я бы сказал, что никогда не думал, а на самом деле, думал постоянно. Для меня всё было буквально и конкретно. Искали предлоги? Не уверен. Можно ли искать предлоги, когда наконец-то чувствуешь, что тот самый человек появился? Когда подозреваешь, что любовь тебя накрыла. Я ничего не скажу за себя, а ты можешь думать, как желаешь. Давай хотя бы не заставлять друг друга менять своё мнение. Вероятно, оно разное.

с тобой я не могу, и без тебя никак.

Бесконечные дожди. Прохладные дни. Не покидает ощущение, будто дождь внутри тебя. Машину вернули, правда, мартышки успели испачкать её чем только возможно, не хватало больших царапин от больших когтей полосатого хищника. Обошлось. Джун выдохнул шумно и с огромным облегчением, когда обнаружил что всё неплохо. Сегодня в городской больнице получили некоторую помощь в виде медикаментов и хирургических инструментов, которых недоставало. Приборы, способные некоторое время продержаться без электричества [кто же знал, что так вовремя], и другие запасные мелочи. Понадобилось две машины, чтобы всё увезти. Задние сиденья забиты, как и багажник, до отказа. Дождь продолжает барабанить по крышам, пачкает стёкла окон, которые недавно старательно отмывал. Здесь дожди мутные и грязные. Мало радости. Тускло, серо, всё поникшее, постаревшее и выцветшее. Немного угомонился, перестал сильно бить по лицу. Джунки недоверчиво смотрит на небо, захлопывает дверцу. Ребята из его команды помогают быстрее разгрузить, прежде чем не хлынула следующая волна. Он не особо любит теперь дождь, потому что дождь стал горьким воспоминанием. Горячие поцелуи и рассыпающийся смех, солнечная улыбка и тёплые касания. Горячая вода в ванной, ванильный и мятный ароматы, махровые полотенца. Бутылка красного вина, окна, по которым лениво сползают дождевые капли. Солнечное утро в объятьях. Они любили проводить вместе дни, когда шёл дождь. Самое пугающее сейчас то, что ничего подобного не желает пережить снова, с кем-то другим, с другой женщиной. Нет. Не укладывается в голове. Случайные прикосновения Джен вызывают странное отвращение, желания отдёрнуть руку или смахнуть её пальцы, сжимающее плечо. Ничего подобного он не хочет чувствовать. И не собирается терпеть.

«Доктор Сон! Вы нужны ей!»

Сердце пропустит удар, коробка чуть не выпадет из рук, меж бровей появятся складки. Секунда. Замешательство. Кто-то забирает коробку, а он срывается и бежит так, словно от этого зависит ж и з н ь. Фишер догоняет, пытается что-то объяснить, но бесполезно. Джунки не слышит уже н и ч е г о, кроме собственного сердца. Я так боялся признаться себе, что всё ещё люблю тебя.

Девушка в крови. Судороги. Запах дождя. Попала под камнепад. Застыла в неподвижности. Мальчишка рядом. Падает на колени, окидывая взглядом полностью и повреждённую голову. Машинально начинает осмотр и резко останавливается, слыша поблизости её голос. Её голос, чёрт возьми. Упрямый взгляд. Смотрит ей в глаза. И дослушивает до последнего слова молча. Не время говорить. Не время чувствовать. Обо всём потом. Я бы никогда не смог отказать тебе, никогда. Ты можешь рассчитывать на мою помощь, Гё, всегда. Прикладывает палец к шее, нащупывает сонную артерию, закрывает глаза, прислушивается будто.

– Переносим пациента. Не собираетесь помочь?! – голос срывается на громкий, твёрдый. Тон смахивает на приказной, и он так привык, когда каждая следующая минута бесценна. Когда всё н у ж н о сделать быстро и правильно. Взять себя в руки, взять под строгий контроль. Приглушить её голос. Не слышать того, что хочется. Перенести пациента.

Анестезиолог сообщает о проделанной работе, Джун еле заметно кивает, держа руки в перчатках поднятыми. Подходит к операционному столу. Хегё стоит перед ним, рядом, напротив. Взгляд ко взгляду. Никогда не сомневался в её словах, никогда не сдавался, пока она верила в него. Сегодня тоже не собирается сдаваться, потому что очень правильно понял ту фразу. Потому что, она просила. Потому что, она хочет спасти, значит он тоже. Девушка лежит на боку, перед ними открыта лишь одна область, и перед ними простилается тёмная тропа неизвестности. Чёрные, густые волосы пришлось остричь и выбрить. Они сделают всё возможное, в первую очередь как врачи, однажды давшие клятву.
– Ещё раз. Мы делаем трепанацию, после чего удаляем избыток крови, ищем источник кровотечения и устраняем его. Вы принесли приборы?
– Да, из машин всё выгрузили.
– Хорошо. Скальпель.
Ладонь холодит острый инструмент. Пальцы сжимают крепко. Не медлить. Не сомневаться. Тонкая, красная линия тянется за острым концом. Подковообразный разрез мягких тканей – лоскут шести сантиметров. Остановка кровотечения. Подкладывают марлевые салфетки, на которые отворачивает лоскут и прикрывает марлей сверху, смоченной хлоридом натрия. Мимолётный взгляд на Хегё. Продолжать. Не останавливаться. Машинально. По заложенной программе. От краёв кожного разреза отступ в один сантиметр. Он уверен в правильности выбранной области. Начинает выкраивать костно-надкостничный лоскут с помощью скальпеля, дугообразно рассекая надкостницу. Отслаивает от разреза в обе стороны на ширину, равную диаметру фрезы.
– Трепан.
Пять отверстий. Копьевидная фреза. Появляются костные опилки, окрашенные кровью, значит фреза попадает в диплоический слой кости. Заменить.
– Заменить фрезу на конусовидную.
Продолжает. Максимально сосредоточенно.
– Пила Джильи.
Пропиливает участки между отверстиями.
– Проводник Поленова.
Распил под углом 45 градусов к плоскости операционного стола. Пилит все перемычки между отверстиями. Оставляет одну, лежащую сбоку по отношению к основанию лоскута мягких тканей. Надламывает. Костный лоскут на надкостничной ножке, которая обеспечивает его кровоснабжение, отворачивает. Готово. Тихо выдыхает. Повреждений не наблюдается.
– Линия перелома проходит через среднюю менингеальную борозду височной кости. Зачастую в таких случаях источник кровотечения – средняя менингеальная артерия или венозные синусы. Отсос. Если это типичный случай, мы сможем быстро справиться и без оборудования. Будь готова . . . если что-то пойдёт не так.
Я не хочу являться здесь тем, кто всё может. Мне привычнее смотреть глазами сурового реалиста.
– Сначала нужно определить, что именно кровоточит. Пульсирующий сосудистый шум . . . уменьшался . . . расширение артерий мягких тканей . . . Источник кровотечения – венозный синус, – уверенно. – Подайте тампоны. Помоги. Крови много, её нужно быстро убрать. Состояние?
– Из того, что мы можем видеть, всё в норме.
– Хорошо, дайте больше тампонов.
Спокойный голос. Теперь слышит собственное сердце. Тампоны насквозь пропитываются кровью. Откидывает в железный лоток, берёт следующий, вбирает алую, чуть густую жидкость. Сгустки крови. Кровь. Её руки. Холодный, здравый рассудок. Внимательный взгляд. Её руки, изящные, обтянуты перчатками, испачканы кровью. Всё будет хорошо, Гё. Всё будет хорошо.
– Мне нужен микроскоп и больше света. Быстрее!
Спокойствие постепенно отходит. Связываются новые предположения. Ответственность довольно тяжёлая. Риск присутствует всегда. Глаза напротив. Не должен сдаваться. Больше решительности. Голос грубеет, становится ещё твёрже, когда кажется, что все вокруг медлят. Перед ним микроскоп, благодаря которому приближает или сам приближается к раскрытой картине красных оттенков. Из всего, что предстало перед взором, необходимо разыскать то самое, злосчастное. Минута, вторая, они тянутся, пока он пытается заменить современные технологии своими глазами и опытом, множеством картин, увиденных за всю жизнь. Невозможно знать точно, верно ли твоё решение. Но ничего не остаётся кроме как пытаться и предполагать. Доверять себе недопустимо, но иного выхода нет.
– Вижу. Повреждён синус, края разошлись. Хегё, слушай внимательно. Сейчас нужно сделать всё точно и очень осторожно. Чем ближе место перевязки синуса находится к синусовому стоку, тем выше летальность. Ты знаешь. Ты должна знать. В нашем случае не всё так плохо, мы справимся. Есть четыре способа. Мы сделаем тампонаду мышцей на ножке. Этим же избежим повторных операций, а перевязка довольно опасна на данный момент. Ты сказала, что будешь моими руками. Давай сделаем это.
Он снова смотрит ей в глаза. Он принимает её доверие, веру в себя и верит в неё. Обоюдно. Проникается незыблемой уверенностью и решительностью. Рука не дрожит, она просто застывает чем-то тяжёлым в воздухе. Высший контроль взят над каждой мыслью и движением. Потому что ты просила. Ты просила помочь. Я подумать не мог, что это возможно, что сердце будет бешено колотиться, что невиданная уверенность появится. Я подозреваю, что неравнодушен . . .
– Я буду наблюдать за твоими действиями. Кусочек мышцы нужно выкроить в зоне операционной раны, раздавить браншами ножниц и прижать пальцем в области повреждения синуса.
Она всё знает. Он не сомневается. Но зачем-то озвучивает весь процесс, быть может, уловив её состояние, странное, не свойственное в экстренных случаях. Пора действовать.
– Кровотечение продолжается . . . ты всё правильно делаешь. Нужно зафиксировать кусочек мышцы идущими крест-накрест лигатурами, прошитыми через наружную пластинку твердой мозговой оболочки. Ты же отлично справляешься с этим. Дайте больше света. Ты справишься.
Ты справишься, потому что теперь я верю. Ты можешь быть моими руками. Мы можем быть отличными напарниками. Быть может, могли бы стать напарниками по жизни. Быть может, не всё ещё потеряно. Эта безумная вера и уверенность распространяется на всю мою жизнь.

Он внимательно и сосредоточенно следит за её действиями, поглядывает на анестезиолога, тот кивает. Жизненные показатели стабильны. Напряжение постепенно спадает. Кровотечение останавливается. Осложнений во время каких-либо действий не возникало. Минуты тянутся. Швы накладываются. Острые углы успешно обошли. Уголки губ дёргаются в полуулыбке. Он улыбается больше глазами. Всё получается.
– Кровотечение остановлено. Я сам могу закончить, отдыхай. Ты хорошо справилась.
Зашить твёрдую оболочку мозга. Уложить на место костный лоскут, зафиксировать кетгутовыми швами, проведёнными через надкостницу, мышцу и сухожильный шлем. Послойно зашить рану мягких тканей. Операция завершена. Пациент выжил. Требуется наблюдение. Сердце болезненно сжимается. Пошли трещины. Требуется спасение признание реальности.

Мне не всё равно. Мне не всё равно, потому что ты выходишь за него замуж. Мне не всё равно, когда ты близко и когда равнодушно отворачиваешься. Мне не всё равно, когда ты просишь меня как врача, помочь. Сердце чувствует иначе. Безумие влюблённого. Всюду творится безумие.

Аромат молотого имбиря, перца чили и яблочного сока. Два стакана воды закипают в кастрюле. За прошедшее время в одном из блоков соорудили небольшую кухню, поставили холодильник и печь, пожалев волонтёров, которые готовили на костре. Железный стол вместо столешниц, на котором гора продуктов и всё остальное необходимое. Продолговатый, напоминает те, что в операционных стоят. Добытую в городе курицу приходится разделывать здесь самостоятельно. Отделяет филе грудки, остальное прячет в морозильный шкаф. Стакан вымытого риса высыпает в кастрюлю. Чистит крупные зубки чеснока, после чего мелко нарезает большим ножом. Обжаривает кусочки грудки в оливковом масле до румяной корочки и выкладывает в миску. В той же сковороде с соком, который пустило мясо, смешивает яблочный сок с водой, яблочным уксусом, коричневым сахаром, соевым соусом, томатами и специями. В голове вместо мыслей играет классическая мелодия. На среднем огне до кипения. Обратно, в соус, выкладывает кусочки грудки и оставляет готовиться на маленьком огне. Рис сварен. Нарезает свежие овощи. Огурец, помидор и болгарский перец. Зелень: петрушка и руккола. Приправа для салата. Супермаркеты в центре города забиты продуктами, просто цены завышены. Ложка оливного масла и несколько распылений бальзамического уксуса. Превосходно.
– Это ты? – отзывается на закрывающуюся дверь, не отводя взгляда от тарелки с рисом. Поливает соусом. После операции Джун попросил прийти на кухню и никому об этом не говорить. Всего две порции. Он сразу ушёл, оставляя беседу с близкими пациентки на неё. Но если что-то понадобится, она ведь, скажет, да?
– Никому не сказала, что идёшь сюда? – настороженно выглядывает, осматривает пустое пространство за её спиной. Удовлетворённо улыбается. Ему тоже надо было чем-то себя занять, надо было сбить поток мыслей и не дающих покоя, ощущений.
– Ты же любишь китайскую еду, а мы здесь давно нормально не ели. Пришлось потратиться, но все продукты я добыл в центре, поэтому . . . надеюсь, это безопасно. Скажешь Тому, что твой бывший приготовил тебе ужин, – серьёзно.  – Я шучу, ничего не говори ему. Не важно, кто готовит ужин, просто . . . просто мне показалось, что тебе . . . не важно, забудь, –[float=left]http://funkyimg.com/i/2DGna.gif[/float] бежевые тарелки на столике, глаза опущены. Только два стула. Наверное, не очень хочется ужинать с ним. А уйти просто так не может. Садится первым, смотрит выжидающе на неё.
– Спасибо. Когда ты веришь мне, я чувствую, что могу больше, намного больше, чем сидеть на месте неподвижно. Но я пока не определился, чего хочу от своей жизни и карьеры. Но, ты тоже могла бы провести эту операцию, разве нет? – попытки поймать рисинки вилкой тщетны, снова поднимает взгляд и смотрит на Гё, очень проникновенно и внимательно. Протягивает руки к миске, заботливо перекладывает салат на край её тарелки.
– Ты в порядке? . . . Можешь не говорить, просто поешь. Приятного аппетита. А, кстати, кофе или чай?

0


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » D e s t i n e d


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC