Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » part one: life left to go


part one: life left to go

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

https://i.imgur.com/ywuoxXI.gif
они не могут терять время. только не всё так просто.
предсвадебные хлопоты. переполох.
однако, это их лучшие воспоминания.

. . .

0

2

Мы начинаем игру со временем
Я хочу обыграть время

Бесится ветер точно своенравный конь-призрак, незримый но сильный, неутомимый. Лопасти рубят на куски бежевое небо, обрамлённое бледно-синими сгустками. Мощное, воздушное судно стремится к земле, идёт на посадку, и в глазах пилота отражение длинной, посадочной полосы, отражение чрезвычайной сосредоточенности. В его руках штурвал и под пальцами панель управления, а ещё группа людей, выбравшихся из а д а. Разрешение на посадку получено. Вертолёт вздрагивает касаясь бетонной полосы, вздрагивает дважды и завершает свой дальний полёт пробегом. Поворачивает  голову к мутному иллюминатору — на размытом горизонте появляются машины, вой сирены скорой помощи и ярко-красное мелькание, попадающие в глаза мелкими искрами. Всё закончилось. А ты веришь? Всё позади. Ты веришь? Ты не знал что это лишь операция без анестезии, сопровождаемая невыносимой болью. Ты не знал что п о с л е возникнут осложнения. Точка остановки, последний, едва ощутимый толчок — солдаты спрыгивают на землю первыми. Джунки протягивает руки, подхватывает её под локти, а ветер нещадно путает волосы, обдувает лица и теребит края одежды. Ветер навевает запах д о м а. Смотрит на неё проникновенно, невольно хмурится, снова тёмные складки меж бровей. Мгновение как вечность. На мгновение утонул в глазах, отражающих звёздную вселенную. Они сияют необычно мягко, необычно волшебно здесь, дома. Мгновение и тянет к себе, поднимает на руках — фургон скорой помощи остро светит сине-красной сиреной в нескольких метрах. Всех гражданских собираются доставить в больницу. Опускает Гё на сиденье внутри салона, задерживается на минуту. 
– Не спорь с докторами, слушай их. Мы скоро увидимся, поэтому поправляйся, – ладонь прижмётся к щеке, палец слегка коснётся порозовевших губ и возникнет лёгкая улыбка на взволнованном лице. Доктор говорил, последствий не избежать. – Я скоро вернусь, – шёпотом. Помогут забраться остальным в фургоны, захлопнут дверцы и слух снова будет резать оглушительный вой сирен.   

– А нас ждёт долгий-долгий отчёт, – рука друга на плечах. – Я собираюсь отчитаться что моя операция успешно завершена. Или считать что ты тоже проводил её? Тогда тебе придётся писать со мной несколько суток, – как-то довольно и радостно выдаёт Чихун. И правда, Джун, всё хорошо, что за вид? 
– Как твоя рука? 
– Нужно к доктору сходить, – совершенно равнодушно. 

Чихун был прав. Нас держали в части несколько суток. На самом деле, ему неплохо досталось, но командующий не лишил похвалы, заявляя что гордится нами. Только инструкции мы не должны были нарушать. Я больше не без вести пропавший, меня вычеркнули из списка погибших и сослуживцы встретили радостно, с домашней теплотой. Но кто же знал, что оставшись без тебя на целых семь дней, ко мне начнут являться кошмары и кривые тени прошлого. Я ощутил дикий страх лишь после того, как тебя увезла машина скорой. Тебя действительно нет рядом, пусть и остался за спиной весь тот ужас, его последствия подкрались незаметно. Они коварно усмехались каждую ночь и бродили где-то рядом, каждый день.   

– Джун, ешь аккуратнее. Только посмотри на себя, думаешь девочкам такое понравится? – удивительно по-доброму возмущается женщина, не знающая вовсе правильного, поучительного тона. Качает головой и спрятав руки в толстых прихватках, вынимает противень с его любимым печеньем из духовки. Аромат клубничной и персиковой глазури щекочет нос и ему теперь не до пасты с фрикадельками в томатном соусе. 
– А мама приедет завтра? – ковыряет вилкой в тарелке, прокалывает фрикадельку и начинает играть в любимый 'самолётик'. Она молчит несколько минут и если бы Джун был старше, мгновенно получил бы ответ на свой вопрос.   
– Твоя мама работает чтобы купить тебе новый самолёт, знаешь ведь? Наверное, завтра она купит его и привезёт через недельку.   
– Мама не приедет?
– Нет, родной, не приедет, – слышится тяжёлый вздох и руки женщины опускаются. – Пойдём в парк аттракционов? Будешь летать весь день, устанавливаю безлимит на сахарную вату и мороженое. Что скажешь?   
– Я люблю тебя, Сара. Больше чем маму! И папу. Где он? Я его так давно не видел. Мне не нужны его игрушки из заграницы, мне нужен папа . . .  – губки дрожат, вилка звякает о тарелку и круглое личико прячется за маленькие ладошки. Она улыбается, едва сдерживая слёзы, подходит и обнимает. Тепло. Теплее чем в объятьях мамы. 

Я узнал позже о твоём горе, Сара. Потерять родного ребёнка и отдать себя другому, сколько сил потребовалось для этого подвига? Ты стала мне родной матерью, которая печёт печенье и готовит лучшую пасту в мире. С твоим голосом я засыпал и просыпался. Тебе увлечённо рассказывал о полётах, о небе, о самолётах и вертолётах. У меня не было друзей кроме тебя. Почему же случилась та несправедливость? 

Джун возвращается вечером, у которого тёмно-фиолетовые глаза и размеренное, тёплое дыхание. Солнечный март, скоро зацветут вишни, скоро летние каникулы, можно будет спать до обеда. Скоро. Тащит по полу рюкзак, прислушивается, а в доме подозрительно тихо. Бредёт по длинному коридору — дверь кабинета приоткрыта. Останавливается, заглядывает с любопытством, подслушивает из неподдельного, ещё детского интереса.   
– Потерпи ещё немного, осталось несколько дней и прокурор сможет выдвинуть обвинения со всеми доказательствами. Мы не можем раскрыть всё прямо сейчас, пойми же.   
– Зачем терять время? Время хрупкое, рассеется — не соберёшь. Я могу свидетельствовать прямо сейчас.   
– Сара, это огромный риск для нашей компании, давай подождём более подходящего времени. Почему ты настаиваешь? Что ты понимаешь в этом? 
Мальчишка хмурится, рука соскальзывает, резкий взгляд мамы проскальзывает в щель —  успевает отпрянуть в сторону. Она медленно, с какой-то чрезмерной осторожностью и опаской движется к двери, а Джун успевает скрыться в тёмном коридоре. Выдыхает облегченно, захлопывает дверь и оборачивается к женщине лицом.   
– Никто не должен знать об этом. Тебе ли не знать, я готова на всё ради своего дела, поэтому доверься мне. Приглядывай за Джуном лучше. Исхудал бедняга. 
– Он часто плачет.   
– Мальчишка не должен плакать, потому и говорю, приглядывай лучше, запрещай ему плакать! Бедный ребёнок. Ему бы друга найти . . . и отца. Этот ни на что негоден, бесконечные командировки. Сын растёт и отца не видит. 

Этой ночью сон тревожный, будто монстры выползают из-под кровати, проникают внутрь, гонят чёрные облака, превращающиеся в жуткие кошмары. Вздрагивает, резко открывает глаза — на будильнике четыре сорок пять. Босиком по гладким полам, в свободной, синей пижамке со звёздочками, крадётся на кухню. Застывает в проёме широкой арки, точно не ожидавший в такую рань увидеть горничную. Она кажется растерянной, словно застали врасплох за каким-то тёмным делом и он, как ребёнок, почувствовал неладное. Девушка отходит от столешницы, на которой стоит стакан с водой и лекарством, прячет руки в своём белом переднике. 
– Вы . . . проснулись так рано?   
– А что вы здесь делаете? Пить хочу, – подходит ближе и тянет руку к стакану.   
– Не трогайте! – диковатый вопль, рука горит от больного удара. Джун разворачивается и убегает, убегает точно от монстра, блуждающего в беспокойном сне. 

Заходит на кухню в семь, встречается с добрым взглядом, поправляет лямки школьного рюкзака, сильно давящего на спину.
– Проспал? Скорее садись завтракать, в школу опоздаешь. Дядя Дуглас нервничает, ждёт тебя, – берёт в руки тот самый стакан. И что на тебя нашло? Подбегает, выбивает — тысячи мелких осколков и крупинок, сверкающих под яркой лампой. 
– Джун! Что с тобой? 
Снова разворачивается и молча убегает. Убегает от ощущения, разъедающего изнутри. Словно грядёт что-то нехорошее, только понять не может, что и как это предотвратить. У него было всё и не было времени.   
– Хейз, согрей пожалуйста воду, мне нужно принять лекарство. Что-то нашло на этого мальчишку. Джун! Погоди, Джун . . . Джун! Ты же не позавтракал! Джун! 

Если бы я знал . . . 
Я не знал, глупо растрачивая своё время. Глупо. Уезжая не попрощавшись. 

Хмурый, пасмурный и жутко недовольный, сильно хлопает дверцей чёрного автомобиля, а водитель цокает языком и качает головой. Казалось, он самый понимающий человек на планете. Дом снова встречает настораживающей тишиной. Сердце замирает, внутренности сжимаются, накатывает нешуточный страх. Обычно он возвращается и слышит добро пожаловать домой, обычно пахнет чем-то сладким, гремит посуда на кухне или шумит пылесос на втором этаже. Обычно разливается родной, мягкий голос и кутает тепло. Обычно больше не будет. Он срывается с порога и бежит на кухню. Дёргается, когда видит её на полу. Падает на колени, когда тонкий палец едва заметно шевельнулся.   
– Сара! Сара! Почему ты тут . . . где мой обед? Я есть хочу! А как же . .  уроки? Что с тобой? 
Она поднимает дрожащую руку, касается чёрных волос. И на мертвенно-бледном лице нежная улыбка, последнее что может ему отдать.   
– Послушай . . . эй, Джун, не плачь . . . запомни . . . один . . . девять . . . восемь . . . четыре . . . открой сейф в моей комнате . . . забери . . . блокнот . . . забери, там лежит кое-что, очень нужное твоей маме . . .   
– Нет, нет же . . .  
– Джун, я сильно болела и рада что это закончилось. Пожалуйста, не плачь, будь сильным мальчиком.   
– Ты не можешь умереть! 
– Джун . . . продолжай летать, встреть хорошего человека когда вырастешь . . . создай свою семью и береги её . . . не повторяй наших ошибок . . . я люблю тебя, Джун . . . 
– Сара? Сара! Открой глаза! – трясёт за плечи, отчаянно, впадая в бессознательную истерику. Будто вовремя в проёме появляется напуганная до бледности мать и едва заметно усмехающаяся девушка в переднике, за её спиной. Сверкает красными, полными слёз глазами, поднимается на ноги, тычет пальцем, бесповоротно теряя контроль.   
– Это ты! Это всё ты! Ты убила её!
Девушка смотрит наиграно-удивлённо, и её игра на двойку с минусом воспринята за хорошую, достойную всех наград. Мать замахивается, ударяет по щеке — не больно, до жути обидно. Правильно, разве у тебя есть доказательства? Разве ты, тринадцатилетний мальчишка, можешь доказать что горничная несколько месяцев подсыпала яд в стакан?   
– Мама! Мама! 
Бежал за ней, рвал глотку в полнейшем отчаянье, до хрипоты и нестерпимой боли. Она уходит, отмахивается с такой силой, что ребёнок падает на пол, полностью поглощённый истерикой. Он не верил, он рыдал, он пытался остановить работников полиции и скорой помощи, которые выносили бездыханное тело. Он помнит тот суровый лик смерти, помнит ту странную улыбку, навечно застывшую на губах. Он помнит что времени катастрофически не хватало. 
Потерять близкого вновь — это кошмар, с которым он уже не справится. 
Он был на грани чуть не потеряв в две тысячи тринадцатом. 
Неконтролируемые эмоции из детства вдруг 
Проснулись вновь. 

Пришли каникулы, когда-то желанные, когда-то любимые. Ему не хотелось лета, не хотелось тепла, не хотелось воспоминаний. Не хотелось солнца, ведь внутри бесконечный дождь — моросит или льёт ливень. Внутри тонет всё в сером, мир теряет краски, чувства и ощущения вымирают — мороженое невкусное. Обида брошена всему миру. Лишь одним днём, одним невероятно солнечным, пошёл бродить по улицам. Просто так. Рассматривал каждую мелочь с любопытством, словно только родился, словно всё кругом новое. 

Теряется среди толпы, стягивает кеды и шлёпает по горячему песку. Опускает голову, невзначай погружается в интересное занятие — поиск мелких камней и ракушек. Ничего сверкающего не цепляет взгляд, вздыхает тяжело, настолько тяжело, словно это не мальчишка которому тринадцать, а старик которому за шестьдесят, повидавший мир и жизнь. Становится лицом к ласковым волнам и тёплому ветерку, отмечает что погода вполне себе лётная. Неожиданно губы трогает улыбка, впервые за полтора месяца. Неожиданно кто-то тянет за рукав. Всё неожиданно. Поворачивает голову, глядит недовольно-вопросительно на девчушку. Сказал бы мне кто-то, что это моя будущая жена. Только лицо постепенно разглаживается, светлеет, складки меж бровей исчезают и глаза отражают яркое, нью-йоркское солнце. Свет проскальзывает внутрь, приносит лето, согревает.


Я, тринадцатилетний Джун постепенно влюблялся в двенадцатилетнюю Гё с первых секунд. Моё спасение подкралось неожиданно, моё спасение сияло ярче солнца и луны, моё спасение было самым прекрасным из того, что мне довелось видеть и встречать. Моё спасение стало моим лучшим другом, оно вернуло мне летние каникулы. Самые незабываемые, самые радостные и счастливые, самые прекрасные летние каникулы. Я снова ждал лета. Я снова жил. Живу до сих пор. Только кто-то хотел вновь обойтись со мной несправедливо. Кто-то хотел забрать тебя

Спасибо, Гё, что не оставила меня. 
Поэтому буду постоянно говорить о времени. 
Буду торопить, потому что время жестоко.
Рассеется — не соберёшь. 

Осматривает себя оценивающе, мычит что-то недовольно-неразборчиво. Одна рука крепко держит золотистую ленточку, ведущую к гелиевому шару формы сердца, другая сжимает шелестящий букет пышных астр. Мнется, смотрит по сторонам, будто не решаясь сделать что-то важное, а именно — открыть дверь. Вдыхает глубоко, растягивает губы в широкой улыбке и врывается в палату.   
– С выпиской! С выпиской мою любимую Гё, – сияет от необъяснимой радости, пританцовывает подходя к ней совсем близко. – Прости, – целует вновь цветущие губы, вернувшие свой естественный оттенок. Отстраняется на пару сантиметров. – Прости, не мог прийти раньше, но теперь я здесь, с тобой, а ты со мной, – целует дважды, выпуская из руки ленточку — шарик упирается в потолок. Астры где-то рядом, разливают горьковато-свежий, солнечно-пряный аромат. Поцелуй на пол минуты, невинная улыбка на его лице, букет перед ней. 
– Собрала вещи? Едем домой? Признаться, я не возвращался туда, наверное пыли там горы. Но ты сможешь отдыхать, я сам справлюсь с уборкой. Я так рад снова видеть тебя, – внезапно менять темы ты умеешь, но сегодня ты искренне счастлив. Казалось, беспричинно излучает всё счастье мира, только причина была, известная ему одному. Ты со мной, ты навсегда со мной — это причина. Берёт её вещи, выходит в коридор и вскоре бежит обратно, за забытым шариком. – Это же моё сердце. Моё сердце для тебя. Ты должна беречь его. 
Береги моё сердце, пожалуйста, Гё.   

– Сон Хегё! Просыпайся, сегодня анализы сдать нужно, помнишь? Моя милая соня, тебе так нравится спать? – падает на пустой край кровати, матрас пружинится, должно быть, детям понравилось бы прыгать на таком. Наклоняется, заглядывает с замиранием сердца ей в лицо, светлое и безмятежное, как сегодняшнее, мягко-золотистое утро. 
– Милая, анализы примут до девяти, открывай глаза, – сквозь ласковую улыбку, перебирает пряди рассыпанных по подушке, волос. Он не любит её будить, за то безумно любит рассматривать спящую, точно красавицу. Гё проснётся, будет шустро собираться, потому что стрелка часов касается двадцати минут. Полностью спокойный и умиротворённый Джун, будет размешивать сахар в чашке её кофе и с упоением наблюдать за ней. Разве она не прекрасна? Особенно по утрам. Уложит сырники на белой тарелке, зальёт фруктовым джемом и снова расплывётся в самой нежно-ласковой улыбке. 
– Не волнуйся, за десять минут доедем до больницы. Обещаю . . . – резко остановится, опустит руки и счастливое выражением сменится невозможно печальным.  – Тебе же нельзя. Не беда, можно будет разогреть. Я тоже не буду есть, а кофе твой выпью, – убирает завтрак со стола, смотрит грустно на творожные башенки с золотистой корочкой. Ведь так старался, так привык готовить для неё по утрам за каких-то жалких полтора месяца.   
– Знаешь, что очень несправедливо? – продолжит невесело в салоне автомобиля. – У тебя отпуск, а у меня длинные и нудные отчёты и Чихун напрочь отказывается писать их в одиночку. Где справедливость? Он такой странный в последнее время, – меня напоминает, влюблённого меня.
А отвозить тебя в больницу, ждать в коридоре, улыбаться когда выйдешь из кабинета — мне нравится. Быть рядом с тобой каждую секунду-минуту — мне нравится. Слушать тебя по пути, заходить в супермаркет, останавливаться недалеко от набережной и прогуливаться минут десять-пятнадцать — мне нравится. Возвращаться в нашу квартиру, греть толстенькие сырники в микроволновке и заваривать свежий кофе, смотреть на тебя влюблённо — мне нравится. Мне хочется жить тобой постоянно, бесконечно, чтобы напрочь забыть обо всём. Мне хочется помнит лишь тебя в своей жизни, Гё. 

– И что с ним происходит? Только что позвонил, сказал мол сам справлюсь, сиди дома. Странный, – пожимает плечами, оставляя телефон на столе. Садится рядом на диван, смотрит пристально. – Как себя чувствуешь? Доктор сказал внимательно следить за тобой, хотя результат положительный, ты быстро идёшь на поправку . . . ты должна быть здорова, – прижимает её ладонь к своей щеке — тёплая, уже не холодная, тёплая. 
– Давай наслаждаться отпуском, когда ещё такое будет? – обнимает, лёгкая тревога отходит — тепло. – Ты уже приняла лекарство? Правда? Что? Ладно, я верю тебе, – мельком заглядывает в лицо, а потом улыбается и обнимает крепко. Хорошо тебя обнимать. Ускользнет минута, вторая, пятая и шестая — телефон резко зазвенит на всю квартиру.  – Неужели передумал? – хмурит брови и разрывает объятья совсем нехотя. Номер без имени. С минуту думает прежде чем принять вызов, хмурится сильнее и кидает тревожный взгляд на Гё. О некоторых вещах ты не можешь говорить при ней.
– Капитан Сон Джунки . . . слушает, – обычно, твои исчезновения начинаются с этих проклятых слов. – Говорят, нельзя сваливать всю работу на подчинённого, иначе никакого повышения. Прости, милая, – совсем понуро, снова мрачнеет и на лице появляются тёмные тени в складках. – Мне нужно уйти, надеюсь ненадолго, – обнимет ещё крепче, оставит горячий поцелуй на лбу, взглядом расскажет как не хочет уходить. Опять. После всего, что было. На самом деле, я никогда не хотел уходить от тебя. Тебе ли не знать. 

– Мы нашли мать доктора Скотта, – неспешно начнёт полковник, направляясь в очередной раз к окну и снова, от окна к большому горшку с цветущим, комнатным деревом.  – Так как мы единственные, кто в этом участвовал, пришлось взять всё на себя. Похороны и прочее . . . зачем вдаваться в подробности? Ты понимаешь о чём я? Чисто по-человечески, можешь встретиться с ней? Она умоляла почти на коленях, потому что ты последний, кто его видел . . . живым, – упадёт грузно в кресло наконец, прекращая мелькать перед глазами из стороны в сторону. 
– А если нет? 
– Ты бесчувственный что ли?   
– Разве это не должно сохраняться в полной секретности?   
– Поздно, все уже знают и мы расплачиваемся, и все расплачиваются. Натворили вы дел, оба. Потому будь добр, встреться с ней. Он же тебе жизнь спас? Считай, это твоя благодарность. 

Рейс Пусан — Нью-Йорк и я снова оставил тебя в без десяти одиннадцать. Я летел домой, поэтому не вернулся за вещами, напечатал тебе смс дрожащими пальцами. Сказал что важная поездка, но садится за штурвал не буду. Этим разом стал пассажиром, каким-то обессиленным и разбитым, лишившимся всей радости, которая переполняла совсем недавно. Как же мне не хватало тебя, Гё. Ощущение словно время выскальзывает из рук, как намокший кусок мыла. Ощущение, словно теряем бесценные минуты и часы, бесценные дни, которые могли бы провести вместе. Я вырос. Мне двадцать девять. А надо до сих пор воспринимаю как ребёнок, слово надо не нравится вовсе. Надо оставить тебя. Мне не нравится. 

– Как поживает дядюшка Дуглас? – спросит с улыбкой, немного ностальгической. В шумном, вечно живом аэропорту встречает племянник водителя, с которым каждый день катался в школу. Всё здесь напомнит о прошлом, напомнит о американских историях ужасов и о волшебной, американской сказке.   
– Отдыхает дома, а я вместо него. Вы надолго приехали?   
– Не думаю, на пару дней, к тому же, мне нужно кое-куда съездить.   
– Зачем вы приехали? Разве не к родителям?   
– Нет, друг мой, они скоро сами ко мне приедут. Хочу встретиться с дядюшкой, соскучился жутко.

Не тот адрес. Не тот дом. Не те воспоминания. После семейного несчастья когда ему было тринадцать, отец настоял на переезде, мать долго плакала, извиняясь на коленях. Джун должен был в какой-то мере возненавидеть родителей, — получилось иначе. Покидая их, он смотрел с грустью, оборачивался каждую минуту, отдаляясь от родного дома. А сегодня, вернувшись спустя много долгих лет, едва сдерживает мутную пелену, норовящую вытечь слезами по щекам. Стоит у дорожки, ведущей прямо к террасе и главному входу, водитель заглядывает в лицо, осыпает немыми вопросами и лёгким удивлением. Улыбается неловко, заходит точно как к себе домой, свободно. Часто моргает, пытаясь спрятать влагу, мигом выдающую всё душевное, хрупкое состояние. Дотронься и растрогаешь. Ты будто стареешь, честное слово. Видит её, маленькую, кажется исхудавшую, такую же красивую, аккуратную и собранную. Мама. Поднимает голову, застывает в нешуточном изумлении, выпускает из рук телефон — трещина на экране.   
– Дорогой, твой сын вернулся! – завопит на весь дом, а глаза до сих пор не верят, ноги не несут, всё от неверия. Джун срывается, смеётся, а глаза блестят. Мама бросается на шею, точно плачет бесшумно, даже видеть не нужно — чувствует, всё тело дрожит.   
– Джун, сынок, ты почему не позвонил, когда прилетел? – всхлипывает.   
– Хотел сюрприз сделать, кто же знал что ты отреагируешь. А еда есть, мам? Я голодный. 
– Дурачок мой, тебе что, пять лет? Тогда ты спрашивал, едва на порог встав 'мама, у нас есть еда?' Я всё помню!   
– Я тоже, мам. 

Вся семья из троих сядет за круглый, деревянный стол под большой люстрой. Пахнет здесь родным домом, даже мебель пропитана этим запахом. Зелень и клюква в салате, бефстроганов по её фирменному рецепту и высокие стаканы с апельсиновым соком. Отец принесёт из личного погреба вино, самое старое, самое драгоценное, для особых случаев. Погоди, пап, особый случай лишь впереди. Посмотрит на сына с огромным уважением и восхищением, сядет напротив и улыбнётся украдкой. Где-то на середине ужина ухватит щипцами салат, а мать хлопнет по руке, сверкая недовольным взглядом. 
– Ребёнку оставь, надо же быть таким прожорливым.   
– Ты чего, мам? Кушай побольше, пап, а то совсем похудеешь с ней.   
– Как твоя личная жизнь, Джун? 
Вспомнит каково это, давиться едой и закашливаться неловко.   
– Что с тобой, сынок?   
– Всё хорошо, – голос хрипит.  – ты же знаешь, я встречаюсь с Хегё. 
– Я многое знаю, только скажи серьёзно, женится собираешься?   
– Я же говорю что встречаюсь с ней, разве это не подразумевает . . . 
– Стоп-стоп! Ничего это не подразумевает, мало ли с кем ты встречаешься. Встречаться и жениться разные вещи. Ты встречался до неё с кем-то и что?   
– Не встречался я . . .
– Так, что насчёт женитьбы? Тебе уже тридцать скоро.   
– Дорогая, теперь ты не даёшь ему поесть. Не готов парень, зачем торопить?   
– А ты помолчи, только о его повышениях переживаешь. Каждый вечер мне рассказывает 'вот станет Джун майором . . . полковником . . . генералом'. Сколько можно? – ударит кулаком по столу, посуда зазвенит, а отец дёрнется от неожиданности.   
– И что ты так с ним? Пап, не хочешь со мной в Корею вернуться? Будешь с Хуном жить, отличный парень. Не смотри так, мама. Если я женюсь когда-нибудь, моей женой будет Хегё. 
– Да, слышишь, Хегё. Мне нравится Хегё, сынок. Она красивая, умная, образование хорошее, да и знают друг друга они с детства.   
– А что пресса напишет? Что люди скажут? – судорожно.   
– Дорогая, я тоже не из богатой семьи, но ты же выбрала меня.   
– Это . . .   
– Ты говорила что любишь меня и готова на всё, лишь бы обручиться. Ты была готова тайно сделать это. Помнишь? За тобой приехала целая куча парней в чёрных костюмах, когда мы давали клятвы друг другу . . . 
– А что было потом? – завороженно, прожигая дырку в лице любопытным до нельзя, взглядом. Мать утихает, хмурится, а отец, совершенно довольный, продолжает.   
– Мам, ты же не пошлёшь головорезов на мою свадьбу?  
– Ты что, собрался на ней жениться?!
– Да! 
– Молодец, сынок! Я знал это!   
– Ну знаете ли, мои головорезы сильные.   
– Я тоже дерусь неплохо. Свадьба в жанре боевика, круто, да, пап? Налей мне вина. Ты тоже выпей мам, всё хорошо. Обещаю, если у меня родится сын, он станет наследником.   
– Обещаешь?   
– Конечно, представь какие красивые внуки у тебя будут.  
– Я же говорю, Хегё красивая женщина, дети получатся очень симпатичные. Молодец сын, ты моя гордость. Не обращай внимания на свою мать, ничего она не смыслит в этих делах.   
– На свадьбу хоть пригласишь свою маму родную?   
– Как только с датой определимся. 

Прости, мам. Я хотел тебя подготовить к этой, весьма важной новости, но ты мастерски выводишь людей на чистую воду когда тебе необходимо. Ты пойми, если я люблю Гё, значит женюсь на ней. Других вариантов даже быть не может. 

Второй с края улицы дом, утонувший в зелёном море, пригнувшийся под высокими деревьями. По двору бродит бездонная тишина, лишь иногда, когда ветер умудряется проскочить зайцем — шелестят листья. Корзина с красными яблоками на лавочке, утренняя газета с последними новостями, очки с маленькой трещинкой в стекле. Пчела надоедливо гудит над яблоками, перелетает с цветка на цветок, а потом будто видит Джуна, пугается и прячется в зелёных зарослях. Дверь выкрашенная в белый, коврик ниже порога и старые туфли рядом. Чёрная шляпа на полке, такая знакомая и родная. Здесь тоже пахнет домом, табаком и мятой, сеном и грушами. Немного пылью — наверное, тяжело следить за всем в таком возрасте. Осматривается, забываясь в некой ностальгии, слышит кряхтение и тихий, явно недовольный голос — ругается на кого-то. Из гостиной комнаты стрелой выбегает белый кролик, а за ним дядюшка Дуглас. 
– Джун, это ты? Дружище! – забыв о кролике, раскрывает объятья и затягивает так сильно, что устоять невозможно. Хохочет весь радостный и сияющий, старик.   
– Я только собирался выпить чаю, заходи.   
– Я ненадолго, дядюшка.   
– Уже уходишь?   
– Останусь на часок. Не мог же приехать домой и не зайти к вам.
Старый диван скрипит, обитый грубой тканью в полоску и зашитый разноцветными кусочками ткани. Абажур рядом, наверняка уже антиквариат, до сих пор стоит и светит в тёмное время. Сервизы в шкафах, картины прошлого столетия, точно настоящие иначе это не дядюшка. Он любит и уважает всё настоящее, терпеть не может подделки. Всегда говорил что это касается не только вещей.   
– Сыр настоящий, между прочим. Сам делал. Чай тоже настоящий, мяту сам выращивал. И ты настоящий, негодник. Слыхал, встречаешься с той девочкой . . . 
– Вы помните? – улыбка облегчённо-счастливая.   
– Думаешь, я совсем постарел, память отшибло? Как не помнить, каждое лето тут за ручки держались, бегали по улицам, засыпали на лавочках. Я однажды возил вас в парк развлечений, помнишь? Кому ещё память отшибло? Тогда знал точно, что вы встречаться будете.   
– Прямо знали?
– А это видно было. 
– Что ещё вы знали? – ёрзает на диване, превращается в того ребёнка, которому всё любопытно, особенно рассказы взрослых.   
– Ты что-то рассказать мне хочешь, негодничек, а?   
– Я женюсь . . .  
– Правда?! Это я тоже знал, что женишься на ней. Погоди-ка, где-то здесь была . . . – встаёт с кресла, сгорбленный немного, потрёпанный жизнью, но не менее любимый и родной, такой же шутник, способный излечить от любого дурного настроения. Возвращается с небольшой вещицей в руках и протягивает Джуну, улыбаясь и смотря на него добродушно, как на сына родного.   
– Передай ей. 
– Это же . . . ваша жена . . . 
– Умерла она. Передай своей, ты мне как дитё своё, почти родное, а такие вещи передают из поколения в поколение. Знаешь же, детей у меня нет. И сделай побольше фотографий на свадьбе, хочу посмотреть на вас, детишки мои. Вот, племянник научил интернетом пользоваться, так что не вздумай хитрить. Будь счастлив, а если не будешь, я тебе устрою праздник! Колотить буду, понял? 
– Спасибо, дядюшка. От души. Нет, спасибо за всё, что вы сделали для нас.
В руках старая, музыкальная шкатулка в золотых узорах и обрамлении. Это не обычная безделушка, Гё. Эта вещица как символ бесконечной, преданной любви. Наверное, ты ещё многое не знаешь обо мне, о людях, которые меня вырастили. Но поверь, эта старая вещь для дядюшки значит больше мира, а теперь она будет стоять где-то на полке в нашей квартире. И смотря на неё, я буду думать что могу сделать ещё для тебя, чтобы не терять времени. Смотря на неё, я понимаю что время слишком быстротечно. Ты знаешь, оно не ждёт. 

Джун сам до конца не осознавал, по какой причине сорвался и насколько важна эта причина. Вероятно, командующий сыграл на совести, подъедающей постепенно, но верно. Неконтролируемые порывы ветров занесли его на пустынные дороги где-то в Аризоне и стоит признать, вся эта поездка в Штаты отнимает немало времени, немало дней. А вопрос со временем беспокоит как никогда сильно. Постукивает пальцами по столу, третий раз отказывается от предложения официанта выпить или заказать что-нибудь из меню. Классическое, американское кафе, построенное ещё в девяностые и живущее по сей день. Мягкие диваны в красной обивке, приглушённый, бирюзовый свет и высокие стулья у бара, за которым чаще пьют молочный коктейль с пенкой, а не какой-либо алкоголь. Пол из чёрно-белой плитки, краски здесь выцветшие, как и музыка выцветшая, но ещё многими любимая. Классика. Звенят колокольчики над дверью, в очередной раз он поднимает голову, надеясь увидеть женщину с фотографии. Преображается, оживает когда она подходит, смотрит неуверенно, цепляясь крепко за ремешок сумки. С минуту глядит в ответ, подскакивает протягивая руку.   
– Вы тот самый . . . – голос дрожит.   
– Сон Джунки, рад знакомству. Присаживайтесь.   
– Ваш английский хорош.   
– Я вырос в Штатах.   
– Вы не представляете что сделали, приехав сюда. Вы спасли меня. Дело в том, что Джонсона я не видела чуть больше двух лет. Мой глупый мальчик . . .   
– Мне жаль.   
– Не стоит, лучше расскажите мне о нём. Просто расскажите всё, я не буду настаивать чтобы вы остались . . .   
– Останусь. Вам должно быть, тяжело. 
– Его отец погиб давно, поэтому я одна, друзья кое-как помогут с похоронами. Но приехать к вам в Южную Корею мне совсем было не по карману, поэтому я очень просила . . .   
– Знаю. Не волнуйтесь, будете хот-дог? Аромат жареных сосисок восхитительный. 

Тот день солнце озаряло очень ярко, словно ему равнодушно это невыносимое горе. Говорят, американские военные нашли жалкие остатки сгоревшего тела, а медики опознали. Я видел непередаваемый ужас на лице той женщины, которая видела сына два года назад. Я видел её точно горькие слёзы, дрожащие руки и плечи. Она едва шла за людьми, несущими длинную, чёрную коробку. Ты прости, Гё, теперь я буду слишком часто говорить о времени. Вот оно, время. Пока оно есть, нужно хвататься, нужно успеть. Потому что вот, его теперь нет. Теперь есть ручьи из глаз, разрывающая на частицы и атомы, боль. Одиночество, горе и скорбь. Букет диких, ядовитых растений, букет терпкой полыни. Я начинаю осознавать насколько хрупкий наш мир, насколько хрупкая жизнь, и как можно сгореть за ничтожные секунды [годы]. Отказываться от счастья глупо, потому что завтра его может и не быть. Время, кто дал тебе всё это величество? Кто тебе позволил творить полнейшую несправедливость? 

Небольшой, полупустой бар тонет в приглушённом, янтарном свете. Дождь моросит, едва слышно стучит по окнам, за которыми густая темнота. Мысли утопают в стакане рома, чёрный пиджак на спинке дивана, молчание удушливое точно галстук. Женщина в чёрном платье, с собранными, светлыми волосами смотрит в одну точку неподвижно.   
– Он любил Фэнь безумно, а она была рискованной девчонкой, по образованию журналист, а ещё лезла куда не стоит. Её отец, важный человек, был пациентом Джонсона, умер спустя два дня после операции и ему пришлось бежать от обвинений.   
– Он говорил немного об этом, сказать честно, выглядел ещё тем шарлатаном, но я жив благодаря ему.  
– Да, он . . . был талантливым медиком.   
– Почему . . . почему они не спешили спасать себя? У них была возможность, они не спешили как обычно это делают люди.  
– Они знали что лучше спасти других, потому что им спокойной жизни не видать. Знаешь, как они жили? Ей постоянно угрожали, несколько раз похищали, пытались заставить замолчать, а он бегал за ней. Однажды он предложил всё бросить, уехать в пригород, пожениться и родить детей . . .  – глаза застилает прозрачная пелена слёз, снова. 
– Она любила свою работу, любила опасности, а он стремился к спокойной жизни. Поэтому, стоит быть настойчивее в своих желаниях. Не стоит ждать пока кто-то даст своё согласие, пока созреет. Иногда это вопрос жизни и смерти. Мне не удалось сказать это ему, скажу хотя бы тебе, Джун. У тебя жизнь впереди, жизнь начинается после тридцати, ты знал?   
– Нет, теперь знаю. Налить ещё?   
– Не хочу напиваться, сынок не одобрил бы. Вы умеете играть на чём-то из того, что в углу, – указывает на музыкальный уголок, откуда только отошёл посетитель, игравший на пианино. 
– Было дело, учился когда-то, хотел девушке подарок сделать.   
– Сделал?
– Нет, как-то не вышло, не смог подобрать момента. Прошло много лет . . .
– Она всё ещё с тобой? Так наверстай упущенное! 
– Её такое вряд ли удивит, да и что это, подростковая романтика. Но для вас сыграю. 

Jason Mraz - I'm Yours

Забирается на высокий стул в тёмном углу, берёт гитару, вспоминая как в свои семнадцать усердно учился. Если лучше подумать, из-за тебя я учился многому. Струны, аккорды, правильное дыхание, всплывает, вспоминается так легко. Бренчит с минуту, улавливая невольные взгляды посетителей, а потом вдруг звучит мелодия. Живая, настоящая, льётся по небольшому залу бара и в глаза попадает мягкий свет вспыхнувших ламп. Подмигивает бармену, покачивается ритмично, опускает веки, отдаваясь приятному, плавному течению песни с мелодией. Миссис Скотт улыбается красиво, незаметно снимает на видео, а Джун теряется где-то в словах, где-то дома, рядом с ней, в их уютной квартире. Светлая грусть с тоской. Как же хочется к тебе, Гё. Каждое слово здесь о ней, каждое вздрагивание губ в нежной улыбке — для неё. Только она не видит, не слышит, она далеко. Умолкает голос, умолкает гитара, шмыгает носом, зажимается немного. Немного неловко когда аплодируют. 
– Если бы здесь была Сон Хегё, я бы сказал что эта песня посвящена ей. Я научился играть и брал уроки вокала тоже для неё. Забавно, – слазит со стула, возвращается за столик, допивая остатки рома. А кто-то заснял от начала до последнего слова, кто-то отправил в сеть и кто-то, где-то там, в Пусане случайно находит. Такое бывает? Чихун общался со своими американскими друзьями и был весьма ошеломлён, наверное, невзначай отправил Хегё на почту. Спасибо друг, секретов при себе держать не можешь. Пока что Джун улыбается, прислушивается к размеренно стучащему по окнам, дождю. Прислушивается к жгучей тоске в груди. Я скучаю, Гё.

– Гё? Ты дома? – включает свет в прихожей, встречается с тишиной. Я немного боюсь тишины. – Нет? Надеюсь, ты не съехала . . . – обходит все комнаты, останавливается с опущенными руками посреди гостиной. Переодевшись засыпает на кровати в спальне, не гася света ни в одной комнате. Она же придёт. Ты же придёшь, Гё? Вновь ощущает то огромное, необъяснимое счастье от которого нет места в груди, распирает. Слышит её шаги, тёплое дыхание — улыбается сквозь полудрёму.   
– Давай завтра в кино сходим? У меня была непростая поездка, я очень устал . . . и очень скучал. Пока ничего не спрашивай, нет сил отвечать. Давай просто сходим в кино, – а взгляд твой встревоженный, выдаёт тебя дочиста. Немного уставший, немного измученный, но счастливый потому что вернулся к ней.

Вечерний сеанс, предпоследний ряд, две коробки попкорна с сыром и грушей. Любопытно смотрит на огромный экран, начинается реклама, машинально переводит взгляд на Гё. Всегда любовался ею в эти бессмысленные минуты, бессмысленной рекламы. Иначе, как ещё с толком использовать это время? Улыбается во всю ширь лица, кидая в рот солёный попкорн. 
– Так нравится реклама? Ты так внимательно туда смотришь, – шепчет глядя озорно-игриво. Зал полупустой, ряд ниже вовсе свободен, можно шептаться хоть весь сеанс. Накрывает её руку ладонью и не отрывается от фильма где-то до сороковой минуты. А потом интерес крепко ухватывается за Гё, коробки почти пустые на соседнем кресле. Сокращает расстояние, пальцы на подбородке, отвлекает от экрана бесцеремонно, игнорируя взгляд, самый настоящий, её взгляд. Прости Гё, можно будет ещё раз сходить на этот фильм. Касается губ своими, ведь целоваться на предпоследнем ряду романтично и как-то по-особенному. Это поцелуй в укромных потёмках зала кинотеатра, это поцелуй со вкусом сыра и груши, нежный и трепетный в первые секунды, сладостно-страстный в следующие, бесконечные. Это маленькое наслаждение, разрастающиеся в огромное, закрытые глаза и чувства, щекочущие внизу живота. На мгновение остановка, жадный глоток воздуха и снова мягко-сладкие губы, сквозь счастливо-томную улыбку. Для этого существуют последние ряды и каждый об этом знает. Знает, что поворачиваться нельзя, дабы не нарушить чью-то романтику. Титры плывут верх экрана, заканчиваются и вспыхивает свет. Джун пожимает плечами, смеётся тихо и развалившись в кресле, ждёт пока последний зритель выйдет из зала.   
– Давай чаще ходить в кино. 

Поздний вечер свободный, просторный, дышит свежестью и хлопает тёмно-синими глазами. Район совершенно тихий, безлюдный почти что, и ему это сейчас безумно нравится. Вырывается вперёд, шагая пританцовывает, а потом хватает её за руку и пускается в какой-то неразборчивый пляс под большим, пятном света от уличных фонарей. Смеётся просто, просто потому что х о р о ш о.   
– Вы прекрасно танцуете, мисс Сон, – останавливается, держа её за талию и наклоняя назад, как в самом настоящем танце, в самом романтичном фильме. Оставляет поцелуй жгучий на тыльной стороне ладони, возвращает в вертикальное положение, а рука всё равно обнимает за талию.
– Гё, тебе со мной неплохо? Мне с тобой очень хорошо. Давай поженимся . . . скорее. Например, через месяц? Знаю, будет холодно, некрасиво, никаких видов для свадебных фото, но всё же. Я хочу жениться на тебе как можно быстрее. Спросишь, почему? Зачем терять время? Если ничего не мешает сделать это сейчас, зачем откладывать? – рука соскальзывает, лицо постепенно тускнеет, становясь серьёзным.
– Я не шучу, не дурачусь, вполне серьёзно. Давай сыграем в октябре, например. Гё, я люблю тебя, – останавливается резко, поворачивает её к себе, держа за плечи.  – Я люблю тебя и не хочу терять ни секунды более. Правда, не шучу. Тебе ли не знать, когда я серьёзен, а когда играю. Сейчас серьёзен. Скажи, ты согласна? Немного спонтанно, но ты можешь подумать до завтра. Завтра я спрошу ещё раз за завтраком. Полностью серьёзно. 

Мне стоило рассказать тебе раньше. 
Мне стоило быть честнее. 
Я не подумал, что вопрос времени станет нашей новой драмой. 
Однако Гё, помни, всё из любви к тебе. Из самой сильной, самой необъятной любви.

0

3

문문 (MoonMoon) – Marriage
Время. Его мне постоянно хотелось остановить.
Время. Его мне постоянно не хватало.

— Не думаю, что свадьба это та вещь, к которой подойдет определение спонтанность. Ты удивишься, но здесь я хочу быть серьезной. Я не хочу торопиться. Прости.

Раскроет глаза, распахнет испуганно, но вместо ожидаемого давящего потолка и каменистых стен обсыпающихся, видит белый и аккуратный потолок натяжной, глянцевый. На платяной шкаф падают косые тени, дрожит занавеска, дождь по окну бьет. Окно забыла закрыть вечером, а разразившаяся ночью буря дает о себе знать зловещими завываниями ветра и холодом пронизывающим. Во сне она снова замерзала, видимо частично во всем была виновата именно температура в комнате. Так странно не кричать во сне от кошмаров, переживая все как-то методично молчаливо, просто в один момент что-то щелкает в голове, она просыпается, раскрывает глаза, несколько секунд пытаясь понять в какой из реальностей находится, чувствуя, как нестерпимо болезненно бьется сердце, как стучит, готовое вырваться из груди вспуганой птицей. Она молчит, в голове шумит еще некоторое время. Приподнимется, устало массируя виски, потирая переносицу и жмурясь. Где-то в ушах еще застрянут отзвуки нездешние, пропахшие порохом, песком раскаленным, железным стоячим чем-то. Кровью.
Каждый раз в кошмарах, которые по своему сюжету были разными, но по сути – все об одном, ты ускользал из моих рук. Каждый раз в моих кошмарах — не возвращался. Будто им мало было повторяющихся картинок болезни, криков на непонятном языке и темноты, темноты бесконечной. Каждый раз сознание заставляло переживать все з а н о в о, как будто бы августа было м а л о.
Ге проведет рукой по смятому одеялу, прежде чем с каким-то стоном с кровати подняться, чтобы закрыть окно, задернуть занавеску. Перед этим постоит у этого окна, прислушиваясь к отделенным случайным звукам сигнализации и всепоглощающим звукам дождя. Похлопает себя по плечам оголенным, чувствуя, как постепенно начинают холодеть кончики пальцев.
Ты бы сказал мне, чтобы не стояла вот так у открытого окна, когда совсем недавно в больнице отлежала. Ты бы сказал мне «иди ко мне». Ты. Бы.
Что за дежавю всего лишь потому что тебя нет рядом какие-то там сутки? Я такая эгоистка, но даже к этому мне нужно привыкнуть. Мне нужно время, чтобы свыкнуться с мыслью, что такое может быть и это не конец света. К звонкам, к уходам и возвращениям, которые я знаю-знаю, конечно же обязательно будут.
Просто время нужно, чтобы не воспринимать все так о с т р о.
Ге обернется на постель, отмечая про себя, что к хорошему быстро привыкаешь. Просто всегда особенно одиноко, когда страшно. Но почему эти чертовы ночные кошмары всегда снятся тогда, когда тебя нет. На часах четверть третьего ночи, в голове возникает шальная мысль позвонить, вот прямо сейчас набрать номер и то ли выплакаться в трубку, то ли просто убедиться, что все ok. Сдерживаешься.
Ты бы сказал: «Почему не спишь?».
Я бы ответила: «Без тебя никак».
Не уснуть.
Закроет окно, прошлепает на кухню, выпьет теплой воды из чайника залпом, вытирает губы тыльной стороной ладони. Ваша квартира, еще толком не обжитая, но все равно в а ш а, в которой не могла находиться одна, потому что все напоминало и шептало о нем. Сейчас тоже шепчет, но с маленькой ремаркой. Теперь с ним определенно все хорошо и если она позвонит – сможет ответить.
Ге не позвонит, потому что это работа.
Ге не позвонит, потому что пытается справиться с этим самостоятельна, а для этого нужно просто её немного  п о д о ж д а т ь. Ге расстраивает даже тот факт, что кошмары снятся именно ей, хотя страдал т ы гораздо больше и видел т ы гораздо больше.
Ге не позвонит отчего-то ожидая, что позвонят ей.
Разве нам не нужно время, чтобы мы узнали всё, что должны узнать? 

Здесь не пахнет больницей, над головой не жужжат лампы, не несется откуда-то из коридора запах хлорки, смешанный с освежителями воздуха. Не слышно шагов медсестер и не капает лекарство в капельницах, приборы не пищат и никто не приходит измерять давление или температуру, нет. Зато здесь пахнет их домом, это настолько прекрасный запах, что в нем мгновенно растворяешься и засыпаешь, как бы не упрямилась практически мгновенно \а ведь по первости не собиралась спать вообще, собиралась на него смотреть, всегда — на него\, утопая в постиранных одеялах, мягких подушках и в нём. Именно в такие моменты не было страшно абсолютно ничего и только так — только так кошмары не мучили совершенно, а сердце билось до нельзя ровно. И спальня вроде бы небольшая, но когда-то именно это когда-то и подкупило и влюбило окончательно, когда нашла эту квартирку несколько… несколько вечностей назад. Оборачиваясь кажется — неужели прошло каких-то два-три месяца. Кажется больше, а на другой день кажется — все было только вчера.
Ей мало объятий, вот она и жмется постоянно и без зазрений совести, тлеет медленно в тепле, от которого казалось отвыкла за невероятно холодный, ухмыляющийся июль. Даже к твоим объятиям нужно привыкнуть, знаешь. Сопит в плечо, ей не снится, к счастью совершенно ничего.

Уже проснувшись на самом деле, но все равно глаз не открывая машет на автомате рукой, бурчит что-то неразборчивое в глубину подушки, упирается и смешно надувает губы, словно ребенок, которого разбудили в школу прямо с утра.
— Да нравится, — протянет глухо, будто бы пытаясь удержать сон еще на какое-то время, но солнце уже давно встало, Джун тоже встал и кроме его голоса, чувствует его взгляд, приоткрывает таки глаза \я знаю, что потом буду носиться по квартире, потому что провалялась и в итоге опаздываю – все мои привычки дурацкие\. — что за привычка меня по утрам разглядывать? Хотя не думаю, что захотела бы видеть кого-то с утра кроме тебя. — она потянется с наслаждением, глянет на часы, сообразит, что еще немного и действительно времени не останется.
Это так естественно бегать торопливо из одной комнаты в другую – из ванной в спальню, предварительно закрывая двери «так, на всякий случай», разумеется, не считая, что ему в голову подсматривать придет. Это ведь Джун. Еще больше, чем с н о в а видеть его по утрам, ей нравится видеть его готовящим по утрам. Вот честное слово, она могла бы сказать, что остается сытой и довольной даже несмотря на то, что ей есть нельзя. Просто вдыхая с запахи с кухни. Вот честное слово, она может сказать, что ей больше ничего и не нужно для счастья, чем видеть его здесь.
Чем видеть тебя рядом. Живым. Невредимым.
Невредимым ли? Или это та иллюзия, в которую моему больному сердцу хочется верить?
Она продолжит суетиться, забавно и неуклюже спотыкаясь на ровном месте, встряхивая волосами \с неудовольствием замечу – слишком сухие, слишком потускнели\.
— Прощайте мои сырники… — театрально, шутливо, старательно весело, протягивая руку к тарелке с таким сожалением в глазах, что удивительно, как тогда, в шестнадцать тебя таки не взяли на роль. — дождитесь меня.
Она накинет на плечи ветровку – в сентябре приятно тепло, уже не жарко, но уж точно не холодно. Выпрямится, почувствует легкое головокружение, не станет обращать внимание — это быстро проходит обычно. Остановит его за рукав, ухватится. Ухватится. Совсем как в детстве, когда была привычка сначала удерживать не за руку, а за края одежды \просто боялась, что быть может оттолкнешь\.

Синие сандалии в песке мягком, светлом, песок щекочет пятки, ноги утопают. Неудобно. Неловко. Потерянно. Денег хватило, чтобы ее довезли до сюда, видимо совершенно неправильно разобрав ее несчастный лепет, который она считала «английским». А ведь в школе ставили пятерки \дядя значит прав – образование в Корее дурацкое\. Она мужественно пытается не шмыгать носом и не разреветься, упрямо шагает куда-то в сторону моря. В отличие от Кореи, где были таксофоны – тут она их не находила \а может быть все дело в том, что плохо смотрела и слишком напугана\. Люди поблизости улыбаются, она успевает очень вовремя увернуться от летящей в нее фрисби и услышать то ли «I'm so sorry», либо какое-то ругательство, но в голове шум моря и картинки из последних новостей, где говорилось о пропавших без вести девочках. Ге убеждает себя, что бояться нечего. Глупости все это. Океан близко.
И он отличается от вечно взволнованного Восточного моря, этот пляж отличается от Хэундэ \разве что если обернешься тоже наталкиваешься взглядом на небоскребы\. А еще здесь люди не прячутся от солнца совсем. Чудаки. Продолжает брести ближе к воде, усаживаясь прямо на песок, бухаясь, чихая и таки шмыгая носом. Не страшно. Но все же ты потерялась. И что теперь делать? Теребит фенечку на запястье, разглядывает значок на рюкзачке, насупливается, снова оглядывается по сторонам. Здесь все взрослые, довольные и шумные – играют в пляжный волейбол, купаются, тут доски для серфинга и удивительно мало спасательных кругов \а у них в Пусане все боятся без них залезать лишний раз в воду\. Скидывает сандалеты.  Жарко.
От нечего делать, привычно шаришь руками по песку, разрываешь, подходя к самой воде \пляж слишком чистый ничего интересно не найти\, выуживаешь пальцами белый гладкий камень, разглядываешь, всматриваешься в темные прожилки – берешь следующий. Океан лижет руки, ступни, покачиваешься чуть было не упав воду и не намокнув и вот только тогда разворачиваешь голову.
Джун, ты тогда был очень серьезным, честное слово и от этого казался старше и… любопытнее именно, поэтому я и начала глазеть на тебя без зазрения совести, хотя отлично помнила, что так не принято и в Корее в том числе. Ты тоже копался в песке \я решила что это сближает, ну да\, камни в море только бросал, а я сохраняла. Но мне показалось, что ты тоже… потерялся, так и захотелось подойти и сказать, что: «Давай теряться вместе».
А он наверняка чувствовал эти ее пристальные взгляды, оборачивался, а она поспешно отворачивалась \очень поспешно\ и с неимоверной заинтересованностью смотрит куда-то в облака. А потом снова все повторялась, повторялась эта забавная игра в ''i'm look at him''. Ты был единственным ребенком среди взрослого европейского народа на пляже, я просто не могла… дать уйти.
Как только он встает, подрывается и Ге с какой-то отчаянной уверенностью в том, что если не он, то уже никто и бродить ей по улицам Нью-Йорка ночью одной. Она не думала долго, действуя по какому-то наитию, хватается за рукав. Мямлить нет сил, поэтому на родном корейском запальчиво и поспешно:
— Помоги мне!
Даже не в вежливом стиле, он ведь такой же как она, такой же мальчишка, так собственно зачем. И только потом также поспешно исправляется на английский. Help me — что может быть проще и понятнее, верно?
— Я… нет, нет. I. Честное слово написать было бы проще… Ну и ладно. Окей. Could you please save me?
Я просила тебя спасти меня, я хотела совсем не этого, но я просто снова не правильно формулировала, а вышло очень даже символично. И несмотря на то, что ты попытался сначала вырваться, я неожиданно крепко вцепилась в ткань, не отпускала.
— Вот же! Сейчас напишу. Так понятнее будет.
Мой разговорный был не очень хорошим, но я старалась в школе – что-то я все же умела.
Роется в рюкзаке в поисках блокнота, стреляет глазами в его сторону, бурчит что «попробуй сбежать». Стоит сказать, что никогда и ни с кем до этого в том числе и с одногодками она так себя не вела, а тогда была в таком отчаянье, что забыла обо всем в том числе о том, что общение со сверстниками немного не ее и уверенности в этом никогда не было.
«Jack Song, 1556 Washington-street, suite 416 New York, NY, 10120, USA». Пишет адрес на память, добавляет в начале: «Could you tell me the way to…», отрывает бумажку и сует прямо под нос, смотрит то хмуро, то умоляюще. Наверное, была слишком уж настойчивой или слишком необычной. Или слишком прилипчивой – ты ведь понимал, что я не отстану, продолжу хвататься за рукав и мотать головой своим: «Не уходи». Ушел бы я бы тогда точно разрыдалась
***
Это было неловко идти с кем-то и молчать, в конце концов спрашивает, стараясь за ним успевать: «Как тебя зовут? Разве ты не кореец?». А сама пыхтит, трет шею, шорты джинсовые все еще в песке. Волосы короткие ветер теребит. «Вот же обязательно так быстро идти, интересно?». Раздраженно сдует челку со лба, продолжит разговаривать будто сама с собой, вспоминает избитые фразы, на которые он таки отвечает.
— Сколько тебе лет?
В Корее постоянно это спрашивают в первую очередь.
— 13? О, здорово! Мне 12!
Я прямо вижу, как ты хотел спросить «и что?», но не спросил. Я была похожу на обузу, которая от нервов болтает не умолкая, смешивая корейский и английский, пытаясь изъясниться жестами \первое время, первое лето – так общались, пока ты не помог мне с английским. У тебя тоже терпения хоть отбавляй. Во всех смыслах на самом деле\.
— У нас фамилия одинаковая! Ваа, кто бы мог подумать!
Энтузиазм не разделяется, а она переходит неожиданно на рассказы о гробницах фараонов, как только проходят мимо постера с рекламой какого-то фильма про мумий.
Ты был первым, кому стало интересно, пусть большую часть я проговорила на корейском, отдаленно знакомом. Ты казался мне таким серьезным, я привыкла что мальчишки все болваны и что я их… я была невидимкой, но зачем было об этом рассказывать сразу – я итак в первое знакомство строчила в блокноте а потом читала больше чем нужно – выдала все, что нужно и не нужно знать.

— Когда я прихожу в школу, у меня появляется суперспособность.
— И что за способность?
— Я становлюсь невидимкой. Никто из ребят меня не видит, и не разговаривает. Поэтому мне и не надо ходить в школу. Всё равно никто не заметит, если я не приду.
— Почему другие дети так себя ведут?
— Я отличаюсь от них. Я живу не там, где они, я постоянно рассказываю разные вещи, которые никому не интересны. Вот почему. Так же всегда? Людям не нравятся те, кто отличается от них?

— О, улыбнулся! Ты умеешь улыбаться! Мне нравится! – покажет большой палец вверх, слишком довольная, что не осталась брошенкой где-то на улицах большого города. В припрыжку, сталкиваясь с каким-то прохожим и извиняясь поспешно. — А еще раз можешь? Smile!
Ей кажется, что ему больше, чем тринадцать, а она низенькая, юркая и болтает о каких-то глупостях. Удивительно, удивительно что… Он скажет «пришли», а она и сама узнает – красную дверь, дядин дом, да и дядя из окна выглядывает, после чего поспешно сбегает с лестница \в тот день он клялся, что никаких детей в его жизни больше\. И она прощается, говорит спасибо, дверь закрывается, поднимается по лестнице, только потом хлопнет себя по лбу, сбежит обратно, пропуская ступеньки, умудряясь каким-то образом ничего себе не расшибить.
Бежит за ним, запыхавшаяся, на выдохе: 
— Я забыла сказать. Forget. То есть… I forgot to say my name. Я — Сон Хе Ге. Ты… — распрямляется, выравнивая дыхание. — Будем… friends?
Я просто забыла как по-английски будут «знакомые», использовала самое известное.   
— Знаешь, самое крутое – кататься по городу на самокате! У тебя есть самокат?
— Нет.
— Я у друга стащу один, и мы покатаемся. Договорились?
— Договорились.
У меня никогда не было самоката, Джун, потому что мы не могли этого себе позволить это были не самые полезные траты. 
У меня не было красивых длинных волос светлых и роста, как у твоих одноклассниц из школы. Я действительно мечтала увидеть американскую школу частную, как показывают в их фильмах, я напрашивалась постоянно, несмотря на то, что каникулы: «Я только посмотреть», пусть ты и утверждал, что в этом нет ничего интересного.
У меня не было друзей, Джун. И я понятия не имею, почему из-за чего побежала за тобой. Судьба наверное. Кто бы мне сказал тогда, что ты мой будущий жених – не поверила бы таким сказкам.


Гё хватается за его рукав, не давая выйти из квартиры, поправляет воротник на рубашке, улыбнется довольно.
— Теперь можно и выходить.

В машине просматривает что-то в телефоне, пока он пристегивает  ремень. Ге отрывается от плейлиста своего.
— Ну, еще бы нам не дали отпуск после… всего. — неловко запинается на этом, но продолжает как ни в чем не бывало. — К тому же это больше похоже на больничный. От всей моей одежды такое чувство пахнет лекарствами. По крайней мере ты здесь. Меня устраивает. — она пожмет плечами, потом усмехнется. — Он же твой друг. Ты точно должен ему помочь, нет?
Тэ Хи вроде бы такая же как всегда, радуется нормальной жизни, пусть успела связаться с каким-то музеем уже, отправить запрос на исследование куда-то там – неугомонная. Ге положит руку на его руку, пробежится по костяшкам большим пальцем, улыбнется отчего-то ободряюще, будто это у него снова собираются забирать кровь.
Не знаю почему так хочется тебя подбодрить.
Не знаю, почему не спрашиваю: «Все хорошо?».
Не знаю чего боюсь.

Ты слишком уютный, хочется прижаться к тебе и обнимать всю жизнь. Слушать твой голос и любоваться красотой. Твоей красотой. Смотреть на твои губы, на твои пальцы сжимающие мое запястье. Слышать твое дыхание...
В теплые деньки осени гулять с тобой в парке, держать за руку и ничего не говорить. Просто наслаждаться тишиной. И радоваться времени вместе. Пить горячий кофе в любимом кафе, ходить по супермаркету и параллельно и совершенно неожиданно говорить как сильно я тебя люблю. И смущенно улыбаться, когда ты отвечаешь тем же и целуешь в губы, попадая в объективы камер наблюдения.
Это похоже на сон. На сон в летнюю ночь – настолько после кошмаров прошедшего лета кажется невероятным твое нахождение рядом со мной и большего пока и не надо, так? Привыкать постепенно и не торопливо, растягивая мгновения.
Ты хотел ускориться.
Я хотела замедлиться.
Физика такого не позволяет, но что мы можем.
«Противоположные полюса магнита притягиваются» - так пишут в учебниках.

Осень и твоя теплая кофта, что согревает меня. Книжка и чашка зеленого чая с имбирем. За окном желтые деревья, птицы улетают в свои гнезда. Маленькие дети бегают по лужам. Время уходит, но я рада, что ты есть в моей жизни. Но почему же, почему, все такое недолговечное? Почему так мало, мало, мало. Почему так остервенело сжимается в руках ткань юбки, так отчаянно, как только слышится телефонный звонок.
Джун, проблема в том, что ты мне уже не мерещишься, не кажешься, что ты здесь живой и осязаемый, целый и невредимый, но у меня пропала на самом деле хотя бы какая-то уверенность в том, что это не повторится снова, что после такого очередного звонка ты не пропадешь с карты моего звездного неба неизвестно куда, а мне не придется срываться на поломанных крыльях и лететь следом, потому что без тебя жить не получается.
Самое главное, что я понимала  тогда — я не хочу делать из работы камень преткновения. И может быть поэтому считала, что если время пройдет я привыкну снова, а страхи они уйдут.
Смотрит на его лицо, постепенно мрачнеющее, и пытается держаться \но руки все также сминают край юбки\, пытается выглядеть беззаботно и как всегда, но внутренности неприятно сжимаются в какой-то тугой узел.
Отпуск — это у меня. 
— Возвращайся, - улыбнется светло, коснется ладонью теплой его щеки и кивнет.
На лбу все еще горит теплотой поцелуй, а взгляд ловит его: «Не хочу» в каждом полувздохе, поэтому она просто была вынуждена сказать свое:
— Все нормально.
«…Иногда мне казалось, что я вечно буду смотреть на то, как он уходит. Ирония моей судьбы в том, что в последнее время мой удел смотреть в спину. Я так думала, но теперь я думаю, что это не так. Моя судьба в том, чтобы суметь дождаться возвращения…»
Ге поведет плечами, вздрогнет, когда дверь закроется, а улыбка, мужественно держащаяся на лице будет медленно сползать, как и она по дивану. Уголки губ опустятся, опустятся плечи, опустится взгляд, лягут тени на лицо, а сердце гулко отобьет очередной удар. Так все же, в чем ирония ее судьбы?
«И мое сердце нужно беречь, тем более теперь».
Ты привыкнешь, но чуть позже. А сейчас, когда остаешься одна снова все еще ощущаешь страх, забитый светлыми моментами жизни, но вылезающий наружу каждый раз. Прошло слишком мало времени с того момента, как маленькая камера, темные туннели и переходы катакомб, раскаленное солнце и его: «Не оборачивайся» остались где-то позади. Какое-то время она просто не включала телевизор, не слушала радио, наслаждаясь миром таким хрупким и таким теплым, который несколько недель назад казался за пределами досягаемости.
Прошло слишком мало времени, чтобы она не боялась телефонных звонков. Да-да, ты убеждала себя, что знала, на что идешь и жаловаться странно, эгоистично и просто по-детски. Ты думала, что справишься и ты действительно справишься, но только позже, когда страхи останутся далеко-далеко, перестанут оказываться за спиной.
Врачи сказали, что переживания противопоказаны по жизни, а она хотела спросить, как тогда жить, неужели  р а в н о д у ш н о? Невозможно не принимать близко к сердцу, невозможно не волноваться, слишком свежи воспоминания и беззвучные рыдания на кафеле в ванной, одинокие вечера и ночи, фильмы в одиночку.
Ге думала, что способна быстро забывать плохое и двигаться дальше, но что делать, если малейшая деталь заставляет, заставляет думать.
Я хотела спросить: «Ты можешь не уезжать?», но на этот раз сдержалась.
Я хотела спросить: «А это надолго?», но побоялась слушать ответ: «Да».
Он говорит ей «ненадолго».
«Забудь, обычная командировка как у всех».
«Я не дам случиться тому, о чём ты переживаешь. Обещаю».
Черт возьми, зачем ей такая хорошая память?
Знаешь, в чем моя проблема? Я боюсь услышать правду, кажется.

Ге лежит на диване, свесив голову вниз, волосами касаясь пола, пропуская сквозь пальцы солнечных зайчиков, отскакивающих от подвески и кольца на безымянном пальце. Прокручивает его вокруг пальца. Телефон лежит рядом, на полу, а она упрямо ждет. На самом деле после последней СМС ждать нечего – разница в часовых поясах с Америкой огромная. В своих сообщениях она ставит безмерное количество смайлов с каменным выражением лица, ждет когда телефон пиликнет в ответ, а он, откровенная зараза  н е   п и л и к а е т. Это уже последняя стадия. Ты даже голову не помыла, бездумно тратишь время своего отпуска на никому не нужную рефлексию. Кровь так вроде бы лучше должна приливать к голове, Ге сама не понимает почему так расстраивается, когда по-хорошему, такие отъезды были обычным делом, а теперь стали каким-то всемирным апокалипсисом. На голове и в голове бардак полнейший, футболка серая с Томом и Джерри в виде принта, растянутая с пятном где-то внизу.
«Я рада, что тебя нет только по причине своего внешнего вида и…»
Телефон зазвонит над ухом так неожиданно, что она чертыхнется с дивана, ударится локтем, ойкнет, потирая ушибленное место, прежде чем придать телу вертикальное положение.
Тэ.
Ким Тэ Хи.
— Алло? – зевая, лениво потягиваясь.
— Я заеду за тобой через полчаса.
— Зачем? – с каким-то даже подозрением в голосе спросишь, услышишь в трубку бодрый постоянно голос и шум улицы.
— Шопинг.
— Пас.
— Отклонено.
— Я занята.
— Я знаю, чем ты занята. Жирок к зиме накапливаешь?
— Мне сказали, что мне надо потолстеть.
— Чтобы Джун с тобой развелся до свадьбы?   
Ге видит, как подруга улыбается там, на другом конце провода.
Тэ – все же сильнее. Сильнее, что может жить как раньше настолько активно. Хотя в последнее время ее энтузиазм что-то не знает границ.
— В общем, я решила, что ты уже несколько дней валяешься дома, как мумия фараона – того и гляди можно будет в саркофаг класть. Я приеду и мы тобой займемся.
— Мы?
— Чжи Су прилетела с Каннского кинофестиваля. И прицепилась ко мне.
В трубку послышится чей-то возмущенный голос. Глуше, на заднем плане – Тэ Хи не отдает трубку. «Я тебя не приглашала в свою машину!».
Хан Чжи Су — она училась с ними в одной группе по началу, а потом перевелась на другой факультет, заявив, что мечтает стать сценаристом, а совсем не археологом. Чжи Су еще в футбол играла в женской команде университета, защищала Ге \пока не уехала на стажировку по гранту\ от Тэ, становилась этаким  демфирующим устройством. А еще у нее то и дело проскальзывал этот непонятный никому диалект острова Чеджу – попробуй разбери. Тэ Хи иногда ревновала, когда утверждала, что «ты проводишь с ней больше времени!» «Но у тебя есть твой Мин Чжун!».
Золотое время.
Как бы там ни было.
— Ты подруга или кто? Вообще не понимаю, почему спрашиваю твоего разрешения. У тебя уже двадцать минут, вместо тридцати. Быстрее.

Ге с видом мученика усядется на заднее сидение, но перед этим наконец-то обнимется со своей старой подругой, которую не видела сущую вечность. Зато видела ее имя в титрах парочки дорам, идущих на кабельных и одной на SBS. Чжи Су выглядит довольной, не изменила своей любви к этим рваным джинсам разве что и кепкам.
Пока они едут, слушая занятные истории о французах \едут непонятно куда, если честно, но зная Тэ одним магазином это не ограничится\, снова проверяет телефон молчащий.
— В Америке сейчас ночь. Заканчивай. — перестраивается в другой ряд, замечает как бы между делом.
Ге стреляет недовольно глазами, но покорно убирает телефон в сумку.
— Я так напугалась за вас, когда новости слушала. По вам плачут мои дорамы. – оборачивает к ней Чжи,
— Они рейтинги не собирают. И что это за герой-кондитер? Он же приторный. — Тэ Хи останавливается на красный свет перехода.
— Ты смотрела мои дорамы?
— Нет, мне нужен был фон в моем доме.
— Куда мы едем? – прерывая этот интересный диалог, от которого пахнет ностальгией и на самом деле это здорово отвлекает. Умеют же друзья появляться в нужный момент.
— Я думала заехать в пару бутиков в торговых центрах и отдельные магазины, но глядя на тебя понимаю, что сначала нам нужно в другое место.
— ?!
— В парикмахерскую.
Чжи Су кивнет, соглашаясь, с какой-то жалостью глядя на Ге, которая мгновенно надевает на голову капюшон толстовки и бурчит нечто неразборчивое.

В парикмахерской стоит запах краски для волос и дорогих шампуней. Тэ Хи здесь знают – в каком-то смысле подруга консервативна и не любит менять салоны один за другим. Находит какой-то один и укладывается только там. И этот «какой-то» мгновенно пугает своими ценниками. Глаза разбегаются от количества расчесок и средств по уходу за волосами.
Так забавно снова ходить втроем по спа-салонам, устраивая себе праздник души. Так забавно снова погружаться в эту непринужденную атмосферу. Признаюсь, я даже не смотрела в телефон \вру – посмотрела пару раз. дело уже не в ответе, дело в самом ощущении, что ты все же есть и ответишь\.
— Что с лицом?
— Да нет, мне нравится. Просто вспомнила, что в детстве носила стрижку всегда и отрастила волосы…
—… для него.
— Когда с ним познакомилась. – поправишь машинально. Посмотришь в зеркало, когда мастер откнет накидку черную, дотронешься до подстриженных волос, аккуратно уложенных. Чуть ниже плеч.
Тэ сказала «выгорели», нужно покрасить. Ну ты же знаешь. Там все сгорало. Я горела, мы горели. Мы выжили. Как хорошо что мы выжили.
А расставаться продолжаем.
У меня теперь волосы темные снова.
Но ты должен меня узнать, как бы там ни было.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2yLdc.gif[/float]А потом был бесконечный поход по магазинам, где Тэ Хи отрывалась по полной, заставляя переодеваться раз за разом, критикуя и критикуя. Блузки, джинсы, платья, туфли, шляпы и прочее, изредка разрешала выбрать что-то самой \я пыталась выбирать что-то бюджетное. Я не принцесса, никогда ею не была – взгляни на мои руки. Ах да. Ты же любишь мои руки\.
— У этого цвет не очень.
— Нормальный цвет, Ге тебе идет! – Чжи Су покажет большой палец вверх, отмахиваясь от Тэ Хи.
А потом дошло до того, что переодевались уже все втроем, просто так \а такое чувство, чтобы просто вместе стресс снять\, в итоге кого-то из нас первым потянуло посмеяться над странными красными очками другого. Консультанты хмурятся, поджимают губы, качают головой. Вы втроем уже давно не дети, но по сути все равно. Живот разболелся от этого смеха, временами идиотского. Несколько невнятных селфи, прежде чем расплатиться таки за одежду \Тэ любит свои платиновые карточки, мне остается только ходить следом – как знала, что деньги сохранить стоит на другое\. В руках шуршащий пакет с парой водолазок и блузку с широкими рукавами расклешенными \напомнили крылышки бабочки\. Проходят держа друг друга под локти мимо свадебного.
— Я думала из нас троих Тэ Хи будет первой, кому туда понадобится… - протянет Чжи Су, попивая кофе из стакана.
— Вот еще. Брак – это удовольствие для мужчин.  А женщине замужество приносит лишь бесплатную еду, прорву работы да еще необходимость мириться с мужскими причудами. Ну, и, конечно, по ребенку в год.
— Ну, чтобы по одному ребенку в год нужно постараться…
— Не такая уж это и сложная задачка, вообще-то…
Честное слово на этом диалоге мне хотелось а) расхохотаться; б) провалиться сквозь землю в) поспорить. Да много чего.
— И вы бы с Джуном осторожнее были. До весны всякое может случиться…
Ну это ни в какие рамки. Чжи Су усмехнется, толкнет в бок практически заговорщически – не дать ни взять подробности нужны.
— Не случиться ничего такого. У нас не такие отношения.
— Омо, я слышу разочарование в твоем голосе?
— Что?!
Как и тогда, в той камере, что сейчас – Тэ тот человек, который меня спасает. Во всех смыслах.         

Они пили вино у Тэ в пентхаусе, который временами кажется слишком одиноким \может я привыкла к нашему маленькому миру, где дотянуться друг до друга ничего стоит\.
«Так в чем проблема все же? Беспокоит то тебя что?»
«Я просто хочу, чтобы до свадьбы все встало на свои места, чтобы все устаканилось. Родители свыклись с этой мыслью, я же говорила они переживают снова. Я хочу выздороветь, не хочу быть больной женушкой. А еще не хочу выносить ему мозг по поводу работу. Это время я использую на то, чтобы ко всему привыкнуть. Я не хочу никаких недоразумений, ты же знаешь. И еще успею все тщательно и красиво спланировать».
«Как будто ты уже этого не сделала».
«С чего ты взяла?»
«Ну ладно блиц-опрос, отвечаешь за секунду! Какое платье ты хочешь?»
«Белое с рукавами. И чтобы кружиться можно было.»
«Торт?»
«Бисквит должен быть шоколадным».
«Музыка?»
«У меня есть песни из плейлиста и еще что-нибудь итальянское…»
«Фото?»
«Вишня будет цвести в…»
«Да, ты ничего не планировала слушай… А у него спросила?»
Она права, я все слишком сильно распланировала. Я слишком хорошо все себе представляла так хорошо, что невозможно было заменить хотя бы одну деталь, чтобы домик не посыпался. Я слишком влюбилась в выстроенный образ
Она права — не спросила. Не спросила ничего.   
Пиликнет телефон уведомлением на почту пришедшим.
— Кто прислал?
— Чи Хун. Вы должны были успеть познакомиться, хотя я не уверена.
Я была слишком увлечена собственно сообщением, чтобы заметить неуловимое все же, но изменение в лице подруги. Так, мимолетное облачко, так мимолетная полуулыбка. Да, Тэ не я, у которой все на лице написано.
— Что там? – Чжи Су любопытная, выглядывает из-за плеча, допивает свое вино. — разве это не Джун? Charme!
— Ты не говорила, что он умеет играть на гитаре.
— Ты не поверишь, но я тоже в шоке сейчас.
— Вы вообще что-нибудь знаете друг о друге?
А  я, если честно провалилась, я как завороженная смотрела на экран телефона, я отключила мир. Я не заметила, как губы растянулись в улыбке такой, какой давно не улыбалась, какой только тебе и умела улыбаться, как рука потянулась к экрану, чтобы  к о  с н у т ь с я даже через экран холодный. И все равно тепло на кончиках пальцев, а в душе… а в душе рай. Даже не так тяжело ж д а т ь. Я ведь действительно не знала. Я ничего не знала.
Почему ты никогда не сыграл для меня, знаешь же, как я люблю гитару?
Это комбо какое-то.
«Делаю ставку – она это будет переслушивать раз двадцать».
«Но я завидую. Очень завидую».
— Не двадцать. Намного больше. – отберешь телефон из под носа, к груди приложишь. А в ушах: «Если бы здесь была Сон Хегё, я бы сказал что эта песня посвящена ей. Я научился играть и брал уроки вокала тоже для неё».
Но я же здесь. Ты думаешь я не слышу, а я слышу.
И не только то, что ты говоришь вслух.

Она поняла, что он вернулся, как только открылась входная дверь в квартиру \на самом деле раньше – подняла голову и увидела горящий в квартире свет\. Уже поздно, слишком поздно, а так и хочется шумно и радостно, словно ребенок ворваться, нарушить, обнять, не отпускать. Но вместо этого очень осторожно, на цыпочках, проходишь по коридору, проворачиваешь ручку, застревая на входе, а попросту на самом деле любуешься тихонько, прежде чем улечься рядом, даже не переодеваясь, обхватить со спины \люблю я так обнимать, что поделать\, уткнуться носом в шею. Он развернется, Хе Ге замычит почти недовольно, а потом улыбнется счастливо.
— Давай. Давай пойдем в кино.
Но почему мне нельзя спросить?
Но почему мне снова кажется, что ты… потерялся?
Это наверное все мои призраки.
Именно так.

Фильм был не слишком интересный, исторический. Для большинства в зале, лениво жующих поп-корн и переговаривающихся, а Ге погружается полностью, как обычно, смотрит с неподдельным интересом, на автомате тянет руку к пачке со своим поп-корном. Тэ бы сказала, что на предпоследний ряд кинотеатра не для этого билеты покупают, а Джун об этом напоминать успевает.
— Я пытаюсь сосредоточиться, я давно не была в кино.   
На середине фильме уже явственно чувствует, что он смотрит совсем не на экран, но сама от экрана не отрывается, но если честно уже просто любопытно… когда?
Мне даже удастся изобразить возмущение в глазах и проговорить своё: «Йа!» громким шепотом, но на самом деле… я все ждала, когда ты это сделаешь. На самом деле мог бы и раньше это сделать.
Твоим поцелуям я всегда проигрывала.
Внизу живота потянет до колкости, взорвется все бабочками и фейерверками, как будто все в первый раз и так всегда, хотя быть может пора привыкнуть уже, но нет. Не выходит. Каждый раз уносит так, что в какой-то момент становится и вправду опасным. Ге чувствует, как улыбнется едва-едва сквозь пелену. На заднем плане какой-то драматичный момент, а у нее тут поцелуй, кажется длинной в вечность и в то же время кажется короткий такой, что м а л о, пусть и задохнется где-то \так только кажется, на самом деле мы можем целоваться бесконечно долго и не задыхаться совершенно\. Рукой обопрется на его плечо \мне кажется, я все еще цепляюсь\, теряя связи с реальностью окончательно.  И простонешь куда-то в губы, сама от себя уже этого не ожидая.
Я же говорила мало.
Пихнет в плечо, наигранно-возмущенно.
— Я так и не узнала, кто занимался подделкой монет.

Ветер в ушах прошелестит, неловко покачнешься на низком вроде бы каблуке \я ради тебя даже туфли надела, честное слово\, чувствуя серьезный до нельзя взгляд и точно зная, что он не шутит. Ни капли.
Хе Ге слишком хорошо умеет различать интонации и выражение лица, а самое главное – взгляд. Слишком трудно обмануться. Улыбка счастливая становится скорее ошарашенной, а потом серьезнеет и взгляд, брови сначала вверх взметнутся.
Вроде бы к неожиданностям не привыкать, вроде бы всегда соглашалась. Но, наверное, после августа – неожиданности это то, к чему нужно привыкать снова. И снова.
— Вижу, что ты серьезно… - проглотит комок в горле. —… но октябрь… Ладно, пойдем домой. Стоим обсуждаем свадьбу посреди улицы. – усмехнется, подхватывая под локоть, но в голове что-то не стыкуется.
То ли ты не так все это себе представляла, то ли просто не готова совершенно.
Ге провертится на кровати, все пытаясь хотя бы на момент представить вместо апреля – октябрь. Успеть все за один месяц. Не вовремя вспоминаются родители. Так много сложностей, что голова кругом идет.
Должна же быть причина кроме…
Спешка.
Хе Ге из медлительных.

— Не смотри на меня так выжидающе. В 2012 у меня хотя бы было три дня, а теперь меньше суток. – подцепляя яичницу палочками и кладя на рис, тоже самое и ему проделывает. «Мы ведь в Корее – есть рис полезно для здоровья!» — А ты ведь действительно серьезно… Я почему то так хотела быть уверенной в том, что шутишь. я думала об этом пол ночи, у меня режим сна теперь нарушен. Но сколько бы не думала… октябрь – это через месяц. Я ненавижу это слово, но это же практически невозможно. И, если честно, я действительно не понимаю куда нам так торопиться, мы же только что.... Я хочу сказать недавно начали отходить от всего этого. Того что было. Мне казалось мы еще давно решили, что весна самое лучшее время для всего. Я получила признание в апреле и свадьбу было бы здорово отыграть в апреле. Нет? – пытливо всматривается в лицо, не может понять. Не может понять, что упускает.
Я не знала, почему не можешь рассказать всего. Я бы ведь снова начала. Обвинять себя.
— Мне кажется, что с такой спешкой все будет сделано на скорую руку, если вообще будет сделано и потом… Мне нужно время. Наши родители. Друзья. Ты же знаешь, знаешь ведь, что я тебя люблю, а еще знаешь, как я хотела, чтобы хотя бы со свадьбой в моей жизни было все идеально. Я хочу, чтобы она запомнилась, серьезно. Давай не будем торопиться.
Тебе стоило мне рассказать несмотря ни на что.
     

Сидеть в тридцати сантиметрах друг от друга и молчать. Уставиться в телефоны — каждый в свой, смотреть в пустоту, не пытаться дотронуться даже взглядом. А потом все же встречаться. И любить. Ловить себя на мысли, что несмотря на все непонятное упрямство, смешанное на самом деле с неуверенностью банальной — что любишь этот взгляд, что все равно любишь. Это слишком странная ссора, это слишком странное молчание. 
Но встречаться этим взглядом так изредка, а потом снова отворачиваться.
Ге пыхтит, слезает с дивана, отправляясь чистить зубы, а на деле просто долго разглядывать себя в зеркале, раз за разом пытаясь представить себе свадьбу через месяц, возвращаться мысленно к тем образам, которые уже сложились в голове до этого. Иногда ее любовь к планированию доводит до белого каления. Картинка, которую тысячу и один раз до этого представляла в голове не хотела меняться и подстраиваться под изменения.
Закусываешь губы, не давая себе сказать слово: «Невозможно». Кто бы мог подумать, что первая трудность возникнет так быстро.

Родители наперебой кричат: «Нужно подождать, нельзя торопиться!».
«Я хочу, чтобы у тебя была нормальная свадьба, чтобы на тебя не смотрели свысока, пусть мы и никогда к элите не относились».
Я не говорила тебе, но всегда знала – родители переживали всегда об одной детали: им казалось, что они давали мне недостаточно. Не платили за обучение в университете, не нанимали мне репетиторов, не давали денег на концерты известных групп или новые джинсы каждый месяц. В них застыла это чувство, а теперь они упрямились как могли.
«К весне, если все сложится удачно, мы сможем дать денег – не спорь. Мы родители или кто?».
То ли это чувство долга, то ли неловкости положения, которое они раньше никогда, честное слово никогда не испытывали.
Я заходила к ним пока тебя не было, слово за слово разговор потянулся в сторону н а с. Они оба хмурятся, мать с каким-то немым раздражением начищает кастрюли, в конце концов отец отбирает, ворчит, почти ругается, что: «оставь свои поварежки – звук ужасный!», мать без ответа не останется, накинется с: «так может поможешь мне, а? когда ты в последний раз хоть что-нибудь делал?».
Они переживали безумно. Они постарели лет на пять, когда смогла увидеть их снова – лица осунулись, они приходили в больницу каждый день, повторяли как заведенные: «Ты поправишься», будто я при них умирала, а не при тебе. Отец прятал глаза – мама говорила, что он должен был меня удержать тогда.
— Ну, по крайней мере… до весны есть время. — отец покашляет, вид какой-то задумчивый. —… нельзя в таких вещах торопиться.
«Справишься?» - спросит он, настояв на том, чтобы проводить до дома, помочь сумки донести. Спрашивает куда-то в пустоту, куда-то сквозь.
«С чем?»
«С тем, что ты здесь», — отец кивнет на асфальт, сквозь который пробивается робкая зеленая травка. Очень упорная, растущая сквозь камни. «А он – там», — покажет пальцем в небо, окрасившееся закатными оттенками.
«Так всегда было».
«Одно дело когда так было пока за ручки держались и жили в разных квартирах. Справишься с еще одним таким августом? Эх…» - махнет рукой обреченно-раздраженно. «Была бы моя воля – я бы не позволил, но что с тебя взять. Упрямая. Вся в меня».
Нет, еще одного августа, я, пожалуй, не переживу.

Брызнет на лицо водой, опираясь на раковину. Твое упрямство стоит времени? Твое упрямство стоит всех тех ночей\дней\вечеров\утра без_него, чтобы теперь играть в эту игру никому по сути не нужную. 
Джун, ты же всегда умел меня ждать, ты же всегда был терпеливым. Что изменилось? Ты так долго убегала от всех этих вопросов, а теперь придется наверстывать упущенное.
Выключишь свет в комнатах, чтобы не гонять за зря электричество, оказываясь в кромешной темноте так некстати, на ощупь практически добираясь до спальни, дверь открывая тихо, но она все равно предательски скрипнет, как и матрас, одеяло зашуршит. Укутается, чтобы потом долго сверлить взглядом потолок, едва-едва не спросив тихо: «Ты спишь?». Это уже так странно и совершенно не в порядке вещей – не обнимать. Тянуть в нерешительности руку, но не обнимать.
Вставать с утра пораньше практически специально, провожая на работу \я не часто так делаю, потому что когда можно спать – сплю\, останавливая м о л ч а, витамины со стаканом воды отдавая.
— Забудешь ведь. Не смотри на меня так. Я не передумаю. Не в этот раз. Прости.
Глупое, глупое упрямство.
Но еще больше всего этого неожиданно свалившегося на сердце убивает тот факт, что мне кажется, что в Америке всегда происходило нечто важное. Что в прошлом, что в настоящем. И это что-то, что могло бы все объяснить. А еще… а еще почему не задаешь вопрос: «Джун, что случилось в Африке, когда я была в больнице?». Сердце кольнет. Надо таблетки выпить.
Миокардит.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2yLd9.gif[/float]— Я не знаю, Тэ, я серьезно не знаю и не понимаю! Это слишком неожиданно и совершенно не как я планировала. И самое главное – я не понимаю, почему это настолько важно.
— Ну, октябрь это конечно неожиданно и трудновыполнимо, но… А что ты?
— Я не хочу, чтобы все было сделано из принципа «лишь бы пожениться».
— Дело в этом думаешь?
— Нет. Но я не знаю в чем именно дело.
— Я могу его понять в каком-то смысле, но если ты уверена, что дело не в тех смертях то…
Я замолчала резко, перестала раздраженно по столу стучать пальцами.
— Что?
— Ты не знаешь? Тогда все становится чуть понятней…

Я бежала как сумасшедшая, а потом остановилась резко в каком-то парке \кажется в том самом, в которым ты впервые меня поцеловал\. Я плакала, но не понимала точно из-за чего. Из-за слов Тэ Хи, которые тоже пришлось вытягивать. Или из-за того наконец все поняла и это понимание в с е г о разрывает. Я переживала об организации, а ты видел как чье-то влюбленное сердце остановилось. Я говорила о принципах «лишь бы», а ты просто не хотел причинять мне боль – мне итак снились кошмары.
Но тянуть эту лямку в одиночку.
Всхлип. Второй.
— Я не знаю подробностей, но… они погибли, Гё. Оба.
И Джун единственный, кто при этом присутствовал.

Ге поворачивает в сторону университета по какой-то инерции, на автомате здоровается со знакомыми, кивает студентам, оказываясь за своим рабочим столом покрытым пылью.
Открываешь окно Word уже точно зная, что собираешься сделать.
— Где у нас ближайший салон…

Ты печатала и печатала, не обращая ни на что внимания \даже на головную боль\, не замечая, как вечер подступил, а потом и вовсе темнота окутала. Не слышала, как прощались с тобой преподаватели. Ничего не слушала, а потом каким-то образом в сон заклонило.
Телефон на беззвучке.
На чертовой беззвучке.
— Господи, девять вечера! Мой отпуск… О, нет, нет, нет!
Пропущенные звонки. СМС.
Только не подумай, что я вздумала специально теперь тебя игнорировать или что-то вроде, прошу.
Она торопится, кидает вещи в сумку, распечатывает свою «работу», спотыкается на пороге, натыкаясь на охранника с фонариком и даже не извиняясь и не показывая пропуск или удостоверение личности летит по лестницам университетским бесконечно на встречу прохладе осеннего дня.
Гудки в трубку. Теперь ты мне не отвечаешь.
— Трубку возьми, давай же! Я же не специально!
Я не знаю, какие у тебя были мысли в голове куда я пропала до позднего вечера с моим состоянием и склонностью к головокружениям. Пытаешься поймать такси, но они тут ходят отвратительно. И снова попытки дозвониться поспешно, судорожные нажатия на зеленую кнопку.
Мне итак немного\много стыдно. Не будь таким. Кто-то потянет от проезжей части за локоть, а она обернется резко. Выдохнет.
— Догадался, что я в университете. Прости, прости, я просто заснула, я просто заснула, честно! Телефон на беззвучке. – судорожно, торопливо слова ртом хватая.
Снова за рукав хватаешься, ловишь взгляд.
А потом уже за свою грудь.
— Я... нормально. Нормально.
Мне так больно.
— Прости, за меня всегда нужно волноваться. Прости.   

«Джун, пойдешь на свидание со своей лучшей подругой? Я расстроюсь, если ты не придешь, а мне нельзя расстраиваться!!!
Я буду ждать тебя. И вышлю адрес. Я думаю, к вечеру ты успеешь добраться.
P.S. Вопрос был риторический.

Отправишь СМС, выдохнешь.
— Он придет. Обязательно.
Разговаривать самой с собой – не очень нормально, наверное.  Как и уговаривать себя. В чем бы то ни было.
Он успеет добраться как разберется с делами, она успеет подготовиться. Сегодня особенный день в конце концов, а завтра к счастью воскресенье.
«Я очень надеюсь, что смогу все это дотащить – сюрпризы, как и важные решения, касающиеся личной жизни мне тяжело даются».
Надеюсь, ты не забыл, что я люблю делать сюрпризы.
А получать их не умею.
http://funkyimg.com/i/2yLd8.gif http://funkyimg.com/i/2yLda.gif http://funkyimg.com/i/2yLdb.gif
У нее в наушниках что-то бодрое играет, а водитель такси обеспокоенно интересуется, сможет ли она в одиночку со всем разобраться. Ге благодарит за заботу доброжелательного незнакомца по сути, уверяя, что рюкзаки с оборудованием бывают тяжелее. Быть может просто хочется пожить снова, не обращая внимания на слово «нельзя» и «лучше воздержаться». И ведь знаешь, что одышка появится, что придется идти медленно, чтобы не дай боже ничего не случилось. Быть может это вызов, быть может надоели эти призраки за спиной, быть может хочется просто попробовать ни разу не остановиться.
Но палатка, какой бы современной не была – не легкая вещь. Особенно, когда на одном плече гитара – еще совершенно новая, которую достала из чехла всего лишь раз – в день покупки и то, не для того, чтобы сыграть, а для того чтобы аккуратным почерком, на английском прописью вывести. Несколько слов. Ге всегда была влюблена в гитары. И в него.
Она любит Пусан прежде всего за расположение. С одной стороны скрытый горами зелеными, по осени становящимися багряно-желтыми, а с другой – Восточным морем. Нужно только отъехать от города чуть дальше, сесть на машину или поймать попутку – не важно, но убежать из каменных джунглей и неоновых огней очень просто на самом деле. Лови встречный ветер руками, шагай по теплым осенним листьям, ностальгируй. Не жарко, ветерок уже прохладный, но ей нравится такая погода.
«Ты справишься» рассматривая подъем в гору, куда автомобили заезжают. В кемпинговые лагеря обычно именно так приезжают, а не пешком, а не как отчаянные. Как нормальные люди. Но быть нормальным, пожалуй, скучно. Подтянет съезжающие лямки рюкзака, проговаривает про себя: «Файтинг», проговаривая про себя: «Он обязательно придет». Под расстегнутую ветровку пробираются случайные порывы ветряные, а ей отчего-то жарко, но внутренний голос строгим голосом говорит: «Застегнись» и она подчиняется. Указатель пластиковый, изумрудно-зеленый с буквами белыми незатейливо свидетельствует о том, что кемпинговый лагерь «Green Fields» как раз в этой стороне.
Кроссовки с мятными шнурками утопают в шуршащей листве пестрой, уходящее сентябрьское солнце пытается пригреть макушку изо всех своих оставшихся сил. В самом лагере не слишком многолюдно и не слишком соответственно шумно – тут больше семей с детьми или вовсе одиночек, приехавших порыбачить на местное озеро и отдохнуть от проблем \а может быть забыться\. На Ге тоже смотрят как на «одиночку» со внушительным скарбом разве что, которая кажется готова задержаться здесь надолго, а на самом деле просто запасливая и до нельзя предусмотрительная. А на самом деле только один день. Расплатишься за аренду места, умудришься рассыпать пару монет и получить недовольный взгляд уставшего и какого-то унылого хозяина \лучше бы собрать помог\. Ге поинтересуется, что с костровыми местами, а он ответит коротко: «Все в описании на сайте – читайте». Хе Ге хочет возмутиться было, но сдерживается – слишком много дел, которые нужно успеть переделать.
Свободных мест много, сбрасываешь, наконец, весь скарб со спины на траву все еще сохраняющую оттенки зелени, с наслаждением разомнешь плечи. Ге отсидится какое-то время на стуле раскладном, восстанавливая дыхание, а вслед за ним и пульс, разглядывая небо дневное, беспечно-голубое, кажущееся не осенним. Ей нравится, что не жарко. Жара напоминает совсем не о том.
Отдышавшись подскакивает снова, разбираясь с палаткой – тут все просто, не в первый раз. Пару раз путается в ткани, пару раз заносит не туда, но это так, мелочи. И вроде бы даже хорошо – оранжево-синяя палатка отлично вписалась в осенний пейзаж. Стулья складные рядом с костровым местом. Прыгать туда-сюда, разбираясь с фонарями увесистыми – теперь немного сложновато, а может просто отвыкла от чрезмерных нагрузок. В воздухе пахнет скошенной травой. Осенью. И осенью бывает красиво.
— Эх, мам, ну почему мне не достались твои руки… - злится, когда мясо подгорает слегка, но на самом деле в этот раз \единственный наверное\, пусть немного с «дымком» но все удалось.
Грохнется на стул, откидывая голову назад и прикрывая глаза. Дремота нападает неожиданно, как и вечер, который к ней подкрадывается. Взгляд на часы, на телефон, к небу и потом опять.
«Ты придешь. Если ты вернулся даже тогда, когда это было невозможно… Сейчас ожидание ничего не стоит».
У тебя есть склонность возвращаться, а у меня — любить тебя за это.

Не знаю, сколько времени ушло на то, чтобы меня найти. Но палаток тут не так много, а эта и вовсе заметная – яркая \люблю я яркое\, а еще желтоватым отсветом фонари. У меня немного руки замерзли, поэтому костер тебя немного не дождался.
Берет гитару в руки, проводит по струнам неуверенно. Любить гитару и уметь на ней играть – разные вещи.
Я говорила, что узнаю тебя по шагам? Я тебя спиной узнаю. Я тебя почувствую просто».
Вскидывается, разворачиваясь.
— Иди сюда! – подзывает, будто не было этого странного времени, когда на грани между ссорой и молчанием. — Я успела замерзнуть. А еще желание из моего блокнота. Кажется это было №23.
Похлопает по стулу раскладному рядом с собой, откладывая гитару п о к а.
— Ты забыл? Сегодня ровно пять лет, как ты сюда переехал. Ровно пять лет в Корее – я не могла это не отпраздновать. Так что… — тянется таки за гитарой. —… так что купила на премиальные кое-что. И ты не можешь сказать, что не умеешь на ней играть! Я видела, как ты играешь. Давай будем считать, что во сне.
Она все еще не поднимает тему, ради которой все это устраивалось.
— Научи меня.
Все просто – зажимает аккорды он, а перебор – от нее. Шестая. Третья. Вторая. Первая. Вторая. Третья. Он самый простой, пожалуй, пусть все равно пальцы не слушаются по началу.
На самом деле снова растворяется и тает, в этом тумане, просто потому что он рядом, а костер так приятно потрескивает. Так ведь и хочется дотронуться, так ведь и видится, что ты все помнишь, даже то, что нужно забывать. Так и хочется все это развеять.
Я просто не знала.
Хочу до тебя дотронуться и не могу, а меня уже практически распирает. Это началось еще когда ты наконец пришло.
Нет, я не сдержусь. 

— Джун…
В легкие больше воздуха, где-то в уголках глаз заблестят каплями предательские слезы, но по щекам так и не сбегут – просто затеплятся. Если бы только ей хватало слов, но их не хватает совершенно, молчит какое-то время, снова закусывает нижнюю губу \дурная привычка, никогда не смогу от нее отказаться\. Трескается, просто смотрит на него, просто так глупо повторяет его имя снова:
— Джун…
Сейчас действительно пожалеет о том, что волосы не настолько длинные, чтобы могли лицо скрывать, рука как-то безжизненно проведет по странам, но аккорды уже никто не зажимает, получается просто бессмысленный, но все равно мелодичный, растворяющийся в вечерних сумерках. Гитара все еще на коленях.
Улыбнешься, а от этого еще печальнее становится. Рука потянется к его лицу, болезненно сдвигаешь брови, поджимая губы. Нерешительно почти до лица дотрагиваясь, всматривается,  тонет.
— Знаешь, когда ты пропал я успела о многом пожалеть… — взгляд вниз опустит. С тех самых пор, как вернулись Ге настойчиво не поднимала эту тему, но как сказал врач: «Кошмары не уйдут, пока о них не заговорить. Ведь вы о них думаете».
… я всегда запоздало сожалею. В первую очередь я сожалела о том, что так мало провела времени с тобой, что так много упустила. Я забыла об этом. Как только все вернулось на круги своя, я решила забыть об этом, решила забыть о том, что я вечно опаздываю, потому что мне нужно больше времени. Я жалела о многом, но никогда не жалела, что встретила тебя. Я думала, если времени будет больше, то все пройдет, мои ночные кошмары тоже пройдут, я думала, что время лечит в с ё, но понимаешь, я думаю, что всегда ошибаюсь.
Не можешь закончить, мыслей в голове миллион, а слов мало, а слова кончаются и утекают сквозь пальцы, её угнетает тот факт, что она впервые не может ничего толком сказать, ей кажется, что этого всего катастрофически мало. Недостаточно. Прости, Джун, мне следовало бы сказать больше, знаешь…
— Как тебе наверное было тяжело, Джун. Видеть все это, знать все это, но не рассказать. — слезы, теплившиеся в уголках глаз скатятся одиноко, а она и не заметит.
Мое сердце не может не болеть за тебя, мое сердце не умеет быть равнодушным, а каменеть я не хочу – уж лучше так. Уж лучше, пусть болит, потому что это временно. Потому что слезы бывают разными. Слезы обиды – они горячие. Слезы печали – прохладные.   
— Дурак. Разве можно переживать такое в одиночку? Расскажи ты мне об этом — было бы легче. Я не говорю, что не было бы грустно, больно и страшно но… — гитару таки отложит в сторону. —… но я думаю, мне гораздо больнее знать, что тебе было плохо и больно, а я ничем не могла помочь. Ты забыл? Я ведь: «Я твоя лучшая подруга, я люблю тебя, поэтому я с тобой и мне плохо от того, что я не смогла тебя поддержать. Никогда не думай, что ты не можешь прийти ко мне по любому поводу. Я буду рядом всегда». — улыбнется сквозь эти слезы. — А иначе… зачем я вообще?
«Поэтому, расскажи мне. Просто расскажи мне сейчас, расскажи мне об этом  с а м. Мое плечо может быть не такое крепкое, как у тебя, но опереться на него все же можно».
— Ты забыл? Сказку про лисенка? "ты помни, пожалуйста, что если тебе тяжело, плохо, грустно, страшно, если ты устал — ты просто протяни лапу. и я протяну тебе свою, где бы ты ни был, даже если там — другие звёзды или все ходят на головах. потому что печаль одного лисёнка, разделенная на двух лисят — это ведь совсем не страшно. а когда тебя держит за лапу другая лапа — какая разница, что там ещё есть в мире?" Почему ты такой беспамятный? Противный Джун, мог бы сразу мне все рассказать, я бы сейчас не ревела здесь. Я бы просто согласилась. — большим пальцем по щеке, кожи на лице касаясь.
Я думала, что не буду плакать. А как думаю об этом не могу не плакать.
Когда тебе нечего будет сказать, Джун… Расскажи мне про ярко желтый кленовый лист, найденный тобой под тонким покрывалом первого снега. Расскажи про огни новогодних гирлянд и пробки на дорогах из-за того, что всем понадобилось куда-то под Новый год. Расскажи про лица людей, меняющиеся с приходом холодов. Расскажи про смешных суетливых воробьев, про мурлыкающих кошек и собак. Расскажи про таинственность свечей и мягкость вечера. Расскажи про свои сны и про свои будни, про свои радости и свои печали. Только не молчи, не умножай тяжелую тишину, близкую к одиночеству.
Когда тебе нечего будет сказать… Посмотри мне в глаза, нежно и тревожно. Улыбнись растерянно, спрятав за уголками губ легкие тени грусти. Ненавязчиво коснись теплыми пальцами моей руки, и я сделаю шаг, разделяющий нас. И обниму тебя за плечи, прижму к себе и подарю кусочек неба, укрывшийся в ровном биении сердца. Только не отводи взгляд, не смотри упрямо в пол, кусая губы от безнадежности.
Когда тебе нечего будет сказать… Просто вспомни, что я всегда рядом с тобой. Я в тебе: словами, мыслями, чувствами вплетенный в кружево твоей души. И когда тебе нечего будет сказать, мы вместе придумаем новые слова.
Когда тебе нечего будет сказать.
Скажи что-нибудь.

— Как тебе тридцать первое? — шмыгая носом.
Если бы глаза могли сиять – засияли бы \пусть ты и утверждаешь, что умеют\.
Ловишь непонимающий взгляд, усмехаешься, шмыгаешь повторно \моя эмоциональность, наверное ни к черту\. Ге не уточняет, что имела ввиду, лезет за сумкой, выуживает оттуда папку. Папку, из-за которой так неудачно заснула, поддавшись порыву накатившей усталости под самое горло, тогда, когда успела напугать. Протягивает. — Я имею ввиду тридцать первое октября. Хеллоуин. А это… - кивает на папку. — Я назвала «Миссия невыполнима», потому что придется очень постараться.
Усмехается еще раз, прежде чем взять в ладони лицо, снова всмотреться, сказать неожиданно четко и ясно, практически по слогам.
— Я про дату свадьбы. Marry. Me.
Пусть тихий шелест опадающих листьев станет аккомпанементом нашему смеху, пусть в появившихся лужах новым небом отразятся наши глаза, пусть уходящее солнце и холодеющий прозрачный воздух станут поводом разделить на двоих ненадежный уют квартиры. Пусть осень превратится в самый долгий, самый сладкий, самый глубокий поцелуй, которого мы сами от себя не ожидали. Давай запомним эту осень такой. Хочешь?
Гитара прислоненная к стулу.
С двумя предложениями, написанными черным маркером.
человеку которого я знаю наизусть
и которого никогда не устану узнавать вновь

to whom I know by heart
and whom I will never tire of finding out again

0

4

– Не думал, что в твоей жизни всё было настолько плохо.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2yQUr.png[/float] – Вы ещё пожениться не успели, а проблему создали как женатая пара, при чём лет десять. Что не так, Джун?  – папка шлёпнется на рабочий стол, за ней пустой взгляд и холод по рукам.   
– Чем раньше, тем лучше, за то мы готовы к семейной жизни.   
– Ты что, совсем тронулся? Успеешь ещё подготовиться. Что делать будешь? Есть план? – словит тёмный взгляд, вынырнувший исподлобья.   
– А что делать? Она права, к чему спешка? Жизнь пролетает быстро, так зачем спешить? 
– Мне то не язви, я не она, сам не знаю, как поступил бы.   
– Удивительно, обычно ты знаток во всех вопросах. Прямо не знаешь? Даже комментариев не будет? Скажи что-нибудь, давай.   
– Отчёт ждать точно не будет, больше сказать нечего. 
– А я буду! До апреля! – не своим, слишком громким голосом ему вслед, попадая скорее о закрывшуюся дверь.  – Отчёт ждать не будет, – нервно потянет папку к себе, через минуту раздосадовано откинет, выпуская в тишину тихое, но разборчивое чёрт. Нервы к чёрту. Твоя травма. Пора к доктору.
 
Будто это происходит не со мной.
Пытаюсь бежать, но не могу спрятаться.

– Смирно! Равнение на-право! Здравия желаем! – голосистый полковник едва справляется, едва заметно трясётся, когда в небе гремит новый разрыв. Площадь военного аэродрома тонет в сером, прижимается под увесистыми тучами, ещё один раскат — хлынет дождь. Шаг в сторону, раскрытая ладонь к виску, складки меж бровями. Серьёзен чрезмерно, мрачнеет под давлением громкого голоса, знакомого взгляда и бесконечных мыслей всё о том же. Застыть металлом, включить какую-то программу — под дождём стоять нельзя, можно заржаветь. Не страшно, Джун? Твоя проблема. Твои странности. Твоё чёртово время.   
– Как ты?   
– Обращайся как следует, пожалуйста.   
– Как вы, капитан Сон?   
– Какая честь . . .  
– Думаете, никто не знает? Не похожи ли мы с вами, капитан Сон? 
Шагает слишком быстро, слишком широко — останавливается слишком резко. Вдыхает глубоко, опуская веки на секунду — сослуживцы проходят мимо, косятся, перешёптываются.   
– Я не хочу, чтобы мою жизнь обсуждали за моей же спиной. Мамы достаточно. Давай просто пройдёмся, ненавижу, когда смотрят.  
– Что с тобой? Ты точно не мой сын, что случилось?   
– Я понял, как ошибался. Сделать предложение это даже не половина дела, это сущий пустяк. 
– Как это понять? Хегё не хочет замуж? Зачем тогда кольцо взяла?   
– Тише, прошу.  
– Они все знают английский?   
– Я повторюсь, не тебе здесь служить до самой пенсии. Торопиться она не хочет, а мне понадобилось.
– Можно поинтересоваться . . . зачем? – улыбка лукавая, а игривый взгляд радостно забегал по изумлённому лицу.   
– Я же не имею права поднимать на вас голос, генерал Сон. Зачем же вы так? О чём ты вообще подумал? – шипит тихо, осматривается по сторонам с опаской и какой-то злобой, чтобы никто и не подумал подойти ближе. 
– Ну знаешь ли, молодость, гормоны играют, будто я молодым не был.   
– Была бы проблема в этом . . . 
– Значит отчасти я прав?   
– Нисколько! Я увидел то, чего не должен был.   
– Как двусмысленно. Ладно-ладно, молчу, продолжай.   
– Мы не можем поговорить позже? По скайпу, например. Почему здесь?   
– Это важно, у меня перерыв всё равно, до переговоров полчаса.   
– На моих глазах умирали люди, не считая последних, я видел слишком много смертей. Настолько много, что сомневаться в быстротечности жизни не приходится. 
– Я тоже ждал твою маму, пока она побеждала всех и шантажировала своих родителей. Мы сыграли свадьбу спустя год после моего предложения.   
– И у вас ничего не было? – кидает невзначай, посматривает косо. 
– Что за странные вопросы, капитан Сон? Конечно нет.   
– А может я внебрачный ребёнок? Ясно всё.   
– В любом случае, ждать иногда нужно, учись ждать чтобы потом не пожалеть, когда получишь желаемое. У неё же есть причины ждать?   
– У меня есть причины не ждать. Но я подожду. Всего хорошего, генерал Сон. 

– Твой отец — мужик. Настоящий мужик!   
– Что говорил? 
– Сказал, что Америка мало заинтересована в сотрудничестве с такой бесхребетной авиацией Южной Кореи. 
– Уверен, что речь об авиации?  
– Частично. Ты тоже бесхребетный.   

Признай, Джун, ожидания оборвались. Признай, словно тонкие иголки по всему телу — те слова, прозвучавшие всерьёз. Тяжёлая туча твоих мыслей рассеялась на фоне монотонного неба, все твои причины, доводы и аргументы вдруг н и ч т о. Потому что ты решил, ты многое решил, подумал наперёд, не выяснив обстоятельств. Ты решил, что жизнь с тобой имеет большие, неизгладимые изъяны. Ты решил, что, действительно стоит п о д о ж д а т ь. Только не заметил как любая неприятность извне неприятно задевает, касается точно свежей раны, хотя совершенно никакого отношения не имеет к проблеме. Тебя внезапно горячат слова друзей, выбивают из равновесия замечания старших по службе, даже мелкая неисправность мотора — раздражает. Привычные шутки Чихуна, солнечная улыбка Меган — ты не в себе. Признай, ты умеешь злиться, срываешься без причины. Признай, это твой огромный недостаток. Быть может, она права, стоит подождать? Ты же, доказываешь это невзначай. 

Эта странная, почти немая ссора, хмурые брови и мрачный взгляд исподлобья. Эта служба с раннего утра и на несколько суток. Иногда ты не будешь возвращаться, ты не будешь знать, что это станет дурной привычкой на много лет. Будешь оправдываться что работа, правда работа, только признай, хотелось в одиночестве подумать, найти миллион причин, миллион доказательств, как судья, чтобы оправдать это давай не будем торопиться. Плавать в таких непонятных отношениях непривычно, довольно странно. Странно — слово самое подходящее. Возвращаться домой, не зажигая света, мостится рядом и крепко обнимать во сне ровно до четырёх утра. Гордость играет? А может она чувствует, может она знает, что ты обнимаешь её каждый ночь, прижимаешься губами к тёплой шее, потому что жить без этого не можешь. Потому что в холодные дни так необходимо её тепло. И пусть вы в какой-то немой ссоре. Напоминаешь ребёнка, хлопаешь глазами, взгляд невинный, до ужаса простой, иногда будто ничего не происходит. Равнодушный? Просто не можешь перестать д у м а т ь. Слишком молчаливый, слишком хмурый и серьёзный, похож на ребёнка надутого. Джун, разве так решаются важные вопросы? Так делаются дела? Смотрят в телефон утром и вечером, падают в мрачное безмолвие, когда рядом любимый человек? Однажды ты говорил об этом, говорил, как он необходим, этот человек. Стоит признать, Джун, ссоры ссорами, а объятья по ночам обязательны. И пусть вы поженитесь в апреле, разве можно уменьшать любовь? Недопустимо отнимать у неё время. Пусть времени не будет у вас, только л ю б о в ь оставь в покое. 

Железная, исцарапанная и потрёпанная кострами кружка на деревянном столе, запах чая приятный, как из упаковки с тропическими фруктами. Взгляд слегка недоверчивый всё ещё, а человек пожмёт плечами, человек умолять будет, довериться ему. Доверился. Ничего хорошо не произошло. 
– Эта смесь поможет вам поправиться, восстанавливает силы, даёт иммунитету подняться и раны быстро заживут. К тому же, я покопался там у вас . . . что? Да, я доктор, мне пришлось, а санитария здесь на среднем уровне, поэтому нужно чистить кровь. Пейте.   
– Значит, смерти мне не избежать? – совсем мрачное, тяжёлое выражение отражается в мутной глади подозрительно-полезной жидкости.   
– Вас совсем никто не ждёт на родине? Обычно, пациенты послушные, когда хотят вернуться к родным, и привычному образу жизни. А вы . . .   
– Если бы меня никто не ждал, я бы не стал так отчаянно спасать свою жизнь. Я бы, наверное, растерялся, пять секунд, столкновение, взрыв, конец. Но есть кое-кто, из-за кого и благодаря кому я живу. Забавно, доктор, разве нет? Ты любишь и признаёшь зависимость от человека, понимаешь, что жизнь ценил бы меньше, не будь его.  
– Вы очень любите этого человека, по глазам вижу, да-да. Тогда не теряйте времени, возвращайтесь скорее и сообщите человеку о положении дел. Не растрачивайте время впустую, особенно на бессмысленные ссоры и разговоры. Почему? Потому что даже будучи обиженным, будете возвращаться к нему по привычке.   
– Я и не планировал, разве это не последняя стадия глупости? Ссоры.  
– Не обзывайте себя, без этого не обойтись, мы все когда-нибудь будем ссориться. Главное, вовремя очнуться.

 
Вовремя очнуться. Очнуться, Джун. Очнись. 
[float=right]http://funkyimg.com/i/2yQWQ.gif[/float] Внезапно открывает глаза, встречаясь с потолком гостиной — понимает, что заснул на диване, а она в спальне, наверняка, уже крепко спит. Поднимает руку — одиннадцать часов и тринадцать минут. Рановато для неё. Десять минут будет ворочаться, пытаться вернуть сон, поймёт, что бесполезно, зная себя. Поднимется, хватая чёрную куртку, оставляя мобильный на полке, звеня ключами — дверь захлопнется. Глоток ночного воздуха, отдающего небывалой свежестью, родной запах моря, родной запах города. Спрятав руки в карманах, идёт бесцельно вперёд, немного разморенный, много уставший и потерянный. Да, Гё, я снова потерялся. Смотрит на дрожащую секундную стрелку, вторит мысленно время, время, время. Время. Сводит с ума. Или ты уже готов? Сошедший с ума за всевозможные границы. Радостный голос не сразу отвлечёт, покружит рядом, а он точно в тумане, отрешённый от мира сего. Кто-то помашет активно рукой перед глазами, щёлкнет пальцами, а Джун нахмурится ещё сильнее.   
– Что ты здесь делаешь посреди ночи?   
– Хун . . . как вовремя ты здесь, я только извиниться хотел.   
– Извиниться? Я удивлён, заметно?   
– Прости, я наговорил тебе лишнего, наязвил, кричал вслед, обзывался мысленно и не только, я ужасный . . . – запинается резко, уставляясь пустым взглядом на недоуменные лица позади, выглянувшие неожиданно из-за плеча.   
– А, ты об этом. Забудь, с кем не бывает. Только я . . . пап, шёл бы ты в свой отель. Сонми . . .   
– Можно с вами остаться?   
– Почему ты не сказал, Хун? Неудобно как-то. Дядюшка, давайте встретимся на выходных.  
– Валите, дядюшка, ты тоже, давайте, спать давно пора.   
– Я хочу остаться, Чихун.   
– Тогда лови такси, а мы поехали.   
– Куда . . .
Вопрос обрывается, когда хватка железная, когда силой заталкивают на переднее кресло автомобиля, когда друг не шутит по привычке, молча заводит машину. Сонми, жутко перепуганная вопит позади, пытается догнать в туфлях на каблуке, сдаётся всё же. Выезжают на оживленную дорогу где-то в центре, скорость поначалу казалась допустимой, только с каждой секундой больше, выше, а глаза у него каике-то дикие, пугающие.   
– Что так смотришь? – резко крутит руль вправо, объезжая медленно, или так показалось, движущийся автомобиль. 
– Что ты творишь? Скорость сбавь!  
– Ещё чего, сейчас ты вспомнишь как чуть не лишил друга жизни в две тысячи восьмом, – руль влево, лавирование на недопустимой скорости — он даже не пытается свести всё к шутке.   
– О чём ты? Мы врежемся . . . Хун! Куда ты . . . прямо в столб? Идиот!  
– Серьёзно? Помнишь всё дословно? – едва касаясь тротуара, резко отводит машину на дорогу, а Джун успевает только ухватиться за что-то.  – Умоляю, заткнись!   
– Что ты творишь? Патруль здесь каждый час проезжает, тебе жить надоело? Тебе проблем мало? За что хоть, мы умрём сегодня, а?  
– Да ты всё помнишь! 
Белый свет режет глаза, ослепляет, громкий сигнал автомобиля — уворачиваются, продолжая точно змейкой, лететь по дороге.   
– Идиот, поворачивай! Поворачивай же! Если ты делаешь фигуры в воздухе, это не значит . . . Хун! Дорога — это не воздух! Ты сумасшедший? Что происходит черт возьми?  
– Я хочу спросить тебя об этом! 
Оба срываются на крик, машина отлетает в сторону, тормозит, скрепя шинами. Голова пойдёт кругом, станет тошно, дыхание прерывистое и сбитое, всё тело в мелкой дрожи. Однако ты пришёл в себя, Джун. Ты протрезвел.   
– Да, что с тобой? Ты тогда устроил нечто подобное по скольким дорогам в ужасную погоду, метель была ужасная. Ты сказал, что спешишь к ней, никого не слушал. Так почему сейчас слушаешь? Срываешься на нас, отыгрываешься, будто мы как запасные. Если ты изначально начал борьбу, так продолжай, только тряпкой не будь. Сыграть свадьбу в апреле не проблема, подождать немного, но у тебя же есть причина. Если ты решил, что надо раньше, добейся этого, расскажи ей. Не выход ходить с таким лицом до апреля. И ещё, к доктору сходи, я-то знаю откуда тянутся твои срывы. 
Чихун определённо знал, как приводить в чувство и окунать силой, лицом в реальность. Минута за минутой, машина стоит за поворотом в темноте, рассеянной светом фар. Минута за минутой, осознание как никогда светлое и правильное — рассказать. Ты не мог требовать желаемого без причины. А она могла, она сообщила причину.   
– Джун! Чихун . . .  ты . . .   
Стук каблуков о сухой асфальт, женский голос, высокий и тонкий — оба оборачиваются. Только дурнота накрывает вдруг, и это совершенно необъяснимо для пилота. Она накрывает, хватается за ручку и выбирается из светлого салона. Сонми подхватит, похлопает по спине заботливо, коснётся щеки, а Джун отвернётся, оттолкнёт. За него будет говорить взгляд.   
 
Я разваливался, но теперь я навеки влюблён,
В ту, что меня не отпустит.

– Америка готова оказать . . . капитан Сон, мы не мешаем вам? – командир сводит тёмные брови, пристально смотрит на Джунки, чьё нахождение здесь было под огромным вопросом. По одному сообщению в минуту, опасливый взгляд, снова экран, снова смс. Она не отвечает — лёгкая паника снаружи, огромный, неконтролируемый ураган внутри. Точно школьник на уроке, только игнорирует замечание старшего по званию, совершенно безучастно, убирает телефон. А через минуту всё равно достанет и настрочит шустро ещё одно смс.   
– Слышал, генерал гордится своим сыном. Мы продолжим, капитан Сон?   
– Конечно, давайте продолжим
Гё, почему ты не отвечаешь? Когда я решился, когда понял в чём заключается проблема, почему ты не отвечаешь? Гё? 
Совещание закончится, он выйдет из небольшого зала с телефоном в руках, совершенно сосредоточенный. Входящее сообщение от Гё. Покатится увесистый камень с души, невольная улыбка коснётся губ, а внутри, кажется воскреснет тот цветущий рай, где они были до прямой дороги в ад. Ты спасаешь меня в очередной раз, Сон Хегё. 
 
Я приду к тебе, милая.
     Иначе как?

Сидя за рулём и поднимаясь по крутому склону он уже недовольно хмурится, потому что чрезмерных нагрузок ей нельзя. Недоброе предчувствие будто она шла пешком, или попросту слишком хорошо её знает. Оставляет машину на парковке и окидывает взглядом необъятную, зелёную поляну с кострами, палатками, людьми, которые беззаботно проводят время. Ведь эти места созданы для беззаботности, правда? Здесь совсем неприлично грузиться тяжёлыми проблемами и хмурить брови. Да-да, Джун. Выдыхая, выпрямляет спину, расправляет плечи, оставляет позади в с ё что было и смотрит мягким взглядом на то, что б у д е т. Палатка кидается в глаза, яркая, точно Гё. И она, разве не узнает издалека? Непременно узнает. Держится пока осторожно, не спешит улыбаться во всю ширь и сиять от счастья. Немного подожди. Задумчиво-серьёзный, молча садится на раскладной стул, поглядывает на неё бережно, а потом на зелено-осенний вид из красного и жёлтого. Красиво. Она тоже красивая. Слушает внимательно, глядит удивлённо, когда достаёт гитару. Гё, я перестал считать время, когда ты стала моей. К чёрту время. Усмехается горьковато, недоумение оставляет на полке, потом разберётся. А пока объясняет, вспоминая счастливого себя, вспоминая с каким восторгом учился, как спешил на вечерние занятия чтобы однажды . . . 

Пальцами по струнам, громкий, неуклюжий брыньк, затаивавшаяся улыбка в уголках губ, подбородок в воротнике вязаного свитера. Сидит на табуретке, покачивается, а в груди теплится пушистый комочек, в груди теплится счастье просто так. Представляет её улыбку неземной красоты, представляет какой-то восторг и радуется точно ребёнок солнечному дню. Только дверь грохнет и появится он, растрёпанный, одетый по-домашнему, как тот неуклюжий брыньк. Завалится на диван и покосится, вытянув руку с пультом к квадратному телевизору. 
– Романтик ты наш, для кого репетируем? – буркнет с подозрением. 
– Для друга, – отрешённо-загадочно, смотря сквозь всего мира, смотря в её глаза, раскрывшиеся в воображении. 
– Да ладно! Для друга такие песни, гитара . . . друг женского пола? 
– Для Хегё, – забываясь, проговаривается. 
– Вы встречаетесь наконец-то? – друг просиял, оживился и даже заёрзал на диване, откидывая пульт в сторону. 
– У неё есть парень, – разочарование падает с грохотом. 
– Погоди, ты что собираешься отбить её?   
– Вряд ли . . .   
– А это тогда что?   
– Просто дружеский подарок. Договорились встретиться вечером, как раз у них заканчивается свидание скоро.  
– Ооо, свидание по времени? А целуются они тоже по времени?   
– Я не хочу . . . знать такие подробности её личной жизни, – мрачнеет. 
– Ладно, иди, только не вздумай пьяным возвращаться.   
– Почему? Нельзя уже выпить немного?   
– Немного? По-твоему, это немного? Потому что я не готов к этому ни морально, ни физически!   

Да, Джун, такие подарки просто д р у з ь я м не делают, такие песни просто д р у з ь я м не поют. Тогда в городе бродил стылый ноябрь, только на улицах меж домами не было ветра, только едва морозец щипал за щеки и нос. Болтались гирлянды от здания к зданию на не очень большом расстоянии. Светили мягко фонари, маленькие лампочки на бежевых верёвках. Витрины изливали обилие блеска и ослепительного сияния — праздники скоро. Ёлки мелькали разноцветными цветами, подарочные коробки — красные и золотые в сверкающей пыльце. Ленточки, оранжевые мандарины и забавные, вязаные носки с оленями. Площадь забита людьми с улыбками, красиво дополняющими сияние этого вечера. Широкие окна кафе и закусочных, баров и кондитерских. Горячий шоколад, какао и чай, всюду добавляют имбирь и корицу. Всюду звенят колокольчики, звенит смех. За спиной гитара, на губах улыбка, взгляд цепляется за пушистый, белый свитер. Замирает в нескольких шагах от окна кофейни, за которым . . .  Гё, твои губы малинового оттенка улыбались невозможно красиво, твои глаза сверкали невозможно ярко. А твой парень [который, впрочем, продержался недолго] играл на гитаре. Я опоздал? Мне казалось, я опоздал на всю жизнь, я опоздал навсегда и всё летит в бездонную пропасть из который нет спасения. Я разбился. Разбил в чужом счастье, в чужих смешинках, в чужих, радостных глазах. Мир треснул и начал биться по частям. Почему больновато было? Почему тот парень решил в тот вечер сыграть тебе на гитаре? Твой белый свитер тебе идёт. Ты как подступающая зима, волшебно красивая и для меня холодная. Недоступная.

А потом он бредёт в никуда, растворяется во всём блеске и сиянии, казалось теперь, фальшивом. Необъятное количество фальши в этом мире. Садится на лавочку, складывается пополам, опираясь руками о колени — голова понуро опущена. Рядом чьи-то шаги, рука на плече, дыхание тёплое и родное.   
– Не повезло? – Чихун появляется всегда вовремя, всегда знает, как привести тебя в чувство. 
– Повезёт ещё, – выпрямляет спину. – Только я никогда не смогу дать ей столько, сколько этот парень. Я не смогу сделать её счастливой, потому что вечно опаздываю.   
– Ну-ну, не в деньгах счастье! Выше нос, дружище! Правда повезёт, сыграешь и она поймёт, какого парня теряет! Ты один на миллион такой, честно. Эй, ты что . . . плачешь? 
Тебя слёзы душили, Джун.   
– Я не знаю, что делать . . . Хун . . . я ничего не могу сделать со своими чувствами. Это невыносимо, это очень больно, Хун. Можно любить и ненавидеть сразу? Я слишком люблю её . . . слишком . . .  я . . . никогда больше не буду играть на гитаре. Никогда! Выброси её, ладно?
– Джун . . .


Джун . . . очнись. Слышит своё имя дважды, только отчуждённый слегка, словно просыпается и стряхивает крепкий сон. Неловкий, глухой, но мелодичный, загадочный звук струн, в голове отчаянный крик никогда, перед глазами она и блестящие капли в уголках. Миллионы мурашек по всему телу лишь от одного прикосновения. Необъяснимый трепет лишь от невесомого касания. И всё же, ты мне необходима. Гё будто пытается что-то сказать, а он пытается прочесть, пытается, но не может, тяготит нечто душу с н о в а. Смотрит непонимающе, тихо ждёт, когда скажет. Замирает в какой-то безжизненности, теряя по одной эмоции в секунду и лишь утопая в родном, любимом голосе. До последнего слова. Гё . . . Протягивает руки к лицу, смахивает большими пальцами прохладные слёзы. Только не плачь, умоляю. Больно. Гё, это больно. До сих пор взгляд непонимающий, до сих пор складывает пазл, наблюдает за ней, улавливая самые мелкие детали в движениях. Тебе захотелось поплакать как девчонке, Джун. Только ты не станешь. Сдержишься. Просто обнимает, просто тянет к себе и крепко обхватывает, прижимает. Ночей было недостаточно. Её объятья нужны всегда.   
– Прости, прости Гё, – носом в плечо, пальцы в подстриженных волосах, веки опущены. Сердце ударами выбивает п р о с т и. Сердце трепещет. Разрывается. Всё хорошо, только осадок, только последствия как после пережитой болезни. Объятья исцеляют. Тепло любимого человека излечивает, замазывает раны и накрывает бережно пластырем. Всё хорошо. 
[float=left]http://funkyimg.com/i/2yR1i.gif[/float] – А я хотел предложить тридцать первое апреля . . . знаю, не бывает такого. Я расскажу тебе, расскажу обо всём, и ты подумай ещё раз. Гё, прости, – отстраняется, берёт её руку в свою.
– Я давил на тебя. Не стоило этого делать. Прости. Мне нравится тридцать первое октября. Прекрасная дата. Прекраснее не придумаешь, – ни капли не саркастически, искренне, искренне до проблесков в глазах. 
– Я женюсь на тебе, в октябре или в апреле, не важно, женюсь обязательно. Свадьба не отменяется, это самое главное, правда? – улыбается, крепче сжимает руку. 
– Гё, ты не для моих проблем, ты не для того, чтобы грузиться этим. Зачем ты? Ты для моей любви, вот зачем. Даже если расскажу, обещай, что будешь в порядке.  Мне было непросто, но будет ещё тяжелее если это повлияет на тебя каким-то образом. Ты . . . ты ещё не выздоровела . . . и притащила всё это сюда в одиночку?! – внезапно срывается на возмущение, выпускает её руку из своих ладоней и смотрит весьма неодобрительно. 
– Ещё кое-что пообещай. Это последний раз. Последний раз, когда ты такое творишь. Если пообещаешь, тогда расскажу. Справедливо, разве нет? – пристальный взгляд на лице. С минуту подумав, поднимается и ставит стул совсем рядом, садится снова, обнимает за плечи, наклоняет голову себе на плечо и пропускает довольно-тёплую улыбку.   
– Они оба . . . погибли на моих глазах, ты уже знаешь, да? Самая глупая смерть - разделить одну пулю на двоих. Они не успели почувствовать боли. Я был дома, эта поездка . . . не по службе. Извини, соврал. Встречался с матерью доктора, был на похоронах и понял, как незаметно от нас ускользает время. Они любили друг друга очень сильно, и вот чем закончилась их история. Из-за упрямства. Я не хочу проводить никаких аналогий, не думай. Наши истории разнятся, – умолкает на минуту, прислушиваясь к треску горелых веток в костре. 
– Я видел много смертей, Гё. Только эта поучительная. Времени нельзя доверять, оно набивает себе цену, убивая невинных. Я не исключаю что летать намного опаснее чем ходить по земле. Я не знаю, что будет со мной завтра и ты, должно быть, смирилась с этим раз уж согласилась выйти за меня. Иногда нужно смотреть правде в глаза, – умолкает вновь, только уже не на минуту, на дольше. Прижимается губами к волосам, пропахшим дымком, жареным мясом и сухой, хрустящей осенью. Рука в руке снова, большим пальцем невесомо проводит каике-то загадочные узоры по её ладони. Вот оно, желание насладиться минутой умиротворения, наедине с молчаливой природой, вдали от суеты и запутанных точно клубок ниток, мыслей. Вдали от всего. Близко к ней, невозможно близко, тесно, тепло. С ней. [float=right]http://funkyimg.com/i/2yR1j.gif[/float] Тихим-тихим голосом расскажет ещё, расскажет о родителях, о дядюшке, немного о своём детстве, о Америке, которая очень родная на самом деле.  – Но роднее всего ты. Я так люблю тебя, Гё. Прости, ты не должна была плакать из-за меня. Мы выполним эту миссию. Ты ещё не знаешь на что способен я, капитан Сон. Я умею выполнять сложные задачи очень быстро, серьёзно. Не веришь? Поверь. Поверь потому что от твоей веры зависит многое, – сквозь нежную улыбку целует лоб, заглядывает в папку с твёрдой уверенностью что миссия выполнима.

Он быстро сходит на парковку, принесёт вино, которое слишком успешно забыл. Неотъемлемая часть всех свиданий — вино. Заявит, что мясо превосходное, а хрустящая корочка — его очарование. Вечер подступит неспешно, сумерки сгущаются, затягивают пёструю осень в глухую темноту. Маленький костёр поскрипывает и потрескивает, гитара где-то около стульев, бокал недопитого красного, лампы светят мягко. Смотрит на Гё неотрывно, когда заберутся в палатку. 
[float=left]http://funkyimg.com/i/2yR1m.gif[/float] – Тебе идёт новая стрижка. Ты слишком идеальна, тебе идёт всё. Это подозрительно . . . – наигранно хмурится, тянется к лицу, смотрит на губы. Только не сейчас, Джун. Падает будто обессиленно, ноет отчаянно и невнятно что-то в скомканное одеяло. 
[float=right]http://funkyimg.com/i/2yR1n.gif[/float] – Когда ты стала такой неприступной женщиной? Я может быть, соскучился, – точно расстроенный ребёнок, поднимает голову на секунду, опускает снова, когда понимает, что она вполне серьёзна. 
– Хорошо, давай поговорим о невыполнимой миссии. Я ничего не понимаю в этом. Мне кажется, очень правильно если ты займёшься этим, а я буду твоим первым помощником, – пробегается взглядом по многочисленным пунктам на листах в папке. Дождётся, добьётся своего, вылавливая момент и хватая за хвост. Сведёт расстояния до миллиметра, коснётся её губ на тридцать секунд и улыбнётся довольно своей победе.   
– Что ты говорила? Думаю, это хорошая идея. Давай так и сделаем. Я слушал тебя, честно, слушал очень внимательно.   

Утром проснётся совершенно счастливый человек. Утром согреет воду на костре и заварит кофе с дымком. Сыграет какую-то мелодию с обрывками песни, забавы ради. Или получилось неплохо? Ухватит за руку и потянет за собой, впадая в беззаботное ребячество. Раскидывая листья салютами самых тёплых цветов, рассыпая громкий смех, улыбаясь радостно осеннему солнцу, оставляя горячие, мимолётные поцелуи на её губах. Вчера не существует, есть сегодня. Давай не возвращаться к прошлому, Гё. Давай раскрывать объятья будущему. Давай взлетать и приземляться в горы опавших листьев, давай хохотать до боли в животе, давай выпустим летних бабочек и будем счастливы вместе. Спасибо за волшебство, созданное твоими руками. Спасибо что ты есть у меня.   
– Спасибо. Мне куда лучше после твоего сюрприза. Я чувствую, что готов на любые подвиги. Прекрасное чувство. Спасибо, любимая.

Вечер воскресенья тихий, посапывает мирно и размеренно. Лёгкость в душе, безветренная погода за окном. Гитара в углу, а слова, старательно выведенные чёрным маркером — в сердце. Смотрит украдкой и тепло улыбается. Возится на кухне, пока она отдыхает где-то в гостиной. Вынудил, заставил, силой опустил на диван, потому что ей достаточно после выходных. Снова напоминает о лекарствах, приносит стакан воды и пластинку таблеток. Прислушивается к приглушённому шуму телевизора, подходит ближе, вытирая руки кухонным полотенцем. Миловидная девушка увлечённо рассказывает всему населению о внезапно раскрытых отношениях какой-то невероятно известной пары.   
– Вот к чему приводит популярность, никакой тебе личной жизни. Думаешь, это нормально? Теперь вся страна знает, что они скоро поженятся. Журналисты ещё те . . . – откашливается, кидая скомканное полотенце на столешницу. Звонок в дверь, кажется, сегодня никого не ждали. Шмыгает носом, вздыхает как-то тяжело, встречая незваных гостей на пороге. Почему-то взгляд слегка недоуменный, отдалённый и задумчивый, всего-то за секунду переменился. Прошлое над ухом нашептало? 

– Джун . . . ты уверен? Не расстраивайся так! На третий раз точно получится. 
– Третьего не будет. Избавься от неё. Ненавижу гитары, – выдыхает судорожно, а голос рвётся, слеза горячая по щеке катится. Носом шмыгает — холодно. – Я пойду, никого видеть не хочу. Никого, Хун. Даже тебя, – глаза красные, его всего подменили словно. Бредёт по площади, по улице, теряясь в полумраке и всполохах фонарей. Звонкий стук каблучков об асфальт. Пальто бежевое, волосы ровные и длинные, ресницы густые, пальца тонкие сжались в кулак.   
– Идём домой, сестрёнка.   
– Я должна догнать его, отпусти! 
– Идём домой.   
– Оппа! Разве это не мой шанс? 
– Это твой провал, шансов у тебя нет, и не будет. Идём же.   
– Мне нравится Джун.   
– Джун! Джун . . . безумно любит Гё.   
– Я её знаю? Кто она? Она же встречается с кем-то, почему я не могу?   
– Потому что он не посмотрит на тебя, никогда. Потому что этот дурак будет ждать свою Гё до конца жизни. Только однажды он поймёт, что бесконечно ждать не выйдет. Однажды поторопится. На этом всё. Пошли, я замёрз.

 

Всё, на что у меня есть силы - это повернуться к тебе.

– Джун? Держать гостей на пороге неприлично. Пропустишь? – бровь выгибается, а в руке чёрный чехол. Очнувшись, пропускает, отводит взгляд, когда Сонми смотрит слишком открыто.   
– Зачем пришёл? – потирает затылок, когда возникает ужасное чувство неловкости.   
– Ты, конечно, дурак. Принёс тебе подарок и решил поужинать, потому что в ресторане дорого. Сестра с отцом возвращаются домой послезавтра, вот и пришёл, – вручает тяжёлую вещь, которая едва из рук не выскользнула. Теперь у нас две гитары, забавно.
– Я решил, что ты созрел, увидев то видео.   
– Вот оно что! Это ты скинул Гё? Но как?   
– Мир тесен. Гё, эта гитара очень памятная, он умолял меня её выбросить. Впрочем, это всё, что тебе стоит знать о ней, – вовремя ловит гневный взгляд Джуна и скрывается за дверью ванной, чтобы руки помыть, и не получить больно. Девушка стоит в стороне, улыбается скромно, а пальто снова бежевое. 
– Познакомься, Гё, это сестра Чихуна, Сонми. Она живёт с отцом в Сеуле. Сонми, это . . .  – замечаешь светлую грусть в глазах, слегка трясущиеся руки, запинаешься потому что всё так непросто.  – Моя невеста, Сон Хегё, – на рваном выдохе. 
– Что будет на ужин? – оживлённо и бесцеремонно интересуется Хун, встряхивая мокрыми руками. 
– Паста! – тон выше, неожиданно, словно возвращение друга является спасением от полёта в пропасть. Потому что неловко знакомить их, неловко чувствовать до сих пор не потухший взгляд, всё н е л о в к о. Сонми никогда не запирала свои чувства, никогда не умела скрывать эмоции, слишком простая, слишком обычная — по глазам читаешь. 
Большие, белые тарелки, паста в соусе карбонара, душистые листья мяты и четыре бокала с итальянским вином от Чихуна. Он держится прекрасно, с расправленными плечами, радостный как никогда, уплетает свою порцию и моментами, глядит на всех недоуменно. На лице легко читаемый вопрос что происходит?   
– Джун, когда свадьба? – кидает вопрос между делом, а тот теряется, бегает взглядом с вилки на салфетки, с салфеток на бокал. Выпить хотелось.   
– Тридцать первого октября, – не своим, твёрдым, непоколебимым голосом.   
– Добился своего, молодец. Обращайтесь если нужна помощь, мы же друзья. Сонми тоже поможет, правда? 
– Что? – отрешённо переспрашивает, а потом улыбка неловкая. – Конечно. Джун, поможем если нужно.   
– Не стоит, мы справимся, – накрывает ладонью руку Гё, а голову повернуть не может, застывает точно соляной столб, смотрит в одну точку — на бокал.   
– Ты всегда выполнял, казалось, невыполнимые задачи, Джун. Кстати, помнишь ты делал модель самолёта? Доделал? Мне она так понравилась, правда без одного крыла. Ты мастер на все руки, – улыбается плутовато-невинно.   
– Выбросил, – отрезает с какой-то грубостью.  – Я на службе почти всегда, выходных мало, да и это ребячество. Если у меня будет сын, научу его . . . – запинается, вспоминая обещание едва клятвенное, данное матери в тот вечер за ужином.  – Нет, дочь научу, будет мастерить самолёты. Ты же не против, дорогая? – неожиданно легко поворачивается к Гё, улыбается во всю ширь лица и смотрит как никогда влюблённо.   
– Уже детей планируете? – с забитом ртом, Чихун, который наблюдает с выражением эта парочка не меняется.   
– Нет, сначала нужно выполнить невыполнимую миссию, а потом заняться планированием.   
– А ты уверен, что нужно так париться с этими миссиями?   
– Хун, пойдём поговорим. 
– Я не доел.   
– Поговорить надо.   
– Отцепись, я не доел! Паста отличная, лучше любого итальянского ресторана, честно. 

Собираются уходить, Чихун натягивает кроссовки, завязывает шнурки как-то долго, или Джуну кажется, что время ускользает чрезвычайно быстро. Сонми подходит ближе, становится лицом к лицу.
– Будь счастлив, Джун, – поднимается на носочках, быстро касается губами щеки и пожимает плечами.  – Это по-дружески, ничего не подумай. Прости, я улетаю в Данию на следующей неделе, поэтому не смогу прийти на свадьбу, но вышлю свой подарок. И, я рада что вы наконец-то вместе. Прощай, – сожмёт запястье, кивнёт, улыбнётся сквозь прозрачную пелену на глазах, скроется за дверью слишком быстро. А он останется стоять неподвижно, кинет недовольный взгляд на Чихуна, помахавшего рукой. Дверь хлопнет.   
– Кто знал, что они придут без предупреждения, – говорит в какой-то забывчивости, сходит с одного места и замечает не то выражение её лица. 
– Что случилось? Ты обиделась? Могла бы сказать, я бы выпроводил их сразу! Почему ты так смотришь, Гё? – срывается на лёгкое возмущение. Глупый-глупый Джун. Дойдёт лишь тогда, когда она развернётся, собираясь уйти. Ухватится за тонкую кисть руки, резким движением потянет на себя и, словив лицо в ладони, посмотрит в глаза. Серьёзно. Нешуточно. Этот взгляд, чувственно-проникновенный, говорящий, что она одна, она единственная, она — его любимая женщина. Других быть не может. На других смотрит сквозь. Других не замечает. Совершенно строго, вдумчиво, глубокомысленно. Чувственно. Целует губы, каждый раз с новым привкусом, этим вечером мята с вином. В полумраке растворяется на мельчайшие частицы, доказывая свой нешуточный взгляд нешуточным поцелуем. Поверь мне, Гё. Поверь. 
– Ты же знаешь, – отстраняясь и дыша тяжело ей в лицо.  – Ты же знаешь, что я люблю тебя, полностью и только тебя, – касание губ секундное, невозможно сладкое, приятное.  – И ты знаешь, я только твой Джун, полностью, – улыбается игриво. Ладонь на пояснице — подталкивает к себе ещё ближе. Прижимает руку к нежной коже щеки и снова уводит в безумный танец поцелуя с долей страсти. Поцелуй в полумраке воскресенья. Поцелуй, поведавший о любви. Гё, ты слишком милая, когда ревнуешь. 

Понедельник. Начало седьмого. Где-то в офисе теле-канала.
– Нашёл! 
Дверь отлетает в сторону с грохотом, хрустят поломанные ветки комнатного дерева, а низкорослый, полноватый мужчина в прозрачных очках, размахивает белыми листами а4.   
– Свои мозги? – совершенно невозмутимо интересуется другой, сидящий в кресле за ноутбуком apple, набирающий много слов в секунду. От этого навыка здесь зависит размер зарплаты и как быстро её опустят в твои раскрытые ладони. Лишь острые, спорные и горячие находки способны отвлечь от клавиатуры и яркого экрана. 
– Зря вы так, всё желание делиться с вами пропало.   
– Давай ближе к делу, сыщик.   
– Нашёл его и . . . её. Сон Джунки, он самый, вся информация здесь, – на стол оседает глянцевое фото, тычет пальцем в лицо, другой рукой прижимает к 'сердцу' бумаги с ценной информацией.  – Это копии, оригиналы естественно, на ноутбуке. Сон Хегё, она самая. 
– Она откопала . . . господи, что она откопала?   
– Что-то очень ценное для археологии. Не суть важно, мистер Пэк. Сон Джунки, числится в рядах офицеров ввс.   
– Слушай, а ты уверен, что это безопасно? Нашу редакцию к чертям служба безопасности не закроет? Мне хватило прошлого раза, когда ты мне привёл такого . . . Сон Джунки.   
– То была ошибка! Откуда я знал, что такое бывает. Этот настоящий, подлинный, я всё проверил.   
– Сон Хегё тоже подлинная?   
– Истинный подлинник. 
– Тогда какого ты здесь стоишь? Работай! И только попробуй мне упустить их! Только попробуй!


Теперь каждый кусочек моего сердца,
встает обратно на место.

Утро понедельника. Джун подтягивается, сладко зевая. Смотрит с минуту на спящую Гё и улыбается несказанно нежно-ласково. Ещё десять минут и можно вторгаться в её, должно быть, приятный сон. А пока стягивает белую футболку, выходя из спальни и по привычке, подходя к окну, перед тем как закрыться в ванной комнате. Необъяснимая, странная привычка, но ему нравится наблюдать за погодой утром, за людьми по будням, которые торопятся на работу, или за детьми, которые торопятся в школу. Осеннее солнце тёплое, лучи щекотно касаются лица, а к окну липнут опадающие листья самых высоких деревьев. Сонный, забытый немного, расплывается в довольной улыбке до. До того, как опустил взгляд чуть ниже. 
– Чёрт! – встрепенулся, отпрянув от окна, голосисто выругавшись.  – We have problems? Yeeeea, – нервный, сиплый смешок. Вздрагивает, когда слышит шаги позади [ты слишком громкий], прижимает к телу хлопковую футболку и хмурится сильно.  [float=left]http://funkyimg.com/i/2yR1p.gif[/float] – Гё, там журналисты. Уверен, это они, тот чудак гоняется за моей мамой, он даже в Штаты летал. Я запомнил это гадкое лицо. Давай . . . я первый, – залетает в ванную, хлопая дверью. Умывается холодной водой, больно хлещет по щекам ладонями и запускает пальцы в волосы, кидаясь невольно в сплошную потерянность. Неконтролируемый страх журналистов? Напускает на себя вид какой-то холодный и невозмутимый, идёт в комнату, ищет рубашку — застёгивает последнюю пуговицу вторя себе будь спокоен. Поджаривает тосты с сыром, поглядывает в окно — не расходятся, тараканы. Выпускает поток ругательств на родном языке, выпускает пачку кофе из рук — следом второй, долгий поток. 
– Давай выйдем в разное время . . . нет, давай вообще не выйдем сегодня. Тебе обязательно идти в университет? Я вот могу остаться дома, получить выговор, наказание в крайнем случае и всё будет хорошо, – разводит руками, выдаёт на одном дыхании, как-то лихорадочно. Со стуком опускает две чашки на стол, натягивает улыбку будто струны, она рвётся неприятно. 
– Да чтоб их! Хорошо, я спокоен. Нужно решить кто выйдет первым и возьмёт удар на себя. Нас не должны увидеть вместе, понимаешь? Ты только подумай, что будет, если узнают, что мы живём вместе, – кулаком по столешнице. 
– Знаешь какие последствия плачевные. Потом кто-то напишет, что у нас дети внебрачные или чего похуже! Решено, я выхожу первым, а ты, – закатывает рукав, смотрит на часы.  – Где-то через час.
На тарелке надкусанный тост и недопитый кофе в чашке. Дверь закрывается с громким хлопком. Прячет нижнюю часть лица в шарф, поднимает воротник чёрного пальто, съёживается и быстро, мгновенно вылетает из подъезда. Цель — машина. Условие — не смотреть не по сторонам. Журналистов было, кажется, четверо и они что-то активно обсуждали, пока не заметили чёрную фигуру, стремительно отдаляющуюся.   
– Мистер Сон, постойте! Позвольте задать вам пару вопросов! Мистер Сон! 
Он едва успевает забраться в автомобильный салон, едва успевает завести и тронуться с места, оставляя разочарованные лица позади. Всё вроде бы ничего, только один садится за руль, а остальные трое остаются на месте. Неугомонные. От журналиста по городу ты ещё не убегал, Джун. А вот опыт в ловком лавировании на забитой машинами, дороге, несомненно, есть.   
– Гё! Не вздумай выходить из дома! – рвёт горло, когда берёт трубку, слышит протяжные гудки и злится нешуточно, поджимая нижнюю губу.  Только тебя, Джун, заводят в тупик, поджимают со стороны дороги, прижимают прямо к тротуару. У тебя не было выбора, только остановиться, или разнести к чёрту столики и стулья маленького кафе. Зло смотрит на водителя поджавшей машины, выбирается, нервно захлопывает дверцу. Срывает шарф, а лицо источает серьёзную ярость и опасность. Скручивает шарф, будто душить им собрался. Серьёзно.   
– Давайте поговорим, спокойно, – журналист поднимает руки, встаёт в позу сдавшегося, только взгляд приближающегося мужчины не меняется. Узкий, пронзительный и озлобленный взгляд.
– Что вам нужно? – металл в голосе, шарф закручивает с большей силой.   
– Кофе? За мой счёт. 
– Только если ваши дружки уйдут оттуда.   
– Вы поговорите со мной? 
– Да. 

Стучит пальцами по светлому дереву, внутри ощущает небывалое раздражение, будто комок вертится, крутится — неудобно. Взгляд взметнёт к лицу незнакомца, когда тот поставит высокий стакан с холодным кофе.   
– Я знаю, как избавить вас от назойливых мух вроде журналистов и других представителей сми, коварная улыбка взывает лишь к большей ярости, растекающейся красным пятном перед глазами. Вдыхает глубоко, тянет из трубочки ледяной напиток и неспешно уговаривает себя, ведь ничего такого.
– Как же?   
– Придите на наше шоу, дайте нам интервью. Что скажите? Разве так плохо быть немного знаменитым, мистер Сон? Вы всё летаете, поживите на земле немного.   
– Это единственный вариант? Вы меня шантажируете? А если я заявлю . . . 
– Не стоит! Давайте по-хорошему. Или по судам хотите таскаться? Я напишу о вас что-нибудь не очень приятное, вы подадите иск, мы будем бесконечно судиться, вам сделают выговор, уволят со службы, вы останетесь без денег и в итоге, вернётесь ко мне, потому что я единственный, кто сможем вам помочь.   
– Как убедительно, – широко усмехается. 
Если бы ты знал, Джун, что Гё делают такое же предложение. 
Если бы знал, что это станет вашей тайной на двоих.   

Белоснежная рубашка и тёмно-синие брюки от костюма, пиджак на кровати развалился, галстук чёрный подтягивает раздражённо. Сказали выглядеть представительно. Поглядывает украдкой на Гё, которая, вероятно тоже собирается куда-то, благодаря чему не особо обращает на него внимания. Отворачивается к зеркалу, поправляет воротник, расхаживает по комнате с глубоко-задумчивым видом, срывает пиджак, задевая аккуратно застеленную постель. Поправляет шустро, останавливается в проходе, раздумывая что сказать перед уходом.
– У меня встреча сегодня, вернусь поздно. Ты тоже куда-то уходишь? Я позвоню, когда освобожусь, – нерешительно, совсем неуверенно, да ещё с запинками. Начищает, замазывает чёрным кремом туфли, смахивает совсем короткую чёлку в сторону, кидает последний взгляд на Гё, слишком занятую своими делами, уходит наконец, с пиджаком в руке. 

Девушка-стилист суетится рядом, кто-то выкрикивает 'до эфира пятнадцать минут'. Здесь жизнь клокочет во всю, бурная и активная, точно ж и з н ь. Слишком шумно, слишком суетливо, неугомонные работники студии, озабоченные участники различных шоу и передач. Все уткнулись в сценарии, отводят взгляды, повторяю слова, выученные на память. Джун смотрит на них как-то дико, словно живут в совершенно разных мирах. Потом пробегается взглядом по вопросам, на ходу придумывает ответы, пока стилист решает переделать укладку коротко стриженных волос. Последнее, чего не ожидал — тонны непонятной косметики, пудра, щекочущая нос, осевшая на губах. Если ревновать, то ревновать к стилисту, Гё. Эта девчушка здорово похлопотала над его внешним видом и была вполне довольна результатом, крутя Джунки перед зеркалом, будто манекен.   
– Может, достаточно? Ваши руки . . .
– Помолчите, мистер Сон. Работа стилиста — уменьшить работу монтажёру, понимаете?   
– До эфира три минуты! 
– Вам пора. Удачи, мистер Сон! – выталкивает из гримёрки, машет рукой и улыбается как-то слишком широко, вызывая одно только недоверие. Кто-то подхватывает, ведёт за собой прямиком в студию. Небольшой зал, множество камер, различных устройств, вспышки большого фотоаппарата — неловко. Тёмно-коричневые диванчики, на которых усаживают ведущего и самого Джуна, заметно перепуганного. 
– Главное, дышите глубже и не волнуйтесь. Забудьте о камерах, – хлопают по плечам, вырывают из рук листы с вопросами и он, будто окончательно обезоруженный. Разговоры, шум и гам утихают, кто-то громко даёт указание — мы в эфире. Начинаем.   
[float=right]http://funkyimg.com/i/2yR1q.gif[/float] – Сон Джунки, какая честь видеть вас в нашей студии. Нам не удалось связаться с уважаемой Сон Хечжин, поэтому хотим поговорить с вами, – голливудская улыбка ведущего, а Джун вдруг расслабляется, принимает всё за обычную беседу. Вопросы медленно вытекают в личные и совершенно ясно, что он интересен им на данный момент чуть больше, нежели его знаменитая матушка.   
– Вы лётчик? Признайтесь, вам не страшно? Почему вы стали летать, не выбрали более безопасный путь? Вы же могли унаследовать всё состояние родителей, не так ли? – ведущий ловко меняет программу, щекочет своей улыбкой, а Джунки забывается вовсе.   
– Сидеть на шее родителей, не очень хороший вариант. Мне никогда не бывает страшно, потому что нравится. Когда занят любимым делом, забываешь о страхе. Это касается не только военного дела, согласитесь. 
– Вы с детства увлекаетесь авиацией?   
– Да, начинал глубокое изучение с полётов обычных букашек, до полёта самого большого самолёта, ан-255, произведённого на Украине. Вы знали, что этот самолёт единственный в своём роде?  
– Не знал, очень познавательный факт, мистер Сон. Но мы знаем кое-что другое и весьма любопытное. Вы женитесь? 
Улыбка постепенно сползает с лица, взглядом невозмутимым будто переспрашивает что? Молчать в эфире неловко. Врать в эфире совсем неловко. Отмахивается от наплывшей растерянности, посмеивается тихо, отдёргивая края тёмно-синего пиджака.   
– Да, вы правы.   
– К тому же, ваша невеста сейчас находится в этой студии, только в соседнем зале. 
Удивительно, весьма удивительно Джун, как второе что вы сказали, повторите не вырвалось вслух. Изумление на лице, нервный смешок, нижняя губа поджата.   
– Было бы здорово увидеть вас вместе. 
– Не стоит! Я считаю, наша страна должна узнать о развитии археологии во всех подробностях. Тем более, ей есть о чём рассказать, у корейских археологов огромные достижения. Это очень важно и довольно интересно. 
– Тогда не будем мешать, продолжим наш разговор. Скажите . . . 

[float=left]http://funkyimg.com/i/2yR1o.gif[/float] Время эфира истекло. Благодарят друг друга за хорошую работу, незнакомый мужчина, весьма представительный, в костюме, крепко пожимает руку. Джун улыбается сдержанно, почему-то кидает 'спасибо что пригласили', вероятно, машинально. Бредёт по серому, пустому коридору, сунув руки в карманы костюмных брюк. Стук каблуков — взгляд мгновенно вспорхнул, засиял. Останавливается в паре метров, замирает, а с ним сердце. Смотрит на неё влюблённо, с мягким, счастливым сиянием в глазах. Уголки губ потянутся в стороны, улыбка искренняя отчего-то. Неожиданное столкновение. Немного соврали друг другу. Немного забавно. Немного комедии в нашу жизнь. Или это станет очередной драмой?   
– Мне сказали, моя невеста тоже пришла, находилась в соседнем зале. Вы её не видели? – кружит возле неё, только ближе не подходит. Ходит кругами, окидывает взглядом, останавливается позади.  – Ты красивая до неузнаваемости, Гё. 

А что было потом?
Тебе тоже любопытно, Гё?
Моя прекрасная н е в е с т а.

0


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » part one: life left to go


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC