Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » a sky full of stars


a sky full of stars

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

джунки и хегё
июль 2017
сша / нью-йорк (манхэттен)
. . .
добро пожаловать, малыш.

0

2

Возвращаться домой спустя несколько лет — это удивительное, согревающее и покалывающее ощущение. Возвращаться, ступать на порог будучи давно не мальчишкой, но оставаясь навечно сыном для н и х. Возвращаться и ловить запах старых вещей, запах стен в комнатах, где почему-то не сделали ремонт и обои пахнут персиковым детством. Удивительно подниматься по чуть скрипящей лестнице, касаться невесомо фотографий на стене. Чёрно-белые, выцветшие, пожелтевшие, хранящие в себе прошлое, которое всё же, есть за что любить. Ностальгия подкралась ко мне в тот вечер, когда понадобилось проверить все кладовки и чердак в доме. Ностальгия на самом деле, безбожно крадёт моё время. Мой детский велосипед, старая корзина для пикников в центральном парке, самокат и портфель, до сих пор сохранивший неплохой вид. Эти потёртые кроссовки я получил в подарок на день рождения, а этот робот стоил очень дорого в то время, но мама никогда не отказывала. В этой деревянной коробке нарисованные звёзды и планеты. Я сам рисовал, вырезал и хранил в тайнике свою собственную вселенную. А в этом пыльном чемоданчике ещё немало снимков, сделанных на фотоаппарат мгновенной печати. Бесконечные, запылившиеся альбомы, бесконечные воспоминания с запахом малины, персиков и мяты. Удивительно всё вспоминать, когда тебе не двенадцать, а целых тридцать два, когда ты не кричишь на пороге мама я дома и хочу есть, потому что слышишь нечто подобное из уст своей дочери. Воспоминания — это то, что мы бережно храним в сердце и . . . 

– Джун! Куда ты запропастился? Джун, ты весь в отца, вас обоих отпускать никуда нельзя, – голос звонкий, громкий и недовольный, звенит по всему дому, а он всматривается в старое фото, на котором ему четырнадцать, а ей тринадцать.  Губы трогает тёплая улыбка, сердце взволнованно замирает, словно тоже любуется. На ещё один оклик всё же отзывается, откладывает старый чемодан с фотографиями, берёт фонарь и спускается осторожно по деревянной лестнице.
– Мам, почему ты хранишь те вещи? Мой портфель, даже носки в разноцветную полоску, – опускает ящик с инструментами на пол, а она сверлит недовольным взглядом, упирается ладонями в бока. 
– Наверное, самое время всё выкинуть. А что? Ты уехал довольно рано, всё, что осталось у меня от тебя – носки в полоску. Подумай о своей матери хотя бы иногда, можно было догадаться и что ты так долго возишься, – выхватывает из руки инструмент, глаза прячет, невозможно забавная, родная и встревоженная мама. Она ведь, ожидала этого момента с того времени, когда Джун сообщил о своей свадьбе. Она встревожена больше всех остальных, даже взяла выходные и заявила, что будет помогать обставлять комнату. Мы все пережили непростое время, но теперь, доктора говорят, всё будет хорошо. 
– Тот портфель очень памятный, я тогда впервые подрался . . . то есть, стукнул мальчишку по голове. Поэтому ты его хранишь? – крутит в руке красную отвёртку, поглядывает на неё плутовато-загадочно, приподнимая уголки губ. Замирает, стреляет ярким, недовольным взглядом, оставляет без ответа, поднимаясь на голубенькую табуретку. 
– Помоги шторы повесть лучше. 
– Сьюзен! Ты не видела мой лиловый галстук? – голос отца не тише матери, низкий и басовитый, точно раскат грома по всему дому. Джун протягивает светло-небесные занавески, по которым рассыпана блестящая, серебристая пыльца, смотрит на неё с любопытством и посмеивается тихо. 
– Ты мне скажи, ты тоже такой несамостоятельный? 
– У меня нет лилового галстука. 
– Мне стоит пожалеть Хегё? Если ей достался такой же ребёнок, как и мне, – тянет руки к занавескам, покачивается на этой табуретке широкой, но смотрит предупреждающе, чтобы не помогал. Мама, очаровательная и самостоятельная женщина, в пушистых тапочках с тёмно-красными губами и выразительными глазами, очень взволнованная. Всегда любимая мама. Путается в длинных, шуршащих занавесках, потому что окна большие. Однако, справляется сама, опирается на его раскрытую ладонь, спускается и осматривает удовлетворённо. 
– Отлично, занавески готовы, шторы сам повесишь, нам пора переодеваться. Завтра в пять утра привезут мебель, во сколько ты забираешь их? – механическая привычка говорить шустро, на ходу и на одном дыхании. Она ходит по коридорам очень быстро, раздаёт указания очень умело и одним лишь взглядом способна повлиять на любую ситуацию. 
– Где-то в десять. 
– Тогда утром ты должен разобраться с мебелью, я не смогу, у меня важная встреча. Быть может, ты удосужишься помочь своему сыну? – последнее бросает строгим тоном своему мужу, окидывает взглядом оценивающим.  – Эта рубашка не подходит, одень другую, – отмахивается, снимает подготовленное платье с деревянных плечиков. Джун качает головой, всё ещё улыбаясь мягко и тепло, подходит к шкафу, передвигает рубашки в поисках подходящей. Находит, получает её одобрительный кивок. А потом застёгивает перламутровые пуговицы, поправляет воротник, приглаживает ладонями заботливо. Оборачивается и плавно тянет длинную, едва заметную молнию на чёрном, вечернем платье. Мама крутится около высокого зеркала, осматривает себя весьма критично. 
– Что тебе не нравится? Красивое платье, – склоняет голову к плечу, становясь рядом. 
– Мне кажется, пора полнеть. Я не слишком худая для бабушки? Быть бабушкой очень странно знаешь ли, когда ощущаешь себя молодой. Я не варю варенье и не пеку блины, у меня нет тайного рецепта какого-нибудь ягодного пирога, я даже не знаю, как готовить яблочную шарлотку. Какая из меня бабушка? 
– Самая прекрасная, поверь мне, – вновь расплывается в нежной улыбке, закрепляет тяжёлое ожерелье на шее, ослепительно сияющие под светом большой люстры.  Она покачивает головой, вдыхает глубоко. 
– Разберись с мебелью, ладно? Нам пора. А твой отец всё же невыносимый. Ты нашёл свой галстук?. . .

Родители, они всегда были такими трогательными? Они всегда казались такими родными до крайности? Быть может с того момента, когда у тебя появляются собственные дети. Быть может, теперь глядя на них, видишь себя и свою семью. Ты ясно осознаёшь, что время идёт, время бежит, остаётся лишь запах прошлого и выцветшие снимки. Остаётся вечно тлеющий уголёк в сердце, который можно распалить и превратить в огонёк воспоминаниями. Дома уютно. Дома тепло.

Дверь захлопывается, мгновенно оседает тишина, краешки губ поникают, выражение сменяется задумчивым. Несколько минут стоит, опираясь плечом о стену, пока не послышится топот с лестницы. Оборачивается, улыбка моментально возникает. 
– Проснулась? Как спалось моей принцессе, м? – опускается на последнюю ступеньку коленями, протягивает руки сонной, забавно растрёпанной Саран. Теперь до полуночи спать не будет. Падает в объятья очень доверительно, прижимается щекой к груди — тепло. 
– Будем кушать? Ты не выспалась, милая? Нет-нет, больше спать нельзя, слышишь? – бережно отрывает от себя за плечики держа, всматривается в глазки прищуренные, заспанные. Поднимает на руки, относит на кухню, усаживает на стул, а она расплывается по столу, руки раскидывая и веки опуская снова.
– Завтра я поеду за мамой, ты увидишь своего брата. Ты же хотела нарисовать ему что-то, помнишь? Что будем кушать
– Хочу панкейки с малиновым джемом . . . – водит пальчиком по столу, глаза раскрыв. Две минуты и Метеорчик подрывается, садится ровно на стуле, ладошками убирает запутанные прядки с лица. 
– Тео очень маленький, да? Крошечный? А ты не забудешь обо мне? 
– Как я могу забыть о тебе?
– Я твоя дочь?
– Да, ты папина любимая дочь.
Несильно щёлкает по носу, а она жмурится, улыбается довольно-довольно. Пока готовит тесто для её заказа, убегает и быстро прибегает обратно с розовым гребешком в ручке. Управляться с волосами длинными и не очень ему всё же довелось научиться. Саран усаживается на стуле, выпрямляет спину и сжимает кулачки, собираясь мужественно вытерпеть расчёсывание. 
– Прости, я буду стараться, – осторожно проводит гребнем по волосам, другой рукой придерживая. – У мамы лучше получается?
– Конечно! Мама же девочка . . . ай! Папа!

Собственные дети — это тоже весьма трогательно. Твоё сердце замирает, когда слышит детским голоском папа, когда маленькие ручки тянутся к тебе и улыбка солнечная предназначается лишь тебе. Удивительно наблюдать как твоё чудо подрастает, выдаёт умные вещи и возмущается точно взрослый человек. Я едва ли смогу передать словами, что ощущаешь, когда готовишь завтрак или ужин своему ребёнку, когда он набивает щёки и показывает большие пальцы вверх, сжимая кулачки. Нравится. Любитель сладостей и малинового джема. Маленькая, испачканная вареньем, принцесса. Я люблю свою жизнь, люблю свою семью и ощущаю себя вполне счастливым человеком.

Саран самостоятельно находит детский канал, по которому крутят диснеевские мультфильмы, разваливается на диванчике рядом с Джуном, чуть позже всё же клонится в его сторону, опирается вместо мягкой подушки, тянет ручку к большой коробке с попкорном грушевого вкуса. Он засыпает постепенно, уставший за последнюю неделю, когда удавалось поспать всего лишь пару часов в любое время суток. Ночью или днём, когда выпадала возможность. Одна выспавшаяся Саран, ещё бодрая, удобно размещается на коленях папы, тащит к себе поближе картонную коробку с попкорном. Ещё пара часов и сама проваливается в свой крепкий сон, разваливается, остатки грушевой сладости рассыпаются на пушистом коврике около дивана. Мультфильмы, видимо, крутили до самого раннего утра.
Гостиная тонет в густой синеве, стрелка часов к пяти близится. Родители не вернулись, вероятно, разъехавшиеся по работам ночью. Чрезвычайные ситуации. Джун дёргается в полудрёме, раскрывает глаза, глядя на часы настенные. Хочется подремать ещё часок хотя бы, но к пяти ведь привезут мебель. Необходимо всё у с п е т ь до их возвращения. Зевает широко, подтягивается, опускает взгляд на мирно спящую дочурку. Удобно устроилась на коленях, губами причмокивает, ворочается немного. Он поднимает на руки осторожно, чтобы не разбудить, относит на второй этаж, где им спальню выделили. Впрочем, сон мартышки крепкий довольно, оркестром целым не разбудить. А светлеет летом рано, густая синева за окном рассеивается, пробиваются золотистые лучи солнца. Прикрывает окно занавеской, улыбается украдкой на дочь глядя, дверь всё равно неспешно и тихо закрывает. Не разбудить.

Улица, застроенная огромными домами, засаженная высокими, раскидистыми деревьями, кажется ещё холодной и мрачной, тонущей в сумрачном утре. Не любит кофе, но сегодня двойная порция — необходимость. Выбирается на террасу с чашкой в руках, по традиции где-то в это время должен проехать мальчишка на велосипеде и кинуть газету с последними новостями на ровно подстриженный, мягкий газон. Начинает отсчёт, попадает в точку, школьник в тёмно-синей бейсболке широко улыбается и машет рукой. Секунда и мчится к следующему двору, а Джун поднимает газету, взгляд цепляет заголовок, напечатанный жирным шрифтом. Появится ли на публике сын Сьюзен Сон со своей супругой? 
– Этого только не хватало, – ворчит себе под нос, сминая в руке тонкую, серую бумагу. Кофе слишком горький, раннее утро слишком холодное, морщится, водит плечами и возвращается к террасе. Очень скоро подъезжает старенький, кряхтящий, автомобиль, а из салона выбирается племянник дядюшки Дугласа, всегда готовый помочь. 
– Привет, Джун! Твоя матушка звонила, сказала тебе нужна помощь . . . – договорить не успеет, просигналит белый фургон. 
– Да, нужна. Будем разгружать? Главное, успеть собрать кроватку.
– У тебя есть опыт? Я никогда не собирал детские кроватки. 
– Конечно, у меня есть дочь и опыта целый вагон. Поверь, не только в сборе кроваток.

Внутри фургон забит коробками и упаковками самыми разными, работники в красных кепках принимают позы деловитые, наблюдают неподвижно как освобождают их рабочую машину. Но напоминать, что их работа ещё не закончена вовсе не хотелось, даже из головы вылетает. Только одно постоянно вторит, что успеть надо до десяти. До десяти. Обхватывает коробку большую руками, подбородком упирается, оборачивается. Наполовину фургон ещё забит. А потом среди картонных ящиков выискивает кроватку и все её детали. В самой большой упаковке кресло-качалку находят, новые, прикроватные тумбочки и лампы, и всё нежно-голубых оттенков. 
– Зачем она купила картину? Как думаешь? – вынимает произведение искусства в раме светлой, выдержанной в прохладных, васильковых тонах. Впрочем, искать ответы на все свои вопросы совершенно бессмысленно. 
– Женщин не понять, – и это самый верный ответ, после которого можно со спокойной душей разбирать бесконечные коробки и упакованные в плотную плёнку, предметы. Пахнет свежим деревом, чем-то сладковатым, когда детали кроватки разбирает. 
– Видишь ту коробку? Да-да, она, переложи всё в ящики комода, – за инструменты берётся, теперь мастерски и очень сосредоточенно начинает собирать. Ящики забиваются подгузниками, одеждой для новорождённых, с самым маленьким размером, наборами хлопковых пелёнок, а ещё присыпки, крема с ароматами трав и ромашки. Где-то три года назад они впервые всё это проходили, однако кроме опыта, иногда бесценного, ничего не терпит изменений. Волнение охватывает, желание поскорее увидеть их не угасает и не становится меньше ни капли, и любопытства огромное количество. Пережить всё заново — сердце замирает. Пережить всё заново — это возможность, которую недопустимо упускать. Всё будто впервые. И он проникается радостью всё больше с каждой следующей секундой. 
– Комната готова. Неплохо, да? Им будет уютно здесь? Мама постаралась.
– Им понравится, я уверен. 
– Тогда я оставляю Саран тебе, если захочет есть, на кухне её любимые панкейки, джем в холодильнике. Я ничего не забыл? Кажется, ничего.
Начало десятого. Пора.

Медсёстры мгновенно узнают, улыбаются приветливо, а Джун прячет за спиной шуршащий букет и гелиевый шарик на длинной ленточке, плавающий где-то над головой. 
– Мистер Сон, вы приехали за своей женой? Доктор уже готовит выписку, скоро подойдёт. Ваш сын такой прелестный, вырастет красивым мальчиком. О, доктор!
Самому взглянуть не терпится, хочется до какого-то чувства щекотного в животе. Сияет искренней радостью, волнение накрывает лёгкое, даже приятное.  Идёт рядом с доктором по светлым, больничным коридорам, пока тот всматривается в какие-то бумаги. 
– Состояние стабильное, ребёнок здоров, мать чувствует себя неплохо. Но, – останавливается, чуть хмурится, смотрит серьёзно.  – не забывайте, никаких нагрузок, больше отдыха, с едой очень осторожно, даже с фруктами. Витамины необходимы, поэтому фрукты без кожуры, думаю, ваша жена знает, что можно, а что нельзя. И, женщинам в такой период нужна поддержка, знаете ведь? – снова останавливается, теперь возле двери, тянет руку, но открывать не торопится, пристально глядя на Джуна. Утвердительно кивает и словив взгляд серьёзно настроенный, удовлетворённый доктор открывает дверь палаты.

Дверь закроется и в этой комнатке останетесь только вы т р о е. Ты ласково улыбнёшься, ленточка выскользнет из пальцев, букет её любимых астр протянешь и поцелуешь невесомо, собирая вновь всю нежность мира, опустишь веки на несколько долгожданных секунд. 
– Я скучал, любимая, – тебе пришлось нелегко в этот раз. Оборачиваешься, касаешься взглядом маленького человечка, совсем крохотного, неподвижно лежащего на светлой простынке. Спит. Ты пропадаешь, подходишь ближе, совершенно завороженный, всматриваешься в личико бледнеющие, приобретающее естественный оттенок. Личико маленькое, кругленькое, разглаживается постепенно, но ещё сморщенное немного. Всё до невозможности миниатюрное, вызывающие какой-то страх дотронуться. Но ты проходил это, ты однажды победил страх, взяв впервые свою дочь на руки. Склоняешься над спящим чудом, прижимаешься губами к тёплому лобику, расплываешься в счастливой улыбке. Ваше крохотное ч у д о, ещё одно, которое будет подрастать на глазах и одаривать новыми воспоминаниями. Каждый миг незабываем. А сейчас ты забываешься, разглядывая лицо новорождённого сына. Он всё спит и спит.
– Саран мне улыбалась, а Тео маленькая бука? Они такие разные . . . и такие похожие, когда совсем крохи. Мы ждали тебя, сынок, – последнее шепчешь, вновь склоняясь, вдыхаешь запах детский, сладкий, удивительный запах т в о е г о ребёнка. Ты веришь в чудеса. Ты решительно начал верить в них, когда она произнесла те самые слова. Те самые, подарившие столько счастья. Мне кажется, я беременна. Бывает, счастье не имеет границ. Бывает, ничего не имеет границ, они стираются, растворяются, исчезают, достаточно взглянуть на спящее существо, живое и прекрасное, которое будет продлевать твою веру в чудо бесконечно. Это малюсенькое сердце, бьющиеся тихонько, это пухлые, розоватые щёчки, крохотные пальчики, сжатые в кулачки — это то, чем любуешься, теряя счёт времени и забываясь напрочь. 
– Пора домой? – зачарованно, голос опускается, тихий и мягкий. Ты можешь беспрерывно смотреть на вашего малыша, но палату пора освобождать, Саран, должно быть сгорает от любопытства, носится где-то в гостиной дяди Дугласа и переворачивает всё, похлеще мощного торнадо. Ещё одна необыкновенное чудо-метеор. 

Джун внимательно следит за дорогой, сосредотачивается предельно, у него ведь, очень важные пассажиры в салоне. На светофорах позволяет себе обернуться, взглянуть на кроху, до сих пор спящую, уместившуюся удобно на Гё. 
– Саран не поймёт, как можно столько спать, – пропускает улыбку счастливую, а потом телефон отвлекает. Мама. Ставит на громкую связь, красный свет загорелся. 
– Ты забрал их? Ничего не забыл? Давай же, успокой меня, Джун! 
– Что за женщина . . . мы возвращаемся домой. Я не могу говорить, отключаюсь, – тянет руку к экрану, несмотря на её попытки остановить, жмёт на красную кнопку. Никто не волновался так, как их бабуля, которой смирится с этим образом всё ещё немыслимо. И казалось, никто так не ждал появления на свет мальчика, как она. 
– Тебе точно скучать не придётся, если она уйдёт в отпуск, тем более, – а ты догадывался, что придётся вернуться домой чуть раньше, придётся с н о в а оставить её, потому что никто не позволит отсутствовать так долго.

Выбегает первым, открывает дверцу, придерживает под руки, под спину, осторожно очень, уже по какой-то привычке постоянно заботиться. Она зародилась ещё с момента первой беременности и, кажется, засела довольно глубоко. Все вещи забирает, дверь открывает, шарик гелиевый тянется за спиной, а ленточка меж пальцев держится. Саран понравится шарик. Раскрывает шторы, впуская дневной, тёплый свет, мягко ложащийся на все поверхности. В доме бездонная тишина, мирное спокойствие, но ощущение не покидает, что на короткое время. Стоит лишь дождаться возвращения дочурки и её взволнованной от переполняющей радости, бабули. 
– Ваша комната готова, хочешь посмотреть? – он проникается этой безмятежной обстановкой и голос глохнет в тишине. Под ногами коробки забытые, не успел прибрать все, пинает легонько в сторону, открывает дверь. 
– Надеюсь, тебе понравится, и Тео тоже, если он надумает открыть глаза, – наклоняется к спящему сыну, усмехается головой качая. Саран в своё время всё очень любопытно рассматривала своими большими глазами, а это чудо сопит на её плече до сих пор. 
– Думаю, родители и Саран вернутся к вечеру, поэтому у тебя есть время на отдых в полной тишине. Хочешь чего-нибудь? Я приготовлю обед, а вы отдыхайте.

Он помнит, что необходима кристальная чистота, влажная уборка и хорошо проветренные комнаты. Помнит свой длинный список дел, когда родилась Саран, а теперь делает всё машинально. Помнит, что лучше не мешаться, пока она делает то, что считает нужным и что, впрочем, нужно. Готовит обед из овощной запеканки, потому что летом большой выбор свежий овощей, паровых котлет, которые мартышка любит, если приготовить по верному рецепту. Каждые полчаса, пожалуй, заходит тихо, осторожно в спальню, дабы поинтересоваться нужна ли помощь. Поглощённый хлопотами не иначе, расхаживает по дому до раннего вечера, высматривая на каких полках ещё осталась пыль. Убирает пустые коробки и протирает дверные ручки до блеска. Зажигается свет, склоняется, присматривается к поверхностям, сдувает пылинки и пальцем проводит. Ч и с т о.

В очередной раз заглядывает в щель, проскальзывает, тихо дверь прикрывает. Забирается на кровать рядом, заглядывает с неподдельным интересом, а Тео снова крепко спит. Вздыхает едва слышно, опуская голову на плечо Гё. 
– Он просыпался сегодня? – расстроено будто, а быть может, всерьёз.  – Знаешь, я всё думаю, как это удивительно. Ещё одно чудо, которое вырастет на наших глазах. Гё . . . – поднимает голову с плеча, смотрит на неё внимательно, на какие-то секунды пропадая в безмолвии и восхищении, объявшем сердце. Закатные, солнечные лучи достигают её глаз, превращают в светло-ореховые, мягко-сияющие. Любимые бесконечно глаза. Замирает, полностью очарованный, понимает, что безумно с о с к у ч и л с я. Без неё в груди светлая тоска, а рядом с ней в груди тепло и светит солнце. Она сияет, блестит под янтарными лучами, невероятно прекрасная сейчас и всегда. А когда держит на руках и х ребёнка — это картина, стоящая всего мира и всей вселенной. 
– Верно говорят, что женщины сильнее нас, они способны дарить и создавать жизнь. Спасибо . . . любимая, – тёплая улыбка, нежный взгляд, тихий, проникновенный голос и расстояние сокращается. Джун легко касается её губ своими, пробегается подушечками пальцев по подбородку, опускает веки, исчезая на мгновение. Прекрасное, сладкое мгновение, пахнущее невероятно сладко. Тысячи мурашек по коже, а желание приблизиться сильнее. Он готов рывок совершить, ещё один, поцеловать решительнее, но кряхтение вырывает из этой приятной круговерти. Отрывается от губ желанных, открывает глаза, смотрит на проснувшуюся кроху. Шевелится, дёргает неуклюже ручонками и ножками маленькими, смотрит тёмными глазками на родителей. Любопытно? Плакать не торопится, сначала рассматривает, кряхтит слышно, немного сипловато, а потом пузыри начинает пускать. Забавный. Джун улыбается во всю ширь лица, а потом посмеивается, потому что сын выбрал самый подходящий момент чтобы проснуться. 
– Какой ты хитрый, я знал, что ты таким будешь. Ревнивый больно, – интересно, в кого ревностью пошёл?  – Как будем маму делить? – махнет ручонкой, разожмёт кулачок, а его взгляд превращается в серьёзный, выжидающий. Брови вскидывает, протягивает свою руку, Тео ухватится за палец крепко-крепко своими тоненькими пальчиками. 
– Так вышло, что в наших жизнях она самая главная женщина, да? Не волнуйся, тебе больше повезло, пока что, – поднимает взгляд на её лицо, пожимает плечами.  – Он вырастет когда-нибудь, будет жить своей жизнью, а ты останешься со мной, правда же? – пропадать в твоих глазах я буду вечно, любимая.  – Не отпустишь мой палец, сынок? – немного усилия и указательный палец выскальзывает, легонько проводит им по гладкой, нежной щёчке. Малыш сверкает своими глазками, смотрит с каким-то доверием и любопытством. Совсем ещё малыш, совсем новорожденный кроха. 
– Спасибо, милая, за это чудо, – улыбается мягко-ласково, но это был бы слишком простой способ получить улыбку крохи Тео в ответ. Он только морщится, тянет ручку к своему маленькому ротику и как-то демонстративно [как показалось Джуну], ускользает глазками-бусинами блестящими, к лицу Гё. 
– Ты ему нравишься больше, ещё бы, наша мамочка красотка, да? Кажется, твоя сестра пришла, – где-то за стенами хлопают двери, приглушённый шум врывается, родные голоса и громкий топот, конечно же, Саран. Джун ловит маленькую ручку, касается губами невесомо, прежде чем оставить их в тишине на последние несколько минут. 

– Шарик-шарик! Папа, мне нравится этот шарик! – дочь хватает ленточку золотистую, подпрыгивает к потолку, указывая пальчиком на большой шар, улетевший очень высоко. Подпрыгивает с громким топотом, а потом додумывается что достаточно лишь дёрнуть ленту и невозможно желанный шарик спустится к ней. Обхватывает ручками, рассматривает серьёзно-внимательно, вертит в ладонях и прислушивается как тот скрепит, если потереть. 
– Где они? Я хочу увидеть своего внука! – мама едва успевает разуться, небрежно откидывает туфли на тонких шпильках, в сторону [а ей это никак не свойственно] и вымыв руки, первым делом отправляется в комнату. Джун успевает услышать восхищенный вздох и голос, внезапно ставший тонким-тонким, возвышенным, а потом дверь закрылась. Папа затылок потирает в какой-то неловкости, а он улыбается, в опущенные глаза заглядывает любопытно.
– Не хочешь увидеть своего внука? Тео у нас очень популярен.
– Тео? Мама с братиком вернулись? Я хочу . . . 
– Стоять! Мартышка, – едва успевает схватить за край летнего платья, подхватывает под руки, возвращая назад, к себе ближе.  – сначала помоем руки, подождём пока выйдет бабушка и пойдём знакомиться, – оттаскивает повисшую Саран в сторону ванной комнаты, а ей даже очень удобно ехать ногами по гладким полам. 
– Я, пожалуй, тоже позже зайду. От твоей матери шума как от всех нас троих, бедная Хегё, – сокрушенно качает головой, поднимается наверх, а Джун знает, что папа не любит шум по вечерам и лучший для него отдых — мятный чай и какая-нибудь газета. 

– Чем вы занимались весь день? Ты не голодна? – ставит табуретку перед раковиной, Саран самостоятельно взбирается, подставляет раскрытые ладошки для жидкого мыла с приятным ароматом зелёных яблок. 
– Нет, дядюшка меня покормил кашей с фруктами, а ещё я видела ёжика и рисовала мелками на деревянном столе, смотрела мультики . . . – намыливает хорошенько свои ручонки, норовя побольше пушистой пены сотворить.  – мы вместе читали книги, я выучила новую буковку, и дядюшка пел песенки на английском. Папа, но он такой старенький . . . – поднимает голову, хлопает своими очаровательными ресничками.  – думаешь такого энергичного ребёнка может вытерпеть такой старенький дедушка? – вполне серьёзно спрашивает. 
– Но ты же, вела себя хорошо? Мы договаривались что ты не подведёшь папу.
– Ну . . . я закончила! Смываемся! – подставляет ручки под тёплый напор, хохочет звонко.

Мама выходит из комнаты, шмыгает носом в белоснежный платочек, поднимается чтобы переодеться и заварить чай травяной. Сентиментальная, растроганная, трогательная до крайности мама. Джун поглаживает по плечам дочурку, чтобы успокоить неугомонную, наклоняется к ушку, а прядки мягкие лица касаются щекотно. 
– Как договаривались, очень осторожно и тихо, хорошо? 
– Конечно, папочка, – невероятно, даже подозрительно спокойно, да ещё улыбка загадочная возникает на круглом личике. Смотрит на неё с каким-то недоверием, таки открывает дверь. 
– Мама! – вероятно, соскучившаяся Саран не смогла сдержать порыв радости от этой встречи. Раскинув руки, бежит к кровати, забирается с другой стороны, точно Джун, прижимается щекой к плечу Гё. 
– Кто-то нарушает наш договор?
– Он такой . . . маленький, – лицо дочери заметно меняется, серьёзнеет, а в больших глазах вспыхивает искренний интерес. Становится на коленки, чтобы сверху получше рассмотреть кроху-братика. Осторожно и как-то несмело заглядывает, хмурится забавно. 
– Теперь мы будем жить вчетвером? И он с нами? А он будет трогать мои игрушки? И будет съедать мои панкейки? О нет! – последнее звучит на английском, ладошкой стукает себя по лбу. – А если он будет есть мой малиновый джем? Мама, я переживаю, – вполне серьёзно, насколько ребёнок может быть серьёзным, очень обеспокоенно смотрит на Хегё, обхватывает ручонками её руку. Это прелестное чудо всерьёз считает, что крохотный братик съест весь малиновый джем и отнимет все игрушки и чем жалобнее её глаза, тем скорее хочется рассеять эти детские, потешные переживания. Потешные, не иначе, Джун едва норовящий вырваться смех, сдерживает, садясь рядом с дочерью на кровати. 
– Теперь мы будем покупать две банки джема, не волнуйся. Он ещё маленький, ему вряд ли интересны твои игрушки. 
– Но папа, он вырастет! 
– Ты тоже вырастешь, вот увидишь, всё будет хорошо, – проводит ладонью по мягким, снова запутанным волосам, а Саран косится, снова прижимается к Гё и украдкой рассматривает вновь заснувшего малыша. 
– Я люблю тебя, мама. Мы с папой будем спать в другой комнате? Как жаль . . . – губки дует, грустнеет немного, но выражение остаётся по-взрослому задумчивым. А пощипывать чью-то руку — это любопытная привычка, ничем необъяснимая. Просто, своего ребёнка всегда можно узнать по лёгким пощипываниям и тонким пальчикам. Разве что, Джуна она куда меньше жалеет, используя в самых разных целях — аттракцион, качели, мягкая подушка для прыгания.

Этот тёплый момент поистине волшебный, когда твоя семья рядом с тобой. Ты любишь каждого и получаешь любовь в ответ, ты согреваешь и согреваешься. За нежно-голубыми занавесками подкрадывается летняя ночь, самое время открыть окно и впустить лёгкий ветер и свежий, пахнущий травами, растущими под окнами, воздух. Твоя дочь притихнет окончательно, не шевелясь, прислушается к стрекотанию кузнечиков и сверчков, а ещё она мечтает поймать светлячка ночью. Сумерки постепенно сгущаются, зажигаются фонари во дворе, пахнут поспевшие яблоки. Лето пахнет детством, персиковым садом и мятой. Теперь этот аромат станет ароматом детства для твоих детей. Ты влюбляешься в этот тихий, прекрасный вечер, ты впитываешь эти счастливые минуты, чтобы потом вспоминать и ощущать всем существом, даже когда рядом никого из них не будет. Ты влюбляешься в это крошечное чудо, сопящее у неё на руках. Ты благодаришь вселенную за подаренное счастье, безграничное, собственное. Лишь твоё счастье. Ты не желаешь разделять его с кем-то ещё, потому что вам собственный, уютный мир создан для ч е т в е р ы х. Ласково улыбаешься, нежно касаешься, шепчешь что любишь. В это фантастическое мгновение в объятьях лета, ни о чём думать не хочется, не хочется ничего вспоминать. Только запоминать. Этим поздним, мирным, звёздным вечером ты хочешь любить и безумно любишь.

Добро пожаловать, малыш. Мы с мамой тебя ждали. Нам пришлось непросто, когда узнали о тебе, когда пришло время появляться на свет, когда взрослые делали всё возможное, чтобы этот свет тебе показать. Ты не представляешь, как напугал нас, малыш. Мы все волновались, не спали ночами, и ещё не будем спать, чтобы беречь твой, надеюсь, крепкий сон. Ты должен когда-нибудь раскрыть свои глазки и увидеть каким бывает мир, особенно летом, изумрудный, цветастый, залитый золотистым светом, мир. Мы с мамой постараемся.
Нам предстоит целая, семейная неделя, когда мы вспомним многое.
Мы будем просто счастливы. Вчетвером.

0

3

Косые солнечные лучи неровными полосами падают на кровать, застеленную белым накрахмаленным покрывалом, от которого разносится запах больницы. Иногда ей кажется, что этот запах хлорки, бинтов и йода прочно въелся под кожу и впитался в волосы, завязанные в простой низкий хвост на голове, перетянутый черной незаметной резинкой. Простынь заправлена в кровать, подушки низкие, голубые, а на углах белым вышита эмблема больницы и ее название «Broward General Medical Center». Это название и на форме медицинского персонала мелькает ежедневно, а еще на кружках с чаем лишь слегка подслащённым, когда приносят завтрак. Ноги утопают в просторных больничных тапочках, пижама свободная провисает на плечах [а я никогда не испытывала проблем с лишним весом, правда?] несуразным недоразумением. В руках вертится пачка яблочного сока – густого, вязкого и кисловатого, похожего на пюре. На пачке нарисован улыбающийся малыш – сок детский и, пожалуй, единственная радость позволенная в этот период \но если честно смотреть на него уже тоже не можешь, а кто-то пугал, что можно будет пить исключительно воду\. С Саран такого не было или же она была беспечней, неопытней в конце концов позволяя себе различного рода шалости, а здесь старший и младший медицинский персонал как-то через чур бдительно следят за тем, что у нее стоит на прикроватном столике, качают важно головами и утверждают, будто отрезают: «нельзя». Больничная пища в центре вполне сносная, а палата солнечная, просторная и не душная совсем – старались. Но любая, даже самая элитная больничная палата остается больничной. И единственной радостью здесь, пожалуй, является одно-единственное и понятное ч у д о, которое наконец можешь держать на руках, с которым можешь х о д и т ь \а до этого вставать запрещали – швы разойдутся\ по палате, подходить к окну и рассказывать, рассказывать, рассказывать бесконечно.
«Смотри, сынок, а вон там на другой стороне улицы, вдалеке, есть магазинчик канцтоваров. Я помню такой же магазин, но только в другом районе. В этом магазине я покупала бесконечные наклейки, ручки синие шариковые, которые пахли виноградной жвачкой. Кстати, в этих же магазинах в большой стеклянной банке продавали жвачку «Love is…» ты знаешь, она была сравнительно дешевой, а я без зазрения совести тратила на нее мелкие деньги, набивала полные карманы, а потом мы с твоим папой устраивали разные глупые соревнования [да, разумеется инициатором этих глупых соревнований была я, кто же еще, если в нашем дуэте за глупости отвечала неизменно я?]  по самому большому пузырю. Жвачка отдавала чем-то ванильным или может быть яблочным \если честно никогда не могла понять, что напоминает мне ее вкус\. А еще в этом магазине было множество разноцветных стикеров, которыми я обклеивала все вокруг. Нужно будет обязательно зайти в этот магазинчик, как только сможем гулять. Открой глазки, сынок, посмотри, этот магазин очень памятный».
«Смотри, сынок, а вон идет парочка ест мороженое-сэндвич. Шарики мороженого лежат не в рожке или пластиковом стаканчике, а в разрезанной поперёк сладкой булочке, и получается эдакий бутерброд с мороженым. И на землю капает чернично-ванильное мороженое из-за того, что булочку неудачно перевернули. А я помню такое кафе, где так делали. Кроме всего прочего там еще мороженое с вафлями делали. Твоя мама, мой хороший, была безнадежной сладкоежкой, пачкала свое лицо в этом мороженом, требовала себе еще, брала с собой мягкое мороженое в рожках, чтобы замарать носки своих кед, на которые последнее стекало неудачно. Посмотри, Тео – это очень вкусно. Вот выйдем отсюда и обязательно попробуем. Ну, по крайней мере твоей сестре должно понравиться, а мама просто понаслаждается запахами. Маме ведь нельзя. Зато у мамы есть ты и… кажется мама скучает. Как водится, как она привыкла скучать. А скучать мама может только по одному человеку и это до банальности просто, мой хороший. И совсем скоро я и ты его увидим. Твоя мама всегда скучает по папе это какая-то болезнь.
А как же называлось то кафе-мороженое…»

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Bzw8.gif[/float]Рождество - это волшебное одеяло, которое обертывается вокруг нас. Что-то настолько неосязаемое, похожее на аромат, приносящее в наши сердца тепло. Дух рождества проникает в наши дома с появлением первого снега, кристально чистого зимнего воздуха, сверкания огней ночного города, украшенных витрин, долгих рождественских списков подарков и боязни спешки; от потрескивающего камина, яблочного пирога с корицей, имбирного печенья и чашки горячего чая, сопровождающейся просмотром любимого фильма с новогодней тематикой.     
Белым на синем, будто пломбир размазали по небосводу: «Mikey Likes It» рубленым курсивным шрифтом. Ее руки в варежках забавных с розовыми помпонами все равно умудрились подмерзнуть – не следовало бросаться снежками, пожалуй. Ге забавно дует щеки, плюет на то, что уже совершеннолетняя, дергая на себя дверь со всей силы, а та упрямая, не поддается ни на какие усилия с ее стороны, еще раз. Тот же результат. Синий берет съехал куда-то на бок, а темные, отросшие за это время волосы щекочат шею. На волосах высыхают последние снежинки, вихрящиеся в воздухе похожие на сладкий белоснежный поп-корн или же разорванную на мелкие кусочку сахарную вату. Дорожные службы Нью-Йорка шипят и плюются, пытаясь справиться с неожиданно нахлынувшей на город стихией прямиков в канун праздников. Лопатами сгребают снег люди, отгребая его от своих автомобилей. Отбрасывают снег от крыльца и устало потирают лоб – настоящее Белое Рождество, вызвавшее целый транспортный коллапс и километровые пробки в «Большом яблоке». Именно поэтому гулять пешком по городу самый оптимальный, пусть и не самый теплый вариант. У Джуна вон, снова уши покраснели, а ты \если не считать рук\ в принципе еще не замерзла, могла еще гулять и гулять, месить сапогами на низкой подошве снег и отказываться возвращаться домой \потому что последний раз, потому что не хочу, потому что не хочу уезжать и приставлять н а в с е г д а. У меня со словом forever совершенно другие ассоциации\. Бенгальские огни сожжены, горячий шоколад до невозможности сладкий выпит также. Руки непроизвольно как-то тянутся к его воротнику, прежде чем зачем-то дать легкую затрещину варежкой по затылку, сетуя на: «Зачем ты такой высокий?», поднимая воротник выше и снова дергая за ручку. Сквозь двери виднеются довольные лица посетителей, мягкий свет гирлянд на стенах и искусственных елочках по углам – кафе открыто. Еще одну попытку открыть двери \видишь ли, Джун, мне кажется с ними у меня вечные проблемы возникали\ прекращает собственно Джун. И как-то запоздало замечаешь надпись «pull». От себя, Ге. Хлопает себя варежкой по лбу, зачем-то покажет язык, мол: «Ну и что с того, я все равно умнее», прежде чем шмыгнуть в образовавшуюся щель, оказавшись в тепле. Дурачься сколько влезет именно сегодня, будто восполняя все месяцы напоследок, проведенные порознь. А у него действительно покраснели уши – заболеет еще чего недоброго это ты в шапке.
«Почему не надел?» - притворно ворчливо, складывая руки на груди, как только это вообще заметила. «Если твои уши отвалятся – это все потому, что ты дурачок. Будешь с красными ушами ходить, будто подумал о чем-то пошлом. А мне будет все равно!». Тебе все равно и ты неожиданно, как только первые признаки увидела сообщила, что хочешь в кафе. Тебе все равно, а ты увидела и мгновенно как-то ускорила шаг. Твое безумство в том, что ты захотела мороженого посреди декабря. А благодаря ему узнала, что на 199 Авеню делают мороженое с горячими вафлями. И вот оно – с этой самой вывеской, со столиками забитыми народом \но один около окна свободный замечаешь, хватаешь под локоть, ловко огибая какого-то мужчину с подносом голубым\. Вокруг пахнет ароматными вафлями, ванилью и корицей, а еще орехами толчеными. За стойкой персонал в синих кепках и фартуках, принимают заказы, Ге прищуривается разглядывая меню. Нос продолжает щекотать вкусных пряный запах вафель и мороженого, облизнет губы, смазывая блеск для губ вишневый окончательно почти \он еще после второй кружки горячего шоколада подвергся испытанию\.
— Я хочу «Truffle Shuffle» — это вроде их вкус месяца. Или нет… может быть  «Daddy Mac»  по описанию тоже ничего. Купим одно на двоих? Они такие большие, я думаю еще останется. И нет, я плачу. Не смотри на меня так – хочу и плачу! Я друг или нахлебник? 
До того как подарю свой несчастный брелок, до того как придет время попрощаться, я хотела сделать многое, хотела сделать хоть что-нибудь, а на спину и голову падали блики от желтых гирлянд. А вафли на ванильно-белом мороженом с шоколадной крошкой разумеется тоже шоколадный, темно-коричневые и пахнущие корицей. Я хотела сделать всё возможное, чтобы подарить тебе хоть немного счастья.
— Никогда не видела шоколадных маршмеллоу, — заявляешь подцепляя пластмассовой ложечкой одну зефиринку. — У нас продают только белые, которые добавляют в какао. Если приедешь к нам нужно будет сходить в одно кафе в Пусане – там почти что как в Америке делают горячий шоколад. Ты будешь в восторге – гарантирую! — подставляя ладонь неожиданно потеплевшую ему – то ли для того, чтобы «дать пять», то ли для того, чтобы лишний раз за руку взять.
Обсуждая очередной фильм Marvel \если не ошибаюсь, тогда на экранах во всю крутили «Человека-паука 2\ и наслаждаясь вкусом горячих вафель, оставляя мороженое медленно таять \всегда любила есть исключительно мягкое подтаявшее мороженое\, признаваясь в любви какому-то голливудскому актеру, Ге вспоминает, что сейчас на Бродвее крутят мюзикл Вэбера «Кошки», но достать билеты туда, особенно под Рождество разумеется невозможно, да и стоит слишком дорого – отмахивается. Летом будут показывать «Скрипача на крыше», но как только это упоминается ты грустнеешь, пряча это за беззаботной улыбкой и набитым холодным мороженом ртом. Не посмотришь, не сможешь.
— В Метрополитен-музее должна была открыться азиатская выставка в марте. Я слышала будут экспонаты времен династии Мин. Интересно, к нам привезут? У тебя мороженое на подбородке, да, нет, нет с другой стороны, чуть ниже… нет, чуть левее. Да что это такое, – раздосадовано, устав объяснять где стоит вытирать салфеткой, потянешься вытрешь сама и удовлетворенно кивнешь, откидываясь на спинку стула, блаженно как-то улыбаясь, а руками нащупывая брелок в кармане – не потеряла. Холодный, подушечки пальцев проскребут по носу самолета – все на месте. Где-то на заднем плане заиграет «Happy New Year» Abba, на которую мгновенно откликается покачивая головой в такт и подпевая себе под нос. А вы продолжаете сидеть в молчании каком-то легком, совершенно не давящем. Просто молчите, неожиданно замолкаете вдвоем, когда мороженое окончательно растеклось по остаткам вафли. Одна композиция сменяется каким-то ремиксом на Джинглс-Беллс. Кафе продолжает быть заполненным под завязку, а вы не торопитесь уходить, Ге разглядывает людей за прозрачными большими окнами, теребит в руках высохший после встречи с зимним снегопадом берет вязаный, не замечая даже как-то того момента, когда на стол опускается свечка парафиновая, белая \тут свою атмосферу создают, когда свет приглушают – в о л ш е б н о\. Нью-Йорк покрытый снегом кажется тебе сказочным, что бы там не говорили о глобальном загрязнении воздуха, преступности и ужасному трафику. Ноги под стулом скрестишь, постучишь по деревянному столику костяшками пальцев.
«Вас сфотографировать – мы иногда фотографируем своих посетителей» - прозвучит предложение соседнему столику, а она удачно заметит поларойд в руках официанта, оживится как-то, подберется, подзывая к себе и не давая другу возмутиться и успеть пойти на попятную.
— Давай сделаем умные лица, — на полном серьезе, а пальцы как-то самопроизвольно складываются в букву «V» губы растягиваются в улыбке, а краем глаза замечает, как он подпирает подбородок. Невыносимый Джун.
Пробковая доска в углу кофейни на которой многочисленные фотографии, стикеры с какими-то пожеланиями \кафе и правда знаменитое – любой путеводитель скажет, а для нас было чем-то обыденным, впрочем, я никогда не считала вещи обыденными\. Пороется в своем рюкзаке джинсовом с белыми звездами, напоминающими звезды на американском флаге, выуживая оттуда то, что носит неизменно – собственные стикеры и ручку. Привычка странная, что-то подмечать и записывать, чтобы не забыть \а потом терять стикеры – гениально\.
— Здесь так хорошо. Нужно чтобы нас тоже здесь запомнили. Так что… — прицепляешь фотографию кнопкой к доске, стараясь держаться в центр и стараясь, чтобы не отлепилась. —… мы обязательно должны сюда вернуться. Когда-нибудь.
А знаешь, Джун, я никогда не любила слов «когда-нибудь» они будто лишали надежды.  Оно будто воздух из легких выкачивало и заставляет сжиматься от обреченности, от смирения со словом навсегда. Ты говорил мне, что «навсегда», но я не знала, что у этого слова еще и отрицательное значение есть.
«Давай напишем на них, что хотим сказать. Только не подглядывай – это жульничество».
Ручка скрипела по столу, когда согнувшись в три погибели записывала то, что хотелось сказать в тот самый момент. А сказать хотелось о многом на самом деле.
Давай напишем то, что хотим и наши записки, написанные на английском у тебя и на корейском у меня затеряются среди остальных \тут, может быть кто-то и отзывы пишет, а я будто фильм снимаю\.
Давай напишем то, что хотим, а за окном снова начнет падать снег крупными хлопьями, заметая асфальт, тая на волосах и ладонях.
Давай напишем то, что хотим, пока еще вместе, пока еще рядом, пока еще совсем юные, но хорохорящиеся и считающие себя взрослыми и самостоятельными \впрочем, я дурачусь как только могу, я всегда так делаю, если грустно, а ты не знал?\.
Я прощалась с Нью-Йорком, ты… а что написал ты, мне хотелось узнать?
— О, через полчаса фейерверк! А я хотела на карете прокатиться! Пошли! — заторопится как-то поспешно, ухватывая со стола свой берет и хватая его под локоть.
Мы всегда выглядели или как брат с сестрой или же как вполне себе милая университетская парочка, но при упоминании слова couple оба морщились и махали на бессовестных друзей руками.
я благодарна ему за все время, проведенное вместе.
с ним невероятно уютно.
с ним хочется любить весь мир.
с ним мне, действительно, хорошо.
с ним у меня зарождается то, сентиментальное чувство, от которого были рождены звезды.
Мой лучший друг. Мой единственный друг. Скажи мне, а мы вернемся? А какими мы станем, когда вернемся? С кем мы придем сюда снова? Найдем мы здесь эту фотографию, где одна прячет грусть за улыбкой какой-то забавной, а ты состроил странное выражение лица, такое, что вынуждаешь снова сказать «невыносимый».
«Давай в следующий раз закажем двойную порцию, когда придем сюда. Давай обязательно встретимся снова. Когда мы встретимся снова, я думаю, мы будем жить вечно. И обязательно летай. А, еще ты невыносим :P».
На столике останется свеча догорать, салфетка чуть помятая, а на окне чуть запотевшем, холодок прихватит слово forever, которое успело вывести пальцем указательным.


— Именно,  «Mikey Likes It» так оно называлось! — закончить счастливые воспоминания не дает уже твой сын, приоткрывая плотно зажмуренные глаза.
Тео. Сон Те О – если переводить на корейский манер, с удивительно пухлыми детскими щечками и постоянно серьезным выражением лица, казавшимся иногда нахмуренным. Он спал все это время, но говорить с детьми нужно, даже когда они еще звуки воспринимают с большим трудом. Раньше тебе приносили его только покормить, осторожно прикладывая к груди, а потом уносили обратно, к другим детишкам. А когда ты смогла подниматься с постели, ходила в отделение, разглядывая малышей за прозрачным стеклом, славливая надписи на кроватках глазами и удовлетворенно находя своего карапуза в числе многих.
«Сынок, может откроешь глазки?» - спрашивала ты, когда увидела в первый раз, но сынок глазки открывать не торопился и лишь пыхтел тихонько, морщинистый, похожий на маленького старичка, как и все дети в этом возрасте, впрочем. И даже полусидя на кровати, чувствовала это ни с чем не сравнимое чувство тяжести на своих руках и тепла у груди.
Ге в первые дни отходного процесса от операции сына не хватало катастрофически, а врачи непреклонны. «У вас обезболивающие, кормить пока нельзя, вставать нельзя, держать в руках больше двух килограмм пока нельзя». Слово «нельзя» въелось под кожу, одиночество тоже начало давить на грудную клетку, а на отдельной палате настояли. И каждый раз казалось, что еще вот-вот и сойдешь с ума от беспокойства, понятия не имея – где твой ребенок и что с ним. Саран ты наблюдала рядом с собой каждый день, Тео окончательно обосновался где-то на руках только через долгих пять дней, а бокс, стоящий рядом каждые несколько часов наполнялся просительным плачем.
— О, проснулся, мм? — склоняешься к личику маленькому, совершенно миниатюрному, ласково фырчишь куда-то в носик. А Тео действительно маленькая врединка, которая не хочет полностью глаза открывать, хотя с ними все хорошо. Зато похныкивать начинает просительно. — Понятно, мама все поняла, сворачиваем лавочку воспоминаний.
«А знаешь сынок, ты находишься в самом сердце воспоминаний просто прекрасных. В самом центре прошлого своих родителей. В стране, у которой нет названия, но мы между собой зовем ее с ч а с т ь е».
Добро пожаловать, мы вернулись.

Доктор Картер в последний раз измеряет артериальное давление кивнет на этот раз удовлетворенно \а не как в первый раз, когда давление опять зашкаливало\, складывая многочисленные бумажку в стопку и передавая медсестре. Тео тоже намучали достаточно с этими анализами крови и прочего, а еще каким-то особенными специфичными, впрочем, по довольному виду доктора Картера можно судить о том, что все более чем хорошо.
— Ваш сын вполне здоров по всем показателям. Вам бы еще поднять гемоглобин, кровопотеря была не маленькой. А в остальном… все даже лучше, чем я ожидал.
У доктора Картера проседь на висках, а в остальном он выглядит молодо, подтянуто, но всегда в основном серьезный. Спокойный – таким доверять начинаешь сразу же, а ей все говорят, что повезло, что попала именно к нему, что удалось попасть к нему \а мне стоит бесконечно благодарить твою маму, Джун\.
Ге поелозит на стуле почти что нетерпеливо, слушая последние наставления по уходу за ребенком, которые сократили, справедливо решив, что раз роды вторые – беспокоится не о чем.
«Что хотите сделать в первую очередь?»
«Переодеться хочется. И на свежий воздух».
На самом деле это не все, что хочется сделать. Еще хочется поцеловать в щечку дочь и поцеловать тебя. Я действительно за эти десять дней в больнице устала. Еще и телефон в последнее время начал разрываться от международных звонков с одного и того же номера. Родители они ведь… трогательные.
— Мам, я кладу трубку, ты истратишь все деньги, — складывая последние вещи в сумку, прикладывая телефон к плечу, заглядывая в бокс к Тео, который после последнего кормления решил, что можно снова засыпать. — Да, нас выписывают сегодня, все хорошо. И со мной и с Тео. Я слышу, что папа говорит на заднем плане – я хорошо питаюсь. Я постараюсь заехать к дяде, как только появится возможность. Я ем то, от чего не будет плохо вашему внуку. Да. Нет, ничего не болит, шов хорошо выглядит, здесь хорошие специалисты. Мам, ты уже спрашивала, все я кладу трубку, я потом обязательно позвоню вам сама – не трать деньги. Целую, не переживайте.
«Не переживайте» - слово бессмысленное, потому что отлично знаешь, что продолжат переживать, волноваться, находясь далеко и вспоминая, что когда родилась Саран могли быть рядом, а теперь сама. И так будет еще как минимум месяц, прежде чем решишься сесть на самолет, чтобы домой возвращаться с месячным ребенком на руках.
Молния на спортивной сумке застегивается с натягом, расходится по началу, а Ге цокает языком недовольно, дернет, та поддается. Зубная щетка отдает мятной пастой, лежит сверху, Ге все думает – ничего не оставила в палате, прежде чем отставить сумку на пол, а спящего мирно и беззаботно Тео на руки взять. Не проснется, хотя стоит признать спит куда более беспокойно, чем Саран в его возрасте.
Говорят, дети во сне растут, поэтому пусть спит больше. Поправит сбившуюся пеленку рукой придирчиво, прежде чем на кровать опустить, на матрас белоснежный, сдерживаясь, чтобы не чихнуть ненароком от запаха приевшегося освежителя воздуха из душевой. Освежитель воздуха пах земляникой и очень неудачно – запах клубники и клубничных конфет тебя еще с беременности раздражал безумно.
Платье поправишь, чувствуя тепло, тянущееся из окна. Сердце быстрее заколотится, потому что шаги по коридору, потому что тебя узнаю, потому что у тебя шаги особенные, потому что я скучала т о ж е, потому что… потому.
А знаешь, Джун, медсестры и забегающие сюда интерны, которых нещадно мучают ординаторы в один голос твердили мне, что у меня симпатичный муж и что мне повезло \не знаю, в каком я виде при этом была, мне кажется я забыла, что такое краситься и как это делать, а на голове в основном беспорядок от возлежаний на кровати\. Старшая медсестра говорила, что у Тео необычно длинные для новорожденных ресницы, а глаза продолжали оставаться какой-то тайной, которую наш сын от всех тщательно скрывал за своим сном и отдыхом где-то у моей груди.
Ге обернется, когда дверь отодвинется с глухим шуршанием. Шуршит букет астр оранжевых и желтых, твоих любимых астр и где-то перед глазами мелькнет шарик гелиевый, большой, будто звездной пылью посыпанный. Ты всегда приходил ко мне в больницу с астрами и шарами. Когда-то это был шарик с сердцем, сейчас шарик, прилетевший такое чувство из космоса как минимум.
Провожая меня сюда с тяжелым сердцем, не желая отпускать, потому что было т я ж е л о, потому что мы снова переживали, почти что прощались и не были уверены в будущем совершенно. А теперь наше будущее привычно посапывает себе на кровати и не собирается просыпаться просто так, даже несмотря на то, что тут второй важный человек в его жизни появился. Рука сожмет протянутый букет, губы продолжают улыбаться сквозь поцелуй, отдающий чем-то похрустывающим и едва уловимым, похожим на сахарную вату – легкий и ломкий, воздушный, облачный такой. А погода стоит на диво хорошая, даже не душная, пусть и порядком теплая \быть может через чур\.
— А я больше, — словно ребенок, утыкаясь только на секунду куда-то в плечо, выпуская сбитый в легких воздух и отпуская порыв сердечный наружу.
Я скучала несмотря на то, что Тео, когда окончательно в палате со мной обосновался отнимал достаточно внимания каждые примерно четыре часа, обыкновенно требовал есть, иногда был недоволен мокротой вокруг. Я все равно скучала просто по твоему голову, в конце концов по твоему запаху, который в себя хочется вобрать, потому что сама пахну больничным отделением и все тем же дурацким земляничным освежителем воздуха. Или все равно приятно? Или все мамы новорожденных пахнут особенно? Не знаю, но думаю, пора уже отпустить тебя. Тут есть еще один человечек, который твоего внимания определенно заслуживает, пусть сам об этом еще не подозревает, прикрыв глазенки с н о в а, а из под забавного тонкого чепчика проглядывают темные волосики. Кто-то сказал, что Тео необычайно волосастенький для десятидневного малыша.
Я могу вечно смотреть на несколько вещей в своей жизни и никогда не надоест. На то, как костер трещит и огонь пожирает тоненькие сучья, собранные в один пазл на костровище. На то, как звезды зажигаются и погасают, а некоторые вниз срываются. На то, как ты готовишь, Джун и как ты возишься с детьми. Я всегда знала одну вещь – ты обязан был стать хорошим отцом. И каждый раз, когда вот так, как сейчас целуешь детский чуть сморщенный лобик в груди расцветает что-то, хочется сказать: «Я не жалею» \почему чуть позже я об этом бессовестно забыла?\. Хочется сказать: «Мне повезло».
— Он просто стесняется, он серьезный. Он же твой сын, — руку на плечо кладя и сама засматриваясь на собственного ребенка, уже второго ребенка. А не имеет значение какой ребенок по счету – все равно каждый раз воспринимается как-то по-новому. Тео лежит спокойно и смирно, лишь ручонки крошечные дернутся непроизвольно, а пальчики слегка разожмутся – все равно чувствует, но продолжает спать своим поверхностным сном. А вы продолжаете на него смотреть, продолжаете смотреть даже тогда, когда сами себе говорите, что: «Пора домой». Это как гипноз, гипноз одного маленького спящего личика. Вашего чуда. Вашего малыша. Вашего спасения в свое время.
— Поехали. Безумно хочу на свежий воздух. А еще хочу увидеть Мартышку. Поехали домой.
Д о м о й.
Ге чмокнет в щеку, будто возвращаясь во времена седые и порядком забытые, прежде чем отдать ему в руки спортивную сумку с вещами \да даже цветы пришлось отдать тебе\, а сама обхватывает руками Тео, укладывает головенку на руки, Тео поворочается и успокоится.
— Вот теперь поехали. И шарик не забудь.

Тео не проснулся ни разу за все то время, пока вышли на улицу, а лицо обдавало ветром летним, в уши залетали звуки отдаленной от медицинского центра автострады. Не проснулся и тогда, когда дверь машины захлопнулась. Губами только поводит, как обычно делает, когда к груди прикладываешь. Ге вновь поправляет от лица мешающие складки одежды, похлопывает легонько по спинке. Тепло. Теплая тяжесть и ровно опадающая грудка, в которой быстро \у всех новорожденных оно удивительно быстро бьется\ сердечко. Кто-то просигналит за окнами, которые боишься открывать широко, оставляя открытым стекло впереди, Тео будто нахмурится, подернется легонько и засопит снова. Платье в мелкий горох по сидению расправится неровными волнами – старенькое на самом деле, но хотелось хотя бы выглядеть презентабельно – желание почти наивное, учитывая то, сколько провела в больнице и что тебя сопровождало.
Остановка, погладишь осторожно по головке пальцами, пока долгий красный сигнал продолжает держать на перекрестке. Нью-Йорк огромный и даже ты половину улиц не знаешь до сих пор, но здесь, кажется бывала, правда за это время все успело поменяться десять тысяч раз – новые бутики, новые кофейни, новые магазинчики и даже новые дома, которые казалось бы уже негде строить. Нью-Йорк разительно, все же, отличается от Пусана, пусть оба города с высотками и большие. Мимо пробежит девушка с далматинцем на длинном поводке – пробежка. Желтое такси сигналит где-то сзади, а двое людей поссорились из-за того – кто первый его собственно займет.
— Ничего страшного, говорят лучший ребенок – спящий ребенок, — отшутится, опять же легонько подергивая за щечку этого бессовестного соню, который именно сейчас, когда любопытен всему миру решил впасть в спячку. В подтверждение общей обеспокоенности затрезвонит телефон, Ге как-то машинально ухватится за сумку собственную, стоящую рядом – не твой телефон.       
Вслушивается в беспокойный знакомый голос свекрови, Тео продолжает сопеть, Джун вешает трубку быстрее, чем она успевает поздороваться. Цокнет языком, не успевая сказать: «Подожди».
— Неисправим, она же переживает, — ворчишь, будто пытаясь научить правилам хорошего тона, но ворчишь шутливо. — Мне сына-то дадут на руках подержать или все – как в исторических дорамах? — снова шутит, а потом наклоняется к надувающему хорошенькие губки \у него очень красивая форма губ\ сыну. — Тео, у тебя будет самая любящая бабушка на свете, да-да-да.
Тео не слышит. Тео продолжает спать и сонно улыбаться.
Я знаю Джун, что ты уедешь раньше, а мне сказали грудного ребенка раньше месяца на самолет и близко через такие расстояние не вести, если не хотите подрыва нервной системы и проблем со сном. Я знаю, Джун, что буду очень хотеть вернуться, но ради детей всегда приходится чем-то жертвовать. Так что я хочу хотя бы это недолгое время побыть нашей семьей, с нашими детьми и с тобой. Эгоистично пытаться вечно тебя рядом удерживать, а мне так… хочется.
   
А за окном начинают мелькать и вовсе знакомые пейзажи, когда сворачиваете, когда покажутся крыши домов, которые за все это время практически не изменились за эти годы \разве что заборчики подкрасили или наоборот выстроили несколько высоких, которые делали дом похожим на бастион\. Ты помнишь, как с интересом разглядывала местные дома «как из кино», когда послушно шла за ним, «шла в гости», а сердце замирало в каком-то сладостном нетерпении и восторге – ты казалась себе героиней какого-нибудь подросткового сериала, а каждый дом был замком. И дом Джуна узнаешь мгновенно и сразу же, выглядывая в окно.
— Тео, мы почти приехали, ты посмотри.
Посмотреть сын не хочет – он предпочитает сопеть счастливо, наверное и видеть десятый сон, морщит симпатичный крохотный носик, когда легонько щелкнешь, но упорно не просыпается – как ни проси. Усмехнешься уголками губ, а машина прошуршит шинами по асфальтовой дорожке к дому, который запомнился с детства, прочно запечатался в памяти девочки-друга, неловкой и забавной с короткими волосами и челкой, которая постоянно мешала. Волосы сейчас успели отрасти, ты меньше спотыкаешься, ты уже не девочка-друг, ты… жена. Жена того самого серьезного мальчика, который звал с собой, когда шли мимо чужих домов к его.
Крыльцо, дверь с замком и отделом для газет \когда была жива Сэнди – она вытаскивала почту прямо отсюда и приносила в руки – я помню\ все также ровно подстриженный газон. Где-то в саду должны быть качели, фонарики на солнечных батареях и садовые гномы-собаки, запрятанные где-то в траве.
— Мне все еще кажется, что сейчас не 2017-ый, а 1998. И мне сейчас двенадцать. Или тринадцать. Когда ты меня пригласил к себе домой? — осторожно наступает на дорожку, балетки белые коснутся земли. Одна нога, вторая, выбирается полностью, улыбаясь краешками губ, когда чувствует ладонь на спине.
Заботится. Ты все еще хрустальная ваза, а у тебя в руках хрустальная ваза вторая. Которая не хочет поглядеть на мир широко раскрытыми глазами. У Тео лицо разглаживается, становится уже совершенно безмятежным, а Ге поджидает, пока достанут все вещи, пока шарик на длинной ленте вверх попытается улететь – ухватят. Саран определенно должно понравиться.
Стеллажи книг, гостиная, где валялась на ковре с собакой \у меня никогда собаки не было, поэтому от твоей я не отлипала\, запах мяты и персиков сквозь открытые окна расходятся \меня так радует, что деревья остались, я помню эти деревья\. Удивительная тишина, умиротворение почти и какое-то трогательное щемящее чувство в груди, которое появляется каждый раз, когда Гё перешагивает порог этого дома.
Я не была здесь часто, даже когда приходила скромно стояла где-то у ворот и поджидала пока выйдешь, а на резонный вопрос: «Почему не зашла?», сказанный слегка запыхавшимся тоном \будто ты одевался прямо на ходу\ я отвечала просто…

[float=right]http://funkyimg.com/i/2Bzwh.gif[/float]
— Да все хорошо! – Ге поддерживает велосипед одной рукой, а часы, на ремешке голубом показывают ровно 12:00.
Сейчас лето. Его вкус напоминает мне о сахарной вате в парке, о хождении босиком по теплому песку, о уютных посиделках у дядюшки в квартире с куском пиццы в руках и каким-то шоу по телевизору. Небеса переливаются оттенками голубого, и кажется, будто ее имя написано на каждом дуновении ветра. Солнце между ресниц порхает, и лето льется песней из старой лютни.
На коленках красуются пластыри с динозавриками, которые он сам приклеил не далее, как позавчера, когда ее учил кататься на вот этом агрегате. В первую свою поездку она неудачно пробороздила ладонью и коленом по асфальту и разбила себе коленки, заработав ссадины, но вместо того, как полагается девчонкам все бросить и потребовать мороженого Ге потребовала: «Учить лучше» на что получила нахмуренный взгляд.  С таким же нахмуренным взглядом он и приклеивал эти забавные пластыри, а ты стояла, прикусывая губу и разглядывая с любопытством темную шевелюру и забавную чуть взъерошенную челку. — Ничего страшного, не красиво приходить без приглашения. Неловко. Так мама говорит и…
Наверное, Джун, ты с детства не любил слово неловко, или просто не любил, когда так говорю я – не знаю точно. Знаю только, что как-то очень слабо сопротивлялась, когда на запястье крепко сцепились твои пальцы. «Мы же друзья». Иногда мне казалось, что я сама навязываю свою дружбу тебе, плюс ко всему я до сих пор путалась в английских временах, но разговаривать на простом уровне мы могли свободно, даже в тупик не заходили. Ты сам это сказал, сам назвал меня д р у г о м, а в душе радостно расцветали цветки персика – точно такого же, который рос у вас.
Велосипед остается лежать где-то на газоне, взгляд упирается в его голубую футболку \могу сказать, что тебе очень даже шло\, в раскрытую дверь.
Пахнет деревом, кожей, фруктами, стоящей в большой вазе, к которым рука сама так и тянется, но потом решительно отдергивается – никто не предлагал. Любопытный \пожалуй до нельзя\ нос просовывается в слегка приоткрытую дверь ванной комнаты, Ге присвистывает \не умела никогда свистеть\ восторженно:
— У тебя ванная – как моя комната вся. Круто! — покажет палец вверх, белые носки бороздят по полу, а проснувшаяся мгновенно неугомонная восторженность как-то приглушает чувство неловкости. Она нагоняет его, проскальзывает ногами по полу так, что будто едет на коньках – не меньше. Подсмеивается, упираясь в спину носом, потому что столкновение при такой скорости разбега – неизбежно. Ладони мокрый нос коснется, а рука мгновенно потеряется в золотистой мягкой шерсти. Бляшка на ошейнике весело звякнет. Сэнди. — Я тоже хочу собаку, я тебе говорила? А родители не разрешают… Джун? Джун-Джун, подожди! — потому что уходит куда-то вперед в дом, а ей остается только за ним следовать.
Камин летом понятное дело не зажигают, но наверняка здорово было бы валяться около него зимой, есть конфеты и смотреть какой-нибудь фильм. Обычно около таких каминов еще пушистые ковры кладут, но сейчас, опять же лето и такие ковры становятся скорее нелепыми пылесборниками.
— А твои родители?
Обычно их не было, обычно они были заняты, ты отвечал на это просто, наверное привык, но я точно знала что где-то в глубине души всегда скучал. Дети должны расти вместе с родителями оно и понятно. Но в такие мгновения всегда хотелось сказать «я тебя понимаю», пусть и не в полной мере.
— Моих тоже обычно нет дома – они в ресторане. Летом очень много клиентов, — пожимает плечами, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку. Под белыми носками мягкий бархат ковровой дорожке, которую на лестницу кладут, чтобы никто ни на что не навернулся.
А я продолжала с интересом бегать по дому вслед за тобой, слушая о том что это за комната, запоминая кабинеты родителей заранее. А я была и в твоей комнате тогда, успев разглядеть те большого робота и самолет на радиоуправлении. Пожалуй, ходить по дому следовало бы с закрытым ртом, но все казалось таким удивительным. Я бы позавидовала, но ты, наверное, слишком устал от людей и детей, которые тебе об этом говорили. Ты ведь сын Сьюзен Сон, а я знала об этом постольку-поскольку и очень простодушно пообещала:
— Если приедешь к нам – приходи ко мне в гости. У меня нет столько крутых штук, но зато у меня есть классная коллекция камней. А еще мой папа может покатать нас на лодке. А мы можем его запустить? — мысли скачут, как обычно, английский редко, но путается с корейским, когда она кивает на этот самый самолет. — Я бы хотела жить в таком доме. Мне нравится у тебя дома.
Джун, я думаю, ты был моим тайным Сантой, который исполнял желания. А если не так, то каким образом они исполнялись?         
Мне нравилось наблюдать твой неподдельный восторг, когда мы этот самолет запускали и он действительно летал. Я тогда подумала: «Вот это да, а он классный» \и вряд ли я тогда думала о самолете\. Я хохотала, когда Сэнди носилась за нами по все тому же подстриженному газону, у которого включилась поливалка. В футбол я, пожалуй, играла отвратительно, но пару мячей отбить удалось \еще несколько «отбила» Сэнди в прямом смысле слова – пытаясь утащить футбольный мячик, который постоянно был ей не по зубам\. На мне была светлая футболка, которая от соприкосновений с летней сочной травой получила некрасивые зеленые разводы – но безразлично. Волосы липли к шее, взлохмаченная шевелюра покрывалась каплями воды от разбрызгивателя. А воздух пах персиками и яблоками \твой дом всегда ассоциировался у меня с запахом яблок\. И вечер душно-томный опускался, тенями ложился как-то незаметно, когда из соседнего дома неслась музыка со старого граммофона, чуть-чуть потрескивающая \наверное пластинка тоже старая\. А на тарелке оказывались эклеры, а на улице становилось все темнее. Темнел день, крутились фильмы какие-то по телевизору в этой просторной гостиной, на пол падали крошки от чипсов как-то бессовестно \мы если из одной миски, а чипсы со вкусом сыра крошились безбожно\. Фильм за фильмом, потом показывали какой-то грустный мультик, потом была какая-то комедия, потом все смешалось.
Мы засыпали вместе прямо на диване все с той же недоеденной миской чипсов на коленях, а я кажется очень удобно устраивалась на твоем плече, елозила щекой и не видела в этом ничего предрассудительного.
Ночевка в этом доме была сродни сказке. Я не знала в тринадцать ее названия. Начинается на «л». 
Любовь - это запах солнцезащитного крема, теплый цемент под ногами, танцы под звуки старой пластинки, ночной перекус на кухонном полу, марафоны классических фильмов, деревянные полы и эклеры, смеяться до слез, плакать, пока не засмеешься, любовь - это больно. Любовь - это прекрасно.

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤлюбовь - это все


И этот дом, в который сейчас заходишь снова, но уже со своим сыном и по которому уже набегалась всласть твоя дочь. Вот такой этот дом, где предстоит прожить месяц и где теперь есть своя собственная комната \а раньше хотела ведь в нем ж и т ь\. Ваша комната.
— Я уверена, что мне понравится, а Тео понравится все, где есть я, — мягко киваешь, обходишь очередное препятствие в виде коробки, которое поспешно отпинывается. Ге так долго на свежем воздухе не была, так долго лежала или сидела на кровати, что даже минимальное хождение по улице заставляет голову подкруживаться, а краски плыть по векам. Устаешь.
Комната просторная, с голубыми занавесками \да она вся такая, будто искупавшаяся в небе\ детской кроваткой с балдахином тюлевым, неожиданно уютная. Под уже босыми ногами \даже летом не стоит тебе простужаться следует надеть носки\ коврик мягкий, ласкающий пятки и кожу.
— Тео, ты у нас точно принц. Красота, — почти что завороженно оглядывая место вашего обитания, а Его Высочество принц продолжает посапывать. Я думаю, дети в этом возрасте похожи на львов. Маленькие львята, которые спят по 20 часов в день, переваривая полученную информацию и просыпаясь, чтобы поесть.
— О кресло-качалка! — тихий какой-то детский восторг от неожиданно исполнившейся мечты-детства. Даже когда родилась Саран со всеми хлопотами вы его не купили. — Я нашла любимое место в доме! Чья идея? — спрашиваешь глазами сверкая.
— Нет, ну правда, я думала здесь еще не так все готово, а тут… даже картины повесили, — усмехаешься, кивая на васильковую, тоже прохладную картину, в свете светильников таких же синих и вовсе отдающую вечерним небом цвета индиго. — Твоя мама все также любит Моне? «Пруд с водяными лилиями» не каждый оценит, — вспоминая картину в гостиной, которая все также там и остается. Над камином. Масляная живопись, мазки вроде бы небрежные – не каждый разберет. А Ге общается с Тэ, а Ге в свое время исходила не мало не только музеев, но и картинных галерей. А Ге научилась разбираться \в конце концов мне хотелось нравиться твоим родителям, особенно твоей маме\.  — Но наш Тео оценит. Годиков через двадцать, — хохотнет уже отчего-то устало.
Ей богу, Ге, ты не делала сегодня ровным счетом ничего особенного – встала, покормила Тео, снова легла или прошлась по коридору, снова покормила, заснула и так до бесконечности процедур. И все равно устаешь. И все равно устала. Иногда потягивает низ живота, иногда он просто побаливает едва ощутимо, но все же. 
— Хочу помыть голову… — задумчиво разглядывая личико сына, вздыхая тяжеловато, но все равно улыбаясь. — Но Тео должен очнуться минут через двадцать, а значит, я не успею. Если он захочет есть, его стоит покормить. И подгузник поменять. Спасибо… — пауза короткая, взгляд пристальный, скользящий по довольному лицу. Наверное, мы сейчас оба улыбаемся, возможно немного глупо но все же. Имеем право. Легонько совсем, осторожно коснешься губами. —… мой любимый Джун.
Ты может и невыносимый. Но для меня всегда перед этим будет стоять определение сродни любви. И я не так уж часто его использую, зато требую, чтобы использовал ты, потому что мне это до безумия нравится.
Тео хмыкнет, заворочается на руках, стараясь будто бы вывернуться из ситцевого одеяла и закряхтит недовольно. Просыпается. Ге улыбается, отпускает руку и кивает: «Иди, я справлюсь». Есть вещи, которые матери предпочитают делать одни. Вещи, совершенно магические.

Дверь закроется за ним, а Ге останется в голубом королевстве имени Сон Тео в одиночестве, тишине, мягком покое и запахе все тех же яблок с улицы, где за стеклами жужжат пушистые шмели и пчелы, пахнет летом. Сквозь занавески пробивается солнце послеобеденный зной клонит в самый настоящий сон, а у вас ответственное занятие. К тому же, Тео будто по какому-то своему закону как только их оставляют наедине просыпается. Глазки приоткрываются, смотрят выжидающе, тельце продолжает ворочаться беспокойно, напряженно, губы вытягиваются и втягиваются обратно, а она по какому-то своему одной ей понятному инстинкту уже знает, что сын почти наверняка голоден. В больнице его называли «обжоркой», но врачи говорят, что ребенок сам знает сколько ему нужно, да и молока достаточно, особенно после того, как наконец разрешили кормить спустя какое-то время. Усядешься в кресло-качалку, оказываясь для себя в своеобразной люльке, колыбельке, облокачиваясь спиной и выдыхая, устраиваясь поудобнее. А Тео все смотрит, ждет, подхныкивает и кряхтит громче. Еще немного и будет требовать больше и сильнее кукситься. У него это удивительно быстро происходит.
— А при папе глазки хотя бы так открыть кое-кто не хотел, мм? — по носику проведешь, по губам пальцами, а тот ухватить попытается. Привычный рефлекс – пытаться сосать то, что по его мнению может дать вкусную еду. Ошибается, отфыркивается и хныкает уже ощутимо обиженно. — Да, Ваше Высочество, сейчас мама все сделает, а вы потерпите. Плохая мама да?
Еще за первую свою беременность уяснила для себя – как важно иметь всю одежду на пуговицах или вовсе специальную покупать. Сейчас опыта поднабралась и с этим проблем не возникает, все действия уже выверены первым опытом, когда боялась всего и казалось все делала не правильно.
Обкладывается подушками мягкими – так еще удобнее и комфортнее, расслабляяет плечи.
Носик упирается в грудь, не утопает, лишь упирается, мгновенно практически успокаиваясь, как только получает желаемое.     
Тео всегда кушал с аппетитом \это и в будущем никуда не уйдет\, всегда урчал будто, а в тишине ничем не нарушаемой хорошо слышно были глотки жадные с его стороны.       
А Ге смотрела на его сомкнутые веки в темных, золотящихся черным золотом по краю ресницах, на пушистые брови, на крохотные деловито двигающиеся щеки — и чувствовала, что любит его пронзительной любовью, до боли, которая куда сильней, чем боль от жадно сосущих губ. Ге подвинулась на подушках, уложила ребенка на руке поудобней, и лучше стало видно точеное личико. Маленький мой! Ты — мой, и никогда никому я тебя не отдам. Ну, разве что папе. Когда-то мне удалось защитить твою сестру, теперь удалось дать тебе шанс увидеть этот мир. А этот мир удивительный. А ты снова глазки закрыл, то ли от удовольствия, то ли от сосредоточенности на процессе. Красивый малыш, действительно красивый по всем меркам это даже сейчас заметно – уродиться же таким. А Тео не волнует какой он, он просто с удовольствием наедается, причмокивая, а в такие моменты она пропадает, не слышит ничего, что происходит и весь мир заключается вот в этом комочке, требующем еще теплого молока. Мир растворяется, даже боли покалывающей не ощущаешь \на заметку: не забыть спросить куда положили крем от трещин, а они появятся – Тео упорный в этом плане\.
Джун показывается из-за двери, ты не отрываешься от созерцания сына, но кивнешь головой: «Все хорошо».
«Все хорошо» будет, когда Ге даст себе возможность переодеться во что-то домашнее и пахнущее отчего-то Пусаном, утопая во все тех же свободных платьях на пуговицах. Грудь саднит, молоко сцедишь, выдохнешь. Вот такая жизнь будет еще очень долго. Сон-кормление-сон. И первые дни вся жизнь сосредоточена на крошечном малыше. На принце всей семьи. Саран будет недовольна.
И снова волосы в хвост \Джун, ты же не любишь, когда я их собираю, а я ничего поделать не могу – приходится, они отросли, отросли так, что сладить все труднее становится, может быть стоит снова сделать стрижку\.
«Все хорошо», когда Тео будет кряхтеть недовольно, позволяя подгузник на себя надеть. Только один раз остановит, потому что нужно все в мусорную корзину выбросить.
Вдох. Выдох. А приучать его спать вместе с тобой неправильно, но пока можно. И ей так спокойнее гораздо, особенно после того, как смотрел продолжительное время, как-то развеселившись будто ворочаясь и покряхтывая, продолжая дедушку напоминать. Пеленки ему не нравились еще наверное с рождения, поэтому пришлось подчиниться и переодеть сразу же – так ему удобнее, только движения еще хаотичные.
Дверь приоткрывается снова уже тогда, когда Тео наигрался с собственными руками, а Ге не прочитала ни одной строчки из книги – мозг отказывался информацию воспринимать.   
Мостится, а ей напоминает снова кота \просил тебя так не называть с н о в а, а что я сделаю, если ты похож\. Тяжесть приятная на руках, теперь еще и на плече.
— Поверь мне, пусть лучше спит. Когда Тео просыпался, то это слышало все отделение, — она шутит, будто успокаивая, елозит спиной по подушке, своей щекой к его макушке прислоняется. Оба смотрят на нового крохотного члена семьи, оба умиляются, у обоих голоса глохнут. — Он сохраняет интригу, — слова растягивает, сонно, будто сама собирается уснуть. Тео действует магнетически. И магически – усыпляет и умиротворяет.
Слышно как маленькие часики тикают, и дыхания смешиваются в одно. Его голос проникает куда-то глубоко под сердце, Ге улыбнется. Улыбнется чуть шире, приподнимая голову и наконец с глазами встречаясь.
Я люблю, когда ты на меня смотришь, когда ты на меня смотришь вот так. Когда просто смотришь. В глазах звезды, которые я собираю в маленькую шкатулку каждую ночь, чтобы сохранить еще надолго. В глазах блики фонарей, что мигают на улице, на которой мы жили когда-то. Там васильки играются с ветром, а подсолнухи оборачиваются к солнцу, как она по утрам сонно ворочается и переворачивается в сторону окна, подставляя нежным солнечным лучам свое лицо.
Ге осторожно высвобождает одну руку, проведет по волосам его коротким \будут ли у Тео такие же, похож он на тебя, я все хочу точно узнать, я всегда хотела сына, похожего на тебя\. Поглаживает.
— Что?...
В его волосах долины и тропинки, которые мы изведали, когда в альпы ездили когда-то в Швейцарии вдвоем на старом пикапе, взятом на прокат \он, кстати, сломался\ который до ниточки и болтика пропах ее духами и кремом для тела. Мои руки все еще помнят прикосновения к его. И касаются до сих пор. Каждое мгновение ловя тонкими пальцами. Касается словно струн, аккуратно и нежно, чтобы не повредить.   
Легко влюбиться в кого-то вроде него. Ты можешь писать сочинения о нем в алфавитном супе и чувствовать его в своей комнате спустя много времени после его ухода. Создается впечатление, что твой ангел хранитель всегда разделяет с тобой кровать. И тебе нельзя его отпускать. Если ты потеряешь его, ничего не изменится. Ты все еще будешь находить его следы в своей спальне, потому что он никогда не уходит. Такого человека, как он, ты будешь чувствовать до конца своей жизни.     
— В таком случае давай я тоже скажу спасибо. Спасибо за н и х,— шепчет. 
Без тебя не справилась бы.
Без тебя не была бы счастлива.
Без тебя ничего бы не поняла.
И снова поцелуй на губах в тишине спальни, когда рядом совсем лежит в а ш ребенок, когда поцелуй на губах отдает летом и ощущением дома, фруктами в вазе, гелем для душа несколько другим не таким, к какому привыкла, но тоже приятный. Плечи расслабляются окончательно. Говорят, для кормящей женщины важны положительный эмоции, комплименты и ласковые слова. Важно, чтобы она счастлива. И если это так – то нам нечего бояться. Я самая счастливая женщина. А у Тео будет много молока. Еще чуть ближе, еще замереть, еще з а х о т е т ь \и это из разряда a little bit dangerous you know\, но сын напомнит о себе неожиданно. Заворочается, глаза приоткроются, чуть сощурится. Точно также вел себя в животе – никаких «приставаний».
На губках лопается пузырь. Ге улыбается, от улыбки появляются ямочки еле заметные и щеки уже болят. Дети в этом возрасте прелестные, но сами об этом еще не подозревают. А Тео смотрит с предельным вниманием на склоненные над ним лица, оставаясь у нее на руках, ощущая ее запах, смешанный с запахом д о м а и папы. Его папы.
— Ой, кошмар, мне жить между двумя собственниками! Мне хватало одного, Тео-яя, не будь таким.
«На самом деле «мое и только мое» твоего папы мне всегда… нравилось, но об этом умолчим».
— Айгу, папа понравился, понравился палец. Новый человек, да? Нравится папа, ты на него хоть посмотрел теперь. Айгу… — она кивает ему, сама гулит, Тео молчит разумеется, но смотрит внимательно, а глаза раскрываются сильнее. Глаза ягоды-черешни, неожиданно большие, неожиданно знакомые. Наконец раскрыл так, чтобы вглядеться в личико детское, прекрасное, гладкое уже и не сонное.
— Неисправим, Джун. Я подумаю, — лукаво стрельнешь глазами, губами чмокнешь, будто воздушный поцелуй посылая в воздух в сторону сына. — У меня совершеннейшая любовь, у меня есть совершенно красивейший мужчина теперь. Которому я еще и нравлюсь больше. Саран вот меня игнорировала… Даже не знаю…
Останусь ли я с тобой? А ты как думаешь? Я останусь с тобой несмотря ни на что. Я останусь с тобой вопреки. Я останусь с тобой навсегда. Так было всегда, когда бежала к тебе наплевав на собственные свидания, планы и прочее просто чтобы не оставлять одного, просто стараясь быть рядом. Так будет всегда. Неизменно. Непреложно. И не спрашивай даже.
Пропадай в моих глазах. А я буду в твоих пропадать.
   

— «Наш факультет приветствует новых студентов…», так что там дальше… — заглядывает в сценарий, а глазами на часы. А взглядом на дверь входную. К окну – никого, только ветки серые и пейзаж достаточно унылый и стылый. Поздняя осень. Дождь по стеклам мелкий и моросящий, а в доме иллюминации слишком много включено. — Тео, я же говорила выключать за собой свет, разве нет, если тебя нет в этой комнате! Если заходил в кладовку, то почему свет включен?
— Прости, мам! — сверху послышится бодрое, с использованием английского, а ты качнешь головой недовольно, щелкая выключателем и убирая лишнюю иллюминацию и счета за электричества.
Ге продолжит заучивать речь к новому учебному году, но слова путаются и она впервые за долгое время не может и строчки запомнить. Поднимается по лестнице, машинально поправляя фотографии в рамках, механически слова повторяя и запоздало понимая, что слова все не те. На втором этаже слышно, как Саран играет на гитаре какой-то кавер на известную группу \студенты по ней сейчас тоже, как это говорится т а щ а т с я и дочь исключением не стала\.
— «Археологи это…» Это… Что там…
— «…Археологи — это детективы прошлого. Эпохи создаёт археология», — голова сына покажется из проема его комнаты, голос тянется чем-то пафосным до невозможности, но строчки из ее собственного сценария он повторил верные. Тянет за серую футболку с Трансформерами, оттягивая край и задумчиво разглядывая горшок с фикусом, притаившейся у перилл. — Ты повторяешь это уже двадцать шестой раз. Двадцать шестой с половиной, если точно. Даже я запомнил, — пожимает плечами, заставляя слабо усмехнуться и отложить злосчастный сценарий в сторонку на диван у стены на втором этаже.   
Поздняя осень, темнеет, а тебя н е т. Ты обычно звонишь, если задерживаешься или присылаешь короткое СМС. Прошло то время, когда тебя не бывало неделями и когда я переживала по этому поводу сильнее, чем должна была, принося неприятности всей семьей с н о в а.
Темнеет на улице, а тебя н е т. Движение сейчас напряженное под вечер, все спешат с работы, а дороги мокрые и скользкие. Ей богу, неужели даже получая повышение и уже достаточно серьезное все равно все те же проблемы перед глазами мелькают.
— Зонтик не взял… — как-то задумчиво вырвется, а сын будто угадает мысли \Тео мои мысли всегда легко угадывал, чутко неожиданно\.
— Папа? А когда папа приедет? Мы будем ужинать без него?
Ге встряхнется мгновенно, улыбка на лице появится, обеспокоенность стирается с лица по крайней мере перед детьми. На часах уже девять и, пожалуй, нужно садиться ужинать. Снизу послышится лай Каспера, а она встрепенется, хотя дверного хлопка не слышала, но сердце глупое и странное все равно хочет верить и надеяться. На то, что он. Непременно он и все тут. А Каспер стоит, опираясь двумя лапами о первую ступеньку и гавкает. Где-то настежь окно распахнулось, а сенбернару видимо это не понравилось.
— Тео, футболку не растягивай, спустись к Касперу и насыпь корма в миску. Мешок в кладовке.
— Да знаю я… — раздосадовано, что все дела каким-то образом поручают ему, как слоняющемуся без дела, страдающему безделья призраком. — А нуна не может…
Тео ноет очень редко, но ноет – все зависит от настроения, а сейчас оно в каком-то упадке. Может потому, что не знает чем себя занять, а может потому, что договорились с Джуном посмотреть на его нового робота, а теперь это похоже отменяется. Завтра вставать рано. Тео иногда специально делает вид, что ничего не понимает в домашней по математике только бы с ним посидели, а на вопросы мотает головой и утверждает, что ничего не понимает. Ты чистишь картошку, а Тео приходит к тебе на кухню с учебником природоведения и предлагает почитать. И не важно – понимаешь ты или нет, ему главное читать. И именно потому что ноет – делает работу по дому, просто чтобы приучать.
Шаркает ногами по полу, спускаясь к Касперу, который хвостом виляет и требует себе ужина. Уже поздно. Для всех.
— И закрой там окно! Будем ужинать. Саран!
— Я подожду папу! — послышится из-за закрытой двери, на которой надпись «не входи – высокое напряжение», но она не действует, если Тео что-то нужно или, если он уверен, что старшая снова забрала его маркеры-выделители в очередной раз потеряв собственные.
— Милая, уже девять вечера. Все голодные, а завтра всем рано вставать, а папа…
Я бы сама хотела его дождаться. А он может не приехать, а я понятия не имею, что могло случиться и в чем причина. Я могу только догадываться и мне самой рагу в горло не полезет, но вас накормить нужно, потому что у вас обоих животы урчат и я хорошо это слышу.
Впрочем, сегодня все будут копаться в тарелках крайне лениво. Каспер умудрится положить морду прямо на стол \очевидно корма было недостаточно\, Тео пытается спихнуть слюнявого со столешницы, но голова у Каспера увесистая – попробуй оттолкни. Разговоры о школе не идут, половина закусок остается недоеденными. На часах 9:40, ужин протянулся слишком медленно, а в конце Ге, поглядывая на притихших и погрустневших детей заявляет: «Может, поиграем в приставку? Только посуду помоем». Их нужно как-то отвлекать, а в плане того, когда ложиться спать ты и вовсе демократична до крайности, потому что сама  ложится спать слишком поздно зачастую. Дети кивают, кивают поспешно и толкаются у раковины. Саран моет, Тео протирают. «Я тебя сделаю», «Нет, я тебя сделаю – ты всегда проигрываешь на крутых поворотах», «Зато я обхожу лучше», «Отстань», «Сам отстань». Они пихаются, кто-то чуть было тарелку на пол не роняет скользкую, но вовремя исправляется, а Ге даже пожурить за очередную склоку не успевает, слишком увлеченная, слишком рассеянная, забывшая подготовиться к завтрашнему мероприятию – обо всем забывшая.
И пока устраивается между двумя «гонщиками», пока играет вместе с ними \и я, разумеется, проигрываю, а Тео в этом и правда лучший\ вроде бы отвлекается ненадолго. На часах одиннадцать, на самом деле это издевательство, а телефон безразлично молчит. — Ты сожрал весь грушевый поп-корн, я его люблю! И мой джем последний ты из банки съел!
— Ничего я не ел! Злишься, потому что проиграла!
— Так, стоп! — поднимаешь ладонь вверх, прекращая образовавшуюся на диване потасовку прежде, чем она перерастет в скандал. — Я домазала джем на тост вчера. Да и проиграла я.
— Потому что нужно дрифтовать уметь! — авторитетное заявление Тео, а Ге взъерошит волосы.
— Давайте в душ и спать гонщики. Вот теперь уже поздно. А у Саран тренировка в семь утра, — хлопнет в ладоши, привлекая к себе внимания.
Они понесутся к ванне на перегонки и это тоже уже традиция – кто первый займет. А Ге собирает пустые пачки от поп-корна, отключая телевизор, усаживаясь около окна гостиной. Джун, возвращайся. Сценарий не учится упорно, книги не читаются, ничего не происходит. Джун, когда тебя нет – все не так.
Машина фарами мигнет вроде бы приветливо, а ей покажется как-то грустно. И дверь скрипнет тихонько, с какими-то предосторожностями или просто усталостью. Книга толстая захлопнется, а она с дивана легко соскочит, проходит к входной двери. Я бы могла спросить очень многое, могла бы допытываться «почему так долго?», «почему не предупредил?», могла бы сказать будто в какое-то порицание: «ты знаешь как я переживала?!», а вместо этого просто куртку помогаю стянуть. Ты пахнешь осенью, дождем моросящим, ветром и усталостью бесконечностью. Спрашивать сейчас голоден или нет – бессмысленно, потому что скажешь: «нет».

В спальне светильники горят мягким желтым светом, светлячками отскакивают. Ге останавливается в проходе, смотрит внимательно. Снова дергает галстук, снова раздраженно, а она качает головой, останавливается, перехватывает, не спрашивает ничего, просто аккуратно развязывает. Пальцы спокойно ткань перебирают, а глаза тем временем в лицо всматриваются.
— Они ждали, но уснули таки. А еще мы играли в приставку… — галстук таки развязываешь, избавляя от удавки окончательно. Садится на кровать рядом. — Что, опять этот же полковник Чхве? Опять принципиально? Тяжело, да?
Бывают просто плохие люди, с которыми ничего сделать нельзя. А он как невзлюбил тебя с первого взгляда, так и все. Так и понеслось – выговоры, задержки и проблема на проблеме. Просто когда несправедливо постоянно – это невыносимо. Правда что.
Помолчат некоторое время, прежде чем Ге легонько, но настойчиво его голову на свое плечо наклонит, приобнимая одной рукой, по плечу поглаживая, не разрезая противиться и упрямиться \я знаю, ты можешь\. Нет ничего плохого, чтобы уставать. Нет ничего плохого, если изредка я могу подставить свое плечо. Что бы ни было, как бы тяжело ни было – мое плечо выдержит, вынесет. Тебя. Если лететь сил нет, если поломка – у меня есть крыло, запасное. Полетим так. Я уже говорила.
— Эй, все же хорошо. А если решишь уволиться, то можно, наконец, исполнить мою мечту и открыть семейный ресторан. Ты же так хорошо готовишь, мм? — шутишь слабо, отлично зная, что без этой работы… Ты не будешь собой без этой работы. И тебе понадобилось время, чтобы это понять. — А у меня будет фартук симпатичный. Буду еду разносить. Но вообще-то я уверена, что я еще буду отмечать вместе с тобой твое повышение. Джун, даже если нет… что бы там ни было – хоть конец света. Я же рядом. Мы рядом. Ты же лучший! — отпустишь, наконец, посмотришь в лицо и кулак подставишь, стукнешь несильно, улыбаясь. — Мы тебя поддержим, а ты… а ты точно не будешь ужинать? Я сделала очень хорошее рагу из курицы, — лицо в ладони возьмешь, в уголках глаз соберутся слезы наперебой с морщинками. — Мы эту бурю не переждем, а переживем. И завтра уже будет лучше. И вообще – мне нравятся генеральские погоны. Ничего не знаю, тебе следует постараться. И поставить зазнавшихся лысых полковников на место. Пойдем, поужинаем. Я тоже ничего не ела, — за руку потянешь, целуя в висок нежно и осторожно, в макушку, пропахнувшую осенью и сыростью поцелуешь. — Я люблю тебя. И я останусь с тобой, — на английский переходишь. — А ты хорошо постарался. Ты молодец, Джун. Мой Джун.
И без тебя, увы, не усну.
Я буду с тобой столько – сколько отмерено. И я буду тебя понимать и принимать всегда. Хмурым или улыбающимся. Потому что ты мой. Муж, друг, любимый, ч е л о в е к. Без тебя все еще никак, поэтому даже в шторм – с тобой.

             

Тео смотрел на бабушку широко раскрытыми глазами. И реснички подрагивали. Смотрел так серьезно \присуще новорожденным\ и внимательно, будто мысленно прикидывая кто перед ним. 
— Он просто его копия в этом возрасте, — когда Тео, который стал объектом всеобщего внимания оказывается на руках бабушки. Ворочается, понимая, что запах не мамин, кого-то другого, но все еще не засыпает, все еще смотрит практически немигающе на лицо красивое, лицо совсем не подходящее под определение «бабушка». Духов приятный запах, а Ге с кровати приподнимается, понимая, что не может постоянно на ней лежать, понимая, что и так от многого отвыкла совершенно. От бабушки пахнет наверняка приятно, а Тео куксится и покряхтывает, ручками как-то непроизвольно взмахнет, ухватываясь снова за чужой палец, чем вызывает уже совершеннейшие слезы. — И глаза папины.
Я видела, как твоя мама плачет Джун на свадьбе и думала, что уже больше не увижу, ошибаясь снова. Твоя мама все же совершенно сентиментальная, а еще совершенно милая, растроганная и простая. Или это внук так действует, которого на руках удалось подержать в отличие от Саран.     
— А я все хотела спросить, он похож на Джуна, когда он был маленьким. Значит похож, — замечаешь с улыбкой, прислушиваясь к покряхтываниям сына, которому впечатлений сегодня с горкой и достаточно.
— Очень похож, мой внук, мой хороший, такой красивый, — Ге не уверена даже, что ее сейчас слышат, просто эта сцена до нельзя прекрасна даже портить не хочется.
А твоя мама, Джун, наверное, очень скучала по детскому теплу. А твоя мама, Джун, наверное очень скучала по тебе, из-за своей работы не успев толком… многого не успев. Не хочу, чтобы у нас было также, но картина чудесная. Твоя мама, шмыгающая носом и фыркающий Тео, издающий звуки уже подозрительно напоминающие плач – катастрофично привыкший к маминому запаху малыш. — Вам тут удобно хотя бы?
— Конечно удобно, детская сказочная вышла, правда, — кивнешь, принимая мгновенно успокоившегося ребенка на руки и чувствуя поцелуй в щеку и шепотом сказанное: «спасибо».
И правда, очень хотела внука.

Мама, сказанное детским радостным голосом решает все, а ты невольно вздрагиваешь, когда Саран не рассчитав детских силенок рукой на живот опирается.
— Моя радость, ты скучала, да? Айгу, Саран, живот-живот-живот, — поспешно, пока дочь не отпустит, удобно на плече устраиваясь и заглядывая в личико брата, который, очевидно устал от того, что его взялись рассматривать и снова зажмурился.  Саран щекочет щеку волосами растрепанными, а Ге уже мысленно думает о том, что нужно ее расчесать и убрать волосы с глаз парой резинок. А Ге уже давно мама и сейчас нежности наверное хватит на десятерых. Назовем это «эффект Тео». Пусть работает. Дочка разглядывает брата, хмурится, делает вывод, а ты прячешь улыбку. — Да, Мартышка, а когда-то и ты была вот такой же точно.
Взгляд быстрый на Джуна. Быстрый и красноречивый. «Она ревнует, милый». Саран на твое "ты была точно такой же", разумеется не верит, потому что ей себя вот такой маленькой представить трудно.
— Конечно же мы будем жить вчетвером. У Тео будут свои игрушки, не волнуйся. Но ты же у нас добрая и не жадная девочка, а? Принцессы должны быть справедливыми и благородными. Так что, ты же поделишься с ним, если что? — а она хватает Ге за руку, жалобно вглядывается, обхватывает сильнее и отпускать не намерена.
Мой папа. Моя мама. Саран изначально делиться не намеревалась.
Саран щиплется, но даже это приятно безмерно. Привычка детства еще младенчества можно сказать. Взгляд по-детски задумчивый, бросает на заснувшего вновь Тео \у него режим и вовсе простой еда-сон\.
— И я тебя люблю Мартышка, - целуешь в теплый лобик, пахнущий чем-то сладким \детские духи наверное\ бросаешь взгляд на Джуна. Снова лукавый, снова внимательный. — Да, милая, спать будем пока отдельно. Твоя бабушка говорит так безопаснее и комфортнее. — на безопаснее делается ударение. — Но мы почитаем тебе сказку на ночь, а потом вы с папой будете с п а т ь.     
Сейчас, в этот очень теплый день с жимолостью, жасминовым бризом и головокружительным смехом, ты можешь носить фланелевые рубашки и ходить на пикники, растягивая и удерживая сердечную сладость лета. Ты можешь вдыхать запах в а ш е г о ребенка \и никак не своего, у нас все н а ш е\ и можешь слушать истории Саран.
Сейчас. В эту секунду. Любовь у меня в руках и солнце в глазах.

0

4

Вечерние сумерки мягким летним одеялом касаются крыши, причудливыми тенями ложатся на землю, а фонарики на все тех же солнечных батарейках начинают подмигивать спрятанные вдоль садовых дорожек. Светильники в комнате зажигаются тоже, чтобы не находиться в полной темноте, а Ге в общую небесную голубизну комнаты хочется добавить отчего-то что-то бежевое или песочное. Тео не хныкает, лежит смирно на руках и даже не шевелится, когда перекладываешь его, наконец, в кровать, чувствуя, как снова слабость к ногам подступают. «Если я еще дольше буду лежать на кровати, пожалуй, по дому меня будут возить в инвалидной коляске – не меньше». Платье приятно льнет к телу, а у тебя снова весь гардероб станет на несколько размеров больше того, что тебе нужен, но сейчас это даже к лучшему \как-то совершенно некстати вспоминаешь про шов на добрую часть живота\. Живот тянет, зато спина перестала ныть окончательно.
Саран заглядывает сквозь рейки кроватки с высоты своего роста лилипута с любопытством все тем же, ухватываясь за них пальчиками, будто пытаясь просунуть в щелки все лицо.
— А он всегда так будет спать? А говорить он будет? — страшным громким шепотом. Настолько громким, что можно было бы и не шептать, но Саран будто чувствует себя вовлеченной в какую-то тайну и считает, что если будет шепотом говорить, то это автоматически сделает ее как минимум тайным агентом.
— Мартышка, ты тоже не сразу начала балаболить, — рассеянно гладишь по волосам, разглядывая ваше второе спящее чудо, доставшееся путем не меньших усилий, нежели первое. Первое чудо продолжает сосредоточенно сквозь прутья вглядываться в розовенькое личико брата.
— А он будет красивый? — следующий вопрос, сказанный безумно серьезным тоном. А когда дети серьезные, почему-то всегда хочется усмехнуться или улыбнуться широко. Ге вот сейчас тянет на смех.
Саран начала говорить рано, как и «гулить» начала раньше всех своих сверстников. Она активно «агукала», а потом активно \видимо благодаря книжкам\ начала пытаться произносить слова. Она раньше других начала выговаривать буквы, а когда научилась произносить нечто связное начался сущий винегрет – Саран просыпалась и говорила и замолкала только тогда, когда наступало время спать. Гиперактивность у Саран не вышла за рамки особенности характера, пусть врачи и предупреждали, что в школе могут быть трудности. Усидчивостью дочь пока не отличалась \а какие дети отличаются в этом возрасте спокойствием?\. Саран нравилось делать умозаключения, а вам просто нравилось это слушать и важно кивать, пропуская улыбки между губ.
— А что, милая?
— Если будет красивый, то ладно – пусть остается с нами, — после напряженного раздумья. В Саран будто борются два начала, одно из которых согласно делить родителей, малиновый джем и свои игрушки с родившимся братом, а другое все еще смириться с этим не может и продолжает бояться, что у него все отнимут и всего лишат.
Ге прыскает в кулак, наблюдая за тем, как ресницы у сына трепещат легонько, как губки тянутся бантиком. И без того за сегодняшний вечер поставил рекорд по своей активности, а теперь можно выдохнуть на какое-то время.
— Он теперь просто обязан вырасти очень красивым, нужно будет потом рассказать, какое условие было у его сестры, — шепнешь Джуну на ухо, потягиваясь с каким-то удовольствием, шею разминая. А Саран дергает за подол платья просительно, чтобы на руки подняли, потому что с высоты ее роста толком не разглядеть и невозможно понять – можно ли брата оставлять или же нет. — Попроси у папы, раз мама пока не может, — почти что с сожалением покачивая головой, напоминая себе, что больше двух килограмм в руки взять не может в принципе, а Саран уже весит больше. А когда на руках оказывается, глядя на Тео сверху-вниз внимательно и сосредоточено удовлетворенно кивает головой. Поглядывает то на Ге, то на Джуна, понимает своим детским еще сознанием, что родители продолжают за Тео наблюдать с каким-то до нельзя повышенным интересом берется обеими ручонками за щеки Джуна и с какой-то неожиданной настойчивостью к себе разворачивает. Если попробует снова отвернуться Саран повторяет ту же самую процедуру отчего-то хохочет, если нахмуришься, сама в нос чмокает, утверждает, что: «Я буду любить братика!», но при этом очевидно, что так просто сдавать свои позиции не собирается.
Ге похлопает мужа по плечу, сделает сочувственное выражение лица, а губы тянутся в улыбке плутоватой неожиданно – еще немного и подкалывать начнешь. У меня просто в любом возрасте будет привычка вести себя как твоя подруга в некоторых ситуациях. Это как переключить кнопку на «режим друга». Рука плечо легонько сожмет, а губы прошепчут усмехаясь, прежде чем отойти:
— Крепись, она упрямая в тебя, — отходит к двери, хвост крепче затянет, упирая руки в боки. Волосы и правда пора вымыть, много чего нужно сделать на самом деле. — Давайте поужинаем все же, а потом, когда Тео проснется пойдем купаться. Как идея?             
Саран закивает согласно, мгновенно вспоминая, что любит своих кукол купать, пока принимает ванну сама, а купать настоящего маленького человечка представляется чем-то куда более интересным и захватывающим.
— Хочу сейчас!
— Нет, сейчас он спит, а мама хочет поесть.

Кухня просторная и тоже разумеется знакомая \именно на ней в день ночевки я слишком неудачно рассыпала пачку с чипсами, а потом мы ползали по полу гладкому и собирали все остатки, а то как-то не красиво получалось\. Пока разбираются с тарелками, Ге сидит за столом, просматривает новости в газетах, по привычке одну ногу под себя подогнув – была бы здесь ее мама, стукнула бы легонько по коленке и сказала, что это вредно так сидеть, а у Ге ноги больно не послушные – постоянно где-то под столом переплетаются или одна нога на другую закидывается. Вода шумит, а Саран вертится где-то под ногами папы, протягивая руки, чтобы ей дали тарелки разносить \один раз такого рвения закончилось разбитой тарелкой, увы, но как ей откажешь, когда она т а к смотрит?\. Местная газета в руках шуршит, мажет немного руки типографской черной краской и пахнет слишком едко. Листы переворачивает, читая очередной заголовок, который и на первой полосе красовался.
— Джун, ты читал новости? — складывает газету снова, трясет ею в воздухе, повышая голос, чтобы шум воды перекричать. — Если я правильно читаю по-английски, то нас все еще не могут забыть. Тебя точнее, — усмехается, бегая глазами по строчкам, написанным крупным жирным шрифтом – не проглядеть. Встречается с ним взглядом, пожимая плечами. — Я вышла замуж за знаменитость, хотя я не подписывалась на это. У вас есть, что сказать в свое оправдание, мистер Сон? — легонько стукая газетой, свернутой уже в трубку по лбу и улыбаясь. А потом отбирает тарелку из рук, выставляя на стол \мне действительно нужно чем-то себя занять даже в этот период – ничего не могу поделать  со своей деловитостью\.
— Чем больше скрываешься от журналистов, тем сильнее их интересуешь, если судить по моему опыту, — мама Джуна спустившаяся вниз, садится рядом. — Можно позвать проверенные издания и проверенных людей, сынок не смотри на меня так.
Саран забирается на стул рядом с раковиной, а потом подтягивается – удивительно сильная и удивительно ловкая \я уверена, если возьмешь ее на скалодром она всех обскачет ухватываясь за камни – карабкаться мы всегда умели\. Ручками удерживается за край столешницы, внимательно наблюдая за тем, что у раковины и плиты происходит. Где-то рядом стоит банка с мармеладными червячками, сахаром покрытыми со вкусом кока-колы. Глаза большие загораются мгновенно, ладошка тянется к крышке желтой и достаточно плотной, чтобы даже взрослый приложил определенные усилия, чтобы ее вообще открыть \и это вполне разумная мера предосторожности от мартышки-сладкоежки, которая при желании залезет и на верхнюю полку холодильника, если увидит там торт\. Саран хмурится, когда понимает, что откупорить банку со сладостями не получается, пыхтит, пока все заняты своими делами, пододвигая к себе банку чуть ближе, умудряясь каким-то образом ее не разбить. Футболочка сиреневая с каким-то мультяшного вида единорогом собирается, задирается, а она не отстает от банки никакими способами, потому что червячки выглядит уж очень привлекательными и она уже отлично научилась их по вкусу различать. В итоге, после своих неудачных попыток, начиная уже откровенно кукситься дергает настойчиво-просительно Джуна за край футболки, а Ге слишком поздно на это реагирует, медленно потягивая из стакана отфильтрованную воду и представляя, что это апельсиновый сок. На улице все еще тепло, пусть уже давно вечер, пусть уже стемнело, а пить нужно больше, чтобы жидкость зря не растрачивать. Снова грудь заноет.
— Папочка открой, — глазками хлопает \совершеннейшая маленькая женщина\, стукает одной ладошкой об другую, протягивает именно к нему вот так вот почти что умоляюще сложенные ручонки, надувая губки. Вспоминает волшебное слово, глаза все еще жалобные. — Баночку. Открой. Там червячки.
Саран какое-то время была одной-единственной не только у нас, но и у наших знакомых. И устоять перед обаянием будто бы врожденным мало кто мог, особенно когда она вот так глаза щурит, когда голос становится каким-то несчастным и тонким совсем. Да и все боятся плача детского обычно, а Саран тоже может устраивать концерты не хуже Тео, когда все идет совсем плохо. Конечно же, проще упасть под чарами одной единственной девочки в футболочке с единорогом.
— Не давай ей, Джун, — не отрываясь от бокала с водой и просматривания новостей, а голос спокойный, твердый. Я действительно ждала, что ты скажешь и мне действительно было любопытно – станешь поддаваться или нет. — Если она сейчас их съест, то даже ложки потом не проглотит. Даже не думай об этом. Мне кажется, пока меня здесь две недели не было, кто-то прорвал линию обороны… Спрячь банку в шкаф, пожалуйста, — вода выпита до ужина, в животе булькает, а дочь бровки хмурит, дуется забавно и складывает ручки на груди, отворачивается, когда не получает желаемое, едва ли не сваливаясь в своей обиде со стула, вовремя подхваченная. — Мне интересно сейчас стало… Мартышка, иди ко мне, — подзываешь, а Саран на прямых ногах \бесится\ подходит в раскрытые объятия, а Ге за две ручки возьмет и внимательно в глаза посмотрит. Дети быстро забывают, а еще очень плохо врут. И это, конечно же хорошо. Никогда не учила детей быть не искренними. Что бы там ни было.
А еще я преподаватель. Мне как-то проще.
— Саран, а что мы кушали? Сладкое кушали, пока мама с братиком была?
— Кушали, — лицо расплывается в довольной улыбке. — Мы недавно поп-корн кушали. С грушей.
— Мама тоже его любит. А еще что?
— Мороженку. Зефирки. Такие маленькие, — пальчика показывает на нечто микроскопическое, но скорее всего намекая на маршмеллоу. Ге качнет головой, пряча улыбку и тот факт, что дети обычно с потрохами «сдают». Взгляд на Джуна внимательный и предупредительный, прежде чем легонько подтолкнуть дочь к стулу. Ногами болтает, стучит вилкой по столу, то и дело ее из рук впрочем роняет на пол и на пятый раз Ге устает ее поднимать. Непоседливость возвращается.
Ге замахнется шутливо на Джуна, повторяя: «Вот же», когда все, наконец, усадятся.
— Ты дисциплину мне портишь между прочим, — пожимая плечами, поджидая пока чай нальют в чашку \хотя бы чай мне можно, хотя бы какой-то вкус можно чувствовать\.
— Что поделать у нас все линии обороны прорваны, нужно признать наше поражение, — слышится голос отца Джуна. — У нас слишком сильный противник.
— Папа, вы тоже? — Ге накладывает себе салат, избегает помидоров, которые вызывают колики. — Меня оставили в меньшинстве.
Когда ужинаешь в большой семье волей-неволей ощущаешь себя д о м а, когда просто ужинаешь в семье, смеешься над какой-то шуткой или припоминаешь все, что произошло за день. И тут обычно в разговор вмешается Саран, у которой всегда что-то происходит и происходит что-то очень интересное, интересное до нельзя о чем все обязательно должны узнать. Дочка путается в словах зачастую, а еще пытается что-то на английском выговорить с грехом пополам, но пытается, чем улыбки у всей семьи \в особенно у бабушки с дедушкой\ вызывает.
На Джуна посмотришь мельком, передавая родителям стоящую рядом с тобой тарелку с картофелем.
Для Ге уже какая-то устоявшаяся привычка за руку брать, сжимать не сильно, ощущая как по рукам от ладоней вверх, к плечам тепло разбегается. Растекается по венам всегда и так как-то спокойнее. Это происходит уже как-то незаметно, автоматически – ты просто ищешь эту руку, находишь, вкладываешь свою и так сидишь, допивая чай из чашки, вытирая салфеткой остатки пюре с уголков губ дочери. Прислушивается периодически к звукам из другой комнаты, но вроде бы тихо и Тео все еще спит и не думает проснуться и нарушить семейный ужин. По крайней мере пока, а еще не ночь. А по ночам наш принц почему-то предпочитает бодрствовать, увы.
Я просто люблю такие семейные вечера, которые часто когда-то могла только представлять себе в голове, но образы никогда не были четкими. Мне нравится смотреть на то, как твой отец разрезает для твоей мамы ножиком мясо – так гораздо удобнее есть \и ты делаешь тоже самое обычно для меня, как ни посмотри, а вы похожи\. Как он хмурится, на очередную фразу твоей матери, а я прыскаю в кулак, потому что это очень забавно.
— Я все хотела спросить… А хмуриться – это семейная черта? Тео тоже будет хмуриться? — на взгляды вопросительные, пожимая плечами и откашливаясь. Саран мгновенно пытается нахмуриться тоже, у нее получается забавно настолько, что хохочут уже все за столом.   
— Мама-мама, когда мы пойдем купаться? — вопросительно-громко, вырывая из общей беседы, сверкая глазами любопытно.
Говорят, первое купание тоже может стать чем-то вроде семейной традиции или ритуала. По крайней мере оживилась не только Саран.

Пока ванночка набирается, а Тео принимает воздушные ванны тем временем, лежа на полотенце прямо на стиральной машинке, елозит по нему спиной, подгибая ножки крохотные, по дому проносится волна приготовлений, которыми командует мама Джуна и твоя свекровь, а Ге остается проверять – хорошая ли температура воды. Локтем касается, термометром перепроверяет, где-то за пределами ванны слышит бодрый голос: «Не то полотенце, дорогой», усмехается, принюхиваясь к приятному запаху ромашки, который по всей ванной комнате разносится.
— Кто у нас сегодня будет купаться? Тео будет купаться? Айгу, мой хороший-хороший, — она на самом деле любит играться с детьми, наивно к ним приставая, забираясь носом в ароматные крохотные ладошки, фырча и пыхтя прямо в пузико детское. Тео кряхтит в ответ, смотрит внимательно на тебя, не отворачиваясь, продолжает активно размахивать руками – крошечный и умилительный. Боковым зрением замечает силуэт знакомый в проеме дверном улыбаешься, продолжая  с Тео забавляться. — Я думаю все готово, да? — поглядывая на Саран, которая обнимает бутыль детского шампуня и на твоих родителей  с кипой полотенец. Все мы очень трогательные, да? — А кто мне будет ассистировать? — усмехаясь, будто это какая-то очень сложная операция. По крайней мере лица у всех до нельзя серьезные. Интересно, отчего так? — В таком случае, мочалку, сестра. 
Тео кряхтит недовольно, когда умываете его водой, но не плачет, попискивает будто разве что, а Ге деловито командует, что ей подавать следующим – детскую мочалочку или шампунь. Саран стоит на коленках прямо рядом с ванночкой, такое чувство не дышит даже. Подмышками протираешь, руки пропахнут ромашкой как никогда раньше, а Тео приоткрывает ротик, вырывается еще один забавный звук, слышишь умилительный всхлип \твоя мама, все же, очень сентиментальна, Джун\.   
— Джун, подержи его. Да, левой рукой, ты помнишь, я думаю, — передаешь сына отцу, набирая в ковшик воду тем временем.       
Это действительно похоже на какой-то семейный ритуал и нам повезло, что ванная в доме действительно такая большая. Вода плескается, плескается и Тео, кулачки сжимаются и разжимаются мгновенно, его вынимают под радостные вздохи и охи из ванны, торопливо подают полотенце, в которое укутаешь. Шепотом на ухо: «Дай своему папе подержать, он его еще не видел толком», а сама разложишь полотенце сухое на всю ту же стиральную машинку. Ге у тебя всегда была одна отличительная черта – ты всегда была чуткой. И пока одежда раскладывается, пока открываются средства по уходу за детской кожей, оставляешь их практически наедине.
Знаешь, сынок, а ведь все это – твоя семья. Твоя бабушка, которая при одном взгляде на тебя начинает шарить по карманам домашнего, но все равно элегантного платья, в поисках платка. Твой дедушка, который сразу принял твою маму, а твоя мама нашла с ним язык пожалуй быстрее, чем со многими. Твоя сестра, которая с каким-то трепетом и детской непосредственностью чмокнет тебя в лоб и сразу же захохочет. А еще твой папа… я много раз при тебе говорила, что люблю его не стоит повторять это снова.
                         
Крем-гель для душа пахнет лавандой и шиповником. Вроде бы производитель Германия, вроде бы предназначен для беременных и кормящих матерей. Когда стала мамой даже это стала подбирать с осторожностью. Алоэ вера путается с еще парой-тройкой растительных масел, вроде бы консистенция подходящая. Вода пенится, а волосы намокают, расслабляются плечи. Ты снова готова была за ванную, именно ванную, где можно ноги вытянуть, душу продать. Здесь повсюду расставлены какие-то гели для душа, бальзамы, маски для волос и пены для ванн \шоколадной не было, да и сладкая она, но так хотелось попробовать с апельсином и корицей, что невозможно\. Волосы, ставшие длинными и непослушными совершенно, заматываешь после купания в мягкое махровое полотенце малинового цвета, яркое такое до невозможности. На часы глянешь, оставленные на стиральной машинке, ноги окунаются в пушистые тапочки, забавные до нельзя на самом деле, напоминающие два пушистых розовых облачка \почувствуешь себя принцессой, а?\. Халат шелковый запахиваешь, выжимаешь волосы еще раз, проводя по ним полотенцем, а из приоткрытой двери донесется ветерок – ежишься. Всегда холодно из ванной выбираться, когда долгое время в горячей воде нежился. Длинные завязки у халата перевязывает несколько раз, прежде чем волосами тряхнуть, захватить полотенце с собой и выключить свет. Слишком долго нежиться в ванной многие факторы не позволяют, в том числе и собственная обеспокоенность.
Поведешь носом, по вискам продолжают капли воды стекать, все с тем же мягким и ненавязчивым запахом лаванды и сладковатого шиповника. Где-то приоткрыта дверь в садик, дверь на задний дворик. Проснувшимся лесом, цветущей яблоней, а еще – молодой крапивой. Летом воздух пахнет нагретой на солнце черникой, пчелиным жужжанием, раскаленной чердачной крышей и зацветшими кустиками цветов. А еще шершавым персиковым соком, свежевыпеченным домашним хлебом и сладковатым духом печеных каштанов. И еще – пряным и соленым. Цепляясь за ветви старой груши рваным подолом, стелился туман. К утру он уже рассеется, затаится на покрытой голубым ельником макушке горы, но к вечеру обязательно вернется назад и будет нести долгую ночную вахту, затопив своим молчаливо-безбрежным присутствием все и вся.
Джун, а помнишь, как мы играли в прятки? Конечно же, идея была моя, потому что ты был «я взрослый для таких игр». Мы постоянно спорили – кто будет искать, потому что искать и находить мы любили гораздо больше, чем выбирать куда стоит спрятаться и терпеливо ждать, пока тебя отыщут. В итоге приходилось идти на хитрости  вроде «камень-ножницы-бумага». Я имела глупость спрятаться вот прямо за этой дверью, носки просвечивали, но ты, наверное пожалел такую глупую меня и очень долго искал, хотя ответ был очевиден. Это, все же удивительно, что теперь вот по этому самому дому, наполненному нашей первой дружбой и воспоминаниями, которые здесь из каждой щелки просвечивают, будут наши дети носиться и им играть в прятки вполне… разрешается. Потому что я уверена, мы еще будем возвращаться, когда Тео немного подрастет, Саран уже пойдет в начальную школу. Мне будет за тридцать \и здесь мне стоит пошутить о том, что «о боже мой, Джун, у меня будет много морщи. Вспоминается песня, играющая в каком-то ламповом пабе, в котором сидела семнадцатилетняя я и восемнадцатилетний ты. Я шутила про алкоголь, ты хмурился и говорил тоном, не терпящим возражений: «Нельзя», а я дразнила тебя бессовестно: «Ладно, пап, поняла, до совершеннолетия никакого алкоголя!» \уж лучше было дразниться, чем позволить своей персоне влюбиться в тебя окончательно и бесповоротно, а я таким образом забывала и утверждала в своей голове прописную истину, которая оказалась ложной: «Не люблю». Песня, в которой звучали строчки \вроде бы что-то джазовое\: «Будешь ли ты любить меня как прежде, если я перестану быть красоткой и на моем лице появятся морщинки?».
А я, между прочим, вроде бы замечала у себя парочку.
Усмехнешься, прежде чем открыть дверь в детскую.
Прости, Джун, но находясь здесь я не могу не вспоминать, пусть мы в далеком сером декабре и договорились переставать в прошлое смотреть с таким бесконечным интересом. Это место само собой наводит воспоминания.
Каждый миг для меня — бесконечность. Каждый миг для меня — вечность.

Ге прикрывает за собой дверь, слышит хныкающие звуки, уже достаточно громкие, забывает мгновенно обо всем. Нужно уметь различать плач, а сейчас Тео начинал именно плакать, елозил ручками по матрасу кроватки и продолжал хныкать, все набирая и набирая обороты, в итоге разражаясь громким плачем с какими-то болезненными нотками. Волосы все еще влажные не успеваешь толком высушить с помощью полотенца, забирая его на свои руки. Успокаивается только на секунду, чувствуя родное тепло и родной запах, которые никакие гели для душа не перебьют, прежде чем снова разразиться плачем, морща личико. Плач громкий, безостановочный, знакомый еще с Саран. Такой же пронзительный и несчастный, говорящий отчаянное: «Больно мне!».
— Не стоило маме есть ту грушу, да Тео? — приговаривает тихо, покачивая и поглаживая по животику. Учитывая то, что он ел не так давно это точно не от голода. Вариантов плача немного и это точно самые обычные колики. Животиком к груди приложишь, тот продолжает плакать не в силах больше никак рассказать, что ему больно и плохо. — Тсс, все хорошо, все хорошо, — сама себя уговаривает будто, снова укладываясь в кресло-качалку и укладывая на колени подушку.
А он крохотный все же, помещается на нее, руками, раскинутыми в сторону, как у лягушонка перебирает и вертится, а плач такой, что поневоле начинаешь задумываться о том – насколько хорошие у грудных детей легкие. Костюмчик матросский, в полосочку расстегнешь поспешно, умело уже, пуговички расходятся. Ладонью теплой проведешь по животику, касаясь нежной кожи, бесконечно поглаживая, массажируя по часовой стрелке, наблюдая за реакцией и надеется, что весь дом это чудо не разбудит. А тебе спать как-то, наверное и не дано вовсе сегодня, потому что колики вещь продолжительная.
Тео успокаивается на какое-то время, а потом опять плачет, считая, очевидно этот мир до нельзя несправедливым и болезненным.
Я честно многое перепробовала, прежде чем он успокоился окончательно. И массаж в том числе, честно говоря у самой, кажется, за это время живот скрутило в какой-то узел. А Тео успокаивался постепенно, смотрел на нее потом долгое время своими глазами сверкающими то ли от слез, то ли они у него просто сверкают. Глаза твоего ребенка, которые на тебя смотрят. Папины глаза, как подтвердила бабушка. И от этого сердце жмется, трепещет, от этого любишь так сильно, что жизни не представляешь своей. Сначала без Саран не представляла уже тогда, когда называли ее «рыбкой», а теперь и без него, без их принца с папиными глазами и, кажется, ее формой губ. Ге улыбнется ему устало \прости, сынок, но я тоже хочу спать жутко\ Тео посмотрит внимательно в ответ прокряхтит, поелозит на подушке, которую в итоге уберешь в сторону – не удобно, постоянно кажется, что упадет. Спина клонится куда-то назад, а Тео совершенно удобно устраивается на груди, успокаиваясь окончательно, прижимаясь всем тельцем хрупким, чмокнет губами, выпуская пузыри.
— Полегчало, да, сынок?... — сонно бормочет, придерживая тем не менее его за спинку, даже сквозь навалившуюся дремоту не выпуская из этих объятий. А ему и хорошо, а он вбирает в себя материнское тепло и запах материнский. Ей, впрочем, тепло тоже. — Хорошо… — совсем уже сонно, глаза прикрываются. Тео все еще действует усыпляюще, если конечно не плачет.
На часах начало второго, когда забываешься поверхностным, неглубоким сном, похожим на легкую дремоту, из которой вырвать ничего не стоит. Тео в своем собственном сне зацепляет края халата, утыкается, сжимает в ручонках все еще своим рефлексам следуя, щекой прижимается нежной, а ты это чувствуешь сквозь сон и, кажется, улыбаешься.       
Это на самом деле сон, в котором видишь какие-то неясные и светлые образы, слишком размытые, чтобы поймать. Этот на самом деле сон, которых пахнет ромашкой и лавандой, которые смешиваются во что-то одно, в какой-то один до невозможности приятный вкус. Ты и сама губы вытягиваешь слегка, сама начинаешь на Тео походить, который спит, прислушиваясь к биению твоего сердца и может быть поэтому спит с п о к о й н о. И вы оба слишком умиротворенные, чтобы услышать, как дверь приоткрывается \надо отдать тебе должное – приоткрывается очень тихо\, шуршит по полу одеяло белое и легкое. Вы ничего не слышите, потому что спите в полюбившемся вам кресле-качалке и могли бы так проспать ровно до того момента, пока Тео не понадобится есть или сменить подгузник.
И кто-то родной, кто-то близкий до невозможности рядом стоит, а ты глаза приоткрываешь по какой-то инерции, все еще находясь между сном и реальностью, все еще где-то в этих облаках балансируя. И приоткрывая, видишь что-то белое и подрагивающее. Мозг, окутанный сонным флером совершенно не хочет воспринимать информацию адекватно. Ге чертыхается, то ли от неожиданности, то ли от страха, Тео заворочается, закряхтит, но не проснется \слава Богу\. Поспешно как-то глаза протирает глаза свободной рукой, смаргивает. Образы становятся более четкими, а она просыпается окончательно, чувствуя, что шея затекла немного, а волосы таки подсохли немного, подкручиваясь на концах, касаясь длинными прядками плеча.
— Напугал, боже, — шепчешь устало, а потом не выдержишь, усмехнешься. — А я думала… — потягиваешься аккуратно, со всеми предосторожностями, одну руку протянешь, несколько раз пальцы в воздухе пробороздят, а глаза упадут на что-то белое. Одеяло. —… что мы попрощались до утра. Ты же знаешь простое предупреждение: «Не будет спать всяк сюда входящий», — переделывая Данте на свой манер, с его помощью поднимаясь таки с кресла, выбираясь вместе с сыном из мягких объятий подушек и мягкого плюшевого пледа, который свисал с ручки. Поправляет халат задравшийся. — Иди к Саран – вдруг она напугается, когда проснется одна? Ты прочитал ей сказку? И вообще, что твоя мама скажет? У тебя же есть комната, — бровь выгибается, а она в его лицо всматривается, а улыбка само собой по лицу ползет. Удобнее подхватит Тео. — Ты не выспишься, а хотя бы один из нас должен высыпаться. А я могу спать днем. И главное, — всполохи в глазах появятся и погаснут, ласково проведет пальцем по щеке сына, снова в глаза Джуна посмотрит. — как же безопасность? Все равно собираешься спать здесь?
Цокнет языком, Тео приоткроет глаза с каким-то будто подозрением, недовольный тем быть может, что в комнате появился кто-то третий. А она осторожно в руки передаст, перекладывая со своих на его. Теперь уже Хе Ге выглядывает из-за плеча мужа, подбородком упирается, глаза снова сонно прикрываются и открываются снова, как только взглядом встречается с взглядом сына, который решил открыть глаза широко и решил, что пора бодрствования еще не совсем прошла. Забавный, родной, пахнущий д е т с т в о м – запах, невероятно чистый. Вертит головенкой, покряхтит для приличия и изобразит улыбку. Пожалуй, впервые он изображает что-то похожее, встречаясь взглядом с ней. Улыбка пока еще непроизвольная совсем, неосознанная, он просто решил посреди ночи, после всех этих мучений улыбнуться.
— Смотри… улыбается, — совершенно уже влюбленно, будто тебе никогда дети в твоей жизни не улыбались. А вы стоите и любуетесь вот этой первой, неосознанно-умилительной улыбкой, которая быстро скрывается, впрочем, а ты все еще умиляешься. Вы. Тео молчит, глаза снова закрывает, морщит нос, морщит личико, будто собирается заплакать, но на самом деле снова дремлет, только теперь уже не на моих руках.
Есть одна вещь, в которой мне следует признаться, но, пожалуй, сделаю это чуть п о з ж е.
— Положи его в кроватку пока, хорошо? — негромко, отходя в сторону, прислушиваясь к образовавшемуся вакууму тишины и м и р а. Здесь тепло.
Здесь тепло не потому что на улице середина июля и термометры в тени стойко показывают температуру выше двадцати пяти. Здесь тепло, потому что наш ребенок на твоих руках, здесь тепло потому что я могу это наблюдать. И мне тоже это нравится. А ты, все же не выдержал.
Ге снова заделывает еще чуть влажные волосы в хвост, снова подходит к кроватке, над которой склонился. Спит. Наше чудо спит. И сегодня я думаю, наш дом объятый запахами персиков и яблок, понял почему это хорошо – когда оно спит.
Постоишь рядом еще какое-то время рядом, понаблюдаешь, склоняя голову набок. Мы действительно должны были спать в разных комнатах, по крайней мере пока. Потому что мы. Потому что у нас нежности на десятерых и любовь где-то под ребрами. И разве это не чудесно?
Смотреть на тебя со стороны – хорошо, потому что чувствуешь запах геля для душа, чувствуешь дыхание спокойное, можешь случайные родинки рассмотреть. Смотреть на тебя – почти что наслаждение, потому что знаю, что где-то рядом сопит твой ребенок с н о в а. Улыбка прячется за серьезности, руки складываются на груди, а в глазах застывает особенное выражение, когда солнце ореховое темнеть начинает. Оттолкнешься от тумбочки с детскими вещами, со спины подойдешь \а я ведь знаю, знаю даже не видя твоего лица, что еще немного и улыбнешься, поспорим, что ты знал, что я подойду все же\.
Руки сцепляются в замок, обхватываешь. Шепотом, дыханием по уху проскользнет. Шепот тягучий неожиданно, а глаза продолжают сверкать этими чертенятами лукавства  и еще чего-то. Солнце потемневшее, шепот горячий:
— А знаешь, почему я заговорила о безопасности? Это не потому, что ты не будешь держать себя в руках, милый, а потому что я за себя не отвечаю. Вот поэтому, ты сам виноват в том, что я сделаю, — обходишь перед лицом уже появляешься.   
Я поцелую тебя всего лишь раз. И мои губы будут пахнуть детской присыпкой, кремом с запахом ромашки, какими-то травяными настойками и эссенциями. А твои губы будут пахнуть той самой туалетной водой, которую дарила еще на День Рождения \не могу поверить – ты все еще ей пользуешься\, хвойными и зелеными яблоками.
Я поцелую тебя всего лишь раз. Совсем не потому, что больше не хочется, а потому, что больше н е л ь з я, а ты поддержишь за поясницу и тепло скользнет по телу сквозь халата шелк.
Я поцелую тебя всего лишь раз. Но я поцелую тебя по-настоящему, пока есть время \а у родителей на это лимит обычно\. Но я поцелую тебя сама, потому что я хочу.
Я ты…     
Поцелуй, чтобы сказать «привет».
Поцелуй, чтобы сказать «я скучаю по тебе».
Поцелуй, чтобы сказать «до свидания».
Поцелуй, чтобы сказать «навсегда».
Твои нежные прикосновения, как тепло солнечного луча, тихо движущегося по коже. Твоё дыхание рядом и мне кажется, что во всём мире настала гармония. Твои слова шёпотом бегут по коже мурашками и нежно трогают сердце.
Сберегите мне эти мгновения. Я отдам за них много дней, своё имя, только дайте мне держать его за руку сегодня, завтра, долго, непрерывно.
Невыносимо любить тихо, испод кожи рвётся токами блаженная нежность; руки, плечи, колени, хотят прикосновений одного только человека, невозможно не отдавать свою любовь, так же как жить, когда тебя не любят. ㅤㅤ
Дай мне руки, положи мне на ладони, и скажи, что тебе отдать, чтобы ты продолжался в моей жизни изо дня в день, из ночи в ночь, из счастья в счастье. Кому и что отдать, чтобы ты был навсегда, чтобы ты и был моя "вся жизнь"? Чтобы вот так счастливо было всегда? Чтобы не замерзать никогда? Это очень много? Очень жадно? 
В воздухе витал запах перечной мяты, воска и лаванды.
Оторвешься, веки опущены на какое-то мгновение и только потом в глаза посмотришь.
Джун, ты видишь в моих глазах что-то такое, что у меня рассмотреть не получается, а я читаю это в глазах наших детей. Я вижу в них тебя, но я поверю тебе, если скажешь, что в моих всегда будешь отражаться ты.
Еще один легкий поцелуй оставляешь, а губы растягиваются в улыбке довольной отчего-то. Отойдет, упираясь поясницей в кроватку, краем глаза проверяя ревнивого сына, который, к счастью не проснулся.
— Так ты все еще уверен, что хочешь спать здесь? Я предупредила, — пожимает плечами, откидывая одеяло с кровати. — Как хочешь.
Кроватка Тео рядом стоит – не пропустишь очередной «концерт», не пропустишь, если колики снова вернутся. На самом деле ее ночной сон тоже стал беспокойнее, даже если никто не будит.
Знаешь, Джун, большие кровати двуспальные всегда начинают казаться неуютными ужасно, если спать на них в одиночку. Начинаешь их не любить, хочешь свернуться в калачик, поджимая ноги к животу. И вроде сонная была, вроде уже добрая середина ночи с тех пор, как Тео засыпать не хотел, а сейчас сон не идет, ворочаешься. Одеяло натягивается до подбородка, а у него есть свое собственное \это просто твоя привычка одеяло стягивать у меня, признайся\. У нас \да-да, теперь именно у нас\ есть несколько часов сна, прежде чем он снова проснется, надует щеки, глаза раскроет свои красивые и скуксится уже привычно.
Перевернется на бок, на руку укладываясь вместо подушки. Ладонью по щеке проведешь – приятно. И пусть времени совсем немного есть, времени даже не сон не хватает. Словишь ладонь, а взгляд погрустнеет, погрустнеет ненадолго, мимолетно. Грустно видеть на твоих ладонях шрамы, пусть даже затянувшиеся, а все равно заметно. Сколько угодно говори мне, что «нормально», что шрамы мужчину украшают, а я невольно вспоминаю далекий февраль, вспоминаю и хочется спросить: «Не больно?» с н о в а. И так каждый раз. У меня у самой шрамов добавилось теперь, но они тоже затянутся со временем. Поцелуешь ладонь, задумчиво-устало взглядом скользишь по стенам, натыкаешься на то же самое полотно Моне. Я хочу свернуться клубочком в кровати рядом с тобой, наши тела так близко, и нам тепло, я запоминаю каждую твою малейшую деталь, нежно проводя пальцами по твоей обнаженной коже. Ты целуешь меня в голову, и мы счастливы, как никогда.       
— Я подумала, что можно сходить погулять. И мне и Тео нужен свежий воздух… зайдем в гости к дядюшке Дугласу или моему дяде… купим Саран мороженое… мы же в Нью-Йорке, хочу в парк…гулять по бордюрам… — голос глохнет постепенно, глаза прикрываются одеяло сборится, тянешь к плечу. Странная привычка даже летом под одеяло забираться, стараясь согреться как можно скорее. — Джун… — мурчишь уже почти что, голос становится менее разборчивым, ночь не бесконечна, терпение Тео тоже – тебе бы поспать. —… а мы все еще можем позвонить в прошлое?... Если можем… — зевок, елозишь щекой по руке, сон одолевает практически окончательно. —… то тогда я хочу передать одному мальчику… парню… мужчине. Он учил меня кататься на велосипеде, а еще он отдавал мне шоколад, а еще он так хорошо целуется… — сквозь дремоту и собственные слова улыбается. — Хотела передать, что может он не в курсе, но он будет очень хорошим папой. И что я очень рада, что у меня родился сын, у которого его глаза… и что он невыносим… разбуди меня, если не проснусь… К Тео… —  окончательно засыпаешь, так и не объяснив – кто именно невыносим. Твой сын или его отец.         
Боже, я люблю тебя, я честно очень сильно тебя люблю. Я люблю все твое хорошее и плохое, я люблю твою улыбку, твои милые выражения лица, в особенности, когда хмуришься, твой голос и твой смех, твои глаза и руки, твою кожу и твои кости, твои слезы и гнев, твою сладость, твое счастье и твои плохие дни, твои страхи и твои сомнения, твои разочарования и твои мечты. Я люблю тебя когда ты просыпаешься, и когда ты засыпаешь, когда ты болеешь и не можешь встать, когда ты выходишь из душа, когда ты готовишь, когда ты сосредоточен, когда ты носишь костюм и когда твои волосы грязные. Я люблю, когда ты держишь меня за руку, когда спишь, глубокие разговоры, бесцельные поездки посередине недели, смех и споры, утренний кофе и поцелуи под звездами. Я люблю каждую твою частичку.
Счастье — это дойти до той тонкой грани безумия, когда черта между сознанием и реальным миром уже стёрта, когда просыпаешься и засыпаешь с мыслями о них, когда хочется улыбаться и жить, лишь вспомнив улыбку самого родного, самого любимого человека, когда не нужен никто и ничто без неё, когда за каждый вздох, каждый его взгляд, каждое мгновение рядом ты готова отдать всё... И перешагнуть через эту грань, навсегда превратившись из двух людей в м ы, став единым целым.

это и есть счастье.ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ

А во сне я искала твою руку. И, кажется, нашла. С давних пор – не могу ее потерять. С давних пор – не могу позволить тебе ее отпустить.

Сегодня я проснулась от мягких вздохов неба, которые звучали очень похоже на твой шепот. Облака несли твою улыбку в себе, и солнце сияло твоим теплом. Я думаю, что скучаю по тебе сильнее, чем когда-либо.
Тихое летнее утро. Теплый солнечный свет и прохладный свежий воздух проходят сквозь окно. Комнату наполняет запах цветов, ягод и травы. Единственный звуки: жужжание пчел снаружи, нежный перезвон ветра и мое глубокое дыхание, переплетающееся еще с д в у м я.
— А я вас нашла! — радостный голос вырывает из пелены неожиданно сладкого сна, которым удалось забыться под утро, после того, как сын все же попросил есть и ничего больше не просил.
Матрас практически не прогибается, когда Саран плюхается на него со всего размаху, укладываясь между вами двумя. Она иногда удивительная – даже не думала плакать, когда проснулась в своей комнате в полном одиночестве, просто решила отправиться на поиски любимого папы на пару с плюшевым медведем, протирая периодически кулачком глаза заспанные, а сейчас просветлевшие. Дочка в пижаме под руки укладывается, хохочет отчего-то, совершенно бессовестно подбираясь к самым лицам.
— Твоя дочь проснулась… До того, как я открою глаза это твоя дочь… — то ли пародируя Муфасу из «Короля Льва», то ли всерьез вставать не собираясь и просыпаться тоже, но Саран слишком упрямая и уже проснувшаяся.
— Просыпайтесь! Папа! — тянет громко, оказываясь около самого лица, укладывается на живот Джуну, распластавшись, словно ленивец на ветке и, очевидно не собираясь слезать, пока глаза родители все же не раскроют.
Ге сквозь свой сон потянет ее рукой вниз с тихим и хриплым после сна: «Слезай», а она сползает с каким-то притворным недовольством, сама под одеяло прячется. На сонный вопрос: «А почему ты не с дедушкой и бабушкой?» не отвечает, снова хохочет, прячет лицо раскрасневшееся за складками одеяла. И пока родители упрямятся до последнего, терпение Саран подходит к концу, щиплется ощутимо, пинается под одеялом, снова оказывается где-то около лица, что-то на ухо шепчет Джуну – не разобрать.
А Ге, наконец просыпается окончательно смотрит на дочь притворно-строго:
— Саран, нельзя так будить, когда мама с папой спят. Так любишь папу? — прячет улыбку, когда видит, что дочь снова к отцу прилипает. Может быть Тео я родила для себя – у вас любовь, все же, неземная.
А та хохочет детским смехом-колокольчиком, прижимается крепче и целует в щеку звонко, по-детски чмокает.
— Ясно все с вами. Джун, поднимайся, давай. Саран, сходите с папой почистите зубки. Иди покажи папе, где ванная, ты же уже хорошо домик выучила, да? Я думаю мы сегодня пойдем гулять,  — в макушку поцелуешь, подталкивая ее и шутливо пихая в плечо Джуна. Мы сегодня, благодаря нашему сыну оба безнадежно проспали.
А Саран с готовностью идет показывать – где же находится ванная, на ходу натыкаясь на бабушку и дедушку. А иногда даже при родителях бывает… неловко. Мы вроде как должны были в разных комнатах спать, так?
И по дому разносится крик довольный: «Гулять!».

На столике стоит графин со свежевыжатым яблочным соком. Из зеленых яблок, поэтому особенно кислый, зато хотя бы какое-то разнообразие и у Тео живот от них не пучитю Мама Джуна в шляпке и солнцезащитных очках, Тео сладко позевывает на руках, а Саран где-то выудила водяной пистолет. Гулять лучше всего уже после ленивого полудня, когда солнце печет не слишком жарко и можно действительно насладиться летним теплом, а не изнуряющей летней жарой. Поэтому пока вы сидите здесь, наслаждаясь выходными, запахом фруктовых деревьев и цветов с полисадника. Ге интересуется выращиванием роз, вспоминая о своей мечте, периодически машет рукой дочери, которая вольготно себя чувствует в обществе папы и дедушки. Носится по газону с этим самым водяным пистолетом, выстреливая направо и налево.     
— Давай я его подержу, — с готовностью предлагает свекровь, а ты протягиваешь теплый комок ч у д а в руки, сразу ловишь довольную улыбку, а бабушка пропадает для мира, получив своего внука на руки. Ге же, не особенно долго думая, видеокамеру в руки возьмет, вставая со стула с мягкой подушечкой и наброшенным пледом \впрочем, при такой погоде хочется исключительно сок пить и ходить в открытых купальниках, а мне с моим животом открытые купальники больше не светят\.
— И… прямое попадание! Сон Саран, дочь военного сразу видно! Зрители ликуют! Джун это был выстрел в ногу – ты жульничаешь! — подходишь с камерой к играющим на газоне, на которым и когда-то также носились, будучи лучшими друзьями \интересно подозревали ли что-то родители или нет?\. Ге, словно какой-то спортивные комментатор продолжает вертеться где-то около них, улыбаясь во всю ширь, подхватывая камеру крепче. Саран носится рядом \и не стоит переживать, что у нее сил не хватит, потому что как только Саран открывает глаза она становится Метеорчиком\, хохочет заливисто, врезаясь в дедушку, самозабвенно обхватывает за ногу. И пусть видит их очень редко, в основном привыкшая к родителям Ге – Саран всегда была на удивление контактной, отдавая детскую любовь тем, кто ее заслуживал и тем, кому доверяла. Ге подходит к отцу Джуна все с той же камерой, делая очень серьезное выражение лица. — Как специалист, как считаете, у нее есть шанс поступить в военную академию? Продолжить дело предков?
— С такими навыками стрельбы, у нее есть все шансы! 
— Ммм, тогда каковы шансы поступить в Вест-Пойнт? Судя по тому, стрельба производилась в движении?
— И в Вест-Пойнт тоже, — прозвучит утвердительно, а Саран на этом слове завизжит восторженно, кричит «пиф-паф» и почему-то «бам-бам», а в пистолетике уже почти ничего не осталось. Тут как минимум оба уже будут повержены, что отец, что дед. Что капитан, что полковник.
— Саран, все, мне кажется, папа готов, — за плечо ухватишь, предлагая сходить взять себе яблоко нарезанное аккуратно рядом с бабушкой, отряхивая одежду от травинок. На голове дочери снова бардак полнейший.     
— Не хотите ничего сказать своей любимой жене? — камеру на лицо направляешь Джуна, улыбаешься за объективом.     
Я думаю, что у нас здесь тоже л ю б о в ь.
А любовь - это не реакция или действие, это не судьба и не выбор.
А любовь - это чувство, настоящее, бушующее, это спонтанная эмоция, поразительно чистая, неспособная притупиться даже под грузом мира, направленного против неё.
врождённое.
неизбежное.
неоспоримое.

Мы были счастливы летом 2017-ого, как никогда раньше. И шрамы на коленях, на руках – не страшно, призраки декабря давно спрятались. И о будущем как-то не думаешь, живешь вот этим пряным мгновением, наполненным смехом, улыбками. Отдающем летом, Нью-Йорком и солнечными лучами. И Саран поймает божью коровку на руку, будет в камеру ей тыкать.
Мы были счастливы.
Быть счастливыми очень просто. 

0


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » a sky full of stars


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC