Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » потерянный рай


потерянный рай

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

http://funkyimg.com/i/2CAXM.jpg
Явки - засвечены, данные - стерты.
Жизнь искалечена- белое в черном.
Пароли известны, наш –«ликвидация».
И камнем на сердце вирт-навигация...
   

0

2

Prologue
Charter I

Летят на землю золотистые капли, застилают мягким сиянием изумрудный ковёр из ровно подстриженного газона. Струятся полосы солнечного света, выстилают зелёно-золотые дорожки, согревают опадающие дождинки. Золото падает с неба на изумрудный город. Смех рассыпается множеством колокольчиков. Семь гномов вдоль тропинки, самая прекрасная Белоснежка с румяными щеками. Большие, пурпурные цветы в пышных кустах, самая широкая улыбка Чешира, пахнущая клубникой. Оживающие сказки за окном, оживающий в свежести и влаге, мир во время летнего дождя. Большая дуга виснет над двором из семи цветов, пронзаемая озорными лучиками июньского солнца. Восторженные возгласы, руки, тянущиеся к застывшему в воздухе, волшебству, невероятно яркому и насыщенному. Чудеса обитают в этих краях, в этих глазах, улыбках и ладонях с запахом летних ягод.
 
 
Радуга! Это же радуга!
 
Сердце, однажды замёрзшее летом, плещется в тепле. Губы, однажды забывшие как улыбаться, тянутся во всю ширь просветлевшего лица. Сотни крохотных пузырей, переливающихся радугой и блеском, устремляются к васильковому своду небес мощной волной. Пестрящие краски в объективе, совершенно счастливые улыбки, сияющие невероятно ярко, глаза. Прозрачные капли на раскрытой ладони. Словно попытка удержать этот миг в руке, словно вращающийся бесконечно земной шар, остановился.

Раз! Два! Три! Кимчии!
 
Пахнет летним дождём, едким соком зелёной травы, сладкой клубникой и малиновым шампунем. На густых, чёрных волосах, мокрых теперь, цветочный венок, а у второго проказника целый вихрь, запутанный в чуть отросшей шевелюре. Босыми ногами шлепают по вымытому, деревянному настилу и хотелось крикнуть только не на ковёр, да было поздно, дети оборачиваются, озадаченно глядя на свои грязные следы. Ещё немного и след Тео обгонит в размерах след Саран, а пока она по всем параметрам ощущает себя старшей. Ведь девочки вытягиваются быстрее мальчиков, что сильно задевает второго мужчину в доме. И, когда ты младший, несомненно, будешь терпеть эту чудовищную несправедливость. Лёгкий подзатыльник, искривившиеся в обиде губы и всё круглое личико. 
– Ты забыл, надо было помыть ноги сначала! – поучительно восклицает дочь, будто никакой вины за ней нет и всю грязь по коридору и гостиной разнёс младший. 
– Почему я вечно виноват?! – он отчаянно надрывается, до хрипения, и, пожалуй, пора бы вмешаться, пока не начался очередной бой подушками или предметами поувесистее. Джун стоит в проходе, скрестив руки на груди и тихо, безмолвно наблюдает. До определённого момента. До крайности. А ведь полчаса назад они терялись в своих любимых сказках, восторженно кричали, бегали за дождём и широко, дружно улыбались в камеру. Неисправимые. Впрочем, кое-кто сказал бы сейчас, что ты сам неисправим, Джун. 
– Достаточно, – врывается в поднявшийся гул из соединившихся визгов и восклицаний, своим твёрдым и суровым голосом. Косятся на него, замирают в забавных позах, а потом опускают руки. Тишина наступает мгновенно. Ровный, невозмутимый голос ведает о том, что папа серьёзен и будет решать вопрос очень серьёзно. 
– Саран, скажи, сколько тебе лет? Не ты ли заявляешь каждый день, что взрослая уже? Не смотри так, Тео, это не значит, что я тебя защищаю. Саран старше, даже если она так ведёт себя, это не даёт тебе право обзываться, – а сегодня особенно не хотелось отчитывать детей и браться за объяснения, которым уже несколько лет. Не хотелось рушить летнее, сказочное настроение и развеивать этот сказочный, радужно-золотистый туман. Одним летом тоже не хотелось. Наши желания слишком хрупкие, слишком податливые. Он выдерживает паузу для раздумий, после чего тянет губы в улыбке. Давайте не сегодня
– Посмотрите на меня, – поднимает обе головы, держа за подбородки.  – Уберитесь здесь пока мама не вернулась, у нас важное семейное собрание, – хлопает по плечам, дети отзываются радостными улыбками, мгновенно срываются с места и снова спорят на тему кто первый добежит до ванной, толкаются, а шума от них, будто по коридору пробежали два слонёнка, не иначе. Однако, когда смотришь своим детям в глаза, понимаешь, что сдерживаться не можешь, понимаешь, что безмерно их л ю б и ш ь. Я так люблю своих детей.
– Папа! А где щётка для ковра? Мама снова её куда-то спрятала.
– Глупенький, у каждой вещи есть своё место. 
– Просто, об этом месте знает только мама.

Янтарный вечер постепенно потухает, полупрозрачная синева расстилается по небу, раскрашенному огненным закатом. Яркие, последние всполохи, словно солнечные лучи не желают сегодня укладываться спать, отражаются в больших, чёрных глазах с толикой грусти. Пёс вытянул передние лапы, уложил на них свою огромную морду, занимая первый ряд подле окна, в котором показывается уходящие солнце и наплывающие сумерки. Едва слышно скулит, совсем одинокий в этой просторной, неуютной [когда пусто], гостиной. 
– Паааап, – тянет Тео, поднимая голову к потолку и опуская отчаянно руки.  – я не понимаю, почему так получается? - плетётся перед Джуном с тетрадью по математике. Пятый класс ведь, здесь всё как никогда серьёзно, иногда даже самым смышлёным приходится что-то объяснять. Но ему кажется, что сын попросту измотался под вечер, после активных игр под дождём, уборки в доме и прочих важных дел. 
– Думай, всё очевидно, и очевидно, что кое-кто очень невнимательный, – опускает поднос с четырьмя высокими стаканами на журнальный столик. Собираться вместе в гостиной - всё ещё традиция. Семейная традиция. Лимонад с тремя кубиками льда в каждом стакане — освежает после жаркого дня. Он вполне спокоен, а по лицу Тео заметно, что готов упасть на колени и взреветь от безысходности. Понадобилось решить задачу. Понадобилось именно сегодня. Узнаёшь себя, когда что-то необходимо до степени сумасшествия. Получаешь ведь, если надо. Вопреки всему, качает головой, дав понять, что ответ должен найти самостоятельно. Пять минут сын сосредоточенно смотрит в тетрадь, а потом внезапно переключается на тоскующего Каспера. Никакой целеустремлённости. 
– Признайся папа, ты сам не знаешь ответ, – звучит как самый настоящий вызов и взгляд заблестевший, плутоватый, пока ручонки тонут в море мягкой шерсти. Читается любопытство: подействует или нет? Пора выдумывать новый способ? Джун облекается в саму серьёзность и хмурится, однако ничем это не закончилось, потому что Гё с дочерью наконец пришли. Тео вздыхает опечалено, плюхается на диван, прижимает тетрадь к груди и глядит будто пустым взглядом. Актёр растёт. Не подействовало.
Джунки просит всех присесть, сам встаёт посреди комнаты, поглядывает на Хегё. Они, конечно же, всё заранее обсуждали, а теперь самое время сказать детям. Самый действенный способ смахнуть обиду с лица сына и серьёзность с лица дочери — сообщить хорошую новость. 
– И так, кто знает какое сегодня число? Напоминаю! Мы не кричим, а поднимаем руку или колокольчик, если хотим что-то сказать, – школьный колокольчик на столике, и казалось, их всего двое, много шума быть не может — полагать так, значит глубоко ошибаться. В некоторых семьях где детей больше, пять, а то и семь, бывает намного тише и это не утрирование. Просто наши дети особенные. Они пока что согласны и не жаловались, что уютная, семейная атмосфера рушится странными правилами.
– Сегодня двенадцатое июня, – Саран первой успевает потянуть руку и ответить с довольным выражением.
– Что это значит?
– Через три дня папа сделал маме предложение, – бурчит Тео, съезжая по спинке дивана и хмуря брови точно Джун. 
– И какая между этим всем связь? О ваших романтических приключениях мы наслышаны. 
– Милая, обычно в это время мы с мамой устраиваем что-то интересное, не только для себя, для вас тоже. И вот наш сюрприз . . . – замирает, делая миг выжидания до нельзя загадочным и таинственным.  – мы едем на море! 
– Но мы живём возле моря . . . – дочь явно в замешательстве и снова первая отзывается, пока сын обдумывает услышанное. 
– Я не закончил. Мы поедем во Флориду и останемся там на неделю. 
– Мы будем отдыхать в Майами-Бич? – глаза вспыхивают огоньками, Саран подрывается, полностью заинтересованная и восхищённая этой новостью. Джун лишь кивает, позволяя детям выплеснуть искренний восторг и радость, сопровождаемую криками, воплями, громким смехом и пиханием друг друга в плечо, мол ты представь, мы поедем во Флориду!

Милая, ведь я никогда забуду тот день, когда услышал твоё да.

Обязывались отпустить вовремя. Наивно вестись на пустые обещания, когда всё повторяется. Завидная стабильность. На полтора часа дольше составляли план полёта. Прошлые бессонные ночи не проходят бесследно, он валится с ног от усталости где-то в дальних казармах, в самых углах, дабы оставили в покое хотя бы на полчаса. Здесь царствует беспредел, во главе которого невыносимый человек, закрепивший своё положение серьёзными связями. Младшие спрашивают капитана, капитан пожимает плечами, когда командование делает точно так же. Замкнутый круг. Бесконечная цепь, только некоторые звенья постепенно ржавеют. Словно их закинули в школу выживания с весьма суровыми условиями. Глупо было полагать, что станет легче, стало тяжелее, намного тяжелее, нежели вчера. Измученный взгляд опускается на толстое стекло наручных часов. Воспалённое, никуда не годное теперь сознание сообщает, что забыл нечто важное, очень в а ж н о е. Хегё просила забрать Саран после занятий. Опаздывает на два часа. Срывается с места, никого теперь не слыша, не глядя по сторонам, не оборачиваясь, бежит к своей машине. В последнее время не часто это делает, редко видит детей, редко забирает с занятий и даже пропустил, чем именно вдруг увлеклась дочь. Словно начался зловещий сезон, состоящий из частых катастроф, перевёрнутых автобусов, пропавших без вести и тех, кого отстранили, а, следовательно, кто-то должен взять больше работы на себя. Бешенный ритм, незаметно пролетающая мимо тебя жизнь, огромное количество задач, накапливающихся в голове и на рабочем столе, в виде толстых папок. Хочется, как никогда сильно остановить вращающуюся планету, остановить мир, который определённо сходит с ума. Хочется остаться дома, отправиться с детьми в кафе, провести вечер с женой. Всё сводится к тому, что бежишь сломя голову, заводишь автомобиль и трогаешься с места, торопясь исправить непоправимое, что едва ли возможно. Время не вернёшь, полчаса недостаточно, чтобы отоспаться за несколько ночей. Есть ли причины любить эту жизнь, когда она становится сплошной работой и грустными глазами любимых людей?

Стены детского центра выкрашены в светло-лимонный, разрисованы крупными, мультяшными цветами. Лёгкие, приятные, пастельные тона. Сияющие от чистоты полы, аккуратно разложенные по местам, полкам и шкафам игрушки. Персонал завершает свою работу, покидает помещение, внутри которого сладковатый аромат. Детский аромат. Джун вынимает телефон из форменных брюк — отключен, вероятно, разрядился. Очередной, роковой день и однажды, один такой день станет последней каплей. Идёт по коридору, шаг широкий, солдатский, только внутри необъяснимый страх зарождается. Страшно, потому что опоздал надолго, страшно, потому что телефон разряжен, страшно, потому что в последнее время ощущение, словно всё держится на тонкой нити. Не выдержит. Оборвётся.
Слышит детский плач, ускоряется, доходя до последней двери по прямому коридору. Облегчение и новый груз на плечи в один миг, когда видит свою дочь, в слезах. Девушка приятной наружности, присела на корточки перед девчушкой, пытаясь успокоить. Сама обеспокоена, чуть сдавливает детские плечики, тихим, спокойным голосом что-то объясняет. 
– Папа забыл обо мне! Почему папочка не приходит? – плач навзрыд, ясно что неконтролируемая истерика, испуг нешуточный. Сердце рвётся на куски этим громким плачем. 
– Саран . . . – улыбка — необходимость, жалкая попытка скрыть самого себя, но ребёнок почувствует, стоит только шаг сделать к нему. Она оборачивается, внезапно утихает и раскинув ручонки, подбегает к нему, а он подхватывает на руки, крепко прижимает к себе. 
– Прости, прости родная, папа очень виноват, – не представляешь даже насколько виноват, и ему безмерно жаль. Покачивается, убаюкивает словно, проводит ладонью по гладким, чёрным волосам, целует в висок. 
– Извините, я . . . – он хотел извиниться перед девушкой, которая, по всей видимости, одна осталась во всём центре, ведь ребёнка не оставишь. Уже довольно поздно. 
– Не стоит, – перебивает добродушной улыбкой и приятным, совершенно спокойным голосом. Саран шмыгает носиком, находит на шее серебряные цепочки, держащие опознавательные жетоны. Для полного успокоения ей необходимо занять чем-то свои ручки и внимание. 
– Я пыталась объяснить ей, что вы не могли забыть, но она была уверена в обратном. А ещё звонила вашей жене, она не взяла трубку.
Удивительно как всё не складывается, удивительно всё идёт не так, всё наоборот, словно перевёрнутый мир. Задержки на работе, разряженные телефоны, кто-то не берёт по каким-то причинам трубку, другой забывает о чём-то важном, каждая мелочь дорисовывает мрачную картину. Будто вселенная ведёт вас к самому худшему исходу и делает для этого всё, на что способна. Только появляется просвет в сплошном, затянутом небе — она торопится залатать дыру. Ощущение обречённости неожиданно сроднилось с тобой. 
– Что я могу сделать для вас?
– Ничего, главное, что Саран успокоилась. Она такая прелестная у вас.   
– И всё же . . . 
– Посмотрите сюда, сегодня она слепила из полимерной глины самолётик, я ей помогала, но задумка принадлежит полностью вашей дочери.
Теперь хотя бы знаешь, чем увлеклась твоя дочь. Лепкой.
– Можно забрать? – тянет руку, другой крепче придерживает дочурку, а на раскрытой ладони приземлился крохотный, голубенький самолётик с красными крыльями.  Саран поднимает голову с отцовского плеча, сосредоточено смотрит на своё творение, вдруг одаряет двоих взрослых солнечной улыбкой.
– Я подвезу вас к остановке, не отказывайтесь. А это папа возьмёт себе, хорошо?
Дочь кивает, обхватывает покрепче шею и прижимается, не желая сползать с рук. Нежелание совершенно обоюдное. Джунки не желает отнимать от сердца излечивающее тепло, особенно теперь, когда чувствует себя очень виноватым, когда детское личико в горячих слезах до сих пор перед глазами. А она до сих пор шмыгает носом. Ты знаешь, милая, папа очень любит тебя. Папа что-нибудь обязательно придумает. Теперь в крепко сжатой ладони, голубенький самолётик, как напоминание, как выражение её собственной любви. Своими ручонками и крохотными пальчиками дочурка сделала это для своего бессовестного папы. Должно быть, очень обидно, когда стараешься, а о тебе впервые з а б ы в а ю т. 

– Спасибо, господин Сон, доброй ночи. Пока-пока, Саран! – девушка машет рукой, улыбаясь невероятно ярко и открыто, прежде чем захлопнуть дверцу. Теперь довольный, счастливый ребёнок ёрзает в своём кресле, сжимает кулачки, задумываясь на секунду. 
– Папа! Хочу шоколадку с орешками, – забавно выпячивает нижнюю губу, трясёт кулачками и глядит в его сторону весьма требовательно. Не изъявляет своё желание, а требует, настойчиво и упорно, не думая даже отступать в случае отказа. Хитренький лисёнок словно догадывается, что папа готов сейчас исполнить любое желание, дабы она забыла о тех двух, кошмарных часах ожидания. На очередном светофоре он оборачивается, вглядываясь в её напухшее, румяное личико. Без вариантов. Выговорить нет выше оставшихся сил. 
– Тогда мы вернёмся домой поздно, мама будет волноваться.
– Позвони маме . . . 
– Телефон разрядился. А если я не взял наличные?
– У тебя есть карточка . . . 
– А если карточку не примут?
Саран погружается на несколько секунд в раздумья, сердито хмурится и стукает ножкой о сиденье. Вероятно, она очень хотела шоколадку с кедровыми орехами, а Джун невольно вспоминает то время, когда мог быть разбужен посреди ночи, отправлен в круглосуточный супермаркет, или они вместе туда отправлялись, дыша свежим, морским воздухом. Улыбка произвольно ползёт по лицу, остатки тех трепетных чувств ещё пробуждаются где-то внутри, когда ожидали своё первое ч у д о. Я так скучаю по тебе, Гё. А теперь ваше чудо усиленно раздумывает как быть, если не примут кредитную карту. 
– Поедем в другой магазин.
На самом деле, всё невозможно просто у детей, всё решается и нет нерешаемых задач. Город полон магазинов и шоколадок, даже автозаправок, если вдруг закончится бензин. Детской простоте можно позавидовать, правда?
– Как легко ты разводишь папу, принцесса.
Сегодня она точно принцесса, в лёгком, белом и пышном платьице, по которому рассыпались красивые цветы. Джун опускает стекло, впуская летний вечер внутрь салона со всеми его городскими огнями, потомком свежего воздуха и запахом моря.
Оставляют синенькую машину на паркинге. Саран хватается за руку Джуна и совершенно довольная, топает за ним вприпрыжку. Грузные, металлические двери расходятся в стороны, пропуская внутрь большого торгового центра. Подхватывает её под руки у эскалатора, опускает на одну из движущихся ступеней, потому что самой ещё сложно уловить нужный момент. Завороженно глядит как отрываются от первого этажа, сквозь прозрачное ограждение. Будний день, длинные очереди. Супермаркет охвачен гулом, голосами, классической музыкой на фоне, и бесконечным движением. Дочка прикладывает указательный палец к губам и удивительно шустро ориентируется, отпуская его руку. Остаётся успеть ухватиться за корзину, поторопиться за ней, пока не нанесён ущерб на немалую, кругленькую сумму.
Принцесса в белоснежном платье застывает перед стеллажами, забитыми сладостями и разнообразием шоколадных плиток. Пожалуй, одной шоколадки с орешками будет недостаточно теперь. Опускает ручонки на пышную юбку, хлопает очаровательно-кокетливо длинными ресницами, разглядывая разнородные упаковки.
– Боюсь мы здесь надолго, – становится рядом, изображая серьёзность и озадаченность, которые целиком охватывают Саран. Тянет ручку, тычет маленьким пальчиком на самое желанное в данную минуту. По глазам читаешь, словно нет ничего более искомого и долгожданного, только эта плитка пористого шоколада. Джун снисходительно улыбается, покачивает головой, поднимая её на уровень стеллажа, изобилующего самым разным шоколадом с самым разным наполнением. Тянет одну плитку, внимательно осматривает, крутит в руках, после чего возвращает на место и тянет другую, в которой каждый квадратик наполнен банановым йогуртом. 
– Ты никогда не любила банановый йогурт, – подмечает, выгибая бровь. Однажды ей понадобилось перевести все четыре баночки йогурта, после чего оставалось только выбросить, а другим разом отправленный в рот, кусок торта с банановым кремом оказался снова на блюдце. Однако сейчас Саран настаивает на своём, глядит на Джуна и сердито хмурится. 
– А я хочу! – как никогда убедительно, словно этим хочу можно зачеркнуть всё, что было переведено со вкусом банана. Впрочем, это же умилительное хочу и нахмуренные бровки вынуждают согласиться, цена не так уж велика.
– Одна для меня, – важно проговаривает.  – Одна для мамы, – неспешно вытягивает плитку молочного с печеньем и прижимает к 'сердцу'.  – Одна для папы . . . – ещё медленнее, а лепет утихает и становится каким-то осторожным, словно боится, что окажется сейчас где-то внизу. Он наблюдает с искренним любопытством, ведь любопытно, на сколько плиток и осознания что невозможно получить всё сразу, хватит Саран. Когда-то ей довелось уяснить, сквозь серьёзные объяснения и громкий плач, что существуют границы и тянуть с полок всё зацепившее интерес нельзя. 
– И всё? – вскинув бровями, сверкает озорством в глазах. Задумалась, прижимая к себе все три плитки и опуская взгляд, который прикрывают длинные реснички. 
– Братику нельзя . . . – тихо-тихо, даже огорчённо, смотря грустно на отца. 
– Возьмём для него йогурт? 
– Да! . . . я тоже хочу йогурт . . . с вишенкой!
А потом полчаса, точно не меньше, они стоят в длинной очереди, прислушиваясь к играющей на фоне, классике.

Неисправимая.

Солнце таит шариком персикового мороженого, разливается в черничном джеме, а сверху выливается янтарный, полупрозрачный сироп. Приглушённый шум проскальзывает внутрь салона авто: оживлённые разговоры, смех, чьё-то свободное пение, чьи-то возгласы и восклицания. Палитра эмоций, которыми заляпан мир снаружи. Раскрепощённые подростки, счастливые дети, люди, стремящиеся к желанным победам. Мелькают сиреневые и жёлтые воздушные шары, розовые облака сахарной ваты, лопаются о стекло окна мыльные пузыри. Второй час пошёл, он листает ленту новостей, всё ещё влюблённый в свободные, белые футболки и самую удобную обувь в мире [кроссовки]. Терпение подползает к определённому пределу, начинается ёрзанье на сиденье, постоянное подглядывания на часы, короткие взгляды в окно. И наконец-то, показывается грациозная фигура и удивительно стройные ноги, чёрные волосы, собранные в конский хвост и рюкзак, болтающийся за спиной. Неспешно приближается, словно доигрывает с его терпением.
– Привет! – подкрадывается ближе, чмокает в щёку, а Джун морщиться от резкого запаха малиновой жвачки и это не последнее, что ему не приходится по душе. Когда дочь надувает и лопает пузыри — это действительно невыносимо. Ты невыносимый.   
– Почему так долго? Говорила в шесть освободишься, – на неё не смотрит, выглядывает, мысленно проклиная какого-то незнакомца за неправильную парковку. 
– Ты забыл, как оставил меня в детском центре?
– А ты откуда помнишь? – удивляется всерьёз, не разобрать, её превосходной памяти или злопамятству, когда это выгодно.
– Мама рассказывала, – пожимает плечами, следит заинтересованно за мимо проходящими компаниями, состоящими из одних подростков лет пятнадцати-шестнадцати. 
– Спустя двенадцать лет я могу перестать чувствовать себя виноватым. Какое облегчение! Как прошла репетиция? 
– Расскажу, если купишь мне шоколадный коктейль . . . и маффины, я очень хочу шоколадные маффины, – требовательный тон, кажется, вовсе не изменился спустя двенадцать лет. Она деловито скрещивает руки на груди, смотрит на дорогу пристально. 
– Пап, а когда научишь меня водить?  – выдаёт совершенно внезапно и зная Саран, не дурачиться, а всерьёз спрашивает. Пятнадцатилетняя девчонка. Впрочем, ты родился в Штатах, а там машины водят с тринадцати. Не официально, правда.   
– Давай остановимся на маффинах. Годы идут, а ты всё так же умело разводишь меня.
– Это ещё не развод, хочешь покажу настоящий раз . . .
– Нет! Позже.

Они очень похожи, оба в белых футболках и кроссовках, оба серьёзные и задумчивые. Саран постукивает ногой в такт играющей поп-музыке на фоне, растворяется взглядом и всем вниманием в окне, за которым плывёт летний вечер, сияющие разноцветными, городскими огнями. Джунки делает заказ, возвращается с подносом, заглядывает ей в лицо — не срабатывает. Глубоко задумалась. Должно быть, подросткам есть о чём подумать и в какой вышине, залитой розовыми облаками, полетать.
– Так . . . как порепетировали? – первым начинает разговор, ставя возле неё высокий, прозрачный стакан с холодным коктейлем. Отвечает не сразу, отрешённо глядя на стакан и три маффина, уместившихся на белоснежной тарелке. 
– Знаешь, пап . . . – начинает порывисто, умолкает, поджимая губы нежно-розового оттенка. Джун хорошо знает свою дочь, знает, что порой от него требуется терпеливое молчание, пока сама не решится высказаться.  – Давай маме и Тео возьмём, нехорошо забывать о них, – ловит губами трубочку, раскрывает шире свои красивые, сияющие глаза, бесконечно напоминающее ему Гё. Я смотрю на нашу дочь и вижу тебя, милая.
– Ничего не хочешь сказать? 
– Я люблю тебя, – хохочет тихонько, скрещивая указательный и большой палец — сердечки посылает. Невероятно сложно вывести на откровенный разговор подростка, сложно доказать свой искренний интерес и нежелание упрекать в чём-либо. Саран тоже читает по глазам, тоже понимает, что облегчение накатывает после открытых бесед. 
– Я чем-то не понравилась тренеру, может не стоило ввязываться в это, а? Всё, что я делаю, попадает под жёсткую критику. Что не так? Они зовут меня чрезмерно чувствительной. Разве это так? Я никогда не была неженкой, не ныла, в отличие от Тео, и почему мне всё даётся так непросто? 
– Милая . . .
– Я устала! Невыносимо всё держать в себе, и к чёрту фестиваль.   
– Ты сделала слишком много, чтобы отступать сейчас назад. 
– Мама говорит 'никогда назад', знаю, но я не хочу больше . . . н и ч е г о. 
– Когда-то мне тоже казалось, что я устал и жизнь невыносима, казалось нет выхода, помимо этого, на мне была ответственность за многое. Милая, я вижу, что ты хочешь, нужен только рывок. Забудь обо всём и делай то, что хочешь, а с меня группка поддержки. 
– Орущие солдаты? Я не против, будет чем похвастаться. Хочешь послушать песню, утром скачала, мне ужасно нравится, – протягивает сиреневый наушник.  – Не думай, что я согласна продолжать. А если будешь брать для них слойки с вишней, мне тоже возьми.


Кажется, Саран грезила о шоколаде с орешками, а теперь крепко держит в ручонке вишнёвый йогурт и напрочь отказывается отдавать папе, положить в пакет или хотя бы, рядом на сиденье. Подъезжают к дому, Джун подхватывает дочурку на руки, забирает пакет из багажника и невольно переводит взгляд на светящееся окно, прикрытое полупрозрачной занавеской. Ему предстоит объясниться и мысли, возникающее в голове больше походят на жалкие оправдания. Ты не любишь оправдываться. Переступает порог, прикрывает дверь, Саран мгновенно выскальзывает из рук и мчится на кухню, дабы достать ложку и выбрать все вишни из йогурта. Шелестящий пакет опускается на столешницу. Он совершенно нежданно ощущает прилив усталости, желание опустить руки и свалиться с ног на кровать. Он не помнит, какое завтра число, голова снова в стальных тисках, глаза побаливают.
– Сначала вымыть руки, – напоминает ребёнку, который чуть было не полез пальцем в розоватую, сладко-кислую массу. Метеорчиком вылетает из кухни, прямиком по коридору и в ванную комнату, потому что там можно вполне самостоятельно вымыть ручонки. Должно быть, Тео спит, потому что в доме очень тихо, тихо до прихода Саран, конечно же. На кухне появится Гё вскоре и Джун из последних сил растянет губы в улыбке. 
– Прости, телефон разрядился, – вынимает из кармана, оставляет на столешнице возле пакета и отчего-то не решается сделать шаг в её сторону.  – Меня задержали, поэтому Саран забрал чуть позже . . . – чуть позже? Нет-нет, говори как есть.  – спустя два часа, но с ней остался воспитатель . . . всё хорошо, – мысли путаются, язык заплетается, мозг отказывается формировать понятные предложения и доносить верно информацию. 
– А мы были в магазине! – выдаёт дочь, хлопая в ладоши, теперь чистые. Карабкается на стул, берёт маленькую ложку и принимается уплетать йогурт с огромным удовольствием. 
– Мы купили всем по шоколадке и йогурты для братика. Мамочка, ты любишь шоколадку с печеньем? – не будь столь важного занятия, как поедание чего-то вкусного, слов в минуту вылетало бы намного больше. Саран — маленький генератор чего угодно, пожалуй. И всё же, облегчение в том, что она забыла о своих слезах и обиде на папу. Можно считать, вина пока заглажена, только бесконечности у этого способа не существует. Есть предел. Ты не догадывался тогда, что стоишь у самого края, что тёмная пропасть раскрыла свою пасть и дышит тебе в затылок. Ты даже забыл, какой завтра день.
– Прости, мы заставили тебя волноваться, – виноватая улыбнётся, взглядом коснётся полностью довольной дочери, подойдёт ближе к Хегё. А стоит лишь подойти ближе и магия — теряешься в глазах за одно мгновение, смотришь тёмными глазами, проникновенно и тоскливо. Тоскуешь? Хочешь видеть эти глаза, хочешь видеть детей, хочешь, пожалуй, впервые, чтобы всё было как р а н ь ш е. Рука нерешительно поднимается, чуть подрагивает, и всё же касается ладонью щеки, большим пальцем нежно проводит линию, обнажая свою душу через взгляд. Измученный и скучающий, разбитый. Не один ты у с т а л
– Схожу в душ . . . маслом неприятно пахнет, наверное, – сиплый, тихий голос вовсе глохнет, рука соскальзывает, он отводит взгляд и проходит мимо. Завтра какой-то особенный день?"
 
 
завтра у нас не будет.
завтра по отдельности.

 
Четырнадцатое июня. Половина шестого. Вибрация под ухом. Пересилив себя, раскрывает глаза, фокусируется на тексте сообщения, который расплывается по буквам. Оборачивается, тянется к ней, целует в висок, замирая на пол минуты. Более времени н е т. Жалкая половина жалкой минуты и это всё, что ты можешь ей дать. 
– Прости, любимая, – от собственного прости тошно, от себя самого т о ш н о. Начинаешь чувствовать, что всё катится к чертям. Поднимается. Пять минут на душ, три минуты на одеться, завтрак где-то по пути. Торопливо спускается по лестнице, не замечает, как громко хлопает дверь за спиной. Перед домом служебный автомобиль. Не явишься сам, за тобой явятся и заставят. У него есть совсем ничего, вечера, когда уставший, утро, когда не успеваешь заглянуть в детские, не успеваешь рассмотреть её лицо, не успеваешь прижать к себе и получить свою дозу необходимого для жизни, тепла. Не успеваешь. На душе тягостно. Сердце еле бьётся, сердце свинцовое. Пора. 
– Почему прислали машину?
– Потому что дозвониться никто не мог. Плохо выглядишь, случилось что? 
– Нет . . . нет, просто у меня чувство, Хун, будто сидим на пороховой бочке. Этот взгляд мне знаком . . . этот взгляд . . . – когда-то я видел этот взгляд. Утро даже не пахнет летом, сумрачное, угрюмое, окутанное грязной синевой. Утро с запахом смазочного масла и дыма. Утром с запахом американо и сэндвича с листьями салата. Ненавистное утро. Гудение старенького двигателя. Шею холодят цепочки, рука нащупывает в кармане что-то маленькое и непонятное. Вынимает голубенький самолётик, запросто уместившийся на ладони. 
– Что за прелесть?! – неожиданно восхищается Чихун, словно норовит подбодрить друга. Джун горько усмехается, один раз, второй, усмешки осыпаются горечью и жуткой обидой. Взрослые тоже обижаются. Взрослые тоже хотят справедливости.   
– Она думала, что я забыл о ней . . . моя дочь так думала. Что с нами будет дальше? – впервые голос так предательски дрожит, впервые, когда не имеешь права быть слабым. Ты не должен знать, что такое слабость, когда носишь форму. На тебе ответственность. За жизни многих. 
– Да брось, что изменилось?  Мы работаем, как работали всегда. 
– Нет! Определённо нет, я схожу с ума, потому что не могу выспаться. Не помню, когда в последний раз чувствовал себя нормально. Я не вижу жену и детей, упускаю многое из их жизней, а ведь семья — тоже моя ответственность. Многое изменилось.

Десять дней. Десять дней вдали от цивилизации. Никакой мобильной связи, только рации, шумящие наушники. Десять дней, тяжёлых и невыносимых от одной лишь мысли а вдруг что-то случилось, словно его отцовское сердце отзывалось, подсказывало, навевая волнение, словно знало, что где-то дочь с г о р а е т. А вместе с ней сгорело время, сгорел и он, и медленно это пламя подползает к их семье. Где-то вдали, посреди заснеженных гор Валье Невадо пропала без вести группа южнокорейских туристов, и где-то вдали, десять дней спасательный вертолёт кружил над их острыми верхушками, заплывшими пушистыми облаками. Новость разлетелась по редакциям, газетам, лентам новостей и тв. Команде спасателей удалось разыскать пропавших, отважных туристов, которые не побоялись столь опасного маршрута. Пять из шести. Один погибший, замёрзший и не выдержавший столь суровых условий. Однако он эгоистично размышлял о своём изо дня в день, прочёсывая один и тот же путь, всевозможные маршруты, не задумываясь о людях, которые могли вовсе лишиться надежды. Он садил на более ровных площадках вертолёт и отправлялся в горы, заваленные кое-где снегами, в других местах встречались подтаявшие ледники, где-то снега вовсе не было и перепады температуры весьма заметны. Лето и зима перекликаются здесь. Они не имели возможности и права вернуться в город, пока не разыщут без вести пропавших и они это сделали. А что надо чувствовать? Гордость? Радость? Представиться героем? Джунки улыбался весьма сдержанно, избегал рукопожатий и благодарностей, чрезмерно эмоциональных. Откровенно говоря, ему было не до этого, не до жизней, которые спас. Жизнь бесценна. Каждая жизнь — это нечто невероятно; это истории, чувства, воспоминания, знаменательные и не очень события, множество крохотных моментов и частиц; это дыхание и раскрытые глаза, видящие, познающие мир. Впервые машинально, впервые как программа, и даже сердце не замерло, когда взлетал. Он ничего не чувствовал. Ничего, кроме необходимости вернуться в город и проверить мобильный. Пропущенные и входящие сообщения. Джунки узнаёт, что их дочь заболела и серьёзно, не обычной простудой. Саран редко болела. ОРВИ? Сердце болезненно сжимается лишь от одних картин, которые услужливо рисует воображение. А сознание воспалённое, душа измучена, истерзана бесконечными мыслями, домыслами, догадками. Пора заканчивать. Через час взлетел вертолёт. Домой.

как будто в очередь мы встаём за счастьем.
очередь длинная.

Я не люблю покидать вас надолго. Я не люблю, когда наши дети болеют. Я не люблю опаздывать, не люблю взваливать весь этот груз на твои плечи. Я не люблю трусость. Я ненавижу, когда всё оборачивается такой неприглядной, мрачной стороной - ты этого не заслуживаешь. Я не люблю оправдываться, не люблю объясняться, ибо считаю правильным действовать молча. Я не люблю извиняться и сожалеть. Я не люблю кофе. Не хочу дойти до того, что произнесу что-то вроде я не люблю эту жизнь. Жизнь влюбляет в себя тобой, нашими детьми и чаем, который ты завариваешь превосходно, как никто другой. Позвольте мне любить жизнь.

Не переодеваясь, не оставляя какого-либо отчёта, он одалживает одну из служебных машин, потому что такси ждать слишком долго. Только не ж д а т ь. Прошло десять дней. Десять ужасных дней. Сердце колотится, его колотит, пальцы крепко цепляются за руль, скорость вот-вот достигнет максимальной и надо бы сбавить на городских дорогах. Он не звонил, не писал сообщений, ничего не сделал, он только вернулся и сразу кинулся к машине. Времени нет даже на это, на недолгий звонок, на короткое смс. А вдруг она ещё не поправилась? Представляет всё это: Хегё, которая по своей натуре, способна чрезмерно волноваться, Тео, который ещё совсем мелкий и требует особого внимания, беспорядок, который мог царить в доме эти дни. Без него. Без чьей-либо помощи. Словно он нарушает одну клятву за другой, когда-то данную ей перед всеми. Ты тоже волнуешься непомерно. Быть может, всё не так плохо, как рисует воображение? Толстые шины скрипят по асфальту, свет фар гаснет, выбегает, ловя себя на том, что забыл о ремне безопасности. К чёрту. Дверь нараспашку. Забегает, осматривается по сторонам. Безнадёжно утопает в разбушевавшихся эмоциях. Не конец света. А похоже.
Как только находит Гё, приближается порывисто, на этот раз решительно и обнимает очень крепко, очень отчаянно. Прижимает к себе, жадно впитывая родное тепло и аромат, вбирая всё то, чего недоставало в последнее время. 
– Не предупредил, снова, знаю, – низкими тоном, сипло.  – Я спешил к вам, не мог . . . – сглатывает ком, подступающий к горлу.  – не мог терять время, – оно слишком ценно, а то и бесценно нынче. Тема времени вновь актуальна. Обхватывает руками сильнее, склоняет голову к её плечу, скользит ладонью по спине, безумно соскучившийся. 
– Я так люблю тебя, так люблю . . . я не могу без тебя, это невыносимо . . . – лихорадочно повторяет, срывается на хриплый шёпот, ломается прямо перед ней, всё крепче прижимая к себе, всё больше чувств выплёскивая в объятьях. Я не могу жить без тебя, впрочем, ты знаешь. Слишком пафосно прозвучит? Если сгорать, то в твоих руках. Если умирать, то в твоих руках. Если страдать, то с возможностью украдкой наблюдать за тобой.
– Как она? Ей лучше? – отстраняется. – Гё, милая, тебе было . . . очень непросто, да? – обхватывает ладонями её лицо, всматривается в её глаза, отражая в собственном взгляде непомерную, неизмеримую любовь. Единственное что он может в такие моменты — любить. Он целует обветренными, сухими губами её руки, целует горячо. Он боится лишь одного — потерять её, потому что тогда потеряет всё.

Осторожно приоткрывает дверь, просовывает голову в образовавшуюся щель, мгновенно находя дочь на кроватке. Чёрные, чуть запутанные волосы рассыпаны по нежно-голубой подушке, глазки, сияющие синим светом, внимательно смотрят в экран планшета и одна ножка ритмично покачивается. Тыкает пальчиком, прикладывает к губкам и снова тыкает, хмуря бровки. Пожалуй, Джун слишком незаметный и бесшумный, потому что боялся нарушить её покой или ранний сон. Второй этап, самый опасный и острый, этап обострения позади. Третий характеризуется снижением температуры, мокрым кашлем и обильным насморком, потому дочурка шмыгает своим маленьким носиком время от времени. Не решается двинуться с места, застывает в проходе до момента, пока Саран сама не заметит. 
– Папа? . . . – словно не веря, словно явился сказочный герой, огромное изумление в больших, детских глазах. Улыбается полностью искренне, особенной улыбкой, которая была создана, кажется, лишь для этого чудесного создания, не верящего что ты вернулся. Услышь он её папа сквозь беспокойный сон и жар — сердце точно не выдержало бы, разбилось на мелкие осколки. Такие уж мы странные родители, не можем стерпеть страданий наших детей. Для нас это нестерпимо. Немыслимо. Садится на край кроватки, склоняется, губами касаясь лобика. Тепловатый, теплее обычного. Благо болезнь отступает. 
– Папочка! – поверила. Приподнимается, падает в отцовские объятья, мгновенно находя удобное положение, умещаясь уютно. Трётся щекой о форменную футболку, просто папа очень спешил и не успел переодеться даже вернувшись домой. Ему необходимо угомонить своё гулко и быстро колотящиеся сердце, своё бурное воображение. Необходимо убедиться, что всё х о р о ш о. Прости милая, папы так долго не было рядом. Нежно обнимает дочь, пускает пальцы в её гладкие, пахнущие детским шампунем, волосы. 
– Ты молодец, ты справилась, умница, девочка моя, – целует в макушку, прикрывая глаза на мгновение, пока носом не шмыгнет. Она, должно быть ещё многого не понимает, однако она умеет бороться. Она ещё тот б о е ц. Она наше чудо, Гё. Необыкновенное. Наше. И я всё ещё безмерно благодарен тебе за неё, родная.
– Ты больше не будешь уезжать? Не будешь? – посмотрит умоляюще, выбираясь из тёплых объятий. Посмотрит, заставляя вздрогнуть, заставляя сжаться всем внутренностям, измученному сердцу. Прозрачная пелена на глазах. Сморгнёт. Рядом лежит носовой платочек, молча протягивает руку, подносит к её носику, осторожно протирает, дабы нежная кожа не раздражалась от частых касаний. 
– А ты не будешь больше болеть? Когда ты болеешь, мы очень переживаем с мамой, – она закашляет, захнычет тихонько, искривляя своё маленький ротик.  – Точно, надо выпить сироп. Ты же любила сироп, он сладкий, – где-то на тумбочке небольшая бутылочка и пластмассовая ложка. – Знаю, малыш, бывает и от сиропов плохо, но ты же хочешь выздороветь. Я очень хочу, на самом деле, – важно кивает, подносит к искривленным губам ложечку, наполненную тёмным, густым сиропом с ягодным ароматом. Саран выжидает с минуту, нехотя раскрывает рот и проглатывает забавно морщась. 
– Наша Сарана молодец! Не вкусно? Тебе не нравится? Брось, я бы предпочёл это горьким лекарствам, – улыбается во всю ширь лица, убирает большим пальцем капельки из уголков губ. – Давай сходим теперь к твоему братику и спустимся в гостиную, мама, наверное, заварила чай.

Определённо точно Тео подрос и потяжелел, только тяжесть очень приятная на руках. Джун подкидывает малыша, полностью уверенный в том, что поймает, а ему нравится — хохочет. После подкидывания весёлые самолётики по всей комнате, Саран бегает по пятам, прыгает и хлопает в ладоши, радуясь абсолютно всему, что происходит. Ему нравится пыхтеть в мягкий животик, гримасничать, покачивать карапуза на руках и прислушиваться к мягкому лепету. Первые попытки что-то сказать на языке, чуть приближённом к понятному. Всё равно не разобрать, сплошные звуки, но детские голоса он безумно любит. Они в сердце, они в памяти, они в голове звучат, когда не рядом. Поиграв с детьми, всё же спускаются, Тео пускает слюни на всю ту же футболку, Саран, от накативших эмоций, чуть не приземлилась с предпоследней ступеньки на пол. Удержалась. Теперь они размещаются на диванчике и через некоторое время малыш тянется на пол, находит свои игрушки в каком-то углу, удивительно спокойно заигрывается с сестрой, шмыгающей носом постоянно. Джун осторожно приобнимет Гё за плечо, держа чашку любимого чая на коленях. Не хотелось говорить уже ни о чём. Не хотелось вспоминать, что б ы л о. Пусть никто не знает, что будет завтра. Не повторился ли это снова.

Вы не знали, что тот вечер один из последних, спокойных, дышащих умиротворением.
Вы не знали, что находитесь где-то на грани, перед чертой и рай полетит в пропасть, затеряется.
А кто-то зловеще нашёптывает, нашёптывает . . .

0

3

Пролог
Свет. Камера. Мотор. Взгляд на миловидное лицо ведущей пятничной передачи. Вежливая улыбка на не менее вежливую и даже вроде бы заинтересованную улыбку. Руки как-то невольно сцепляются в замок, как-то неосознанно подушечка большого пальца с уже порядком зажившей царапиной \не совсем удачное использование терки\ касается прохладной поверхности позолоченного обручального кольца. Сборится юбка, пальцы ухватываются за образовавшуюся складку. Ведущая улыбнется чуть шире, на этот раз ободряюще. Где-то за массивными спинами операторов с камерами и каменными лицами затерялась фигура Тэ, которая поглядывает на Ге, лицо остается непроницаемым, но за столько лет знакомства научилась ее прочитывать.
«Что ты смотришь на нее как кролик на удава?» - глаза подруги сияют насмешливым янтарным блеском.
«Не чувствую себя настолько значимой» - Ге едва-едва передергивает плечами, улавливая взглядом красные огоньки камер и припоминая примерный заранее подготовленный сценарий.
Диванчики в студии вроде бы мягкие, цвета кофе с молоком, кресло для ведущей, которая после приветственной речи для телезрителей, которую, впрочем знают наизусть все преданные фанаты вечерней программы, сядет напротив. Тебе отчего-то хочется закинуть ногу на ногу, но это будет крайне неуместно — твои дурные привычки неисправимы. Коленка дернется, кожей почувствуешь улыбку Тэ. «Это ты общаешься с журналистами словно заправская кинозвезда, Тэ. Не я».
— Добрый вечер. С вами Чон Сэ Ра и вы смотрите нашу передачу «Герой нашего времени». Сегодня у нас особенно приятный гость.
Ге позволит себе улыбнуться чуть шире, все равно беспокойно поерзает на диване отчего труды местных стилистов пойдут насмарку — мнется.
Краткий обмен любезностями за который ей успели припомнить прошлые появления на экранах и определенную славу в социальных сетях. Ге кашлянет в кулак, вспоминая забавную до комичности беготню по улицам, коридорам и прочему. Воспоминания отдают запахом мандарин. Воспоминания имеют свой запах т о ж е. Но вслух ты скажешь сторожное: «Это было очень необычно».
— С вашей внешностью вы могли бы стать актрисой, Сон Хе Ге-щи, - заметит ведущая после череды вопросов из серии «что изменилось с тех пор?» \на которые хочется ответить — в с ё\. Усмехнешься. Усмешка выйдет чуть кривоватая, осознавая это поспешно меняешь выражение лица обещая держать себя в руках \и свою мимику тоже\.
А перед глазами девочка с вечно коротко «под карэ» подстриженными волосами и челкой, которая лезла на глаза. Вечно в чем-то испачканная, вечно с синяками на коленках от падений с деревьев или неудачного перелезания через забор. Девочку, которая бегала по пятам за отцом, таскающего с небольшого рыбацкого суденышка посудины с рыбой и не отстающая от него до самого рыбного рынка. А потом противные мальчишки соседские говорили: «Рыбой пахнет» и морщили курносые носы. Ге не чувствовала запах рыбы, слишком свыкшаяся с ним дома и в ресторанчике, где на сковородках мать умело разбиралась с рыбой и овощными блинчиками. И тем не менее может быть именно то них залезала на деревья, откуда открывался занятный вид на крыши малоэтажного района Пусана и синеющее вдалеке серовато- прозрачное м о р е, куда отец уплывал каждый день. Ты не была девчонкой-сорванцом, которую принимали бы в свои игры мальчики, но и не была аккуратно сложенной девочкой, которая могла бы играть в «дочки-матери» сутки на пролет. А с дерева открывался вид на горизонт. И девочка порядком несуразная раздумывала что находится за ним \как оказалось позже за ним был т ы\.
Вспоминает девушку, студентку маленького ростика, неожиданно хрупкую, порядком неугомонную. Совершенная неудачница в плане отношений. Если волосы и отрасли, то об актерской внешности не приходилось задумываться — иначе почему все парни так просто ее бросали, создавая и в без того волнительной душе все больше и больше комплексов. Ты никогда не считала себя красивой, а один человек постоянно умудрялся твердить упрямо: «красивая».
Поводил носом и говорил пахнет морем.
Смотрел и говорил улыбаясь только так, как умеет он: «Ты красивая».
Я не Джулия Робертс и на Орманд с Хепберн не потяну. Он не Ричард Гир. Лучше.
А теперь чужие люди говорят. Актриса.
— В свое время я была поглощена идеей покорения кинематографа. Даже записалась в летнюю школу в Америке в шестнадцать. Но я потерпела поражение, как выяснилось актриса из меня посредственная, а моей лучшей ролью за все то время стала роль… кажется это был персонаж у которого была всего одна фраза. И потом я беспокоюсь. Я и сейчас то сценарий с трудом вспоминаю, а что было бы с дорамами…
Шутишь и лукавишь. Твоя память отменна. И порой слишком. До болезненности образов, тона голоса, взгляда и запаха. Невыносимо.
— Зато благодаря этой неудаче вы покоряли множество стран иным образом. Я думаю это вполне честный обмен.
И дальше по сценарию, дальше о том, о чем могла бы говорить бесконечно и без бумажки. Бесконечные истории, в которых аккуратно и незаметно обходишь л и ч н о е.  Плечи немного расслабляются, а ведущая берется за импровизацию, будто почувствовав легкую волну беседы \нет, пожалуйста давайте следовать сценарию, мне не по себе\.
«Сейчас вы оставили практическую деятельность?»
«Сейчас я оставила любую деятельность и немного сменила работу. Быть мамой знаете… не так уж легко. Особенно, когда одному годик, а другому четыре».
«Вас отмечали как очень перспективного молодого специалиста. Не жалеете?»
«Ну, я и не ухожу на покой. Я вернусь к преподаванию, диссертации. У меня есть семья, понимаете? В свое время я решила для себя, что нет и не может быть ничего ценнее. А я хорошо разбираюсь в ценностях».
И не свой голос, чей-то чужой, хриплый и надтреснутый сообщит выкрикнет: «Я выбирала семью, н а с, понимаешь? Но почему опять и снова нас я не вижу?!».
Рука ухватится за мягкий подлокотник, ладонь почувствует кожаную гладкую поверхность. Спокойно. Эти вопросы закончатся, вы снова заговорите о студенчестве, проблемах молодежи, новой программе, которую ты так активно продвигала в свое время для поддержки молодых ученых. Все стандартно, все как всегда. И голос у ведущей приятный, совсем не такой как тот… чужой. Твой голос.
Вода известной и всем знакомой марки «Isis» смачивает губы, а дело доходит до постоянной рубрики — звонков в студию по прямой линии с возможностью задать вопрос приглашенному гостю. А ты успела у с т а т ь и голова начинает гудеть. Нужно сходить в обувной и посмотреть Саран обувь на осень — она успела подрасти за лето, а сейчас должны  пойти скидки, все еще не сезон, пусть и выбор не так разнообразен. Ответить уже наконец на письмо из ассоциации о н е в о з м о ж н о с т и своего присутствия на чтениях ежегодных. Забрать из химчистки костюм, который претерпел атаку томатным соком и протекшими чернилами от шариковой ручки. А еще придумать, что готовить на ужин из тех продуктов, что есть дома. В гипермаркет получится поехать только на выходных, а твои навыки все еще небезупречны и это нужно учитывать. И еще. И еще. Отвыкла думать о чем-то к р о м е, так?
— О, у нас звонок по прямой линии, - все тот же приятный голос и все та же идеальная дикция. Вырывает из круговерти бесконечных мыслей о делах насущных. В тебе никакой романтики.
«Мы теряем это. Неужели ты не видишь?»
И снова предательский голос будто бы не твой вовсе, но ты то хорошо знаешь, что твой. И этот голос перекрывает и захлестывает. Помотает головой, пока на другом проводе какой-то дрожащий голосок \очевидно студенточка еще молоденькая\. Какой-то неясный всхлип в потрескивающую помехами трубку. Ведущая вежливо кашлянет, напоминая позвонившей об их присутствии в студии и о лимитированном времени передачи.
— Мой парень… Ушел в армию, прошло так много времени, я ничего не слышала от него все это время. Я даже связаться с ним не могла. А когда мы наконец встретились  в его отпуск первый, он заявил, что собирается в армии остаться. А я не знаю… это итак все тяжело, так он еще и в летчиках! И я хотела спросить…   Я знаю, профессор Сон, что вы замужем за военным.  Каково это? Как вы справляетесь? Что мне делать?
Истерично-отчаянно звучит голос. Молоденькая. Скучает. Тоскует. Все молодые одинаковы. Ты тоже сейчас захочешь неожиданно закатить громкую сцену здесь всем продюссерам, хотя кто же знал, что какому-то одинокому и определенно несчастному слушателю придет в голову задавать вопрос, который определенно подведет к черте, которую не хотелось переходить. Хотя ты на всякий случай к нему подготовилась, вы даже оговаривали что-то подобное, когда столкнулись с Чон Сэ Рой в гримерке, где ты настойчивым голосом попросила спрашивать об этом поменьше, потому что это все равно не касается основной темы. Ведущая кивнула и успокоила, мол, это и не предусмотрено, но «если что». Видимо – это и есть пресловутое если что. А голос несчастный такой, что возникает желание обнять и похлопать по спине. Носом шмыгает. Когда ты была в возрасте этой девушки, только у тебя и парня-то не было. Зато был друг, который уже тогда надевал форму и за которого тогда ты не беспокоилась т а к. Отец однажды правильно сказал: «Одно дело дружить и держаться за ручки, а другое дело посвятить всю жизнь. Справишься?». Справляюсь ли я, пап?  И когда эта передача превратилась в 1000 и 1 любовный совет от Сон Хе Ге? Мне бы его кто-то дал в свое время.
— На самом деле у вас ведь действительно хорошая семья. И ваш муж военный. Я слышала, что даже получал президентскую награду в Голубом доме, — ведущая с энтузиазмом подхватывает тему, Ге остается только лишь вежливо улыбаться \отчего-то из последних сил, кажется\. — На самом деле даже мне интересно каково это. Многие считают, что в этом есть своя романтика – быть замужем за летчиком. 
— Да… — неловко, взгляд Тэ становится предостерегающим и Ге это чувствует. Подруга будто подбирается чуть вперед, боковым зрением замечаешь, как дернется в сторону режиссера в наушниках. Тот скажет: «Прямой эфир же». Пауза затягивается, как и тишина в студии, что-то потрескивает. Руки уже совершенно бессовестно мнут юбку, хватаются за случайные складки, а грудную клетку распирает. Но опережаешь ведущую, которая уже по имени хочет к тебе обратиться. — … романтики много, особенно если вам нравятся мужчины в форме.
Шутишь, а внутри хрипит что-то. Шутишь, вызывая улыбку в студии и сдержанные смешки приглашенной публики. Не до шуток на самом деле – тебе и девушке, которая видимо ищет поддержки хотя бы где-то.
— Но вопрос не в том. Ваши опасения…
По сценарию, Ге. Говори по сценарию. Не надо. Взглядом куда-то сквозь ведущую, стены студии, здания телевещательной компании, куда-то туда, где небо мрачнеет зачинающимся дождем. Ну же, говори по сценарию, который сама для себя придумала заранее и закрой тему, которую старалась не поднимать.
В голове как-то некстати заиграет шопеновский вальс в до-миноре. Музыкальное сопровождение в твоей голове через чур п е ч а л ь н о. По сценарию тебе бы улыбнуться, пошутить еще немного и сказать: «будет не больно». Так говорят детям педиатры в кабинетах, когда пытаются поставить прививку. «Совсем не больно будет – будто комарик укусит». На деле оказывается разумеется больно, дети плачут. То ли от того, что человек в белом халате делает как раз больно или же от того, что взрослые бессовестно обманывают. По сценарию, Ге. Боль от прививки пройдет быстро. Правда доверия тоже не будет. Скажи, что «не страшно» и «перегибаете». Скажи это.
Еще секундная пауза и губы сами собой закончат предложение, а голова чуть склонится, взгляд пробежит по полу:
—… оправданы.
Выгибается бровь ведущей, послышится шепоток по залу. А у тебя струны в сердце дрожат, слова вырвались непреднамеренно или же… нет, ты сказала то, что хотела.
— Каково это? Для начала вы будете бояться телефонных звонков. Потому что после них ожидаемо последует: «Мне нужно идти» и здесь без вариантов – здесь только улыбнуться и сказать: «Возвращайся». Вы будете ненавидеть рингтон мобильного и мечтать оказаться однажды где-нибудь на необитаемом острове, где связь ловить не будет. А саундтреком ваших ночных кошмаров будет именно звонок телефона.
Вы будете знать, на каком сайте погода самая точная и будете обновлять его с завидным постоянством, зная, что он где-то в небе и зачастую чужом. И пусть он летает отлично, но он не самолет у него за спиной крыльев н е т. Вы будете знать наизусть какая погода называется летной, а какая нет. И у вас сердце обрываться будет каждый раз, когда оно будет хмуриться. Вы будете вдыхать, когда он поднимается в воздух и выдыхать, когда садится. И это не изменится сколько бы времени не прошло. «Ты же жена военного – должна привыкнуть, что не случится ничего. Что он всегда возвращается». Но такой стопроцентной уверенности… нет. Читать новости, чтобы не пропускать события в других странах и погоду там.
Вы будете класть телефон собственный на подушку рядом с собой \да-да, на пустую подушку\, чтобы в случае чего проснуться от того, что он экраном мигнул или пиликнул СМС-коротким. «Мы на месте», «Все хорошо», «Я вернулся», «Приземлились». И только тогда засыпать. Я допускаю, что просто слишком чувствительна, но ничего не могу с собой поделать.
Вы будете улыбаться ему каждый раз, когда он уходит, вы должны это делать, потому что слишком опасно отправлять его летать в расстроенных чувствах, а иногда улыбка это слишком… с л о ж н о. И вы будете уставать это делать, а потом корить себя за то, что не улыбнулись лишний раз. 
В других парах благодарят за хороший подарок на годовщину или за то, что не забыл купить подгузники для детей, а в вашем случае вы будете всей душой благодарны за то, что он просто вернулся и жив. И как-то эгоистично требовать большего, но вам этого захочется и вы будете одергивать себя. Где-то там высоко, он, возможно, спасает чью-то жизнь, рискуя собственной. «Имею ли я право возмущаться? Какая же из меня в таком случае жена?»
Ваш ребенок может заговорить и сказать свое первое слово или же научиться держать ложку самостоятельно, расти на глазах без него, вы будете старательно учить его слову «п а п а», а потом все пересказывать собственно мужу. И мириться с тем, что ваш муж безумно влюблен. А вашим соперником будет являться н е б о. Кто-то ревнует к студенткам-аспиранткам или секретаршам, а вы будете ревновать к небу…
В два раза больше понимания, в три раза больше терпения, в пять раз больше силы характера и фантазии, чтобы объяснить вашим детям все так, чтобы они научились ждать. Вы живете от отлета до прилета. Не любите больших кроватей, не попадаете не премьерные показы фильмов, смотрите в окно по вечерам и ждете. Это череда ожиданий… Вы правы. Романтики будет м н о г о.

Ты не заметишь, как воцарится окончательная тишина, как прекратятся всхлипывания девушки незнакомой, как ведущая продолжит улыбаться, но скорее как-то удивленно. А ты находишься в какой-то своей пелене задумчивости, становишься непроницаемой для взглядов, шепота и недовольства. Наверное, от тебя ожидали красивой истории, наверное от тебя ожидали и н о г о.
Говорить следует по сценарию, Ге.
И все как-то прониклись этой атмосферой печали, которая лезет через край. Голова загудит, горло сдавит.
«Я, наверное, никогда до конца не понимала — на что подписываюсь…»
«Плохая из меня жена офицера вышла не умею смиряться с плохими вещами!»
«Не заметил, что наша жизнь превратилась из мелодрамы в фильм «Хатико – самый верный друг»?»
— Что же… — растерянный голос ведущей зазвучит в студии, пытаясь оставаться бодрым. — Мы благодарим вас за звонок и…
— Остался еще один вопрос, — улыбка скользнет по твоему лицу, ямочки на щеках едва заметные. Руки отпускают истерзанную юбку.
— Что?
— Я еще не закончила…

Погода: пока летная. Облачность:  небо ясное. Прогноз: возможен дождь 
Толстая тетрадь на 96 листов с видами Альп на обложке. Какая-то странная ирония, что своим дневником на это время ты выбрала именно ее, напоминающую тебе о Швейцарии и тех самых десяти днях, когда все было п р е к р а с н о. Когда можно было расхаживать по небольшому номеру \зато в нем был балкон\ в его рубашке, на которую косые лучи солнце отбрасывало, а потом бессовестно усаживаться на колени к нему, прикасаться лбом ко лбу и чувствовать теплые ладони в районе талии. Сейчас рубашки ты гладишь, привычно завязываешь волосы в хвост и чувствуешь, как на лбу выступают легкие капли пота то ли от пара, то ли от того, что кондиционер сломался так неудачно и летом. Нет-нет, ты бы могла вновь красть его рубашки и подворачивать рукава, мешать готовить завтраки и будить среди ночи, чтобы пойти поесть рамена в GS25. Ты могла бы, но нужно иметь совесть. Ведь завтраки готовишь ты, ведь рубашка должна быть свежей к утру, потому что никогда не знаешь когда он кому понадобится, ведь по ночам ты беспокойно вертишься на пустой кровати или же он все чаще и чаще падает на эту кровать без сил так, что тебе и в голову не придет разбудить его. Обычно просто долго смотришь в спину, а потом, подкрадываясь ближе, обнимаешь, утыкаясь носом между лопаток и ощущая защищенность, которой не хватает без него. И тогда ты успокаиваешься и кажется, что все идет как надо. Твоим любимым выражением становится: «Ничего страшного» и «Так надо».

2018 год, июнь
Мне казалось, я больше не веду дневников, но ошибалась. Балетки натирают пальцы на ногах. Мне вот интересно – это какая-то месть за то, что в моем возрасте нужно носить что-то посолиднее легкомысленных белых балеток, которые носят студентки или же я просто разучилась обувь по размеру выбирать? В сумочке не оказалось пластыря, видимо это было последним, о чем я подумала, когда собирала Тео на осмотр к доктору, серьезно И потом мне нужно было забежать в хозяйственный и купить стиральный порошок и еще кое-чего по мелочи – слишком много всего в руках и в голове нужно удерживать, чтобы помнить о каких-то пластырях для себя, ей богу. День ужасный – пошел дождь, зонтик я не взяла, и никто не напомнил. Может быть, когда дети подрастут, они  будут напоминать своей забывчивой матери о том, что небо хмурится и что прогноз погоды все же стоит смотреть. А я и смотрю, смотрю каждый день, проверяю сводки. Я знаю, какая погода должна быть летной, а какая нет. Мне кажется, что я знаю погоду в целой громадной куче стран мира, каждый раз эта куча растет с геометрической прогрессией. 
Возвращаясь к пластырям – дохромала до дома так. Серьезно, пора сдавать на права – с ребенком на руках  и пакетами добираться до нашего района тяжеловато, особенно из этого центра. Сначала метро, где тебя в час пик (о боже мой, эта запись на утренние приемы, когда всему Пусану нужно на работу…) зажимают со всех сторон, а места для беременных при этом тебе уже не подходят, да и заняты (правда не беременными). В итоге все покупаются на Тео, который, впрочем, вздумал устроить скандал из-за потерянной «жу-жу» - своей игрушечной пчелы плюшевой, которая издает такие звуки странные, что я в душе рада, что она бесследно исчезла. Потом пересадка на автобус, а я забыла упомянуть, что держу Саран за руку. Наверное, могла бы оставить мартышку дома, спать спокойно, полагая, что успею вернуться до ее пробуждения, но она проснулась еще раньше меня, а узнав, что мамочка уходит и собирается оставить ее одну дома посреди летних сумерек привела ее в ужас. Я благодарна богу, что это был последний наш визит и щеки Тео вернули свой обычный светленький оттенок. А то… Ох, эта эпопея. С врачами и клиниками.
Милая женщина средних лет в одном центре отреагировала на веер листков с результатами наших анализов: «Зачем вы сдавали анализ кала на дисбактериоз? У мальчика что, живот болел? Аллергопробы? Уберите, а лучше выкиньте: результаты аллергопроб можно считать информативными только после 4 лет... Копрология? Не нужно. Мама, вам что заняться нечем?».
Не скажу, что люблю, когда так фамильярничают. Ведь мама я для Тео и для Саран, а для нее все еще госпожа Сон. Может быть, я просто преувеличиваю, но что за странные вопросы: «Зачем?». Может потому, что не знала уже к кому бежать с этим диатезом? И все говорили разные вещи, которые вставляли в краеугольный камень лечения? А я будто врач. Зачем. Мы много центров и институтов сменили, прежде чем нашли адекватный. Самым же поразительным оказалось резюме врача Z (назовем его так, не хочу вдаваться в подробности даже в собственном дневнике) из больницы святой Анны недалеко от Хэундэ: "У вашего ребенка проблемы с кожей. Заболевание кожи. Вот кожу и надо лечить, иначе у него может произойти дебют астмы, сейчас это сплошь и рядом". Спасибо, успокоили  и помогли. Хотя я забыла упомянуть одну раздражающую особу, к которой попали в первый раз.
После "просветительской беседы" я все-таки решилась задать заготовленные заранее вопросы (я всегда их пишу в блокнотике, чтобы ничего не забыть). Цитирую ответы врача-аллерголога:
— Диета? Это вопрос к педиатру.
— Витамины? Тоже к педиатру.
—… кальция мало ребенок получает? Так... Это к неонатологу.
Тут я не выдержала и говорю:
«Знаете, мальчику уже почти что год, а неонатолог - врач первой недели жизни».
«Ну, значит, я ошиблась, к педиатру!»
Я вымоталась, серьезно. Пока мы не нашли спокойного профессора, который ни на чем не настаивал, а рекомендовал, да и центр хороший. Мои познания в этой области (а они теперь обширнее некуда) доктора не раздражали, обсуждения и дискуссии были спокойными. По крайней мере именно его лечение дало нам результат, а Тео снова выглядит вполне довольным (но «жу-жу» не вернешь).

Боже, как же скачут мысли, а я начала с пластыря. Я начала с себя, но я разучилась говорить о себе окончательно. Я знаю, чем один детский плач отличается от другого, знаю какой порошок для ручной стирки не так разъедает кожу на руках и какой детский шампунь самый лучший. Я знаю несколько видов детского печенья, отлично перевожу с детского языка на человеческий, разбирая, что: «сесе» - это соска, а «лю» это у него от «люблю», которое он так часто слышит от меня. Для меня его речь осознаннее некуда и я пойму все, что бы он там не лепетал.  А говорить о себе… А что, собственно, я? Пластыря не было, а если бы и был, то с пакетами, детьми и гудящей от проблем головой – я бы не стала его приклеивать. Мы просто добрались до дома, Саран увидела фруктовый лед и ей понадобилось, а я сказала усталое (и это только к полудню): «Нет» и она выдала мне: «Плохая мама». Может быть, сказанное и правдиво, я не знаю. Я не знаю, насколько хорошо справляюсь в последнее время, потому что мне кажется я все больше суечусь. Пальцы разболелись совершенно, но я больше не похожа на Золушку, которой надевают хрустальную туфельку, верно? Или приклеивают осторожно пластырь с забавным рисунком из каких-то вишенок. Просто я потеряла не туфельку, а принца. Просто так надо. Так надо… Так надо, что кое-что из того, что помнила раньше насчет работы выветривается из головы за чередой круговых повторов завтраков, уборок, занятий, сборов, магазинов, принятия ванн и чтение сказок. Так надо, что однажды встретившись с каким-то археологом знакомым появилось чувство, будто стала Спящей Красавицей и проспала 1000 лет, потому что столько всего произошло и произошло мимо. С того времени я как-то предпочитаю поменьше пересекаться со «своими». Наверное, чтобы не расстраиваться.

Заметила, что у него развязаны шнурки, и говорю: «Завяжи шнурки!» Он присел, потом встал и удивленно говорит: «У тебя же нет шнурков!» И тогда я поняла, что он ради меня готов на многое.
Нагибаюсь и завязываю шнурки себе с а м а. Не маленькая, не Тео, у которого все зачастую умудряется выпадать из рук, если сын слишком задумается над какой-то своей особенной проблемой. Не маленькая, вспоминается февраль 2014-ого, когда самой приходилось делать достаточно многое. Но проблема в том, что мы не в джунглях, у нас все хорошо вроде бы, мы не расставались, так что за чувство, будто бы я снова должна справляться в одиночку?

Когда я сплю, он старается не шуметь. Проснулась однажды, смотрю, а он строчит какой-то свой отчет и буквы на клавиатуре нажимает медленно-медленно, чтобы не стучать.
Проснулась сегодня, потому что… я сама не знаю почему просыпаюсь посреди ночи так часто. Я грешила на часы, которые громко тикают, помилуй боже, где-то вообще внизу, а электронный будильник и вовсе тикать не будет. Может быть, мне стоит делать как в детстве родители – оставлять себе теплое молоко на тумбочке. Не пить же снотворное, ей богу \я стала слишком часто поминать высшие силы, видимо мне действительно не хватает какого-то божественного провидения или благословения в карму\. Я просыпаюсь от малейшего шороха, но думаю, мне не хватает того времени и того стука клавиш ноутбука, который теперь одиноко притаился где-то за столом. Или твоей спины около этого ноутбука? Или своей фразы: «Ты должен поспать…», сказанную мурчащим тоном. Или раскрывающихся объятий. Или твоей трогательности в желании не разбудить ни за что. Нет-нет, трогательность осталась, да…
Недавно он вернулся, как обычно поздно, впрочем, как обычно уставший до нельзя. Я не слышала как он по лестнице поднимался до нашей спальни. Я только шуршание одеяла слышала тихое. Как бы он не уставал – все равно ложится осторожно настолько, будто боится, что кровать развалится с громким треском. И не ворочается. Правда ложится спиной. А у меня во сне не хватает сил похоже, чтобы развернуться и обнять в ответ. Впрочем, на что я собралась отвечать?... Он ужасно устает. Будет ли этому конец?

«Я во время беременности полюбила настольные игры. В скрабл мы играли, и я все время выигрывала, потому что он якобы не мог составить слов длиннее, чем «сон» и «дом». А однажды, когда я отошла, он выкрал у меня сложную букву, с которой трудно составить слово на поле, и заменил ее на букву «а»».
Почему я взялась вспоминать настольные игры? Саран в ходе рейда на коробки, которые лежали около телевизора в гостиной (я думаю это было похоже на варварский налет как минимум) разворошила все board games, которые у нас были. У нас была отличная игра про аэропорт – «Взлет разрешен», а дочь заинтересовали деревянные самолетики разноцветные, которые в скором времени оказались разбросаны по ковру, а я напоминаю себе, что Тео пусть и отказывается ходить пока что \говорят это все из-за особенностей характера\ зато ползает по комнатам со скоростью реактивного самолета и настолько мастерски (правда до сих пор умудряется иногда ползать задом и застревать где-то под кроватями, а потом устраивать испуганную сцену), что позавидовать можно. А еще Тео тащит в рот все, что может показаться ему привлекательным, поэтому мелкие детали игр меня испугали не на шутку \а я еще подумала почему дочь притихла после долгих криков «мама», а мама как раз была занята тем, что разговаривала по телефону с больницей, куда нужно было с Тео пойти\. Пока собирала все обратно вместе с дочерью неожиданно вспомнила эти вечера после работы \ты все же умудрялся возвращаться в районе восьми в то время\. В квартирке на втором этаже с тремя комнатами, в одной из которых спала еще совершенно крохотная Саран, а у ее родителей наблюдался совершенный ветер в голове, пока на большом картонном поле разыгрывались настоящие баталии из разряда: «кто-кого» \  и ставились шутливые щелбаны. У нас все было в первый раз и мы тогда еще совсем не перестроились в разряд «правильных родителей». А он бессовестно мне поддавался. Вообще-то игра на щелбаны закончилась этак после раунда второго, вспоминаю, потому что потом играли на поцелуи и проигрыш в любом случае воспринимался как выигрыш. А еще мы разговаривали шепотом и этот шепот добавлял какой-то романтики…
В общем, пока собирали, Тео умудрился залезть на стул, а слезть с него уже не смог, Саран умудрилась занозить палец, а потом убегала от меня устроив какие-то гонки на выживание только бы не «иголочкой» и «не хочу комариков». Саран не любит врачей, белые халаты и больницы в общем, так что обо всей этой терминологии знает не понаслышке. Есть в кого. Разрываться между двумя плачущими детьми доля незавидная – хочу стать тем самым индийским многоруким божеством. Воспитывать Тео, что нельзя плакать постоянно, еще бесполезно в таком возрасте, может быть мальчикам просто нужны о т ц ы, а женское внимание совсем другое? Ах да, мне кажется в лепете Тео я все чаще различаю неясное: «мма-ммм». Он любит лопотать его по утрам, заявляя свои права на мои руки и мгновенно начиная играться с волосами \я не ношу больше цепочек на шее – у него мания хвататься за них, одну такую умудрился порвать\. Джун, все хотела сказать – жаль не слышал. Тогда в горах Кымджонсан (мне стоит радоваться, что не в каких-то Гималаях) нашли пару беглых заключенных, я еще когда по новостям услышала знала, что дальше по списку будет «не приеду». В феврале я улыбалась и говорила: «Будь осторожен и возвращайся». А теперь зачем-то спросила: «И надолго это?». Дурацкий вопрос на самом деле. Первое слово Саран было сказано при тебе и как мне кажется тебе лично. Думаю, по отношению к младшему это немного несправедливо. Несправедливо лишать Тео тебя именно потому, что постоянно кто-то сбегает, пропадает \и хорошо еще если это будет в Корее, а не где-то за границей\, что-то рушится, автобусы слетают в кюветы ко всем чертям, как и мое настроение раз за разом, когда я слышу голос извиняющийся, трогательный и родной. Иногда я хочу спросить: «А что других нет?». Твоя исключительность Джун выходит за рамки.  Завидую самой себе. До ужаса.     

Мы друг другу вслух читали, когда кто-то был рутинной работой занят. Например, он чинит мои ботинки — я читаю. Я перебираю рис — он читает. Незабываемые ощущения.
Ловлю себя на мысли, что использую Past Simple. Я же обещала, что прошлое останется в прошлом. Обещания созданы для того, чтобы их нарушать.

Саран подбегает, мгновенно утыкаясь в колени, цепляясь пальцами, за домашние слегка растянутые бриджи и оттягивая и без того болтающуюся \хотя мне кажется иногда, что я толстею…\ футболку, пахнущую детским печеньем, детским шампунем и немного рисовой кашей. В последнее время Ге не видит особого смысла краситься изо дня в день, укладываться и вытаскивать платья из шкафа \теперь разве что для того, чтобы проветрить\. Ее февраль, влюбивший в себя мелодиями мюзикла «Чикаго» и какого-то только им известного вальса в парке, растворился в знойном июне. На мюзиклы не оставалось в р е м е н и. Точнее нет – не идти же туда одной, верно? В последнее время, заглядывая в зеркало, она выдумывает для себя несуществующие морщины, снова повторяет: «Ничего не поделаешь» и идет разогревать суп.
Джун, знаешь, а раньше, когда-то ты приезжал на обеды просто потому, что Саран была той крошкой, около которой ты мог проводить дни и ночи. Обеды без тебя привычны, но иногда это касается и ужина, а здесь я начинаю упрямиться. Иногда это касается и завтраков, а я вместо слов forever хочу написать на окне alone. Впрочем, это же не страшно, так? Ты все равно всегда возвращаешься, это главное, так? Раньше мои обеды по сути были бессмысленны, ведь все, что я могла сообразить это разогреть этот самый суп и то не без потерь – он вытекал из кастрюли, капал на плиту и оказывался пересоленым \никогда не знала меры\. Но ты приезжал. Сейчас я научилась готовить простые супы и они вроде бы даже вкусные и никуда не утекают. Но ты не приезжаешь. Вот и вся разница. 
Ге откладывает ручку \писать от руки – в этом есть какое-то свое очарование\, страница остается недописанной. Ладонь ерошит мягкие прядки слегка отросших волос Саран, которые все равно лучше пока стричь – ей так удобнее и вроде как нравится больше.
— Играаать! – тянет звонкий родной голосок, дочь мотает головой из стороны в сторону, хорошенькое личико освещает заговорщического вида улыбка, она ухватывается за руку и не дает продолжать совершенно, пыхтит в коленки.
— Ты когда проснулась, мм? – легонько погладишь по щеке мягкой, нежной и детской. Твой любимый растрепыш дует губки и смотрит на тебя просительно, тянет руку на себя, мол, пойдем, пойдем играть. И совершенно невозможно отказать, к тому же Тео сейчас все еще на своем тихом часу, а Саран пытается воспользоваться своим положением единственной еще на несколько часов. Машинально поправляешь перекрутившуюся юбочку голубовато-синюю и убираешь со лба непослушные волосы. — Давай мы расчешемся и пойдем играть.
— Давай! – радостная и довольная, топоча босыми ногами \заметка в голове: надеть носки хоть и лето и полы чистые, а все равно не хватало только заболеть разве что\ по полу, несясь в свою комнату и самостоятельно выбирая резинки для волос с божьими коровками, чтобы мама сделала два маленьких хвостика на голове, аккуратно прибрав мешающую ей шевелюру.
Ее комната всегда светлая, с притаившимся в углу большим плюшевым медведем, который в несколько раз превышает ее собственные размеры и с которым она любит обниматься \Саран вообще любит обниматься, а Тео любит не слезать с твоих рук\. Кукольный домик, о котором Ге сама когда-то мечтала безумно. А еще множество плюшевых игрушек собак по всей комнате. Одеяло на кроватке со все теми же единорогами разбросано, раскидано, простынь тоже смята – тихий чай дочери был вовсе не тихим, она снова превратилась во сне в маленький вертолетик \есть в кого с н о в а\.
Ее предпочтения в играх меняются так же быстро, как и мысли, когда она говорит. Вот, вы сидите около кукольного домика, а Саран наливает воображаемый чай по миниатюрным чашкам, устраивая чаепитие между куклой Терезой \после поездки в Америку ей почему-то понравилось это имя\ и куклой Сою \она без зазрения совести зовет ее Соя\. А потом ее ручонки сами тянутся к пластилину из которого лепит совершенно забавных существ и предметы, в которых, впрочем, можно угадать очертания тарелок или кастрюль. Не зря на лепку записывались.
Саран умудряется как-то слишком активно размахивать руками так, что проводит по щеке фломастером зеленым непреднамеренно, а Ге приходится браться за влажные салфетки и ворчать шутливо, Саран смеется, увлекаясь на этот раз рисунками \а я храню некоторые в отдельной папке – будет что потом показать ей взрослой\.
— Мама, хочу собаку! – заявляет между делом, когда ты подсказываешь, что лицо лучше не раскрашивать синим цветом.
Улыбнешься этому заявлению, вспоминая собственные мечты все детство о собаке, с которой будешь путешествовать. Вспоминаешь, как не отставала от Сэнди, валяясь рядом с ним на газоне, собирая на спину всю сочность зелени травы. Вспоминаешь, как бессовестно приставала к джек-рассел терьеру по имени Чес. Собаку завести так и не удалось, но кажется это желание на генетическом уровне передается.
— Тебе какую собаку? Лохматую или…
Саран прерывает поспешно:
— Заплетенную! Как я!
Это совершенно умилительное умозаключение улыбку вызывает, прыснешь в кулак, делая отметку в голове о том, что обязательно нужно запомнить и если не записать, то хотя бы рассказать е м у.
— Ну хорошо, а породистую или дворняжку?
Саран застывает над рисунком, хмурится, раздумывая может быть над самым тяжелым выбором своей жизни, а потом выдает следующее:
— Дворняжку. Она будет нам двор убирать. А папа не будет стричь газончик.
Рассмеешься. Ге в такие моменты, пожалуй, вновь и вновь радуется, что мамой стала. Потому что быть свидетелем таких моментов бесценно.
— Нет, милая, папа все равно будет его стричь. Потому что у папы это отлично получается.
— А папа меня завтра заберет? — заканчивая наконец с рисунками. — Не ты? – уже с каким-то подозрением, вызывая улыбку на лице.
— Конечно, мартышка, а как же иначе? Обещаю – это будет папа. Не я, – погладишь по голове, разглядывая ее творение, над которым с таким довольным видом пыхтела все это время. Саран любит рисовать дом и н а с. Саран принцесса с забавной короной на голове, а Тео почему-то на этих рисунках напоминает пингвиненка, но не важно. Важно то, что на этих рисунках нас четверо. А еще над головой будут летать самолеты \я уверена, что вот эти существа, похожие на сосиски с крыльями именно самолеты, а у Саран они тоже везде\. Поцелуешь дочь в макушку, прежде чем взяться за уборку ее комнаты от учиненного здесь беспорядка. И все снова завертится в круговерть бесконечную.               

Тео боится грозы. А июнь в Пусане всегда влажный, всегда дождливый, всегда с бесконечными вспышками молний на потяжелевшем душном небосклоне. Гром рокочет ворчливо, словно побитый пес. Жара прибивается к земле крупными каплями дождя, а на следующий день снова мучает нестерпимо окружающих. Холодный кофе, который теперь делаешь себе сама в кружке на которой написано по-английски: «Проснись и пой», потому что как-то давно не выбиралась в кофейни \все мои походы из дома это обычно д е л а семейные\, неприятное чувство, когда одежда прилипает  к телу, а волосы приходится убирать на верх, закалывая бесконечными черными шпильками – жарко такое чувство даже от хвоста обычного. Тео во время грозы становится беспокойнее и нервознее обычного флегматично- внимательного состояния и хнычет постоянно, хмурится и кривит пухлые губешки. А еще бесконечно тянется к ее рукам, требуя к себе внимания и опираясь подбородком о плечо, цепляясь за халат так, что отпустить его возможности не представляется без определенных усилий. В ванной комнате громовых раскатов не слышно, поэтому сын успокаивается и даже позволяет себе разулыбаться, когда оказывается в теплой воде, в окружении своих любимых лодочек и резиновых черепашек \у него целая коллекция, этакий выводок\. Сухие грозы тоже по своему опасны, хотя бывает и так, что в вашем районе гремит, а в соседнем – небо ясное.
Тео шалит, бьет ладошками по воде, лепечет себе под нос что-то, а потом заливисто-громко сообщает: «ллё». В этом его звуке умудряешься различить слово «лодка», сама пытаешься смыть шампунь с волос довольного сына.
— Да, красивая лодочка, красивая, — соглашаясь с любым его возгласом, невольно жмурясь, когда вода попадает уже ей в глаза, а Тео хохочет совершенно счастливый, после того как мама стала такой же мокрой, как и он. От пены для ванн, которая тоже у Тео вызывает искренний детский восторг щиплет глаза, а сын превращается в маленького хулигана, которому очевидно понравилось, как Ге от мыла отфыркивается. Телефон лежит на стиральной машинке и за включенной водой и хохотом Тео ей не слышна вибрация абсолютно.
И может быть даже хорошо, что не удалось взять трубку потому что понятия не имею, что бы я делала, если бы взяла. Тео тем временем заворачивается в полотенце махровое, оптимистично-желтого цвета, не желает расставаться с игрушечным черепашонком и выдувает пузыри ртом. А как только слышит отдаленное рокотание, закряхтит и спрячет личико на плече. Совершенно прелестный.
— Давай мы оденемся, высушимся и покушаем. Скоро должна прийти твоя сестренка и наш с тобой папа. Тео хочет увидеть папу?
Ответом последует внимательный взгляд  глазенок-черешен и молчание, а потом его внимание благополучно переключается на игрушку. Показалось или нет, но он снова между делом выдал свое: «мма-мм».
«Скоро» растянулось до бесконечности. И если по началу ты никак не переживала, то потом все это стало чем-то невыносимым.
«Скоро» тянулось, пока она продевала через голову Тео кофточку и пыталась совладать с напавшим на сына капризом, когда он отказывался надевать штанцы.
«Скоро» продолжало тянуться, когда она смогла скормить ему всю тарелку с кашей \все же в еде он не притязателен, главное, чтобы была\ и почувствовать, что сын заклевал носом.
Ге очнулась только благодаря уведомлению из банка о том, что ей с удовольствием оформят кредит. Потому что именно эта рекламная рассылка напомнила ей об оставленном на вибрации мобильном, и о том, что следует проверить входящие. 
Теперь не отвечают тебе. Телефон мигнет экраном еще раз, приветливо прожужжит в руке, прежде чем на экране высветится напоминание: «14-15 июня. 5 лет». И пальцы на мгновение замрут над экраном, взгляд посерьезнеет, а потом станет мягким, растопленным совершенно. Ты и сама закрутилась так, что из головы вылетело, но именно для этого существуют заметки и напоминания.
5 лет с того самого дня, когда ты под маской таинственности наконец-то взял меня на борт самолета и выполнил свое обещание.
5 лет с того самого дня, когда совершенно бесстрашно прыгала с какой-то скалы на Филлипинах, а ты отговаривал до последнего.
5 лет прошло с того самого дня, когда я на всех известных мне языках сказала «да».
5 лет кольцу на серебряной цепочке с латинской надписью «Так было суждено», которое не снимала вплоть до самой свадьбы.
5 лет с того дня, когда я сделала свой выбор, когда протянула тебе руку, когда стала твоей невестой.
Ты ведь помнишь, так? Даже если я забуду – ты должен помнить. Разве не ты дарил мне чайные розы посреди зимы, потому что помнил о моем рабочем юбилее \сейчас лето, но все цветы будто завяли\?
— Почему этот абонент вечно недоступен… — вслух проговоришь, привычно слышишь вместо голоса Джуна голос робота механический. — Я подарю тебе пейджер на твой День Рождения, клянусь.
Тео сонно трет кулачками глазенки, но сонным и мутным, слегка расфокусированным взглядом умудряется следить за ней безотрывно, чтобы удостовериться в том, что мама не уйдет из его комнаты вплоть до того момента, пока волшебные детские сны не унесут его на всех парах в свою страну. И Ге не уходит, пытаясь параллельно дозвониться воспитательнице, номер которого отражается в списках входящих и непринятых звонков. Не берет никто. Тео засыпает, а ты всматриваешься в небо постепенно темнеющее, смотришь из окна второго этажа, выходящее точно туда, где должен парковаться автомобиль.
«Ты же не… забыл о том, что ее нужно забрать?» мелькнет шальная мысль в голове.   Грусть становится более ощутимой, пробираясь в самые укромные уголки моего разума. И каждый раз, когда я пытаюсь убежать от этого чувства, будто бы небо сгущает свои краски, чтобы напомнить мне о моем прошлом. Небо над моей головой чернеет все больше с каждым днем, предвещая плохие времена.
О чем еще… мы забыли? Плечи невольно напрягаются, а взгляд устал метаться с часов к окну и обратно. Минуты тянутся невероятно медленно, брови хмурятся, между ними складки ложатся. Ты ведь сама постоянно говорила ему, чтобы «не хмурился» потому что будут морщины и «станешь старикашкой», а сейчас напряженно хмуришься сама. Спускаешься вниз по лестнице, по которой раньше л е т а л а, как только слышала заветный стук приближающихся шагов, вспоминая, что всегда бежала к нему и только к нему, а сейчас шаги медленные, тяжелые на каждой ступеньке. Думаешь \быть может, стоило думать поменьше\. Прошло два часа с того времени, как они должны были оказаться д о м а, Саран могла бы посмотреть свои вечерние мультики, а ты могла бы… я не знаю, я могла бы хотя бы обнять тебя?
Завтра будет лучше. Завтра особенный день. И я просто обязана буду тебя обнять. Ты ведь не умудришься повернуться спиной и в этот раз? Так?
Почему небо плачет? Возможно, оно устало. Оно несет на себе вес звезд и тепло Солнца. Но, кто поддержит небо, когда оно разбивается на части? Затем, дождь и молнии коснулись поверхности океана, и он прошептал: "я слышу тебя, я люблю тебя, я с тобой". Я хочу быть как небо, которому дождь шепчет эти слова.
С каких пор хлопок дверью воспринимается, как спасение от всех бед? С каких пор выдыхаешь настолько облегченно просто от того, что он вернулся? С каких пор это снова перестало быть самим собой разумеющимся и кто вернет обратно мой август в Америке или февраль, который не забыть?
Ге слышит радостный и бодрый голос дочери колокольчиком по дому разливающийся, прежде чем по лестнице спуститься поспешно до крайности, кажется умудряясь даже спотыкаться, кажется умудряясь споткнуться на пороге кухне так, что ноготь на большом пальце ноги сломала едва от боли не зашипев, впрочем поспешно об этом забывая. Из прохода открывается вид на пакеты шелестящие пакеты, на уставшего Джуна и на суетящуюся около пакетов дочь, которая проносится мимо маленьким метеором прямиком в ванную, видимо отчаянно беспокоясь о том, что в ее отсутствие все йогурты съедят или слишком строгая мама запретит чего недоброго.
«Ну да – мама плохая, папа хороший. Мама надоедает за столько времени, когда мою физиономию видят каждый божий день, а ты… с каких пор ты стал редким явлением?».     
— А подробнее? Скажешь «ничего такого»? — тяжелый вздох вырывается из груди, голос ловит усталые ноты. Джун, ты же еще машину водишь, в таком еле живом состоянии. Такая работа того стоит? Действительно? Руки сильнее сжимаются, крепче вцепляются друг в друга. Да, наверное, мне нужны подробности, но я не могу их с тебя требовать. Захотел бы рассказал, наверное. Захотел бы и рассказал почему задержали на этот раз – может быть мне нужны хотя бы какие-то причины дольше «на работе много дел». Этого м а л о.
Она видит эту его измученность, изнуренность, глохнущий на периферии тональности голос. Еще немного и темные круги под глазами появятся. И разрывает от желания просто отправить спать, обняв предварительно и разрешив облокотиться на собственное плечо и выяснить все обстоятельства. Или просто помолчать, обнимая крепче. «Меня бы кто-то обнял или работа мамы кажется такой простой просто потому что я не управляю самолетами?». Берешь себя в руки. Принципиально. Взгляд мрачнеет, как только слышит последнюю фразу, а его голос с каждым словом все измученнее становится. Такое чувство еще немного и сломается, будто прямо сейчас заглохнет, а он сам заснет прямо на этой кухне. Ге, тебе бы отпустить его спать, укрыть одеялом и шепнуть: «Завтра будет лучше. А еще завтра день нашей помолвки. И я люблю тебя».  И все же… Это был один из тех немногих разов, когда она позволила себе попросить, переложить свои обязанности на него, потому что с е м ь я, потому что катастрофически не успевала с привязчивой болезнью Тео и мелкими заботами этого сделать. Обычная просьба жены мужу. Обычных людей \ловлю на мысли себя, что хочу обычной жизни в который раз\. —  Не думаю, что все хорошо. Не считая того, что я не знала кому звонить и где тебя доставать, то… Два часа, Джун! Я не так часто прошу забирать ее, а если прошу, значит у меня не было возможности. Я понимаю, если бы это было 30 минут или даже час, но два, тем более к вечеру! Саран наверняка испугалась там, что ее забыли!
— Я не боялась, я смелая! – заявляет между делом дочь, которая успела помыть руки, трясет розовыми ладошками перед лицом, а тебе нужно сменить гнев на милость, потому что выяснять отношения перед детьми – дело последнее. Да и выяснять их сейчас не хочется совершенно – он, такое чувство еле на ногах стоит.
— Мама скушает свою шоколадку, раз ты выбирала, мартышка. И Тео понравится, я уверена.
Саран с удовольствием поедает свой любимый вишневый йогурт, иногда отрывается, чтобы улыбнуться во все неполные тридцать два и продолжить чмокать губами, совершенно довольная и забавная в своих вечных попытках защитить своего любимого и драгоценного отца. У вас с ней и правда особенная связь, Джун. Может быть потому что, с самого рождения она твое лицо наблюдала чуть ли не каждый день с завидным постоянством, когда тянула к тебе ручонки? С Тео… не выходит того же. Печалит? В последнее время дети являются центром моей вселенной, поэтому я волнуюсь и переживаю именно за них. Тео умудрился родиться именно тогда, когда на твоей работе все будто сошли с ума. Тео мальчик и ты ему определенно н у ж е н.
— Если знаешь, что меня это будет волновать, то почему делаешь? Вот же… - проворчишь, но в глазах снова мягкость появляется, как только подпускаешь ближе, как только привычно потеряешь в родных глазах, как только ладонь на щеке так осторожно и будто бы виновато. А мне казалось, что в декабре пообещали друг другу не извиняться больше. Впрочем, быть может однажды извинения мне все же понадобятся.
Твои руки пахнут вовсе не маслом, мне так не кажется по крайней мере. Я чувствую запахи лета, ветра и вереска с авиабазы, полынь горчит на языке. Ладонь неожиданно холодная разве что, а ведь у тебя всегда такие теплые руки, Джун.
Взгляд твой собственный становится скорее вопросительным, удивленным слегка. Взгляд собственный темнеет от уже открытого беспокойства, Ге пытается вглядеться и не успевает вполне резонное спросить: «Что-то случилось?», хотя знает наверняка, что не станет рассказывать, что это его работа и его мужские трудности, в которые не вдается. И все же, а что делать, если о них нужно поговорить, потому что в последнее время они чуть ли не трудностями для всей семьи являются? И что если в последнее время и говорить больше… не о чем?
Я могу рассказывать про то, что Тео подавился яблоком или о том, что Саран поссорилась с соседской девочкой из-за мячика с Пикачу резинового. Я же говорю – вся моя жизнь крутится вокруг них. Так что я бы хотела услышать… что-нибудь еще. Но ты слишком устал сейчас. Ты слишком устал в о о б щ е.
Ну да, я не работаю. Я не могу уставать как ты. Ну да, я должна тебя понять.
Озадаченно продолжаешь следить за тем, как рука соскользнет со щеки, а твои собственные пальцы дернутся невольно. «Обними меня крепче. Я ведь тоже скучаю, я ведь ни капли не изменилась».
Не изменилась ли?
— Просто старайся отвечать на мои звонки… и конечно иди в душ. Отдохнешь немного, — пропуская его, отходя в с т о р о н у и давая пройти, напряженно вслушивается, пока дверь ванной комнаты не закроется. 
Саран заканчивает с йогуртом и хочет было взяться за следующий, но Ге опережает, забирая у дочери искушение отказаться от ужина и пряча оставшиеся покупки в холодильник.
— Мне стукнуть твоего папу потому что он опоздал на два часа или за то, что снова тебе поддался… — задумчиво, поглаживая Саран, успевшую отрастить усы от вишневого йогурта на верхней губе. Большим пальцем уберешь это недоразумение с ее губ, а дочь с важным видом посмотрит на тебя.
— Не надо стучать по папе, — вызывая на губах слабую улыбку и продолжая защищать отца в любой ситуации.   
— Ты так любишь папу, да, мартышка?
— Ага, — с самой счастливой улыбкой из всех возможных.
И как прикажешь злиться на тебя, если твоя дочь так тебя любит? Считай, что благодаря Саран прощение заслужил. 

А когда возвращаешься в спальню, проверив сопящих по своим комнатам детей, то обнаруживаешь спящим и его. Действительно слишком устал, действительно устал настолько, что… не поговорить. А раньше мы разговаривали перед сном или засыпали хотя бы в одно время. А я все еще помню, как ты отказывался засыпать без меня, когда я была занята проверкой курсовых. Тебя клонило в сон совершенно также, но ты упрямился до самого последнего конца, пока я не оставила папки с работами на столе и не легла р я д о м. Ты отказывался засыпать без меня, мотая головой и надувая губы забавно, ластился ближе и говорил мне: «Люблю тебя». А раньше ты говорил, что никогда не привыкнешь засыпать без меня и мычал свое: «Нет, не буду» сквозь дремоту, с которой и пытался бороться. А сейчас… сейчас не ждешь. Ты засыпаешь и без  меня, а меня это эгоистично начинает расстраивать. Такое чувство, будто я нахожусь на одном отрезке времени, а ты где-то впереди. Разъехались. 
Ге присядет на край кровати рядом с ним, задумчиво вглядываясь в лицо, замечая, как морщинка пролегла меж бровей и складки на лбу собрались. Ладонью собственной, отдающей детьми, ромашкой, прохладой и вишневым йогуртом теперь, проведешь по лицу, задержишься. Складки на лбу разгладятся.
Ге, послушай.
Закрой глаза и подумай об этом человеке. Расскажи, что ты чувствуешь. Позволь своему разуму скользить по его усталым плечам. Позволь себе задержаться на этой прекрасной улыбке. Сделай глубокий вдох и постарайся отпустить все темные мысли прочь. Хотя бы раз, ослабь эти путы, которые накрепко обвили твое сердце. Я понимаю, тебе страшно. Кто же винит тебя за это? Любовь - это ураган, обернутый в кокон, а ты - девушка, идущая в шторм.
И его стоит пережить.
Все наладится.
Убеждай себя в этом.

\\ – я хочу все бросить,
вырваться и уснуть вместе с тобой. \\

В 5:30 послышится предательская вибрация телефона \явно не твоего\, вырывая тебя из объятий далеко не самого спокойного сна и без того с глухим стоном, срывающимся с губ вместе с холодными остатками сна, с которым ты распрощаешься поспешно. И осознание, что он собирается уходить полностью перекроется другим осознанием. 14 число уже сегодня. Июнь сегодня. С губ едва ли не сорвется тихое: «нет», а глаза зажмуриваются поспешно, чтобы не выдать накатившего неожиданно отчаянья. Первая мысль – уцепиться за рукав, обхватить руками сзади, уткнувшись губами в лопатки и сказать: «Не пущу».
А как же годовщина? Ты помнил даже самые мелочи р а н ь ш е, а теперь что? Хорошо, ты не можешь остаться, это работа, я пытаюсь понять, но хотя бы поздравишь? Ты уходишь? Вот прямо сейчас?
Крикнуть свое «не пущу» захотелось до отчаянности громче, когда чувствуешь поцелуй на виске протяжный, когда слышишь «прости», которое заглушает «любимая» и хочется же сказать, что «если тебе так жаль, то останься».
Ге натягивает одеяло на плечо, стараясь уснуть или же попросту притвориться спящей, не успевая даже толком спросить, что собственно происходит и куда на этот раз, почему опять такая спешка. Не вставая с постели, чтобы проводить, парализованная собственной печалью, не в силах с места двигаться, поглощенная своим «останься». Останься, останься. Хлопнет входная дверь от чего вздрогнешь, передернешь плечами, понимая, что ушел. И как-то подорвешься с кровати прочь, одеяло откидывая и подбегая почти к окну, мимо которого пронесется служебный автомобиль. Ладонь коснется оконного стекла, которое еще не успело нагреть летнее солнце. Утренний туман по дорогам стелется, где-то птицы проснувшиеся начинают петь, а у Ге в сердце все глохнет отчаянно. И будто на зло телефон пиликнет. И ты уже знаешь, что увидишь на экране. Напоминание о том, что тебе сейчас безумно грустно.
На каком-то автомате подойдешь к трюмо, дернешь за верхний ящик и достанешь кольцо на цепочке, лежащее до этого в красной бархатной коробочке. «Так было суждено».
«Хочу остальные много лет быть рядом, всегда, каждую минуту, радостную и не очень. Хочу провести их с тобой, не нарушать то, что устоялось. Быть вместе».
И будто в насмешку звенит тишина в еще не проснувшимся доме в тихом спальном районе. Дом был твоей мечтой. А в квартире было намного меньше места… может поэтому и не терялись так легко, разбегаясь по разным углам? Сожмешь серебряное кольцо в руке, а оно пробороздит по кольцу обручальному.
Когда ты говорил, почему хочешь, чтобы я сказала «да», ты говорил, что всегда хочешь быть со мной вместе. Together, черт возьми. Так почему в таком случае я в пятую годовщину своего «да» сижу с утра пораньше в пустой спальне, рассматриваю свое лицо в зеркало \и мне кажется, что раньше я выглядела лучше\ в совершенном одиночестве и на грани всех возможных слез?
— Тэ, это я, — голос звучит устало, а на другом конце слышит стон и тихое ругательство по поводу «слишком рано разбудила». Ге трет виски себе, морщится и не обращает ни на что внимания. — Куда они уехали?
— Не забудь сказать «Окей, гугл» в следующий раз, — шипит подруга, слышится зевок прямо в трубку. — Я думала ты у нас всегда в курсе.
— Тэ, так куда? – настойчиво, почти что холодно и настолько серьезно, что у Тэ Хи пропадает очевидно желание и иронизоровать и шутить. Слышится шорох, еще один зевок, будто подруга пытается собрать мысли в одну кучу и пытается сосредоточиться.
— В горы вроде. Проверь новости.  От Сантьяго — 60-70 км.
— Чили?... — угадывает мгновенно, припоминая заснеженные верхушки и собственно гору El Plomo с вершиной за пять тысяч километров.
— Джун не сказал?
— Не успел.
— Но с годовщиной то поздравил?
— Поздравил…
В каком-то трансе продолжишь сидеть около зеркала и дальше, даже когда Тэ уже положит трубку, когда все снова погрузится в тишину, когда все, что останется это с какой-то жадностью вдыхать испаряющийся слишком быстро аромат того самого геля для душа, оседающий на поверхности легких какой-то безысходностью. А потом хлопнешь себя несколько раз по щекам, не позволяя раскиснуть себе. Годовщина… в конце концов не свадьбы же. Подумаешь, годовщина. Подумаешь, традиции. Подумаешь, дата. Все возможно пережить. 
Но знаешь, что тяжелее всего?
Это приходить в комнату к Саран и слышать от нее вопрос самый первый, как только она глаза раскрывает: «Где папочка?». И говорить ей, выдавливая улыбку, поглаживая по макушке: «На работе». А она уже становится слишком смышленой и вопросы у нее не заканчиваются одним-единственным обычно. Это Тео еще слишком маленький, чтобы ими вообще задаваться и я этому в душе рада.
— А когда он вернется?
А что я могу ответить, если я сама не знаю? А Саран как никогда настойчива.
— Скоро?
— Он… вернется, милая, — пропуская мимо ушей ее «скоро», потому что точных дат никто не называет. Но наблюдать, как на личике появляется гримаса разочарования на самом деле невыносимо. Но ведь главное, что ты вернешься и этим все сказано. Главное, что ты будешь д о м а. А мы подождем. Мы же сможем подождать?
— Мамочка, тебе печально? – неправильно употребляя слово, ручонками цепляясь за ладонь Ге и не желая отпускать, будто боясь, что мама уйдет «на работу» тоже.
— У мамочки же есть вы. Ей не может быть печально, — улыбнешься ласково в ответ и поцелуешь в розоватую после сна щечку.
Пережить печали детей попросту невозможно, увы. Я еще могу потерпеть. А они… сколько смогут потерпеть они?

Вечер находит душным флером и запахом фруктов в тарелке. Яблоко нарезанное успело потемнеть, как и пятно от сока на твоей домашней футболке, которая не добавляет тебе привлекательности, но в принципе все равно. Все равно настолько, что когда удалось угомонить Тео и прочитать сказку Саран отказываешься идти в душ, а просто падаешь на диван в гостиной, сканируя взглядом потолок. Просматривала альбомы. Да, не стоило этого делать, потому что становится грустнее раза в два. Когда-то могла потерпеть целый месяц, пока он был на повышении квалификации в Германии, но он ведь постоянно звонил. Когда-то ожидание долговременное давалось легче, а с рождением детей будто что-то изменилось.
А на фотографиях со времен еще 2012-2013 вы невероятно до невозможности счастливые. Эти поллароидные снимки, которые ты так любила делать, эти распечатанные фотографии с телефона, где то он чмокает тебя в щеку, то ты его. Где у тебя сарафан желтый \сейчас висит в шкафу, может быть стоило надеть?...\ развивается на ветру, где вы катаетесь на велосипедах, где вы на самом далеком острове и самом счастливом, как говорили. И ты с такой любовью вклеивала эти фотографии в альбомы, а сейчас подушечками пальцев по поверхности проводишь по контуру лица. Ты улыбался не измученно, а счастливо. Мы были в м е с т е и я не раздумывая сказала «да».
Не заметила, как стало окончательно темно.
— Кажется, где-то должна была заваляться пара свечек… Мне нужно пять, — разговариваешь сама с собой, поднимаясь с дивана. — Пять лет все-таки.

Рука с зажигалкой замирает над шоколадным маффином большим, в который умудрилась воткнуть все пять свечей. В столовой совсем темно становится, а огонек от то и дело чиркающей зажигалке отбрасывает блики на лицо тепло-оранжевые. Одна свечка зажжется, вторая, третья. У тебя вид совсем не романтичный и совсем не для годовщины. Обычно идут в ресторан, платья надевают, и делают прически. А на тебе футболка растянутая, растрепанный порядком хвостик и потерянный взгляд совершенно. Губы дрогнут в улыбке печальной. Так было не всегда. И вот от этого… еще невыносимее на самом деле. 

Ге чувствует, как ветерок касается лица, но не видит перед собой толком ничего – перед глазами плотная повязка, которую он с таким усердием завязывал до этого. Губ касается улыбка, слегка вопросительная и озадаченная, а пальцы проводят по повязке. Бархатная.
— Мне уже слишком любопытно. Я же не испугаюсь, нет? – шарит руками по воздуху, находит с каким-то облегчением его руку, протянутую ей.
Ноги в шлепанцах утопают в мягком песке – ты точно можешь определить, что это пляж. Пахнет морем, но удивительно тихо – не слышно заливистого смеха детей и окрикивания спасателей. Похоже то ли на какой-то маленький, дикий пляж, а может и вовсе не бухту. Ты ехала с завязанными глазами все это время, начиная от самой квартиры. Сарафан \на этот раз уже не желтый, потому что к 6-ому месяцу в желтый я не влезаю, но это полнота слишком приятная\ синий и легкий мнется, с подолом играет все тот же ветерок морской.
Ге следует за ним, следует по этому мягкому и теплому, не горячему песку, куда-то. Куда позовет – туда и пойдет. Улыбка остается на губах, даже когда чувствует собственной ладонью зажившие шрамы-царапины его рук – только лишь сжимает крепче. Однажды пообещала не отпускать никогда и не отпустит. Вы перестали бояться моря, вы снова приходите на пляж и читаете книгу про «Русалочку», только конец додумываете хороший. И, между прочим, это твоя идея. Это чтобы у нашей Саран были хорошие сны. А дочка мгновенно отзывается, мягко перекувыркнется, теперь ощутимей \ты даже, наверное, можешь сам почувствовать\.
Следует за его голосом, обходит какие-то коряжки и ветки. Ветки хватают за сарафан, вскрикиваешь невольно, ойкаешь и ухватываешься за руку крепче.
— Вот же, мне все любопытней и любопытней. И что у нас за повод? — как только остановитесь наконец. — Я нагребла песка. И я умру сейчас от любопытства.
Повязка мягко слетает с лица, а глаза щурятся невольно от закатного солнца золотисто-оранжевого. Хотела было пошутить, что ей устроили бесплатное развлечение «почувствуй себя слепой». Но слова в горле застревают, уступая место совершенно трогательным слезам, которые наворачиваются на глаза. Выдыхаешь.
— Ты все еще мастер неожиданностей, Джун, — оглядывая все это место уютно примостившиеся между черных камней местный, в надежной сохранности от ветра с Восточного моря. Ты должен знать, как я люблю пикники, как я люблю гирлянды с мягким желтым светом. А здесь будто все это вместе соединили в единую композицию. Здесь даже есть сок, который для пуще романтичности налили в бутылку из под вина. А я успела забыть. Забыть после небольших римских каникул и всего того, что случилось до этого о том, что сегодня ровно год. Ровно год, с тех пор как кольцо не снимая носишь на цепочке с латинской надписью. И только сейчас  об этом вспоминаешь сама, отчаянно шмыгая носом при этом.
— Вот же, я же обязательно захочу сфотографироваться, а у меня будут красные глаза! Возьми на себя ответственность! – почти что возмущенно, улыбаясь и плача одновременно. Наверное, с первой беременностью я становлюсь сентиментальнее. Но я действительно не представляю теперь как без тебя жить. И хочется схватиться за ладонь сильнее, хочется к собственной груди эту ладонь приложить и спросить тихо: «слышишь?». Слышишь, как сильно я тебя люблю?
А ты молча подойдешь к нему, обнимешь, тыкаясь носом и подбородком, словно потерянный котенок, разглядывая плед с корзинкой для пикника. Пахнет шарлоткой с яблоками. Пахнет соком гранатовым. Пахнет т о б о й.
— Мне нравится эта рубашка, — хныкнув, поправляя воротник и улыбаясь самой себе, а глаза все еще сияют. То ли от любви, то ли от слез, то ли от того и другого.
Можно было кормить тебя с рук, намазывая на булочки варенье и смеясь, когда вместо того, чтобы протянуть тебе – отправляет себе в рот. Можно было пить гранатовый сок, напоминающий вино прямо из бутылки, а потом интересоваться игриво почти: «Хочешь выпить? А отними!», напоминая себе свадьбу и беготню по номеру с бутылкой виноградного вина. 
— Раз, два, три! – когда щелкнет вспышка у паллароида и несколько фотографий вылетят, постепенно проявляясь. А потом как-то и не успеваешь ничего произнести, а аппарат запечатлит поцелуй мимолетный. Но успеет.
А когда небо потемнеет, когда звезды появятся, когда сможешь удобно совершенно примоститься на его руке, которая гораздо удобнее любой подушке, чувствуя ладонь на животе округлившимся окончательно, будешь улыбаться блаженно.
— Звезда упала! Я загадала желание. Я загадала, чтобы… так было всегда. Мне кажется, сколько бы ты не спрашивал меня выйду ли я за тебя замуж – я буду говорить «да». А еще… - приподнимешься, отрывая взгляд от бархатно-синего полотна неба, которое она с удовольствием может разглядывать в его глазах. — А еще я снова загадала, чтобы очень привлекательный мужчина меня поцеловал. Сбудется?     
Светлое лето наполнено лужайками и льняными полотнами. Морем и мягким солнечным светом. Вишней и яркими улыбками детей. Гранатом и арбузными смузи. Этим летом ты чувствуешь себя невероятно свободно и легко, словно ты плывешь, мечтательно и отдаленно, в туманном пухе одуванчиков, что повсюду окружают тебя. И ты никогда не захочешь выходить из этого состояния. Ты вдыхаешь тяжелый воздух полной грудью, и звезды заполняют небо.
Поднимешься с места, протягивая руку ему, чтобы с мягкого пледа поднять за эту руку. Чтобы идти след в след, покачиваясь, чувствуя босыми ступнями морской песок и совершеннейшее счастье.
А потом вырваться вперед, неспешно, идти спиной вперед, глядя на него. Вспоминая, как за день до предложения носилась по пляжу, как совершеннейшая девчонка. Ветер с волосами играется.
— Я люблю тебя! Я очень люблю тебя! – громко, куда-то за горизонт и совершенно этого не стесняясь. — Но ты меня догони! У нас же годовщина! Как ты мог вообще отпустить мою руку! До-го-ни меня!
А ты и убегать не собираешься.

0

4

— С годовщиной, Сон Хе Ге. Надеюсь, в октябре будет лучше, — прошепчешь самой себе, прежде чем свечи наконец задуть. И остаться в совершеннейшей темноте собственных мыслей. Жизнь не кончилась на этом просто… грустно. Просто я скучаю. Я уже скучаю, а ты не пишешь. Там, наверное и связи-то нет, да?
— Мамочка! – послышится голос дочери заставляя отвернуться от созерцания потухших свечей и шоколадного маффина. Саран стоит в пижаме, сжимает медведя за лапу и трет глазенки кулачком. — Мне страшно! Меня волк хотел съесть!
Ей приснился кошмар. И ты отрываешься, возвращаешься в реальность. У тебя нет времени и права на меланхолию. Подходишь к дочери, поднимая на руки. Уже кажется совсем взрослой по сравнению с братом, но, по сути, сущий ребенок. Все такая же крошка, которой страшно. И которой ты нужна. Поцелуешь в висок, вороша черные волосы.
— Волк ушел. А мама здесь. Хочешь с мамой поспать сегодня? Мм?
Та поспешно кивает, прижимаясь сильнее. Так будет теплее по крайней мере. Нам обеим.

Температура 37.5 Саран не капризничала, оказывается. У нее действительно температура. А я вот сейчас одна. Но это не смертельная температура. И сбивать ее еще рано. Дочь продолжает хныкать и беспокойно вертеться в постели, сбрасывая одеяло и заявляя: «Не хочу одеялко!». Ей становится жарко, а тебе становится не по себе. И нет времени, чтобы пойти с Тео в ванную. Нет времени, чтобы поесть самой. После обеда у Саран полезла эта ненавистная температура, а у тебя из головы окончательно вылетели все мысли. А твои сообщения на номер, который знаешь наизусть оставались в статусе: «Доставлено». Доставлено – но не прочитано. Связи и правда нет.
Саран первое время нравится, что теперь все внимание матери принадлежит исключительно ей, она соглашается и на чтение книжки с картинками, Ге рассказывает собственную сказку, а та слушает и впервые не перебивает. А ты касаешься ладонью лба и вздрагиваешь. Кажется, что горячее, чем был.
Температура 38 Саран говорит «жарко», Саран не хочет принимать порошки, которые сказал пить доктор – они не вкусные, а доктор в белом халате и вовсе пугает. Ге готова была заспорить насчет «ваш ребенок капризный» и сказать что-нибудь нелицеприятное, но здесь Саран шмыгнула носом и как-то устало протянула «пить хочу», поэтому спорить с доктором расхотелось. У тебя руки пропахли влажными полотенцами, которые меняешь, когда на лоб кладешь. У тебя руки пропахли растиркой, когда температура скакнула в ы ш е, хотя казалось бы куда уж выше. И Саран уже с безразличием выпивает в стакане жаропонижающее. Не потому, что жидкость с ароматизатором в виде лимона стала вкуснее, а потому что силенок не хватает сопротивляться. Ге обещает отчаянно: «Будет лучше» и видит, что затуманенные глазенки от температуры смотрят с доверием. Она тебе верит, смотрит как на бога, который может избавить от всего этого жара. А ты бы с удовольствием заболела вместо, неожиданно вспоминая то, как в свое время могла всем пожертвовать, только чтобы свое ч у д о сохранить. Наше. Джун, ты мне нужен сейчас.
Температура 39. Нужно поставить укол. Но руки трясутся, но это невыносимо. Не могу смотреть, как ей под кожу вводят лекарство, а она хнычет из последних сил, потому что взрослые делают больно. Сквозь пелену хрипловатого мокрого кашля, бьющего по легким Ге слышит ее: «Папа», то ли во сне, то ли наяву. То ли начинает путать лица людей. Когда доктор уходит, когда Ге остается одна снова, а Саран засыпает вроде бы глубоким болезненным сном, прикладывает кулак ко рту, а тело трясется в каких-то рыданиях глухих, только слез нет. Тео расхнычется в соседней комнате, а тебя разрывает между двумя детьми. Приезжают родители и помогают, а тебя все равно разрывает. Сколько ты не спала? Да тебе и не хочется спать? Ты шлешь СМС, что «Саран заболела. Когда ты вернешься?». Задаешь глупые вопросы, потому что пока всех туристов не найдут \а ты внимательно читаешь новости\ можно даже не надеяться, что с к о р о. «Саран спрашивала». Я не писала насколько все серьезно. Знаешь о чем я мечтала несколько дней подряд? Чтобы увидеть на градуснике 36.6. А еще. Чтобы ты прочитал мои СМС.

Руки дошли до грязной посуды и уборке в аптечке, когда Саран начала есть и улыбаться снова. Она все еще шмыгала носом, а иногда его и вовсе закладывало полностью. А еще она кашляла, но ей становилось ощутимо лучше. Пару раз проливала сироп из ложки, начиная капризничать. Определенно лучше. И мучала вопросами каждый день: «А когда папа придет?». И это самое невыносимое. То придумывать оправдания, то… говорить: «Скоро». Возвращайся, Джун. Но постарайся побыстрее.       
Ге как раз искупала Тео, как раз дала в руки Саран планшет, на котором пара мультиков и каких-то раскрашек. Удобно водить пальчиками и особенно не тратить энергию, хотя в последнее время ее через край. Ге как раз залезла с ногами на кресло с толстой книгой \кажется это была автобиография\, когда предательски хлопнет дверь на первом этаже. Когда подумаешь «показалось». Но не показалось. Не показалось, господи боже.
Мелькнет форма перед глазами, упадет книга на пол, раскрывшись на какой-то н-ной странице. Не важно. А у тебя грудная клетка стискивается, а он обнимает. О господи. Я вот только сейчас окончательно поняла насколько мне твоих объятий не хватало. Как тебя не хватало. Как бы я хотела, чтобы вот так всегда было. Чтобы обнимал так каждый вечер. Может мне бы не было так страшно. Обнимай ты меня вот… так.
— Джун… — ты сама на грани, чтобы не разреветься, словно ребенок. Разрядка. Тебе наконец не обязательно сражаться в одиночку. — Я тоже люблю тебя. Я так… испугалась, Джун, — прижимаясь сама крепче, впитывая запахи улицы, вертолетов и аэродромов, чего-то инородного и чужеземного и прикрывая глаза, выдыхая судорожно.
Я так испугалась, что ничем помочь ей не могу. Что я одна осталась. Что не справляюсь. У меня сейчас ноги от облегчения подкосились, пусть самое страшное уже давно позади \на самом деле самое страшное… оно впереди\. Говори мы друг другу это чаще, целуй ты мои руки сильнее, смотри на меня такими глазами, которые в момент отметают сомнения… может быть было бы легче. Пережить бурю. А так, кто-то должен был сломаться.
— Ты сходи к ней. А я сделаю чай. Она очень скучала.  Я сейчас в порядке. Мы все сейчас в порядке, Джун.    

Задумчиво разглядываешь зеленые чаинки в заварном прозрачном чайнике, а руки отчего-то трясутся. Вглядываешься в янтарную поверхность чая. Всегда хорошо умела его заваривать, удивительно наверное, но хоть что-то хорошо с первого раза получалось. Плечи устало опускаются – теперь можно расслабиться. Можно ведь? Обернешься, слыша радостные детские голосочки - звонкий Саран и глухой, забавный лепет Тео. Повернешься, стряхивая усталость с лица и плеч, наливая чай в большую чашку. Ту самую, которую подарил на третью годовщину. Наливаешь и себе. 
Как мне подобрать подходящие слова, чтобы описать тебя? Самый прекрасный, милый, добрый, глубокомыслящий человек...но всего этого, на самом деле, недостаточно. Ты напоминаешь мне пение птиц по утрам, шелест страниц любимых книг, теплый плед после прогулки под дождем, и ветер в летний день, что доносит запах вкусной выпечки. Ты напоминаешь мне все то, что так дорого моему сердцу.
Любовь пахнет свежеиспечённым хлебом, чистой льняной простынёй и тёплым влажным запахом дождя в жару.
Любовь на вкус как сахарная пудра, слегка сладкая. Словно слоённый масляный круассан. Как густой тёмный кофе в чашке.
Любовь похожа на переливающийся свет восхода солнца через занавески на окнах, когда кажется, что весь мир поглощён тишиной и вращается вокруг вас.
Любовь выглядит как круглые размытые огоньки через запотевшее лобовое стекло машины. Любовь словно кожа. Любовь действительно как кожа, так близка, что вы можете видеть каждую пору, каждую веснушку, каждый прыщ и шрам. И это выглядит чертовски красиво.
Приятно сидеть с тобой вдвоем на одном диване, приятно чувствовать руку на плече. Приятно наблюдать, как Тео в итоге после игр с сестрой, ухватывается за машинку, подползает к дивану снова, удерживаясь на ножках окрепших поднимается, трясет машинкой перед лицом Джуна.
— Думаю, он очень хочет, чтобы ты с ним поиграл.
Тео тянет свое "лю", повторяя люблю.
— И мы тебя любим, малыш.

Включишь свет в спальне, когда удастся уложить детей по постелям. Ге роется в трюмо, выуживая из маленького выдвижного ящика крем. Подойдет к нему, настойчиво на плечи нажимая, чтобы на кровать сел и садится рядом. Выдавливает крем на кончик мизинца, проведет по губам осторожно. По тонкой коже губ, бесконечно любимых, которые потрескаться успели и обветриться за это время.
— Что они сделали с твоими губами... Безобразие, - продолжая осторожно скользить пальцем по губам, со всеми предосторожностями втирая крем, чтобы хоть как-то убрать сухость и обветренность. — Я скучала, Джун. В последнее время я скучаю по тебе очень часто... - поджимая губы и улыбаясь устало-грустно, заканчивая со своей мазью, и закрывая крем.
Провожу указательным пальцем по внутренней стороне твоей ладони, повторяя рисунок каждой жизненной линии. Мне кажется, я забываю как дышать, потому что когда ты рядом, не могу ни о чем думать. Может быть стоило, может быть стоило сказать, что начинаю волноваться. Спросить: "А тебя не могут не посылать так далеко?". А я молчу, мне просто хочется остановить момент. Осколок моего счастья вновь - звук открывающейся двери. Почему ты кажешься мне таким... иллюзорным.
— Мог бы и поцеловать на самом деле. Но не теперь. А то все смажешь, - в глаза всмотришься, дотрагиваясь до щеки прохладной ладонью.
Джун, а ты можешь... ты можешь сказать мне, что теперь, когда ты вернулся, все будет хорошо?
— Ты ведь на совсем вернулся?
А ты можешь... не уходить? Мне кажется мы все равно теряем что-то... Как только ты уходишь.

Тэ Хи закидывает ногу на ногу, юбка карандаш слегка задирается вверх при этом, но Тэ плевать, а ее короткие юбки до сих пор не понимаю как не являются головной болью Хуна. И попробуй ведь ей скажи, что «ты больше не будешь так одеваться», она ведь усмехнется, а потом покажет пальцем на дверь, провертев ключами от квартиры по воздуху. «Не нравится – прошу на выход».
У Тэ идеальный французский маникюр, на который она ездит каждую неделю к одному проверенному мастеру. Ге зачем-то прячет собственные руки с коротко подстриженными ногтями \а как иначе с детьми\ и язвочками от далеко не самого удачного порошка для ручной стирки. Порошок действительно умудрился разъесть кожу на руках как-то нещадно, а ты сделала себе пометку, что нужно его непременно сменить – б о л ь н о. Щиплется. Твои руки не были такими ухоженными, познав то прелести готовки, то стирки. Руки в воде, иногда пахнут луком, а иногда лекарствами \кто же виноват, что дети все решили разболеться\.
Аккуратно расправляешь в руках детскую распашонку, осторожно складываешь на сторону вещей Тео выстиранных, от которых теперь пахнет до нельзя приятным запахом. Почему-то напоминает печенье. Тэ заявилась именно тогда, когда ты выходила из ванной с корзиной высохшего белья, которое теперь нужно было разложить по стопкам \иногда я развлекаюсь тем, что пытаюсь по цветам радуги его разложить… так себе развлечение\. Тэ Хи от нечего делать помогает, вздыхает иногда, цокая языком.
— Ты без кольца снова? – замечаешь между делом, расставляя корзины с бельем вокруг себя.
— А? Кольцо? А, видимо снова забыла надеть после душа.
Ге улыбнется, покачает головой. Бедный Хун. А Тэ Хи неисправима. 
— Когда ты мыла голову в последний раз, я не понимаю, – долго молчать без своих любимых замечаний по поводу и без конечно же невозможно.
— Дня три назад, — пожимая плечами, хмурясь, когда видит, что пятно от малинового джема на любимой кофточке Саран не отстиралось до конца. Нужно перестирывать.
— Айгу… безнадежно. Тебе стоит вручить награду «Мать-2018», ты так стараешься… Сколько дней  этой рубашке, которая на тебе? Ты когда платье надевала вообще? Или делала со своими волосами что-то больше «капута» на твоей голове?
— Давай я поговорю  с тобой, когда у тебя будет двое детей, — Ге добродушно усмехается, совершенно не обижаясь, будто признавая свое поражение в сфере женственности. — Да и зачем мне платья или прически? Поводов нет.
На лице Тэ промелькнет какое-то особенное выражение, она подберется. Меняет положение ног. Саран любит Тэ какой-то особенной любовью тихого восхищения. Тэ Хи красивая, вечно вкусно пахнет, вечно с какими-то украшениями. Вот и сейчас, пока подруга занята нагоняем для Ге, Саран успевает украсть ее солнцезащитные очки и рассматривать себя в зеркало, пытаясь показать какие-то знаки своему отражению по типу «V». Прелестная.
Тео же сидит где-то рядом на диване, пыхтит, иногда полползает таки к Тэ, а подруга умудряется отползать от него – Тео любит слюнявить. А однажды \и Тэ Хи этого никогда не забудет наверное\ умудрился срыгнуть на ее новый брючный костюм. Умиляешься, наблюдая за этим всем, наблюдая, как Тео начинает лопотать на своем, тыкать маленькими пальчиками на цепочку Тэ Хи.
— Си! – вырывается изо рта, Тео тянется, Тэ отползает, а Ге мстительно не делает ничего, чтобы спасти подругу.
— Бусики, да? Красивые? Умник, — Ге кивнет на Тэ, улыбнется Тео, мгновенно вызывая улыбку на детском личике довольную и новое требовательное «си». Тео хмурится \господи, почему мне иногда грустно глядя на это нахмуренное личико? Потому то оно на твое похоже? Это мое утешение?\ — Он любит все блестящее. И длинные волосы тоже – ты бы осторожней была. Ему обязательно нужно будет потрогать.
Тэ Хи фыркает, внимание сына переключается на спинку дивана, за которую он держится, приподнимаясь и раскачиваясь на одном месте, наблюдая за сестрой-выбражулей перед зеркалом.
— Да будь у меня хоть десять детей, хотя не дай боже, — хмыкнет. — Я все равно не буду себя хоронить. Мне кажется это не то, чего хотела бы от меня моя семья. И что у тебя там за поводы?
— Никто себя не хоронит, Тэ, — терпеливо и пытаясь улыбнуться. — Не бери в голову. Просто мне иногда чего-то не хватает. Да и детям я думаю тоже.
— «Чего-то?» Или лучше сказать кого-то? Наша жена революционера сдает позиции?
— Тео растет, мы начинаем ссориться… Да и романтики… Я просто эгоистка.
— А романтики тебе когда не хватает… днем или… ночью?
— Убила бы, — ослепительно улыбнешься Тэ, та усмехнется.
— Я просто должна была уточнить. Потому что с первым я еще могу помочь, а со вторым разбирайтесь сами.
Тео бухается на попу, умудряется залезть в корзину с бельем. Ге говорит Тэ, чтобы вытащила его оттуда, подруга скрепя сердцем подчиняется и, будто боясь лишний раз покалечить ребенка, вытягивает его под мышки. Тео чувствует чужие руки, кряхтит и лопочет на своем тарабарском. Не нравится. Тео не любит чужих.
— Мама, мама! Я красивая? – Саран умудряется в очках Тэ и игрушечной короной, на голове зависшей и съехавшей не бок. — Крутая? 
— Откуда ты знаешь все это… — Ге улыбается, но показывает палец вверх. Показывает и ловит себя на мысли, как давно не говорила этого ему. — Лучшая! Наша Саран красавица! — обернешься к Тэ Хи. — Так о чем ты?
— У меня совершенно случайно завалялось два билета на прелюбопытный концерт, — Тэ пороется в сумочке, выуживает оттуда два билета. — Когда их увидела, сразу подумала о тебе, — протянет Ге.
— Il Volo! Они приезжают к нам? В Пусан?
Ты любила их как итальянских исполнителей с невероятно сильными и приятными голосами. Даже в Риме не удалось попасть на их концерт а теперь… а теперь ты просто неотрывно смотришь на эти билеты. Хочется. Безумно. 
— Да, в эту пятницу. Мои родители одни из спонсоров так что все за счет заведения.
— А почему с Хуном не сходишь? – спросишь для приличия, а билеты все еще удерживаешь в руках.
— А я похожа на любителя итальянского  классический кроссовера и поп-музыки? Уволь, Сон Хе Ге. Пас. Сходите вы. Это один вечер. В эту пятницу. И будет тебе романтика. А я позабочусь о… твоем внешнем виде. Может тогда и ночью все будет окей.
Скомкаешь одежду, кинешь ей в лицо, улыбнешься. Когда приходит Тэ Хи все кажется «по-старому». Ей богу.
— Обожаю тебя.
Тэ покажет сердце пальцами, вскрикнет от того, что коварный карапуз по имени Тео захватит таки в плен цепочку от ее сумочки. Может все действительно не так плохо…   

— Тэ, а тебе-то не трудно. Хуна ведь тоже… нет.
— Ну, Ге… Я не ты. Меня тоже дома не бывает вместе со всеми коммандировками и моей работой. И у меня нет двоих детей. Да и потом… я не так часто нуждаюсь во внимании.
                               

От фонарей отлетает мягкий приглушенный желтый свет, а около концертного зала их много, как и собравшегося здесь народа. Июньское тепло сменяется приятной летней прохладой, в ветвях деревьев, аккуратными рядами высаженных около Dondamun Hall стрекочат цикады и бабочки путаются своими крыльями в зеленой, сочной после дождей листве.
«Купи мне сока» - тянет девичий голос и она берет его под руку, практически тянет на себя, милашничает \никогда не умела это делать на самом деле\, заставляя выстоять огромную очередь за напитками, пока в сам зал еще по времени не пустили.
Здесь удивительно много парочек, за которыми ты можешь наблюдать, разглядывая уже в который раз билеты на этот концерт и выучив места и ряд наизусть.
Мужчины в легких летних рубашках, аккуратно причесанные \наверное девушки сказали, что в любом другом случае ни за что не выйдут вместе с ними из дома\. Девушки непременно на каблуках, в платьях и легким флером фруктовых духов.
Ге раньше любила фруктовые духи, теперь они, наверное, для нее слишком легкомысленные – ей уже не двадцать. Не двадцать, но, пожалуй, под ручку она бы тоже хотела походить.
Поддерживает чуть съехавший с плеча черный пиджак, сохраняющий открытые плечи платья в относительном тепле, пусть ты и не привыкла к такого рода одежде и таким комбинациям, но Тэ Хи в свою очередь настояла и сказала, что «ничего не понимаешь». Платье было красное, такого насыщенного оттенка, но не бьющее в глаза. Ты надевала его на тот мюзикл в феврале, который впервые показывали в Пусане и на который он сам купил билеты, зная, что ты без ума от бродвейских творений. Отлично зная тебя.
Тэ Хи долго искала по ящикам и комодам пояс к платью, который непременно должен был быть черным, а Саран разглядывала тем временем маму с таким искренним восхищением, что весь вечер глаз не сводила и ходила по пятам, иногда дергая за расклешеный подол и моргая часто-часто. Тео по началу даже как-то не узнал и в первую секунду собирался раскукситься, увидев яркое красное пятно вместо привычной м а м ы в его любимой пушистой кофте или белой футболке, даже к запаху которой он привык. А тут запах духов, а тут вместо хвостика волосы, пахнущие лаком, волнистые, уложенные и совершенно непривычная помада.
— Если он срыгнет на твое платье – я от тебя отрекусь, — Тэ Хи как раз доставала последнюю из возможных коробок, где по ее мнению можно было бы найти пояс хотя бы отдаленно подходящий под туфли.
Тео успокаивается только тогда, когда оказывается на руках и узнает практически в незнакомой для него «женщины в красном» свой маму. Смотрит с таким удивленным выражением лица, что Ге смеется, чмокает в душистую пухленькую щечку и фырчит в нос. Это уже определенно точно мама, на что Тео благодушно и соглашается. Ладно уж.
Мне нравилось, что я видела в зеркале. Мне нравилось впервые за долгое время, даже несмотря на открытость плеч или ненавистные каблуки \а ты должен знать, что я надеваю туфли обыкновенно только ради тебя\. Мне нравится это платье, отдающее каким-то пламенным винным, нравится, что стройнит и нравится, что юбка к р у ж и т с я \мои вкусы остаются неизменными\. Нравится, предательски нравится, ощущать себя к р а с и в о й в полном смысле этого слова и я готова поспорить, что тебе понравится т о ж е. Мечтаю увидеть твое выражение лица. Ты ведь придешь. Ты ведь приедешь с работы. Концерт вечером, я несколько раз напоминала. И ты несколько раз соглашался.
Тэ удовлетворенно застегивает пояс на талии, которая теперь смотрится еще тоньше, чем обычно \можно не переживать о том, что я пополнела, да?\.
В спальню заглянет мать, которая успела уже раздобыть себе фартук и хозяйничать на кухне. Неисправимая. Отец остался дома, жалуясь на боли в пояснице, а бабушка Тео и Саран разумеется согласилась посидеть с внуками.
Саран обожает дедушку и бабушку у которых выросла, но отпускает маму из дома с неохотой, а Тео и вовсе передается в руки.
— Он не должен видеть, как я ухожу, а то расплачется, — боднешь аккуратно-нежно сына. — Йогурты Саран на верхней полке в холодильнике, ее мультики начинаются в девять, а потом ее лучше уложить спать. Нужно будет дать ей витамины и проследить, что она их правда выпила, а то любит засовывать за щеку, а потом выплевывать, будешь потом собирать их по всей квартире… Детский шампунь в ванной на втором этаже, такой с зайчиками на этикетке – это специальный, для Тео он на него хорошо реагирует… — ты перечисляешь все это, а мать улыбается и кивает головой, Тэ Хи теряет терпение, хватая за руку, и стучит пальцем по наручным часам.
— Поехали уже.

Тэ Хи со своим «чао» отпустит из машины, пожелает удачи, оставляя на площади перед концертным залом, а у тебя почему-то потеют немного ладошки.
«Я надеюсь, помада у тебя стойкая» - пошутит на прощание, а ты шутливо отмахнешься. Помада у тебя всегда стойкая.
За это время уже немного отвыкла от этого чувства легкости. Может быть, только в платьях у меня есть возможность ощущать себя по-настоящему красивой и верить твоим словам о том, что красивая. Улыбка коснется губ, когда поймешь, что напеваешь себе что-то под нос, пока разглядываешь фотографии в холле. Часы показывают 20:00 ровно, концерт через пол часа, значит сейчас начнут запускать в зал всю эту разношерстную толпу, а ты вглядываешься в лица, смотришь на проход в котором непременно узнаешь его фигуру еще издалека.
Первая минута опоздания не пугает, ты просто садишься на кресло бархатное, рассеянно скользя взглядом по людям, которые нестройной толпой пробиваются в раскрывшиеся двери.
Еще десять минут не вызывают беспокойства, но ты все же вглядываешься в экран телефона и появляется желание позвонить и спросить: «Ты где?», а народа в холле становится все меньше.
Спустя полчаса взгляд все же серьезнеет, поднимаешься на ноги, начиная мерить просторный холл первого этажа нервными шагами, спотыкаясь на каблуках высоких то и дело. Холл тем временем опустел окончательно, а ты чувствуешь на себе вопросительные взгляды персонала. Твое красное платье слишком уж в глаза бросается, да и ты здесь о д н а и определенно не ошиблась адресом, судя по внешнему виду.
На широких плазменных экранах здесь же крутят какую-то передачу о культуре и музыке, на тихий ход которой ты бы и не обратила внимание, слишком поглощенная собственными мыслями, которые становятся мрачными и отравляющими. Не обратила бы, если бы в какой-то момент не услышало взволнованно-серьезный голос: «Срочные новости…». Корпус повернется медленно до невозможности к этому экрану, хотя в голове и появляется тихое: «Не поворачивайся».
Сегодня я хотела обмануться безумно. Я хотела оглохнуть или сбежать. Я тут вспомнила, как смотрела, как тонет корабль «Атлантис». Да-да он назывался также и тонул также безнадежно, как мой взгляд сейчас, который разглядывает экран телевизора. Что тогда, что сейчас – лучше бы не смотреть, лучше бы отвернуться п р о ч ь и не причинять себе боли, а ты слушаешь.
«Сегодня после выхода в море пропало несколько рыболовецких суден. Одно из них посылало на берег сигналы о помощи в районе мыса Гымсан. Пока корабли не были найдены, как и команда, оказавшаяся в открытом море. Сейчас усиливается ветер и возможен шторм, мы будем следить за ходом поисково-спасательной операции…»
Дальнейшее пропускаешь м и м о и сквозь. Слова по щекам хлещут, как и предательское осознание. И спина, которая до этого держалась красиво-ровно, почти что горделиво, начинает сутулиться. Слишком громкое разочарование, слишком горькое.
— Это ни о чем не говорит. У вас там не одна команда. А ты просто опаздываешь. Просто… опаздываешь… - продолжая тупо разглядывать экран с этими самыми экстренными новостями, которые прервали такую хорошую передачу про какого-то композитора и автора ОСТ-ов из дорам. Так глупо уговаривать себя, когда все существо уже понимает.
Снимай туфли. А лучше иди домой.
И телефон, будто по мановению волшебной палочки завибрирует у руках \а я и не заметила насколько крепко сжимала его в ладони\. Вздрогнешь, медленно переводя взгляд на сенсорную панель и усмехаешься, а взгляд остается каким-то просящим: «Не надо так». В моем телефоне ты отмечен как «Джун». Это коротко, потому что все остальное я могу сказать тебе вслух. Я люблю, когда на экране высвечивается твое имя, потому что за ним обязательно последует твой голос, который я могу слушать вечно. Потому что за ним следует \следовало\: «Во сколько тебя забрать?», «Я скучаю по тебе», «Я люблю тебя». А сейчас я мечтаю ошибиться. А сейчас я хочу, чтобы это был не ты, а твой телефон и вовсе украли.
Я все поняла.
— Не хочу, — жалобно почти, руки безвольными плетьми по бокам от этого самого красного платья опускаются, а большой палец никак не хочет провести по экрану вправо, чтобы ответить на этот самый звонок, за которым ожидаемо последует: «Не приеду», а тебе ожидаемо придется сказать: «Я в порядке, не переживай». В феврале срабатывало. А сейчас «не хочу». — Не хочу… — с каким-то внутренним отчаяньем, которое пускает корни по всему существу. Предательски затрясется подбородок \всегда так, когда собираюсь заплакать\, а дыхание перехватит, перетянет тугой нитью. А телефон продолжает вибрировать в руке, а ты продолжаешь твердить, что не хочешь отвечать. Телефон замолкает, а ты прикроешь глаза.
Персонал окликнет негромко и осторожно, заставляя обернуться: «Вы будете проходить?». Ты молча смотришь на паренька молодого, который тут у дверей стоит и задает тебе этот вопрос. Внимательно смотришь, а он терпеливо ждет.
— Концерт скоро начнется, — вежливо напоминает тот, вглядываясь в твои руки с билетами.
Мне, наверное, стоит развернуться и вернуться домой, проигравшей в своей невозможности справиться с разочарованием  и громким треском в собственном сознании. Все идет не так, как надо.
— Да-да, сейчас, — скажешь вместо этого и улыбнешься так, что парень невольно уточнит: «С вами все хорошо?»
Со мной и моей жизнью что-то не так, но я ничего не могу на этот раз с этим поделать. Ге неловко кивнет, протягивая о д и н билет.
— Вы одни? – отрывая половину. Видимо весь мой вид кричал о том, что «нет, не одна», кричал о том, что я так ждала и не смогла дождаться.
— Одна.

На костяшке выше пятки будет красоваться мозоль, потому что вместо того, чтобы взять такси ты зачем-то шла пешком от автобусной остановки до самого дома вашего, в котором свет горит только на первом этаже  - мама не спит очевидно, уложив спать младших и теперь ожидая собственную дочь, которой нужно собраться с мыслями, которой нужно сделать лицо из серии «все хорошо». Но твое лицо такое уставшее и бледное, будто ты пришла не с концерта любимых исполнителей, а с работы \причем работаешь ты очевидно в морге\. Твой телефон был выключен, как только в зале оказалась. Пели вроде бы прекрасно, итальянский все такой же красивый, но пустое место по правую руку заставляло жмуриться и хмуриться, а потом твое лицо вообще перестало хотя бы что-то выражать.
Ты ехала на автобусе в одиночестве \в такое время суток никто не рискнул как-то\, разглядывая Пусан из окна и пытаясь не думать, но каждый раз предательски задумываясь. А потом долго шла пешком так, что ноги неприятно заныли. Туфли еще толком не разношенные \а где мне было их разнашивать собственно?\ давили на пальцы, а ноги заплетались как-то. Телефон ты так и не включила.
Дверь откроешь медленно, взгляд невидящий, но в первую очередь скинешь эти туфли, скинешь с плеч пиджак. Из гостиной падают полоски света, слышатся мягкие шаги – мама.
Ли Иль Хва с привычно завитыми на крупные бигуди волосами черными, в цветастой кофте остановится в проходе, посмотрит куда-то через плечо, а потом удивленно на дочь.
— А где Джун?
Вполне резонный вопрос, на который совершенно не хочется сейчас отвечать.
— Я думаю, работает, — растирая лодыжки, стукает по плечам и мечтая сейчас смыть всю косметику, избавиться от лака на волосах, переодеться во что-то безразмерное и скрывающее, спрятаться под одеяло и не просыпаться до утра. Будто этого дня и не было.
— А вы не вместе на концерт ходили? Он уехал после?
— Он там не появлялся. На море шторм, ты видела.
— Да, то-то у твоего отца кости заныли. Все уши мне проел, мол, шторм будет. Ну и что?
У мамы всегда была привычка допытываться, а у тебя всегда была привычка отвечать коротко и не давать исчерпывающих ответов, особенно когда хочется разрыдаться, ей богу.
— Я не знаю подробностей. Я знаю, что он наверняка на работе. Я устала, мам, — запуская руки в волосы, лохматя идеальную прическу и час трудов Тэ Хи над ее волосами длинными.
— Так если его не было, ты зачем пошла на концерт? В одиночестве чтобы там посидеть и пострадать? Посмотрели бы потом вместе, – послышится вопрос, а ты остановишься на первой ступеньке лестницы, резко повернешься на все 360, в каком-то немом возмущении. От того что не поняли? От того что не встали на твою сторону?
В детских спят дети. Сил спорить нет. А хочется.
— А почему я должна была уходить? Я не могу пойти и отдохнуть? Я должна ждать?
— Можешь, только я слишком хорошо знаю свою дочь. И знаю, что ты там не своих итальянцев слушала, а упивалась тем, что муж не пришел. Так зачем из такого принципа себя мучить? Всегда такой была.
— Я себя не мучила, мам.
— И поэтому так устала? – взгляд слишком проницательный и слишком невыносимый на данном этапе жизни.
— Я в душ. И я в порядке. Это работа. Я его не виню.
Мать покачает головой, молча вытянет из рук пиджак, встряхнет несколько раз, прогладит руками, чтобы не мялся слишком сильно.
— Ге, дочка. «Я в порядке» будешь кормить его, а меня не нужно. А если злишься обычно нужно сцены закатывать. Так все обычные женщины и поступают.
Ге усмехнется, качнет головой, волосы упадут на грудь, а пальцы невольно ухватятся за подол платья.
— Мне закатить ему сцену? «Ты так тяжело работаешь – как тебе не стыдно?!» Чтобы он вообще не приходил?
— Чтобы ему было легче, — пожимает плечами, а на твоем лице промелькнет удивление. К чему клонит мать толком не понятно… и не поймешь. — Чтобы легче было утешать. Легче утешать человека, который говорит «мне больно», чем того, кто говорит «все со мной хорошо». Чтобы легче успокаивать и чтобы не чувствовать себя еще хуже. Чтобы была возможность загладить вину, а так ты этой возможности не даешь. Если больно – можно плакать, а если обидно – можно и покричать. Так понятнее в чем дело. По-простому, а ты вся сложная, что только делать с тобой… Да и потом… все равно потом выплеснется. Ты же не робот. Но зачем себя до этой точки доводить?
Хе Ге потрет виски, откинет волосы со лба, качнет головой, посмотрит на мать взглядом: «Я все делаю правильно» со свойственным упрямством, которая та заметит. Мам, ты мудрее все еще. Мам, я только потом это пойму.
«Останешься до утра?»
«Да нет, ты вернулась, а мне нужно к твоему отцу. Пластыри сменить. Он же как дитя малое – когда болеет ничего сам делать не может. Прибью когда-нибудь».

Я смываю косметику в душе и с каким-то остервенением почти тру по лицу руками, выдавливаю слишком много геля, а вода оказывается слишком холодной, но безразлично. Плещу себе на лицо снова и снова, ухватываясь пальцами за раковину. Смывая лак с волос, разглядывая после свое лицо без макияжа и с потемневшими от воды, почти черными волосами, которые умудряются кудрявиться от воды.
Твое обычное лицо, которое видят дети и он изо дня в день.
А я так хотела напомнить тебе какой могу быть. А я так хотела, чтобы хотя бы сегодня ты увидел меня д р у г о й, а я быть может хотела снова увидеть тот взгляд, который видела на свадьбе когда-то, когда впервые увидел ее в свадебном платье, которое до сих пор лежит в какой-то дальней коробке в кладовке \можно было бы продать по интернету, но я не могу с ним расстаться\.
Я надеюсь, вы нашли тех людей и с ними все в порядке. Я надеюсь, это как обычно того стоило.
Хлопаешь себя по щекам несколько раз, втирая в кожу крем для лица и задумчиво замирая перед зеркалом.
Скажи мне, что «все будет хорошо».
Скажи мне, что «ничего не поменялось, глупенькая».
Скажи мне, что… что это скоро закончится.
Скажи мне, Джун, почему тебя н е т?                                 

                   
— 1:20, чертова пятница, идет дождь, и мое окно треснуло, так что я могу чувствовать ночной ветер на своих босых ногах. И я не скучаю по тебе. Ностальгия - чертова лгунья. Ностальгия — твоя сестра, и ты целуешь ее в прохладную щеку. Флэшбеки — давно потерянный лучший друг, с которым ты сталкиваешься взглядами, но не здороваешься. Прощение — милый мальчик из кафе, которому ты никогда не перезваниваешь. Любовь — твой любовник. Он был здесь один день, а на следующий захлопнул дверь с такой силой, что приходится приложить некоторые условия, чтобы открыть ее снова. Хотя, если быть предельно честной, я все равно скучаю по тебе. Я так скучаю по тебе, что все еще чувствую дыру в моих ребрах, там, где спал ты, но я все равно буду лежать в постели холодными ночами с моей любимой книгой, и я буду продолжать говорить, что я не скучаю по тебе, пока это наконец не станет правдой. Я буду оборачиваться и шарить рукой по холодной поверхности простыни, вбирая в себя весь этот холод «места на одного» и сонным разумом понимать, что не выключила светильник, а еще, что ты не вернулся, что тебя не отпустили. Слышать глухие шаги где-то в гостиной и ощущать после, как прогибается матрас где-то рядом и так предательски м о л ч а. 
Я не скучаю по тебе. Я не скучаю по тебе. Я, черт возьми, не скучаю по тебе. Я хочу злиться на тебя и не могу, ведь ты не виноват, черт возьми, ведь это работа. Я не могу и не имею право злиться и это… я загоняю себя в тупик. Было бы проще, забудь ты об этом концерте за просмотром футбола у телевизора в баре – тогда у меня были бы все основания к претензиям. Но ты чертов идеальный, а я замечаю неисправности в своих механизмах. Я не идеальная и не буду претворяться. Ты и сам в курсе.
Садится на лестницу, ступеньки которой ковровым покрытием обиты мягким \а я помню, как мы выбирали его в магазине\. Садится на последнюю ступеньку, самую верхнюю. У нас лестница в доме прямо со входом находится, а я сканирую дверь взглядом, гипнотизирую и заклинаю. Откройся. Вернись. Н и ч е г о. Ге обнимает себя руками, чувствуя мягкую плюшевость халата махрового, в котором все еще тонешь, который до щиколоток самых доходит и свободно запахивается на груди. Пальцы теребят пояс длинный, перемотанный вокруг талии на несколько раз. Длинные халаты отлично скрывают послеоперационные шрамы \я никогда не задумывалась о том, что они действительно большие, а растяжки на коже так просто не исчезли – не носить мне открытых купальников все еще\ и прочие несовершенства – просто замотайся лучше. На лице все еще высыхает крем увлажняющий пахнущий кокосовым маслом, а руки, которые предпочитаешь прятать в безразмерно-огромные карманы этого самого халата, остаются все такими же холодными. Не согреться. Не согреться без тебя.
Если ты уйдешь, города не падут. Империи не разрушатся. Храмы не начнут распадаться на части. Если ты уйдешь, дождь не будет идти на протяжении 40 дней и 40 ночей, как это происходило в тех девчачьих фильмах, которые я заставляла тебя смотреть. Помнишь? 
Если ты уйдешь, земля продолжит вращаться. Но. Да-да есть чертово «но».
Если ты уйдешь, ничего значительного не произойдет. Звезды не взорвутся. Лишь тишина, нарушающаяся тихим звуком всех разбитых сердец, которые ты оставил позади.
— Что ты делаешь, Сон Хе Ге?... — голос хриплый и тихий, обращенный самой к себе, а голова пару раз стукнется о стену, к которой и прислонялась. — Прекращай.
Прекращай – ты мать двоих детей и уже не подросток, на которого накатывают периоды жуткой меланхолии. Не случилась конца света, он всего лишь не смог прийти – жизнь на этом не заканчивается. Сможете сходить в другой раз. Так что это за чувство, будто нитка какая-то рвется и стрелка тянется вверх беспорядочно? И чего ты продолжаешь здесь сидеть? Вставай.
И встает на каком-то автомате, спускаясь вниз, босые ступни чувствуют сначала ковролин, потом гладкую поверхность ламината. Шлепаешь на кухню, не включая свет, останавливаясь у холодильника уже, чтобы достать бутилированной воды \если честно хочется достать из буфета фруктового вина, привезенного Тэ из Испании и выпить хотя бы пол бокала, но пока еще не время и я сдержусь\, когда дверь приоткрывается. По ногам пробежит ветерок с улицы ночной и все тело замирает в каком-то мучительном ожидании. И что ты стоишь? Ты же не спишь, так беги, он вернулся и с ним все хорошо. Так что ты стоишь здесь, замерев около этого высокого холодильника, обклеенного стикерами, рисунками детскими и магнитами, которые привезла из других стран \не хватает только из Колумбии, но его по понятным причинам здесь не может быть – оттуда все… потеряно\
«Просто со мной… не все хорошо». Просто ноги идти отказываются.
Ожидание мучительно, когда все тело и душа вместе с ним отзывается на каждый шаг, кажущийся каким-то нерешительным. Я слышу твое «мне жаль» и «прости» в каждом твоем движении, я чувствую, как ты медленно ко мне приближаешься. И какая-то часть меня хочет сорваться, развернуться, подзатыльник дать и сказать, что дурак последний. Дурак, конечно, но я люблю тебя и это тоже стоит сказать. Я когда-то горло срывала в крике: «Только вернись». Я все готова была отдать за простое «жив» и жалела бесконечно, что вместо «люблю» сказала «не прощу». А сейчас язык будто прилип к гортани и вторая часть меня твердит зловеще: «Стоять». И я подчиняюсь, замирая над кружкой, которая попалась под руки первой. Вода переливается через край и ты отпрянешь невольно, когда холодные капли коснутся рук и пальцев ног капая на пол.
Руки вопьются в столешницу, опираясь на нее всем весом, облокачиваясь и накреняясь чуть вперед.  Спина чувствует взгляд, сердце замирает мучительно, губу прикусываешь, прежде чем медленно повернуться, забирая кружку с водой со столешницы.
— Вернулся? — голос негромкий, спокойный и хрипловатый. Отпиваешь, разглядывая тени на полу, отбрасываемые светом лунным из окна. Скользишь взглядом по дорожкам этим. Разглядываешь темные очертания кухонной утвари. Смотришь куда угодно, но не на него. — Не могла уснуть, решила выпить воды.
Может быть, тебе было бы лучше и легче, если бы я привычно спала на своем м е с т е, а ты бы просто снова меня не разбудил. Не встречаться со мной, а просто тихо спустить все на тормозах – так проще? Прости, что все усложняю.
Вода слишком холодная – даже зубы сводит, когда из кружки отпиваешь, а ты итак замерзаешь здесь. Я бы, наверное, хотела, чтобы первые шаги снова делал ты. Успокой меня и скажи, что все будет хорошо. Черт возьми, ты бы мог меня обнять, а не застывать в проходе и смотреть на меня т а к. Я ведь посмотрю в ответ.
— Уставшим выглядишь, — замечаешь наконец, позволив на лицо посмотреть, кажущееся в этой темноте каким-то нездорово-бледным \понятия не имею насколько бледное сейчас мое и молю бога, чтобы оно не казалось таким же усталым\. — И виноватым с н о в а, — кружка с глухим стуком опускается на столешницу, а из груди вздох вырвется легкий. Я стараюсь не поднимать никаких тем сегодняшнего дня. Я стараюсь выглядеть как обычно, но, наверное лучше было бы закатить сцену, чтобы стало легче, а ты бы меня обнял и не отпускал. Так было бы лучше. А так, я падаю. Только это не наше любимое fall in love. Это просто свободное падение. Джун, у меня паранойя, что что-то меняется и эти изменения неисправимы уже, но они мне не нравятся. У меня паранойя, что в нас что-то меняется и мы теряем что-то. Так успокой меня. Сделай что-нибудь. Ты не видишь, что мне именно это нужно сейчас?
Руки прячутся в карманы снова, там как-то незаметно сжимаются в кулаки, пальцы сжимаются и разжимаются.
Джун, это бред.
Джун, раньше было лучше. 
Джун…
Ге подойдет ближе с а м а, преодолевая расстояние небольшое от раковины, куда опускается в принципе чистая чашка, до него. Чем ближе тем сильнее пахнет улицей, привычным запахом железа и смазочного масла. И даже среди этих запахов инородных \но я бы все равно назвала их родными – они ведь твои\ улавливаешь знакомый запах. Совершенно его и совершенно особенный, который в твоей крови уже затесался. Секунда молчания – пристально. Разрывает.
Руки вытащишь из карманов просторного халата, медленно, но не от нерешительности, а от какой-то тяжести и борющихся в тебе бесконечных «а если» и «но». Проберешься руками под куртку, прижимаясь, выдыхая куда-то в грудь, чувствуя пальцами тонкими приятное тепло, которое сохраняет. По лопаткам ладонями, проведешь по спине, уголки губ тем временем вниз опустятся, глаза прикроются.
— Хотела бы я услышать… — тихо, глухо, не выпуская из объятий \которые мне не так уж легко даются, но мне кажется это того стоит\ —… что все дело в том, что на дорогу упал огромный метеорит, или быть может на нас напало КНДР и кроме тебя никто в ситуации разобраться не мог… — губы дрогнут в невеселой усмешке и еще одном выдохе, прежде чем Ге поднимет голову и заглянет в глаза, которые кажутся совсем темными. — Что ты не приехал, потому что случилась глобальная катастрофа, а не потому, что не мог возразить. Я бы приняла любое даже самое невероятное оправдание, но я знаю, что это работа. И я даже злиться не могу, потому что это работа, а это был всего лишь концерт. Просто с первыми вещами я бы не могла поспорить, а с этим… мне почему-то кажется, что варианты были. Хотела бы я услышать, что так больше не будет и будет как раньше, — Ге наконец из объятий выпустит, руки снова спрячутся в карманы, улыбка жалкая мелькнет на лице. — Но не услышу ведь?
Я надеюсь все это того стоило, людей нашли и все счастливы. А наше «долго и счастливо»? Я драматизирую?
Джун, сделай мне чашечку вкусного кофе, и поцелуй нежно в макушку. Скажи, что ты нуждаешься во мне, и я тебе поверю, даже если это просто твоя очередная упоительно-сладкая ложь. Я готова поверить. В ложь. Обмани меня и скажи, что все в порядке. Это спасет мою паранойю.
— Но я отлично выглядела сегодня, и ты очень многое упустил, — попытка пошутить, плечи все еще напряженные, взгляд непроницаемым становится. — Ты же знаешь, что мне идет красный и черный? А еще у этого платья были открытые плечи, — отходя к лестнице, шагая спиной вперед, растворяясь постепенно в темноте, дом окутывающей. Только халат белым призрачным пятном мелькает. Зачем я вообще все это говорю? — Очень даже привлекательно. Впрочем, это не важно. Концерт все равно прошел.
Не улыбайся, Ге, потому что выглядит болезненно и на самом деле все равно не по себе, будто что-то не сказала. Не сказала, что страшно. Не сказала, что скучаешь. Не сказала, что обижена. И я восхищаюсь человеческой способностью сохранять улыбку, даже когда кажется, что ты вот-вот готов сдаться; продолжать смеяться, даже когда твое сердце разрывается; продолжать говорить: “все в порядке”, даже когда вокруг царит хаос; продолжать выглядеть счастливым, когда ты ощущаешь себя совсем иначе; и продолжать верить, что наступит облегчение, несмотря на то что вокруг нет ни единого знака о том, что все наладится.
— Я спать. Приходи. В холодильнике ужин, если хочешь — разогрей.
Приходи, чтобы з а с н у т ь. Я же вижу, что ты устал тоже. Я же знаю уже, что мы просто уснем, проснемся на следующий день, чтобы я замучилась в попытках разорваться между ударившимся о деревянную ножку стула Тео и горой посуды в раковине, с которой нужно разобраться ми. Мы просто проснемся на следующий день, чтобы ты ушел, вернулся через два дня или больше с очередного задания не требующего отлагательств. Мне кажется, я только сейчас начинаю понимать словосочетание «жена военного».
Мне сказать, что меня это не особенно устраивает? Или потерпеть?
Я п о т е р п л ю.

Ге обнимает подушку двумя руками, прикасаясь щекой и чувствуя, как нос щекочет аромат кондиционера для белья с запахом лаванды. Слышит, как опустится на противоположный край, почувствует более четкий и яркий запах геля для душа – сходил таки. Почувствует всю ту же усталость, пусть и лежит спиной. Глаза открыты, а сон приходить не хочет даже после того, как сердце улеглось, даже после того, как он оказывается рядом. Даже зная, что он в порядке – не спится. Даже несмотря на то, что он здесь – не спится.
«А ты правда… з д е с ь?»
— Ты в порядке? – вопрос вырвется против воли, плечи снова напрягаются в ожидании чего-то. Лежишь спиной, крепче обхватывая подушку, а голос тихий, задумчивый, будто ответ заранее известен, будто его чувствуешь.
И будет хуже, если станешь отрицать – я запутаюсь. Я чувствую одно – а ты говоришь другое.
А я, наверное, хотела бы услышать ответ больше твоего «нормально». Ответ больше двух слов «в порядке». Ответ более развернутый, чем повторение моих же слов. А мне, наверное, мало твоего «нормально». И я знаю, что ты устал, но я не виновата, что в последнее время я могу поговорить только глубокой ночью. А мне наверное нужно б о л ь ш е е, иначе я не успокоюсь. Разве я не заслужила разговоров хотя бы?
А мне тебя не хватает.
Так ты в порядке?
Выдох, тяжело, будто придавило что-то грудную клетку, прежде чем развернуться с н о в а, положить руку на плечо, нажимая не сильно, но ощутимо-настойчиво, чтобы он повернулся к ней лицом.
— Не отворачивайся.
Не отворачивайся – так ведь еще хуже.
— Не надо.
Я и понятия не имела, что однажды у меня хватит сил отвернуться самой.
— Отдыхай.
«Спокойной ночи?»
Мне интересно, а если я не буду продолжать разговоры, а если я буду говорить односложными фразами, то… мы далеко уйдем? 
— И это все? — прошепчут губы в каком-то трансе и грусти. — Спокойной, Джун. Не буду мешать.          
Этой ночью неожиданно показалось, что оказалась у края пропасти, а я даже не заметила каким образом. 
Этой ночью я сделала первый шаг. Этой ночью я закрыла глаза и решила потерпеть.
Но вечно так продолжаться увы, не может.
Терпение же оно… не безгранично.
И, если честно, силы на исходе. Первых шагов было уже достаточно.
Верните мне… мой рай.

Мы просыпаемся по утрам – ты лежишь напротив, как обычно, как всегда это бывало. И как часто это бывает просыпаешься раньше, впрочем в последнее время я не уступаю и тоже раскрываю глаза.
Мы просыпаемся по утрам и спустя каких-то несколько секунд я слышу «доброе утро» и все, что остается в ответ сказать это «доброе утро, Джун». А потом, полежав в какой-то странной тишине, кто-то из нас встает первым, чтобы пойти в душ. В принципе на этом мое личное утро заканчивается – просыпаются дети, а до этого нужно вытащить белье из стирки. Ты уходишь на работу, а я утопаю в этом белье, словно в каком-то море, о которое наша лодка терпит крушение.
А ты знаешь, в моем телефоне зачем-то хранятся СМС давности несколько лет, они занимают место в памяти, в них легко потеряться, но я не могу их удалить.   
«Когда я думаю о нас, мне становится легче засыпать».
Когда-то мы переписывались ими, когда не было возможности созвониться или же увидеть твое лицо. Это были долгие СМС, где никто не мог закончить разговор первым, искусственно уже придумывая все новые и новые темы для этого самого разговора, а когда глаза вроде бы слипались, но сердце продолжало трепетать  в груди, отгоняя шумом крыльев весь сон, темы кончались, просто присылали друг другу стикеры и миллионы сердечек разных цветов \думаю не было сердца из набора, которое я бы не получила\.
«Я уже скучаю по тебе»
«Спокойной ночи»
«Я люблю тебя»
«Уходить от тебя слишком сложно»
Миллион и одно прозвище, некоторые из которых я успела забыть, потому что никто уже так меня не называет. Что-то постепенно и мимолетно меняется, растворяясь в буднях и быте жизни. Яркие краски смешались с чем-то серым и кто-то серьезный скажет, что «так  и надо». А чего ты хочешь? Привыкать – нормально. Меняться – тоже. Невозможно постоянно оставаться такими же беспечно-романтичными. И у вас дети. Вот и занимайся детьми. 
Наверное, мы стали в какой-то момент видеть друг друга слишком часто \а в то время даже жили в разных домах\, а может быть просто приоритеты  сменились. Мы стараемся быть взрослыми и серьезными, думать о будущем и работать, работать, работать. Теперь не до сердечек глупых, слов «я тебя люблю», которые едва не превратились в привычку, так?
«Спасибо, что ты есть у меня»
«спасибо что разрешила остаться. 
не забывай хорошо кушать. 
не забывай пить больше воды в жару.
не забывай что ты моя невеста. 
P.s. I love you»
А теперь я слышу «доброе утро». 
Возможно, я просто слишком чуткая, слишком чувствительная. Возможно, изменился только ты, а я осталась все такой же и мне все также нужны такие СМС, но вот только, чтобы они были искренними, так? Возможно, мне мало стандартного «доброе утро», которое похоже тоже на привычку вроде того, что по утрам всегда нужно идти умываться и чистить зубы. Возможно, я снова хочу просыпаться и видеть твое улыбающееся лицо, может быть я не хочу просто изменяться хотя бы в этом плане. Хочу дурачиться, прятаться под одеяло, хочу целовать тебя по утрам, хочу, чтобы мы не могли расстаться так легко и просто. Хочу слышать комплименты от тебя и хочу, чтобы в голове играла веселая музыка каких-нибудь итальянцев, а не минорные композиции из интернета.
Дайте мне кофе с ванильным молоком. Чашки, на которых остались следы от помады. И шоколад, что стекает по пальцам. Дайте мне переглядывания в магазинах, заполненных людьми. Свидания в музеях, что длятся днями напролет. Дайте мне что-то, что останется с восходом солнца. Я хочу поцелуев, отдающих лунным светом, под звездами, тех поцелуев, когда прощаются облака.
Может я всего лишь придираюсь?
Это всего лишь «доброе утро», а если я продолжу в том же духе, то не услышу и его.
А если скажешь, что больше нет сил на «как раньше», то я безумно хочу узнать причину. Ведь я… ни капли не изменилась, Джун.
И когда ты скрываешься за дверью ванной комнаты, мое лицо мрачнеет, а улыбка отчаянно на них появляться не хочет. И в эти короткие минуты неожиданно начинаю задумываться, а я думаю очень много. Руку к груди прикладываю и чувствую что-то не так, но даже объяснить не смогу ч т о. Ведь ты вроде бы здесь, все также желаешь доброго утра и даже улыбаешься мне на ходу. Просто… все уже не так. А ты мне скажешь, что нужно двигаться вперед? Или скажешь п р о с т и?
Схема: встать-умыться-одеться-возможно позавтракать-уйти-вернуться-поужинать-сходить в душ-уснуть работает безотказно, словно часы и выверенный временем механизм. Она не приносит проблем, она… ничего не приносит. Говорят, разлука может лечить. А для меня разлука убийственна, а для меня разлука – вечность.
Ге встает с кровати после, застилает, проводя по простыне ладонями несколько раз и окончательно разбираясь со складками, забирая со стула домашнюю одежду, спускаясь вниз, чтобы разогреть завтрак. Из детской послышится кряхтение. Тео всегда будто чувствует, когда просыпаются родители и просыпается непременно вместе с ними.
Просто, Ге… СМС надо удалять.
«А все хорошее тоже нужно… удалять?»
   
Скворчат яйца на сковородке – теперь вполне качественной, а не как было р а н ь ш е, когда я тебе мешала бессовестно, а ты иногда обжигался. Та старая сковородка давно выброшена – она была невозможна. Но она напоминала мне о том времени, когда готовить я не умела совершенно. Масло пшикает, пузырится – умудрилась перелить. Саран за спиной стучит ложкой по столу, пытаясь открыть свой любимый йогурт, но противная пачка не поддается. Утро не задается, когда умудряешься обжечься и зашипеть.
— Я в порядке, последи лучше за Тео, ему слюнявчик надо надеть. «Побудь лучше с детьми, а я в порядке»,  — замечаешь Джуну, которого хотя бы сегодня не сорвали с н о в а и, наверное, стоило бы прыгать от радости. Только повод… разве не нормально завтракать всей семьей и делать так, чтобы дети видели лицо своего отца и знали точно как он выглядит? Радоваться нормальным вещам обычных людей? Когда это началось?
Поставишь тарелки перед ними, зачем-то вспоминаешь, как не в таком уж далеком феврале готовили вместе. Теперь нет времени. Ни на что нет времени, а мы ничего с этим не делаем. Ладно. Это временные затруднения.
— Я хочу съездить договориться с фотографом и студией. Тео скоро годик, нужно подготовиться, — у тебя, наконец, появляется благодатная возможность поговорить о делах. Да, может быть я скучная и сама себе противоречу – не до романтики, которая нужна лично мне, но дети в первую очередь, как и дела. Не смогу сказать об этом вслух. Если даже на это времени не остается, то что сказать о… всем остальном. — У них все на месяца вперед расписано, мне итак кажется, что я опоздала со всем.
«Я опоздала, потому что один раз мы съемку уже отменяли. Не смогли приехать. По понятным причинам».
— А еще нужно будет решить вопрос с залом, куда людей приглашать… ты же слушаешь меня? – переводя взгляд с сына на мужа, вглядываясь внимательно в лицо и хмурясь чуть заметно. Голос сквозит серьезностью, голова слишком забита «делами насущными». — Мы не в Америке, Джун, а в Корее. И здесь принято праздновать первый год жизни так. Нас не поймут, если не будем. Не поймет все старшее поколение с моей стороны. И потом, у Саран все это было. И фотосессия была и… праздник. Чем Тео хуже? Это же годовщина, — голос предательски выдает совсем д р у г о е.
«Чем Тео хуже, что он видит тебя так редко, что может в первую секунду после сна не узнать вовсе? Или что слову «папа» его нужно учить? Чем Тео хуже, что он лишился того самого, что имела Саран в полной мере?»
"Это же годовщина. Давай не пропустим хотя бы эту годовщину".
Виновник разговора тем временем, уворачиваясь от ложки с кашей с малиной, выдумывает для себя игру – берет любимую соску и роняет на пол, внимательно следит за тем, как та падает, а потом лопочет свое: «Сесе» достаточно громко. Если не дашь – начнет кряхтеть. Если не дашь совсем – расплачется. И Ге терпеливо дает маленькому физику, исследующему силы притяжения Земли и гравитацию его соску, поднимая ее с пола раз за разом.
Ге как раз убирает со стола, бросает взгляд на часы. Слышит от сына: «бамм», улыбается уголками губ. Тео повторяет последнее несколько раз, она слышит это лопотание все громче и громче. Выходит из кухни в столовую, вытирая влажные руки о фартук, переводит взгляд с Джуна на сына и обратно.
— Банан, Джун. Он г о в о р и т банан, — это забавно, конечно должно было бы быть, в другой раз ты бы усмехнулась и сказала, что «по переводу с детского языка у вас двойка пересдавать будете». Но не смешно. Это ведь не бессмыслица, Джун. Уже не бессмыслица. Он говорит. Как может, но говорит. Протянешь в цепкие детские ручки порезанный фрукт. — Дети быстро растут в таком возрасте, — замечаешь между делом будто ни на что не намекая.
Саран ерзает на стуле, некомфортно. Вяло елозит ложкой по поверхности каши, к которой не притронулась. А Тео снова роняет свою соску на пол.
— Саран поешь. Я говорила, чтобы ты сначала съела кашку, а потом ела йогрут, а не наоборот. Ты выпила витаминки или снова их выплюнула? – а дочь надувает щеки, словно два шарика, хмурится и отворачивается. Можно подумать, что капризничает снова, но на самом деле… Саран всегда была чуткой не в меру. И всегда чувствовала, когда… когда начинается р а з л о м. — Сон Саран!
Я терпеть не могу п о в ы ш а т ь голос, но утро суматошное. И Тео начинает хныкать, потому что его соску никто с пола не поднял. Что-то идет не так, я не понимаю, почему мое настроение стремительно скатывается в какую-то я м у раз за разом. А ведь это действительно драгоценное утро перед работой, когда ты, Джун з д е с ь. Я не понимаю, кто из нас все портит в последнее время.
— Джун, подними его соску, — садясь уже рядом с дочерью, которая продолжает капризничать по чем зря. — Да, я знаю, он мальчик, не должен быть таким чувствительным, знаю, что не права, но мне удобнее, когда он не плачет, хотя может быть я просто неправильно воспитываю мальчиков, — мысли теряются, разлетаются и утро становится еще более суетливым и каким-то далеко не спокойным. Это не утро мечты, нет. А когда зазвонит телефон, включив еще и вибрацию ко всему прочему, то… то становится еще хуже. Не люблю я эту мелодию, смени ее уже Джун.
— Тебе потеряли у ж е. Иди, все хорошо. Только не уходи молча, скажи детям до свидания, я думаю, у тебя хватит на это времени, — замечание какое-то до невозможности сухое. — Не смотри так, я в порядке, просто много дел, — лицо остается хмурым, лицо становится еще мрачнее, когда Саран не обращая внимания уже ни на какую строгость говорит: «Папа, ты уходишь?». Тео тянется на твои руки и с твоих рук говорит свое «до свидания», молчаливо вглядываясь в отцовское лицо, ухватываясь за край футболки Ге тем временем. Лицо все же умудряется выдавить улыбку, когда чувствует поцелуй на щеке. Твои губы все такие же теплые, но я не смогу проводить тебя как раньше. — Не забудь про фотографа, Джун! – куда-то вслед, снова и снова напоминая о делах, забрасывая итак какую-то непроглядную кучу дел новыми.
А раньше мы и не могли расстаться так л е г к о. 
А как было раньше?

А раньше, когда Саран еще была крошечной и сопела где-то в своей кровати я как обычно спалила завтрак. Еще и тостер умудрился самостоятельно подпалить хлеб, в общем исправлением всего этого безобразия занимался ты, Джун. А я могла только лишь заварить чай, сложить ладони вместе, сокрушенно качая головой, чтобы потом поцеловать легко-легко в губы, чувствуя на них запах этого тостового хлеба, а мои пахли гигиенической помадой с персиком.
«Я думаю я вечно буду говорить, что ты лучший муж на свете?» - показывая большой палец вверх для подтверждения собственных слов, а ты улыбался. Не вымученно, как сейчас, совершенно ушедший в работу, которая заглатывала, похожая на какое-то особенное существо из фильма ужасов или историй Лафкрафта. Мы жили в собственном мирке, в который даже твоя работа, которой ты всегда оставался предан не вмешивалась. Руки, соединяются во время ужина при свечах; игриво танцующий аромат корицы; воздух морозный и хрустящий, словно яблоко; облака пара, поднимающиеся из горячих чашек кофе и чая; уличные фонари, освещающие тротуары; виниловая пластинка на проигрывателе, что мягко потрескивает. Это, кажется была зима или поздняя осень \Саран была еще крошкой-малышкой\. Мягкие свитера и одеяла ниспадают с холодных рук; листья сменили свой цвет с светло-коричневого на жженую умбру; сверкающие листочки, словно конфетти, скользят по воздуху, а затем мягко ложатся на землю; долгие разговоры за теплой чашкой кофе или же чая; гонки комет по угольно-черному небу; отголоски красной губной помады и смеха, когда понимаешь, что эта твоя помада, которой зачем-то накрасила губы оставила след на белоснежном накрахмаленном воротнике рубашки, которые так любишь гладить.
Кухня маленькая, чайник со свистком. На кухне удивительно тепло.
Завтраки у нас иногда были весьма ранними – у тебя ведь и тогда была работа, но я мило упрямилась и все равно просыпалась с тобой просто чтобы проводить и я знала, что тебе это нужно. Восход солнца в такие времена еще никогда не выглядел так прекрасно. Может это потому что ты был здесь, со мной, пьешь чай, который сделала я.  И я пахну свежей росой на траве, слушая щебетание птиц. Внезапно все в этом мире ощущается правильным и прекрасным. Желтый, персиковый и бледно-голубой цвета, что расстворяются в небе и перемешиваются, а Ге может сказать неожиданно: «Посмотри какое небо. Сегодня ведь летная погода!» Чай для него и кофе для нее. Роса, укрывающая каждую травинку. Песня птиц, наполненная счастьем. Букет диких цветов в вазе \ну откуда ты опять взял их посреди зимы?\... Неподвижность и спокойствие тел и размеренный тон голос этих рассветных завтраков. Поцелуи в лоб. Запах мыла от рук. Пахнет кокосом. Вкусно. Говорю, что хочу сделать печенье с кокосовой стружкой.
— Джун, давай сделаем, — милашничаешь перед ним, потому что хочется увидеть снова, как улыбается. — Мы давно не делали печенье.
Мне нравятся трещинки на твоих губах, мне бы и неглаженная рубашка твоя нравилась \особенно когда на ней следы помады. моей\. Я слежу за тем молчаливо с улыбкой не сползающей с губ, пока ты ешь, я кладу подбородок на руки, склоняю голову забавно. Мне нравится наблюдать за тем, как ты завтракаешь. И нравится, как ты поправляешь рукой съехавшую лямку шелкового пеньюара. Я знаю, что ты любишь мои плечи.
Мы забавные, каждое утро у нас оставалась одна и та же традиция, связанная с кухней. Ты заваривал мне мое любимое кофе \причем я не могла его выпить, потому что н е л ь з я, но я могла наслаждаться запахом\, а я колдовала над чаинками. Кофе для меня тоже было видом твоей любви.   
Настоящая любовь — это кофе, который варишь дома с утра. Кофе, рядом с которым надо стоять, чтобы не убежал, иначе безнадежно испортится вкус. Надо проследить, чтобы он поднялся три раза, потом налить ложку холодной воды в джезву, подождать пару минут, чтобы осела гуща. Кофе, который наливаешь в старую любимую чашку и пьешь, чувствуя каждый глоток, каждый день. Наслаждаясь каждым глотком. А потом целовать тебя этими кофейными губами и чувствовать невероятное при этом умиротворение и осознание «все будет хорошо». Я просто хочу целовать тебя каждый  день, что мне доведется прожить в этом мире.
— Ты опоздаешь, иди, — смеясь тихонько в губы, чтобы не разбудить Саран, чувствуя теплоту ладоней на талии  сквозь тонкую шелковую ткань. Дыхание отдает чаем с мятой и мелиссой. Поцелуй на несколько долгих, бесконечно прекрасных секунд. Чмокнуть после забавно в нос, а руки сжимают талию только лишь сильнее и обвивают крепче. — Иди, Джун, накажут же, — совершенно наивно, вызывая улыбку на губах его родную и снисходительную. — Ты придешь на обед?     
Я знаю, что придешь и будешь наблюдать за Саран, которая будет в свою очередь наблюдать за тобой, хвататься за палец и улыбаться особенной улыбкой грудничка.
Отпускает наконец, с неохотой, да и тебе самой не хочется его отпускать, может поэтому прощание затягивается.
Ты шлепаешь по линолеуму в квартире, пальцами двигая в забавных пушистых домашних тапочках, провожая его до двери и ежась – по щиколоткам пробегает холодок от открывшейся входной двери. Помашешь рукой на прощание и улыбнешься. И вроде бы уже собираешься закрывать дверь, когда он развернется неожиданно к тебе лицом, не давая эту дверь закрыть, возвращается.
И рука на пояснице, подтягивая к себе, а ты успеваешь только улыбнуться, прежде чем почувствовать поцелуй настойчивый, говорящий свое: «я постараюсь вернуться как можно скорее», приоткрывая губы и чувствуя все тот же свой любимый чай на губах, а еще хрустящее зимой небо, в которое он улетал чтобы вернуться.
— Ммм, — а руки по плечам, сжимая неосознанно, мурлыча в губы и целуя в лоб напоследок. — Иди уже, неисправимый. Я буду тебя ждать.


                 
В комнате стояла тишина. Стояла тишина, стояли на полках книги, пустой стакан из-под кофе. Стоял стол, стулья тоже стояли. В этой чертовой комнате стояло все
А я падала.
Раньше я любил запах кофе, цветущие розы и что-то новое. Сейчас же кофе — не более, чем источник фальшивой бодрости, благоухание роз, которое мне так нравилось, потеряло свой аромат, а новые начала подразумевают, что будет очередной конец. Собери свои волосы в пучок Ге, выпей немного своего остывшего кофе и сделай вид, что ты знаешь, что делаешь. Потому что ты без понятия. И ты стал похож на кофе, Джун. По вкусу, словно горечь и зависимость.
Я зависима. От тебя. Я болею тобой и это неизлечимо. Я не могу без тебя, но я что-то теряю. Ты мне нужен. Я устала.
Я бы может и хотела, чтобы дверь не закрывалась так просто. Я бы может и хотела, чтобы ты вернулся.
Я бы может и хотела...

0


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » потерянный рай


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC