Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » may–be to–night


may–be to–night

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

.

0

2

31 октября
что оно значит для тебя?

Тридцать первое октября? Я помню, как с треском разошлась моя рубашка и взволнованный друг искал новую. Только представь, перед самой церемонией. Он заставил раздеться какого-то несчастного и прибежал, задыхаясь, отдал рубашку. Типография тоже умудрилась повеселить нас, перепутав чудным образом имена и фамилии гостей на карточках, которые обозначают места за столом. Нет, мы не приглашали всех известных и неизвестных родственников. Родители, близкие друзья, парень моей подруги тоже был, я не мог отказать. На самом деле, мы сбежали, когда обе стороны нашли общий язык. Это . . . это случилось после третей откупоренной бутылки шампанского. Знаешь, в тот день наша церемония была не единственной и выбранный нами оркестр застрял в пробках. Я был удивлён, наши близкие довольно неплохие музыканты, но в итоге очень хорошо сыграл спустившийся на жуткий вой трубы, портье. Такие таланты пропадают за прислуживанием и тасканием чемоданов. Это я, конечно же, шучу. Тридцать первое октября имеет иной, более важный и глубокий смысл. Я женился на любимой женщине, честно, все мои мечты сбылись в один день. Я очень люблю её и ценю каждый миг, проведённый рядом с ней, бережно храню в сердце. У нас множество тёплых воспоминаний, которые делим лишь на двоих. И я очень счастлив. Просто счастлив. 

* * *
– Поздравляю с третьим годом лишения свободы! – лицо излучает слепящий свет, дружеские объятья раскрыты как никогда широко. Джун выпускает тихое ругательство на родном и, сняв защитный шлем, обнимает друга. Коварная тактика 'объятья' — зажимает шею рукой, заставляет наклониться, одерживает победу в мелком сражении, сквозь заливной смех. Он неисправим, но тот факт, что помнит столь важную дату, весьма приятен. 
– Хэй, Джун! Мои поздравления, это и правда третий год? Ты счастливчик! – родной акцент, здесь никто не говорит на английском так идеально, как Меган. Сквозь звонкий голос восторг и восхищение — она ещё та преданная поклонница. Подруга. Глаза друзей сияют, лица пропускают искреннюю радость, и чёрт возьми, что может быть приятнее? Когда утренний вылет сорвался из-за выпившего техника. 
– Надо же, ребята, вы помните! Умеете удивлять, – ведь выпустить из памяти то, что тебе не важно, более чем легко. Они улыбаются, подруга качает головой с едва заметным, осуждающим выражением. 
– Как забыть твою порванную рубашку и нашу музыку? Я застряла в пробке, бросила машину посреди дороги и сломала каблук, поэтому бежала босиком между машин. Это был сумасшедший, но радостный день. Обними Гё за меня, ладно? – кто-то окликает, она уходит, оставляя за собой приятное, тёплое чувство. Друзья, с которыми уютно.   
– Где собираетесь отметить?   
– Дома. Первые два года было романтично ходить в рестораны и гулять по городу до четырёх утра, но . . .   
– Ноги уже не те? Старик остепенился? 
– Я тебя ненавижу, – сквозь громкий смех. 
– Я знаю!   
– Куда романтичнее самому подготовить подарок и удивить её. Ты можешь отдать свой долг, если поможешь мне. Нужно сделать мноого покупок.   
– Идёт, весь мой долг списан, не шутишь? Кстати, куда денешь ребёнка? 
– Ребёнок - вещь что ли? Если будешь много говорить, Саран останется с тобой. С тоообой дружище, только ты и она. Я в курсе, как ты боишься детей. Ещё один взлёт и . . .   
– Валим отсюда.

Острый нос рассекает прохладный, осенний воздух, пахнущий приближающейся зимой. Огни на кронах деревьев неспешно потухают и, смотря на землю с высоты шести километров, он всё больше насчитывает голых, костляво-серых насаждений — маленьких и больших. Всё холоднее и свежее ветер, своевольно пробивающийся в кабину. Однако, сегодня вопреки всему, порхает точно бабочка, воздушное судно как никогда чувствует своего пилота и с легкостью совершает безумные виражи в бесцветном небе. Едва касается догорающих верхушек дубов и как напуганное, крылатое создание, шустро взмывает к бледному солнцу. 
– К посадке готов, – радостный голос шипит в динамиках где-то на земле. 
 
Я могу легко летать
                   благодаря тебе

– О-о-о, кто это полетел? Не двадцатый, случайно? – тычет пальцем в небо, под которым торопливо прогудел точно не гражданский самолёт.   
– Слишком высоко, не разглядеть. Не отвлекайся, – стреляет недовольным взглядом.   
– Но он перелетел границу . . .   
– Не отвлекайся.
До сегодня они совершали подобные походы раз на год, если не реже. Джунки всецело доверяет супруге, а Чихун использует интернет-магазины и доставку на дом.   
– Никогда не готовил себе ужин, – признается, глядя на большую, отливающую розоватой медью, вывеску торгового центра с ужасом в глазах. 
– Джун, пощади меня, я ненавижу магазины, ненавижу!
Внутри тепло, скользкие, гладкие полы и бьющая по перепонкам музыка. Бесконечное число магазинов, среди которых находят большой, просторный супермаркет. Друг подлавливает волну любимой к-поп песни, хватается за тележку, отталкивается и проезжается вдоль рядов. Но у второго хватает ума не повторять трюк, а сосредоточиться на заранее подготовленном списке продуктов.   
– Скучно с тобой в магазины ходить. Как тебя жена вообще терпит? О нет, она такая же скучная? – продолжает кататься из стороны в сторону, а когда проезжает мимо Джуна, не упускает момента погримасничать и показать язык.   
– Джун-Джун-Джун! Смотри какая вещь, ну-ка попробуй, взболтни, – восхищённо голосит, подбегает и крутит в руках, казалось, обычную банку газировки. Погруженный в совершенно иные мысли, занятый сроком годности мяса в упаковках, берёт банку. И будто заколдованный, с отстранённым видом, хорошенько встряхивает рукой. Щелчок и газированный салют-фонтан, шелестит как конфетти, опускаясь мелкими каплями на бледно-коричневое пальто друга. На лице застывает недоумение, пустой взгляд и рука, крепко сжимающая совсем хлипкую, красную [пустую] банку. 
– Идём отсюда, – с опаской оглядывается по сторонам, кидает в корзину и постепенно выезжает из ряда. 
– Бесполезно, камеры, – любезно напоминает, указывая на один, чёрный с красной радужкой, глаз в углу потолка. Вырывается нервный смех, оба сбегают с места преступления, точно мальчишки.   
– Ты идиот! 
– Подумаешь лужа, ничего нам не будет. 
– Стоять на месте, лейтенант. Мы забыли лук-порей и . . .   
– Бутылку газировки? Если я пойду за луком, точно не вернусь, подумайте хорошенько.
– Выполнять, лейтенант Ли. 
Отдаёт честь, скрывается за рядами. Они выполняют приказы старших в любых обстоятельствах. И это скрытое оружие любого старшего. Довольная ухмылка, наслаждение предельным спокойствием и тишиной. На чёрной ленте точно гора из продуктов образовалась, и сверху длинные палки лука-порея. Всегда возвращаются с заданий.

– Какие ароматы ей нравятся?   
– Мне нравится этот.   
– Ты себе что ли выбираешь? Ты во всех областях вашей жизни такой? Мне нравится . . . 
Сталкивается с вопросительным взглядом, умолкает. Джун улавливает приятный аромат маленькой свечи, а потом проходится вдоль стеллажей и вдыхает запах каждой. Цитрусовые, яркие, нежные, приторные и свежие. Позже они выходят с ещё одной коробкой, из магазинчика ароматических свечей. Друг плетётся позади, толкая вперёд тяжёлую тележку и вскоре, выгружает большие пакеты в багажник синего автомобиля. 
– Готовить мы тоже вместе будем? Момент, а можно мне остаться у вас на ужин? Нельзя? 
– Я отвезу тебя домой, садись.   
– Домой нельзя, там . . .  когда-нибудь и я отпраздную годовщину.

Он обещал забрать Саран к четырём, потому что у родителей Гё возникли неотложные дела. Усаживает малышку в детское кресло, пристёгивает крепче, поглядывает и мельком улыбается.  – Дурак, разве можно детей куда-то девать? Не слушай папу, обзываться некрасиво, но он действительно дурак, – заканчивает, собирается выбраться из салона и больно ударяется головой. Щурится, трёт место ушиба, пока большие, тёмные глаза любопытно наблюдают.
– Я думал, они побудут с тобой до завтра, потом думал оставить тебя с тётей Мег, но она решила сходить сегодня на свидание. Поэтому мы проведём время вместе, – тёплый взгляд взмывает к зеркалу заднего вида, в котором широкая, немного беззубая улыбка. Трогает сердце, лицо расплывается, губы растягиваются и подкрадывается милое смущение. Поднимает руку, скрещивает пальцы, показывая сердечко, нынче очень модное.

http://funkyimg.com/i/2weRH.gif Саран сосредоточено рассматривает упаковку с новым конструктором, пока папочка не менее серьезно изучает книгу с рецептами от Джулии Чайлд. По деревянному полу катится грохот, вздрагивает, испуганно смотрит под ноги. Кубики жёлтых, зелёных и красных цветов, неподдельный интерес и какое-то скрытое коварство в бездонных глазах. Хохочет, размахивая пустой упаковкой, сидя на столе. Руки упираются в бока, врывающийся через открытое окно ветер, играет с лёгкими страницами книги.
Подумав с минуту, берёт дочь на руки и опускает на ковёр.   
– Только не вздумай тянуть в рот тот кактус, больно же будет, – даёт наставления, прежде чем заметить перелистнувшиеся страницы и выпустить тяжёлый вздох. Вскоре на столе гора упаковок, вечно падающих на пол и попадающих в руки Саран. Расставленная посуда по всем столешницам и подгорающий соус. Открытый холодильник, куда попадает любопытный носик. Оттаскивает ребёнка, смотрит строго, грозит пальцем и подбегает к раковине, из которой уже полилась вода. Пробегается со шваброй, шустро нарезает овощи и зелень, едва успевая убрать пальцы из-под острого ножа. Помешивает соусы в двух сотейниках, подкидывает содержимое на сковороде, и отправляет в духовку противень. Шипит масло, бурлит вода, подгорают кончики белого лука. Едва уловимый запах горелого и резкий наклон к духовому шкафу.   
– Саран! Почему ты не сказала, что пора?   
– Папа, эта штучка издавала такие звуки — пиииип, пииип.   
– Таймер. 
– Да, таймер. 
http://funkyimg.com/i/2weRJ.gif Сладкий, мягкий голосок и пропавшие без вести буквы в словах. Тепло улыбается и мгновенно возвращается в кавардак, развернувшийся на кухне и даже за её пределами. Совершенно удивительным образом к шести всё было готово и осталась лишь грязная посуда. Маленькая помощница отправилась своевольничать и рассыпала по всей квартире матовые лепестки тёмно-красных роз. Джун зажигает свечи с ароматом соснового дерева и полевых трав. Опускает взгляд на ручки, протягивающие пакетик с надувными шариками. 
– Конечно папа всё сделает, давай-ка. 
Бутылка определённо хорошего вина ныряет в ведёрко со льдом, а охапка роз в широкую, прозрачную вазу. В прихожей неуклюже, но будто так надо, остаются раскиданными еловые и сосновые ветки, одной маленькой проказницей. Старательная сервировка стола подходит к завершению, он оборачивается и облегчённо выдыхает. Саран мирно посапывает на диванчике, прижимая к себе вязанную куклу.   
– Без тебя я бы не справился. 
Шорох за дверью, шаги Гё он чувствует сердцем. Время погасить свет и зажечь бумажные фонарики, льющие красный и золотистый свет.
Время снова признаться в любви.

0

3

Гул в коридоре оглушает, как только выходишь из аудитории, пытаясь удержать в руках гору распечаток рефератов и не уронить при этом мобильный, лежащий на самом верху этой бумажной пирамиды. Признаться честно, она немного отвыкла от этой вечно гудящей, динамичной и молодежной среды университета. За день устаешь кивать студентам, которые здороваются с тобой мимоходом, торопясь занять какое-нибудь удобное местечко и перекусить перед лекциями. А еще в горле стало чаще пересыхать от постоянных, многочасовых лекций. А ещё эта отвратительная зацепка на колготках, которая грозила перерасти в фатальную стрелку.
Ге подпирает папки подбородком, уклоняется в последний момент от пробегающей мимо парочки, слышит запоздалые извинения от них же, прежде чем они скрываются из виду. До ушей долетают обрывки фраз, которые похожи по содержанию одна на другую. Сегодня  31 октября, а значит для большинства – Хэллоуин, Ночь всех святых, а значит в университете к вечеру снова будет праздник, что-то вроде вечеринки. Она видела постеры по всему кампусу, достаточно устрашающе оформленные и обещающие «много Кровавой Мэри» и конкурс на самый оригинальный костюм. И пусть на следующий день у всех будет полнейший туман в голове, пусть на следующий день нужно будет прийти к первой паре – ребята определенно не станут пропускать этот праздник.
— Раз вы все равно не хотите слушать про Объединенную Силлу, то может про историю Хэллоуина послушаете. У племен кельтов, которые проживали на территории Франции и Англии этот день считался последним днем нового года. Кельты называли эту ночь Самайном или Самхэйном. Символом праздника была  всем вам известная тыква. Она не только означала окончание лета и сбора урожая, но и отпугивала злых духов священным огнем, который зажигался внутри нее. А после того как в начале нашей эры римляне завоевали кельтскую территорию всё смешалось с латинскими праздниками. 13 мая 609 (по другим источникам — 610) года в Риме папа Бонифаций IV освятил в честь Богородицы и всех мучеников бывший языческий храм Пантеон. Этот день стал отмечаться как праздник Всех святых. Первоначально праздник носил название All Hallows Even, или All Hallows Eve (Месса Всех Святых); позже его стали называть Hallowe'en, и, в конце концов, — Halloween. Стоит отметить, что католическая церковь долгое время боролась с языческими истоками праздника, но получилось как-то не очень. Мы до сих пор «задабриваем злых духов», откупаясь от последних сладостями, зажигаем огни в тыквах и прочее. Так что хорошо отдохните сегодня, но не переборщите. Завтра рабочий день и у нас первая пара.
Да, для половины планеты сегодня  Хэллоуин, но не для тебя.
Для тебя сегодня день куда более особенный.
Куда более волшебный и куда менее пугающий.

Закатывает рукава желтой водолазки под горло \так люблю свитера, в которые можно прятать лицо, зарываться носом и глаза прикрывать\, когда пьет кофе в преподавательской вместе с Тэ Хи, выкроившей время и заскочившей в университет «исключительно по доброте душевной». Хе Гё для вида закатила глаза, хотя частично даже готова с этим согласиться – в последнее время расписание подруги может соперничать с расписанием какого-нибудь популярного айдола или актера – все забито под завязку. Все эти ее антикварные аукционы, встречи с коллекционерами, открытие новой выставки в музее. Даже по новостям пару раз промелькнула в репортаже все про тот же музей. Тэ, пожалуй, не жалела о том, что со временем окончательно оставила занятия археологией и какую-то научную деятельность. Профессор Чхве, когда видел ее постоянно качал головой, журил, но неизменно интересовался новой вещью, её исторической ценностью и т.д. Что взять с таких, как они. Гё тоже зависала над какой-нибудь керамической вазой, восхищаясь, словно маленький ребенок.
— Как тебе жизнь в университете? Рада возвращению на работу?
— Как сказать… - Гё отпивает немного кофе из чашки, оглядывает стол, на котором все никак руки не дойдут прибраться. Бесконечные листочки, тетради, карандаши и ручки, а еще цветные стикеры-напоминалки, которыми даже частично обклеила системный блок компьютера. — Думаю, за это время я немного отвыкла от этого всего, - обводит руками помещение преподавательской, — но все придет. И вообще, какой нормальный человек станет скучать по работе.
Тэ усмехается, закидывает ногу на ногу. Все ещё любит эти цветочные мотивы в одежде и эти короткие юбки. А Гё – все так же любит головные разных цветов, форм и размеров. Шляпы соломенные и фетровые, береты вязаные. Платья, бесконечные платья. И все так же не любит слишком высокие каблуки. Тэ бы сейчас закатила глаза и протянула, что «просто ты не пыталась научиться на них ходить». А ещё Гё до сих пор хранит ту джинсовку, которая уже выцвела, значки на которой изрядно истерлись. Все любовь к старым вещам. К воспоминаниям. Каждое из которых прекраснее другого.
— А как же раскопки, экспедиции? Ты же без них жить не могла.
Хе Гё пожимает плечами неоднозначно, сжимает в руках кружку чуть сильнее, качает головой. Где-нибудь года четыре назад она бы сказала, что и не может жить без очередного путешествия в далекую страну, не может жить без того, чтобы не найти очередное захоронение, очередной черепок старинной вазы. Но вот только это было бы раньше, не теперь. Просто жизнь итак, и без того полная. Просто жизнь итак прекрасна. Просто она любит и любима. Официально – три года. А не официально – вечность.
— Вспоминая 2013-ый, я бы тоже на твоем месте не особенно по всему этому скучала, впрочем. – задумчиво тянет Тэ Хи.
— А что не так с 2013-ым? Как по мне отличный был год. Мы избежали конца света в 2012, прожили целый год.  А еще я вышла замуж. Мне кажется все сложилось более чем удачно.
— Да-да, а ещё вам есть что вспомнить и что рассказать. Вроде «знаешь дочка как нам было весело за два месяца до свадьбы мы успели: а) получить ложное сообщение о смерти; б) попасть в плен; в) заразиться редкой формой лихорадки; и наконец г) сыграть свадьбу как ни в чем ни бывало. Все еще не понимаю, кстати, какой извращенец дату выбирал.
— Ты знаешь какой. Зато оригинально.
— Если так хотела оригинальности почему было не выйти замуж в Рождество, например? Или наряды жениха и невесты это из разряда костюмов нечисти?
— Ждать до Рождества слишком долго, было много дел и у нас были самые оригинальные костюмы на  Хэллоуин. Прошло три года, а ты каждый раз возмущаешься.
Да, 2013-ый был странным \а если честно ужасно тяжелым, некоторые вещи до сих заставляют покрываться мурашками\. Но его окончание было прекрасным. Да, до сих пор, пусть и редко случаются приступы мигрени и после того, как поднимается по лестнице чувствует, что сердце стало быстрее колотиться, потому что никто не отменял осложнения. Да, все было. Но, Гё, своего рода, парадокс. В том, что забывает плохое гораздо быстрее, нежели хорошее, нарушая различного рода законы местных пессимистов. Просто в итоге, несмотря ни на что, просто в итоге вопреки всему – она более чем счастлива.
— Хорошо, последний вопрос. Ты в этом собираешься праздновать? – и снова этот критический взгляд, который окидывает желтую водолазку цвета одуванчика и эту клетчатую юбку до колен. — Ладно, забудем про одежду, предположим, что в университет ты вряд ли могла прийти в другом виде. А с волосами что? Я понимаю, если бы у тебя была стрижка – тут особенно нечего выдумать. А так…
— А мне нравится и так.
— Никогда меня не слушаешь.
— Знаешь, вспоминая твой апрельский чемодан, с которым мы прилетели на Вануату, я начинаю сомневаться в твоем чувстве моды.
—  Там были отличные вещи как сейчас помню. И вообще как можно быть такой злопамятной. Я все думаю иногда как Джун тебя терпит?
— А он меня любит. А я люблю его. Все просто. – улыбается обворожительно, стукает своей чашкой с кофе о чашку Тэ Хи.
— Раздражаете оба.
— Ты уж прости.

— гё.
— что?
— распусти волосы хотя бы. тебе ведь так больше идет.

Конец месяца, когда руки начинают мерзнуть, а деревья уже давно укрыты в багрянец. Пей чёрное горькое вино дождей, вдыхай золотую пыльцу последней листвы, хватай широко открытыми глазами растрёпанное небо, впускай в себя преддверие новой зимы, я угощаю. Осень для каждого своя.  Для кого-то она – волшебная рыжая лисица, кружащая голову хороводом листопадов, открывающая в прозаической душе слова поэзии, а для кого-то печальная сероглазая незнакомка, прикрывшая бледные влажные губы веером обнажённых ветвей, — она не в мутных лужах, не в промокших ботинках, не в каплях воды на окнах и лицах, не в криках улетающих птиц, нет… Осень — в душе человека. И именно человеку решать – какая осень будет в его душе. Каким подарком она станет - легкой улыбкой или тоскливым взглядом в окно — зависит только от тебя. Раньше я грустила осенью. А теперь для меня осень – это бесчисленное множество маленьких, но безумно ярких воспоминаний. Моя осень – счастье. Моя осень – это ты.
31 октября? Я помню, что за день до этого была спокойна как слон, а в день свадьбы на меня напал неконтролируемый приступ какой-то паники, постоянно казалось, что со мной что-то не так, а Тэ Хи в итоге пообещала, что еще немного и ударит меня. Я помню, что фата плохо держалась на голове, приходилось постоянно её поддерживать одной рукой, чтобы она не упала не дай бог. Помню громкие щелчки фотоаппарата, когда все фотографировались со мной в комнате невесты, а на половине фотографий я слишком неудачно закрывала глаза \вспышка была яркая слишком\. Помню, что новые туфли отца оказались больше на размер и пришлось воспользоваться бумажными салфетками. Я помню, что у отца ладонь в белой перчатке подрагивала слегка, когда он сжимал в ней мою руку и я, если честно, захотела расплакаться из-за своего старика. Я помню, что несмотря на то, что записала свою свадебную клятву на листок в итоге говорила совсем не то, что там было написано.
Что такое 31 октября? Ну, это почти очевидно.
Это ты. Человек, которого я люблю больше всего на свете.
Моя осень, лето, весна и даже зима.

Гё разглядывает свое отражение в луже на остановке автобуса, беспрестанно поглядывая на часы. Когда работаешь со студентами обязательно встретишь того, что в самый последний момент ловит тебя в коридоре и буквально умоляет что-нибудь у него принять. И по всем правилам, Хе Гё бы сказать, что время вышло и разбирайтесь со своими плохими оценками сами – это все ваши проблемы, а ей совсем не больше всех надо. И вообще – сегодня трехлетняя годовщина моей свадьбы. Отстаньте. Но вот только это же Сон Хе Гё. Тот самый преподаватель, который не отказывает и не говорит «нет», терпеливо выслушивая и в итоге соглашаясь задержаться еще на некоторое время. А теперь, когда уже порядком стемнело, ждет свой зеленый автобус, узнает, что на t-money нет денег \а все потому что теперь мне надо в телефон еще и напоминание о пополнении карты вбивать\. И хотя вроде смогла влезть в автобус одной из первых толпа следом зажимает слишком плотно, наваливается. Еще и водитель лихачит так, что приходится просто мертвой хваткой вцепиться в поручень. Какой-то парень неудачно покачнувшись хватается вместо сидения за её сумку на ремне и несчастный отрывается с легким щелчком \благо быстро заметила и подхватила сумку\.
Гё никак не может отдышаться, когда оказывается наконец на нужной остановке, обещая себе вообще больше никогда не подходить к общественному транспорту. Чувствует, как на макушку падает несколько прозрачных холодных капель.
Хорошо, что хотя бы один из вас смотрит прогноз погоды и напоминает тебе на прощание:
«Возьми зонтик, обещали дождь».   
     

Набирает код на автомате, пытаясь параллельно закрыть зонтик, который почему-то отказывался это делать, а когда наконец оказывается в квартире, разворачиваясь спиной, чтобы протиснуть в дверной проем и себя и зонтик, получается, впрочем скверно. И когда разворачивается обратно, чтобы, очевидно попросить помочь, \потому что делать все это одной рукой, а другой держать сумку без ремешка – трудно\, останавливается как вкопанная, вместе со своим зонтиком. Разве что сумка таки упала на пол.
— Когда мы разговаривали о праздновании дома я думала - это будет что-то вроде "посидим выпьем вина на кухне и пойдем спать". Так что если я расплачусь и у меня потечет тушь - это будет на твоей совести.
Всё её эмоциональность. И когда очень осторожно проходишь дальше по коридору вашей квартиры, оставив проклятый зонтик на лестничной площадке, оглядываясь, будто бы попадая в другой мир \но все равно свой, потому что мой мир всегда был там - где есть ты\, наполненный мягким светом свечей и разноцветными бликами воздушных фонариков, твои глаза и вправду увлажняются непрошеной влагой. И дело не в какой-то усталости, накопившейся за день. Просто ты бесконечно и безумно благодарна.
Шаг. Это твой любимый запах. Обычно в больших торговых центрах ты подолгу зависаешь в отделах с ароматическими свечами и мылом ручного изготовления.
Второй. Ты всегда любила отчего-то маленькие островки, где цивилизация была бы лишь отголоском и людей было по минимуму. А еще те холодные страны, утопающие в озерах, горах и кедрах с соснами. И ты вроде бы все еще в Пусане, а практически утопаешь в своем любимом запахе.
Третий.
В конце моего пути
                     всегда
                                                   ты

Смотрит несколько секунд в глаза, улыбается, а потом обнимает осторожно, привставая на цыпочки слегка, чувствуя под ладонями его рубашку \мне нужно было время чтобы научиться нормально их гладить\.
— Иногда я завидую сама себе, ты знал? Иногда мне кажется, что у тебя совсем нет недостатков. Думаю, мне очень повезло. Боже, спасибо. Спасибо. И ты знаешь. Ты знаешь, что я люблю тебя. Я знаю, что знаешь, но все равно. Спасибо. И ещё... - отходит наконец, выпуская из объятий, снова всматривается в знакомые любимые черты. —... мне кажется я сломала зонтик.
Честно, не знаю как я тогда выглядела, наверное не слишком празднично, но я распустила волосы. Я как-то даже в зеркало не посмотрела - слишком увлеченная цветами в вазе, восхищаясь тихонько. Наверное, три года назад в том свадебном платье, которое теперь сложено в большую коробку и спрятано куда-то на верхнюю полку в шкафу, я выглядела куда лучше, чем после рабочего дня и поездки в переполненном автобусе. Нам в тот вечер, в наш День свадьбы очень повезло и не повезло одновременно. Не повезло, что моим родителям пришлось срочно уехать к родственникам в другой город. Повезло, что Саран с детства спит как убитая, пусть в другое время суток носится по квартире, словно электро-веник. И даже когда целуешь её в лоб, осторожно берешь на руки она только сопит чуть громче, лепечет что-то во сне. Прямо как я, которая часто во сне бормочет что-то невразумительное.
Саран. 사랑. Люблю тебя.
Как по мне - все было идеально.

Джуна всегда было весело подкалывать, еще с самого детства. Может быть он всего лишь подыгрывал, поддавался, когда она в очередной раз громко восклицала: "Попался, попался ведь!". Оставаясь лучшими друзьями невозможно не подкалывать друг друга время от времени уже чисто по какой-то привычке. И когда Гё долго и сосредоточенно копается в тарелке, молча \нет-нет-нет, поверь мне, все очень вкусно, как всегда, да даже если бы было не вкусно я бы все равно все съела\, следит за реакцией, а потом улыбается широко, легко стукая по плечу.     
— Я думаю я бы смогла стать актрисой, что думаешь? Кстати, я думаю, если тебя вдруг уволят мы можем открыть свой ресторан. Это прибыльный бизнес. Хотя лучше оставайся летчиком. Иначе как же все мои мечты и фантазии о мужчинах в форме.
Прошло всего три года. Прошло целых три года. На деле, конечно, прошло 19 лет. Но и этого вроде бы мало, потому что порой кажется, что еще вчера она училась кататься на самокате и произносить слово "гиппопотам" с правильным акцентом.
Облокачивается на ладонь, слегка склоняя голову, прикрывая глаза. Это был тяжелый день относительно, но она все равно счастлива. Быть счастливым очень просто на самом деле. Да и день еще не закончился.
— Прошло три года, а мне кажется ещё вчера Тэ возмущалась по поводу того, что на на нашей ее карточке за столиком былая написана "какая-то дичь". И ещё вчера мы сбежали в "самое счастливое государство на планете". Ещё вчера я поехала в экспедицию в Африку... - умолкает, но продолжает достаточно быстро, потому что все нормально.. Ничего страшного. —...мы смогли обнаружить захоронении племени, а я смогла найти тебя. А еще, - улыбается широко, — как все гадали, кто родится мальчик или девочка. Мне кажется родители спорили и волновались больше чем мы. Правда ведь? - смеется тихонько.
Да, Саран обычно спит как убитая, но рисковать иногда все же не стоит. Вот тебе и родительская романтика.

Это был вечер из разряда сказки. Мое любимое вино, мои любимые запахи, мой любимый человек. Но если так подумать. Моя жизнь вообще была сказкой. В моей жизни по большей части мне безумно везло. В моей жизни я счастлива. Из-за тебя, благодаря тебе, с тобой. Всегда.
— Думаю Тэ была права и мне стоило переодеться. Это даже лучше, чем поход в ресторан и я серьезно. - пока вертит в руке бокал вина. Ещё один. — Не смотри на меня так - я уже не так быстро пьянею как раньше. И ты, между прочим, должен сожалеть об этом, разве нет? - лукаво стреляет глазами, потягивая вино, осторожно. — За нас? Мы прожили три прекрасных года. Мы можем гордиться собой. - мелодичный звон бокалов.
Говорят три года - самый кризисный момент у любой семейной пары.
А я даже как-то не заметила.
Мы ругались когда-нибудь серьезно? Разве что по мелочам.
Все только начинается.

0

4

мгновений светлый
в  о  д  о  п  а  д

Шуршит, в сердце что-то шуршит, теплится, сворачивается мягким комочком. Скопление самых нежных чувств, улыбка выползает будто из натопленной норки. Фонарь взлетает к потолку, а он крепко обнимает её, вернувшуюся домой после, вероятно, непростого буднего дня. Каждые объятия особенные, всё больше теплеют, каждые с новой силой. Крепче. Каждые безмолвно проговаривают те самые, всем хорошо известные слова о любви.   
– Это всего лишь третья годовщина, но для меня каждая будет особенной. Возможно, когда откажет фантазия, мы просто выпьем вина и пойдём спать. Но не сегодня, – проводит ладонью по чуть спутанным волосам, прижимается к ним щекой. Ему хочется широко и радостно улыбаться, но почему-то пытается напустить серьёзность и какую-то важность. Эти слова смущают? Звучат неожиданно? Она не впервые говорит подобное, а он не может смириться. Потому что всегда хочется сделать больше. Кажется, это самое малое, однако точно не об этом в столь чудный миг.   
– Вспомни то пятно на кресле в машине, или . . . пятно на новой, белой рубашке. Оно было большим и красным, а что насчёт того дня, когда я забыл сообщить тебе про отключение горячей воды. Мне так стыдно, – тихо смеётся, отворачивается, но всё ещё держит Гё за талию.  – Твои признания всегда особенные, Гё . . . ты тоже, ты идеальна для меня. Даже если знаешь, я буду напоминать. А зонтик, – взгляд метнулся к приоткрытой двери.  – Как ты можешь думать о зонтике в такой момент? Что угодно, только не зонтик, это мелочи жизни, – театрально хмурится, дуется, а потом тянет к себе и снова обнимает. Объятий всегда мало. Прикрывает глаза, вдыхая родной запах, перемешанный с каким-то чуждым, обитающим за пределами их небольшого мира [дома]. 
– Ты пахнешь автобусом и холодным дождём. Прости, мне стоило встретить тебя. С этого момента, давай возвращаться домой вместе, – снова глаза, отражающие мягкие, янтарные блики фонарей и крохотных огоньков. Ладонь касается щеки, наплывает трогательная улыбка и словно, трепетные чувства выплёскиваются из полного бокала. Им тесно, их много, они вновь желают свободы. 
Джун забирает зонтик, крутит в руках и прикидывает, можно ли починить. Качает головой, сдавливает смешок, закрывает дверь и поднимает упавшую сумочку. Бытовые проблемы сегодня кажутся совсем мелочными. Или так было всегда?   

– Тебе нужно хорошо отдохнуть, милая.

Прозрачный пар, перемешанный с аппетитным ароматом блуждает под носом, нашёптывает ты с утра почти ничего не ел, однако Джун поглощён кое-чем другим. Внимательный взгляд замирает, а вилка, поблескивающая серебром, застыла где-то у плотно сжатых губ. Всматривается, дальше того, что видит, проникнуть не может. Напряжение несильно сковывает, ведь ему так важно узнать её мнение. Ему так важно сделать этот вечер особенным, немного праздником, немного удивительным. Догадки мелькают с огромной скоростью, будто улицы за стеклом, когда автомобиль достигает скорости двести километров в час. Ещё секунда, точно обернётся в каменную скульптуру, застывшую с открытым, весьма заметным ожиданием чего-то. Первый вопрос. Актриса Гё, я слишком хорошо тебя знаю. Первый вопрос и облегчение, скатившееся лавиной с плеч. Выдыхает, опускает глаза к своей тарелке, где ужин начинает остывать. Правда, не стоило спешить облегчённо выдыхать, ведь дослушав, он снова застывает, смотря чуть недовольным взглядом.   
– Мужчины? Забудь о мужчинах в форме! У тебя уже есть один и ты можешь связывать с ним все свои мечты. Наверное . . . наверное, тебе не стоит приходить в часть, и на базу тоже, – да, ты очень ревнив и сейчас, кажется, говоришь очень серьёзно, однако раскрываешь самого себя, пропуская кривую усмешку. Взгляд ударяется об потолок, а выражение преображается с обычного, на хитроватое и коварное — лисье. Отодвинув тарелку, прислушивается к любимому голосу, погружается в море воспоминаний. Они собираются в один, пышный букет. Каждое имеет свой запах, цвет и значение. Радостное, тяжёлое, пёстрое или бесцветное, но у каждого, зелёный стебель — хороший конец. У нас было так много мелодрамы и всегда хэппи энд. Ты права, всё идеально. 
– И правда, мы пережили слишком много, не надо смотреть кино, чтобы хорошо провести вечер. Достаточно вспомнить . . . никогда не забуду, как ты потребовала шоколадное мороженое ночью. Как мы спешили в больницу, пропуская светофоры и, Чихун полностью разделял моё волнение, а потом нам сообщили о рождении прекрасной девочки. Через это проходят почти все люди, но мне всё кажется особенным. Не так, как у других, совсем, – сипло и шёпотом. Вечер тридцать первого октября создан для воспоминаний. Хочется ещё многое рассказать и увы, вечера тридцать первого не хватит.

http://funkyimg.com/i/2wva4.gif Тёмно-алая жидкость ударяется о прозрачные, начищенные до блеска, стенки бокала. Вживаясь в роль настоящего, галантного официанта, разливает вино ровно до середины. Обворожительная улыбка как дополнение — вишенка на торте. Он впитывает эту невероятную, романтическую атмосферу, впитывает и наполняется до краёв трепетными чувствами. Снова и снова. До невозможности влюблённый взгляд. Будто первое свидание. А вино, словно дождь, проникает в почву сердца и взращивает быстро рвущиеся наружу, цветы. Душистый аромат, терпкий вкус, приглушённо-красный свет, мягко лежащий на её лице. Лёгкая усмешка. Должен ли сожалеть? Пристально наблюдает, наигранно-недоверчиво. 
– Ты прекрасна всегда, разве я не говорил? Даже сейчас, после переполненного автобуса и дождя с ветром, ты самая красивая женщина на планете. Мне тоже везёт. Такая женщина досталась мне. Я счастливчик! За нас, – торжественно, воодушевлённо, под звон бокалов.
– Гордиться? Ты о кризисном третьем годе? Всё-таки, ты отругала меня за пятно, но я был виноват. Больше ничего вспомнить не могу. Кто-то говорит, у нас всё подозрительно идеально, – задумчивый взгляд обводит ровный круг бокала, а за ним ухмылка. Ничего подозрительного, совершенно.  – Пусть все года будут такими же прекрасными. Я ничего не хочу менять, не хочу звонить в будущее. Всё замечательно, – открытая улыбка, вылетевшая из открытого нараспашку, сердца. Оно изливает лишь искренность, лишь подлинные чувства. Желает быть понятым и услышанным — так и случается. Она понимает его как никто другой. Быть может, в этом весь секрет?

Ужин завершается лёгким десертом, который был приготовлен в последние минуты. Главное — больше шоколада. Испачканная посуда собирается в горку, а он наливает второй бокал и рвётся выпить за самую идеальную и красивую женщину в мире. Они уже не пьянеют так быстро, но цветы, цветущие внутри опьяняют всё равно. Пьяны от любви, особенно он. Сколько хочется сказать, но слова разбегаются по тёмным углам. Остаётся говорящий взгляд, хмельная улыбка и сияющее счастье в глазах. 
– Кажется, сейчас я пьян тобой. Это точно, Гё, определённо. Чем больше думаю о тебе и обо всём, что было, приходит какое-то незваное опьянение, – откидывается на спинку стула, будто подтаивает и растекается по ней в расслабленной позе.  – Ах, я забыл! Дурак, – зло шипит под нос, подрывается, убирает горку грязной посуды и скрывается в тёмной комнате.  – Я приготовил кое-что для тебя. Подарок. Вот бы друзья посмеялись, будто дети малые, но я так не думаю. Впрочем, у нас есть ребёнок и это нормально, – вынимает из коробки две чашки, ставит перед Хегё и кажется, свет фонаря проникает сквозь — светится от счастья, или от приятного чувства, когда даришь подарок. 
– Это я, а это ты и даже Саран есть, – три белоснежных чашки, нарисованные человечки в стиле манхвы, которые смотрят друг на друга и пускают сердечки, если правильно повернуть. На третьей милейший ребёнок с игрушкой — плод любви.  – Теперь у нас есть парные чашки, как тебе? Какие-то девочки сами создали дизайн и сказали, что, он полностью индивидуален. Один на весь мир. А ещё мягкие игрушки, они в спальне, пришлось спрятать, иначе Саран разобралась бы с ними раньше времени, – выставив подарок в правильной картине, мягко улыбается и внезапно переводит взгляд на Гё, которая совсем рядом. Десять сантиметров. Совсем рядом.  – Этот свет неправильно падает на твоё лицо. Уж слишком . . . привлекательно, – будто бы обижено и едва отрывает себя от прекрасного вида, возвращается на свой стул, подхватывает ножку бокала, где недопитое вино. Любуется подарком. Нечто обычное и обретающее глубокий смысл в одночасье.
– Ты можешь принять ванну, пока я уберу здесь, помою посуду. Что ещё я могу сделать? Пока меня не вызвали, хочу отнять у тебя твои обязанности. Может, тебе оставить университет? Молодёжь не меняется к лучшему, быть дома намного лучше, разве нет? – вырывается с ярким беспокойством, но подумав с минуту, отмахивается от наплыва назойливых мыслей. Неподходящее время. Просто, ты постоянно переживаешь, просто, не можешь перестать высматривать усталость на её лице. Просто . . .  -- Я добьюсь повышения, обещаю, в самое ближайшее время. Но принять тёплую ванну ты всё равно можешь, прямо сейчас, – игриво и озорно вскидывает брови.  – А я не смогу посмотреть, жаль, – быстро кидает, подозревая что получит удар или недовольный взгляд. Включает воду, меняет сильный напор на средний, потому что экономия всегда уместна. Делает вид, будто очень занят изобретением пушистой пены и намыливанием белых тарелок.  – Не забудь полотенце, чтобы мне не пришлось нести его, – удерживает рвущийся смешок, посматривает в её сторону и когда уходит, хрипло смеётся. 
– Я люблю тебя, Гё.

По комнате разливается тихая музыка из плей-листа, составленного на этот вечер. Витают приятные, свежие, древесные ароматы и терпкие ноты охапки бархатных роз. Зажигает ещё одну свечу, расставляя все остальные в гостиной. Поглядывает на дверь детской — это удивительно. Сара — удивительная смесь Джуна и Гё, такая разная днём и ночью. Она невероятно активна, когда светит солнце и, выпустив все силы, крепко спит, когда звёзды дрожат пол луной. Думая об этом, наполняется огромной любовью к маленькой дочурке. И всё равно, боится разбудить.   

-- Позвольте пригласить на танец, миссис Сон. Мы так давно не танцевали, а ведь с танцами связано так много . . . – протягивает руку, чуть наклоняется, напускает на себя загадочный вид. Несильно сжимает её тонкие пальцы, опускается и касается губами тыльной стороны ладони, вдыхая сладковатый аромат черничного мыла.
– Тот вечер в парке, это было прекрасно, под дождём. Свадебный вальс? Тренировки были мучительны, но в итоге мы справились на отлично. А ещё мы танцевали на пляже под луной, и однажды, в ресторане. Но мне кажется, моё сердце танцует намного чаще, – обнимает за талию, другой рукой держит её ладонь и с небывалой нежностью рассматривает посвежевшее лицо. Вновь утопает в бурлящих чувствах, вновь пьянеет. Сказочный вечер делит место с домашним уютом, родным ароматом и тихой музыкой. А Гё без капли макияжа кажется невероятно прекрасной, светлой и красивой как полная луна за окном. Этот медленный танец порой сложно назвать танцем, но в нём они разделяют свои трепетные чувства на двоих. Ощущают друг друга, впитывают тепло и рассматривают лица вблизи. Сокращая расстояние почти до минимума, касается её носика своим и улыбается. Ты знаешь, как я счастлив. Просто самый счастливый на этой планете, нет, во всей вселенной. Определённо. Опуская веки, отдавшись уносящему водовороту, не желая возвращаться обратно, улавливает посторонний шум. Неужели, проснулась? Слегка перепуганный, недоуменный взгляд летит в сторону двери детской комнаты. Замирает, прислушивается, а потом выпускает смешок.
– Это сверху, у соседей чуткий сон видимо. Наша девочка себе не изменяет, – позволяет родителям насладиться романтикой. Без сомнений, их жизнь не станет прежней, не станет свободнее как первый месяц после свадьбы. Что-то они себе не позволят, что-то поменяют и постоянно будут подстраиваться. Но даже в этом есть своё очарование, свои радости и возможность для цветастых воспоминаний. Тихая музыка и плавные движения, минимум шума и шороха — меры предосторожности. Однако это умиротворение и спокойствие проникает внутрь, чего порой так недостаёт. Джун продолжает вести неспешный, импровизированный танец. Останавливаясь, проводит пальцами плавные очертания её лица, утопая в мягком свете любимых глаз. Красоту не исчислить, как и этот удивительный миг. Счастье не описать словами, не дать ему полную картину, как и безграничной любви. Это можно лишь чувствовать.

– Ты прекрасна, Гё, всегда прекрасна.

0

5

ночи тихи и прохладны, лунный свет заливал пол и кремовые простыни. теплые кружки чая перед тем, как закрыть глаза, и, возможно, книга перед тем, как выключить свет. превосходные утра, наполненные нектарно-персиковыми оттенками. на завтрак французский тост. и затем, продолжается день, а я никогда не перестаю любить тебя.

— Что, запрешь меня в высокой башне, которую будет охранять дракон? – усмехается, выгибая вопросительно брови, подпирая щеку рукой. — А что скажут остальные о такой жене, которая ни разу не пришла тебя встретить? Рушишь мой имидж.
Нет, Джун в этом все равно не было бы никакого смысла. Все наши мечты давно связаны друг с другом. Все мои фантазии связаны с тобой. Но, как твой лучший друг, я не могу упустить не малейшей возможности, немного подразнить тебя. И, потом, какой женщине не понравится, если её ревнуют \я имею ввиду в пределах разумного\? В конце концов, как любит повторять Тэ – это говорит о том, что ещё не все потеряно.
Иногда Гё спрашивала, усаживаясь на ковер в гостиной, обхватывая подушку, прижимая последнюю к груди: «Если ты такой ревнивый, как ты сдерживался, когда я встречалась с парнями? Как они вообще в живых остались?». Хе Гё хихикает, прикрывая рот кулачком.
Очень просто, как оказалось оставаться теми самыми лучшими друзьями, параллельно воспитывая ребенка и не снимая с безымянного пальца обручальных колец. Очень просто быть лучшими друзьями и мужем и женой.

— Мне определенно стоит посмотреться в зеркало. Что-то мне подсказывает, что ты лукавишь сейчас. – с наигранным подозрением, прищуриваясь. — И это я не про то, что я самая красивая женщина на планете большую часть времени – не буду спорить. Это я про то, что я вряд ли остаюсь такой после автобусов.
Она не лукавила, когда говорила, что больше не пьянеет после трех выпитых рюмок. Другое дело, что она никогда не налегала на алкоголь после свадьбы. Сейчас, вернувшись в университетскую среду волей-неволей нужно ходить на корпоративы, на которых весь преподавательский состав веселится. Все те же знаменитые «три круга». Среди профессоров достаточно семейных людей – она не одна такая. И иногда получается увильнуть, потягивая апельсиновый сок из высоченного стакана, а иногда все же не получается.
Её любимое вино можно вечно растягивать, не пьянея. Сегодня, если она и чувствует какой-то странный дурман, так это совсем не из-за количества выпитого.
Всё, всегда из-за тебя.   
— Но это была новая рубашка. И еще мы опаздывали, а у меня сдавали нервы! Презумпцию невиновности никто не отменял!
Всё, действительно идеально. Идеально, что три года пролетели совершенно незаметно, идеально, что не изменилось практически ничего. Она готова поверить в то, что повзрослела \такое случается, если ты становишься родителем и тебе в конце концов уже 30-ник\ и набралась какого-то опыта, но по сути мы оба – всё такие же. Все такие же чудаки.
Да, всё идеально. И эта беготня утренняя по квартире, когда как обычно не услышала будильник, который выключается по какому-то невидимому взмаху волшебной палочки, не иначе \или музыка через чур тихая\, пытаясь налить кофе одной рукой, а в другой держа фен. То, как во всей этой её утренней забавной суматохе, он успевает поймать её за руку, притянуть к себе за талию посреди небольшой гостиной, поцеловать легко-легко, прежде чем отпустить заниматься всеми этими утренними хлопотами, которые теперь «очень некстати».
Да, всё идеально. Её неудачные попытки приготовить завтрак, где одной из самых удачных оказалась банальная яичница. Идеально то, что он все равно съедал, несмотря на то, что как только она сама пробовала то, что наготовила в ужасе пыталась отобрать тарелки куда подальше, с испуганными криками вроде: «Нет, не ешь – это отрава, а не еда!».
шум города, полки супермаркетов и сигналы машин. огромные очереди в рестораны быстрого питания, кинотеатры под открытым небом и прослушивание музыки в старом плеере с кассетами. вечерние свидания, медленно перерастающие в ночные, во время которых вы держитесь за руки и лежите на траве, рассматривая лунное небо без единого облачка, зато полное звёзд. брать машину напрокат на пару дней, выезжать за город на пикник и ночевать у костра, поедая зефир под тёплым пледом. носиться по круглосуточному магазину с тележкой, катая друг друга по очереди, получать за это от охранника, который будет выгонять вас из магазина за столкновения с другими посетителями.
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤвсё это - мы.
Да, всё идеально. Когда, сидя на диване достаёт телефон, фотографирует. Он почему-то всегда говорил, что не любит фотографироваться и тем более сниматься на видео, а она так отчаянно любит снимать, а ей всегда нравился его голос, от которого всегда было тепло, что она отмахивается, не желая отдавать телефон обратно и уж тем более стирать фото, обещая, что ко всему прочему выложит фото в сеть \что конечно же неправда, потому что эти фотографии не могут стать общественным достоянием – что мое, то мое\.  В такие моменты у него очень забавная морщинка между бровей появляется, которую прям так и тянет разгладить, что она всегда и делает.  Это очень весело, пытаться не дать отобрать телефон, вскакивая с дивана в один момент, откровенно забавляясь, а в итоге оказываться в его крепких объятиях.
Неожиданно предлагать сходить в местный круглосуточный магазин посреди ночи, а потом долго-долго выбирать какой рамён лучше – с морепродуктами или свининой. Получить недовольный взгляд от продавца, лениво пробивающего шоколадное молоко и этот несчастный рамён – идеально.
Эти просьбы Гё «почитать вслух» \а все потому, что я безумно, неконтролируемо обожаю твой голос, ну и еще я просто люблю читать вслух\ закинуть ноги в домашних коротких шортах на спинку дивана, удобно устроив голову у него на коленях, глядя на его лицо все также зачаровано сниху-вверх и расплываться в улыбке. Он оставит поцелуй на кончике носа, уберет твои непослушные волосы с лица и буду читать ей стихи или прозу – идеально.
И гулять вместе, держать за руки Саран \я за левую, ты за правую\, в том самом парке, в котором когда-то пошел совершенно неожиданный дождь – тоже идеально.
Идеально – засыпать рядом с тобой.
Идеально – гладить твои рубашки.
Идеально – любить тебя, быть рядом с тобой, выполняя свадебные клятвы, которые, никогда на самом деле и не были нужны.
Зачем нам гарантии любви, если она вечна?
Рядом с тобой мне всегда казалось, что все будет в порядке\что все уже в порядке.  Я могу злиться, но как только ты протягиваешь руку - даже такой мир становится лучше.
Это то, во что верю я. Я верю в это, благодаря тебе.
И правда – зачем звонить в будущее, если каждый день настоящего прекрасен до невыразимости. Пусть люди не верят – они к этому склонны. Нет в нашем лексиконе слова «невозможно», потому что мы уже не раз нарушали все мыслимые и немыслимые законы пессимистов.

Её любовь к сладкому граничит на грани одержимости, но в мире же миллионы людей, которые не могут жить без порции шоколадки с кофе в конце концов. Она любит молочный шоколад, более спокойно относясь к горькому. Любит шоколад с фундуком, шоколадные маффины и мороженное с шоколадной крошкой. А Джун слишком много знает. Знает все то, что она любит.
Мы постоянно будем спорить друг с другом кому повезло больше, ведь я вижу в себе слишком много недостатков наперекор с очевидными достоинствами, но мне все ещё кажется, временами, что для одного человека – это даже слишком много. Будь я параноиком, согласилась бы с тем, что слишком подозрительно счастлива. Разве так бывает?
Бывает.
— Готова поверить…- тянет, допивая оставшееся вино, заедая его этим восхитительным шоколадным десертом. И, кажется, словно тоже тает, какая-то приятная истома по всему телу растекается. — И вообще… подарок?
Гё с улыбкой, слегка покачивая головой, наблюдает за тем, как Джун подрывается с места, исчезая в темном пространстве соседней комнаты. Вообще, находиться в полутемной квартире, в которой будто бы отключили электричество, а на самом деле все так и задумано. И, если говорить честно, находиться вдвоем в полутемном пространстве…привлекательно. Тэ хихикает где-то в сторонке.
— Мне кажется, мы никогда и не были взрослыми до конца. По крайней мере я, - мягкое замечание, а все внимание направляется  на, собственно подарок. — Нет, определенно,  нельзя быть таким… и д е а л ь н ы м. Столько подарков и все мне. Нам. Мне всегда казалось странным, что у нас не так много парных вещей. Так что, определенно, я в восторге. Иначе и быть не могло! Учитывая мою любовь к разным керамическим чашкам. Это так мило! – непосредственно, в своей особенной манере. Да, ты то серьезный взрослый человек, который рассуждает со спокойствием и расстановкой о чужих проблемах, о мире и прочем, то все еще, кажется подросток, которому ничего не стоит всплеснуть руками, рассмеяться звонко и быть непосредственным 16-ти летним созданием. И все с той же непосредственностью и увлеченностью рассматривает подарок со всех сторон, склоняется над кружками, вглядываясь в рисунок и улыбаясь открыто. — Мм? – отрываясь от чашек. — Тогда мне остаться стоять так? – бросая лукавый взгляд, находясь близко-близко.
Наши расстояния всегда исчислялись сантиметрами, а иногда и вовсе миллиметрами. А больше и не нужно. Не нужно быть далеко друг от друга.
— Отличное предложение… - потягивается, все ещё расслабленная, разминая шею. — Может мне помочь? Ты ведь итак все это устроил. – слегка хмурясь, обводя глазами гору посуды. — Всё нормально. – пожимает плечами, вздыхая слегка. — Единственная сложность в университете, так это то, что по среди студентов чувствуешь себя чем-то очень древним. Но это всё. Конечно, всё это порядком сложно, но ты ведь знаешь, я люблю преподавать. Когда перестала ездить в экспедиции думала сойду с ума от скуки, но все не так. В том, что я работаю нет ничего особенного – ты ведь тоже работаешь. Не думаю, что мне сложнее. Кто будет их поучать, если не я? – спокойно так, а последнее шутливо, поднимая указательный палец вверх. — В таком случае, я отправляюсь в ванну, потому что мечтала об этом еще когда садилась в автобус. Ну, почти только об этом... - лукаво, подыгрывая, почти что флиртуя. — Да-да, я запру дверь, не переживай. – шутливо ударяет кухонным полотенцем по шее, прежде чем исчезнуть за дверьми ванной комнаты.
Я люблю тебя, Джун.

Она думала, что после ванны её окончательно разморит, она итак чувствовала себя настолько расслабленно, что даже руку было как-то тяжело поднять. Гё вытирает волосы малиновым махровым полотенцем, чувствует запах шампуня на волосах, когда высушивает их феном. Застегивает пуговицы на красной клетчатой домашней рубашке, шорты, заправляет рубашку в последние, а потом подумав немного, оставляет поверх.
Только волосы, отросшие остаются распущенными. Ким Тэ Хи умеет убеждать.
— Да, я думаю с танцами у нас связано множество воспоминаний. Сейчас еще и дождь идет... Ты знаешь, как я тогда испугалась в парке? Вот же, - усмехается, вспоминая свои душевные метания в 2012. — я даже Тэ посреди ночи позвонила. Бывает же такое. А тот танец около костра? Мы переборщили с ветками, но все равно было прекрасно. 
\\Ты знаешь, иногда мне становится стыдно за то время, когда я приносила тебе неприятности, встречаясь с сомнительными парнями. Я теперь знаю, что улыбаясь мне тогда, ты совсем улыбаться не хотел. А я отказывалась это замечать. Я лишь могу догадываться, что тебе пришлось пережить в то время. Так хорошо, что все это закончилось вот так. Что я могу смотреть в твои глаза, улыбаться тебе, танцевать с тобой, прикасаясь лбом ко лбу, чувствуя дыхание.\\ 
Да, романтика с рождением детей становится несколько другой, но не перестает быть романтиком. Говорить шепотом, хохотать тихо-тихо, проверяя периодически как там - твой личный кусочек счастья.
Мы любили раньше засиживаться допоздна, рассказывая друг другу о том, как загораются на небе звезды ночью. Любили держаться за руки, бегать по дорогам и фотографировать каждую маленькую птичку, которая попадалась на пути. Хе Гё хорошо помнит песню, которая постоянно потом стояла на повторе.
Мы услышали ее в старом мотеле, в котором остановились, чтобы переждать дождь, ибо я боялась попасть в аварию в такую погоду. Тогда мы укутались в теплый плед и сидели у окна, наблюдая за огромными каплями за стеклом. Тогда нас было только двое, правда. А сейчас трое - и это не менее прекрасно.
http://funkyimg.com/i/2wAtw.gif Когда ты прикасаешься ко мне, мне кажется я снова превращаюсь в 20-ти летнюю девчонку,  которую впервые поцеловали где-то под козырьком крыше недалеко от подсобки.
Когда ты так близко, мир плавится, а сердце все еще трепещет. Трепещет всегда как в первый раз.
Ты знаешь, я хочу всегда просыпаться с твоим именем на устах и засыпать с желанием увидеть тебя во сне.
Послушай, разве можно так кого-то любить? Утопать, сгорать, возрождаться, ж е л а т ь. Я люблю тебя в бесконечных мелочах, а в такие моменты, когда ты так близко, я теряю контроль совершенно окончательно. Это неизлечимо, особенно учитывая то, что я и не хочу вылечиваться.
Мы все ещё больны, пьяны.
Мы безумно влюблены.
И так будет через пять лет, десять и двадцать.
Так будет всегда.
— Ты прекрасна, Гё, всегда прекрасна.
А она не отвечает, вглядываясь пристально, безотрывно, сокращая расстояние до минимума, практически задерживая дыхание. Миллиметры, близко-близко, славливая дыхание, привставая на цыпочки, как она любила это делать. И медленно-медленно, переводит взгляд на губы, осторожно касается ладонью лица. Прикрывая глаза. Быть близко, для нас, сродни чему-то жизненно-необходимому. Сродни кислороду. Быть. Рядом. С. Тобой. 
Глаза открывается, усмехается лукаво.
— И всё же я пойду проверю как там Саран. - отстраняется, пожимая плечами и исчезая в темном пространстве детской комнаты, очень осторожно прикрывая за собой дверь.
Саран крутится во сне как вертолет - о сне, как у принцессы и речи быть не может. Улыбаешься, подходя к дочери, поправляя сбившееся одеяло, кофточку, что безбожно задралась выше живота. Нет, Саран определенно заснула крепким сном, как обычно. Ещё раз проверяешь все ли хорошо, прежде чем достать с самой верхней полки шкафа заветную банку, которую приходилось прятать сразу от двоих, стараясь создавать максимально мало лишних звуков.
Осторожность никогда не помешает.

-- Я благодарна богу, что Саран всегда так крепко спит. Когда она только родилась, я думала я не высплюсь за всю жизнь,
а в итоге все опять же вышло прекрасно. - садится на диван, облокачиваясь на мягкую спинку, ставит банку рядом с собой, хлопает по поверхности рядом с собой. — Кем бы я была, если бы ничего не подарила? - улыбается. — Я долго думала на самом деле, что могла бы подарить. Я даже пыталась найти что-нибудь в Интернете, но мне ничего не нравилось. Мне всегда казалось, что это должно быть чем-то особенным, так что меня все не устраивало. Это, - кивает на банку достаточно высокую. — бумажные журавлики. Я не умею рисовать или писать стихи, но оригами всегда было чем-то вроде моего конька, так что. Их 1000. Ровно, я пересчитывала. Я начала складывать их еще летом и на это ушло достаточно времени, а потом я подумала, что этого недостаточно. Здесь 1000 журавликов. Здесь 1000 причин почему я люблю тебя. Я могла бы перечислить еще больше, но портить число не хотелось. И самое сложное в этом деле - не дать вам ничего увидеть.
У меня весь стол на работе был бумажками завален. По-детски? - улыбается беспечно так. — Джун, для меня не имеет значения на какой машине я поеду до дома на старой развалюхе или на красном спорткаре. Мне не важно живу я в квартирке в спальном районе или же в особняка с видом на море. Я буду любить тебя в любом случае. Я люблю тебя совсем не за это. За всё и ни за что. Для любви не нужны на самом деле причины. Ты ведь знаешь? - секундная пауза, а потом вспоминает еще об одном. Вскакивает, роется какое-то время в своей сумке, выуживая оттуда наконец заветную коробку. — Я не смогла удержаться. Мы оба любим звездное небо, а в больших городах, даже ночью сложно их увидеть - всегда дымка, всегда мешают дома. Всегда хотелось иметь свое собственное звездное небо. Поэтому, теперь у нас есть, - делает паузу, садится на пол, раскрывает после нескольких усилий наконец коробку. — проектор звездного неба! Сейчас темно, так что, мне кажется идеально! - снова подпирает голову, улыбается, смотрит на него. — Что? Тронут? Я молодец? Хотела произвести такой эффект.

0

6

ты мой ангел и ты мне
всего дороже

Громко перемещаются стрелки на часах, громко, отдавая эхом в трепетной тишине. Эхом в сердце. Нежная ладонь на щеке, тихий, но глубокий вдох её тепла. Быть рядом — потребность. Ощущать — потребность. То, без чего ты засохнешь, зачахнешь, будешь постепенно вымирать. То, без чего погибнешь. Вся она и минимальное расстояние — необходимость, условие для жизни. Мы можем любить, любить безумно, сходить с ума. Мы можем. Растворяясь в мгновении, замирая, собирается сделать последний рывок. Лукавая усмешка — чертовски милая. Приглушённо смеётся, опускаясь на мягкий диванчик. Обнимает подушку, засматривается на оранжевые блики, прыгающие по едва освещённому потолку. Романтика родителей совсем не та, но всё того стоит. Завтра, проснувшись, увидишь беззубую улыбку, почувствуешь крохотные ладошки на щеках, услышишь детский хохот. Ведь ты безумно любишь этого человечка — часть себя. Ты неосознанно улыбаешься, лишь думая о ней.

в мире не осталось подходящих слов, 
чтобы выразить мою любовь
с л о в а м и

Не двигаясь, он смотрит на высокую банку, слушает, а сердце на секунду замирает и пускается в пляс. Сердце трепещет и восхищается. Сердце встревоженно. Чувствуя бездонную любовь всем своим существом, глупо улыбаясь, теряя привычный дар речи, смотрит на тысячу причин. Это не по-детски. Это трогательно. До глубины души, до глубины сердца. Сейчас ты вспоминаешь, как было непросто, как было больно. Вспоминаешь дождливые вечера, холодные ночи, когда в одиночестве бродил по заброшенным местам и парку. Вспоминаешь, как совершенно случайно видел её с другими. Видел счастливую улыбку и завидовал, ревновал, тихо и громко в одночасье. Мусорные пакеты, забитые бутылками из-под спиртного. Бессонные ночи, перевёрнутое фото, трещина на рамке. Трещина на сердце.

всё в прошлом.

Всё в прошлом. Оно навечно забыто, стёрто из памяти, а глубокая трещина давно наполнилась самой взаимной в мире, любовью. Все забытые, отпущенные на ветер, страдания стоили даже одного вечера, одного мгновения. Когда ты получаешь в подарок тысячу причин. Протягивает руки, берёт очень бережно и осторожно, заглядывая во внутрь. Пахнет бумагой и её парфюмом, шлейф которого тянется, блуждает по квартире ранними утрами.   
– Ты была бы самой прекрасной женщиной на планете, – шутит улыбаясь, восхищённо рассматривает подарок. 
– Я прочту все, обязательно прочту и запомню. Думаю, это самый лучший подарок, потому что смогу всегда помнить о нём, смогу всегда пользоваться им. Он не будет пылиться где-то на полке. Я всё знаю, Гё, знаю и бесконечно благодарен тебе, – тихо, проникновенно.  – Тронут до слёз, честное слово. Очень эффектно. Ты идеальна во всех смыслах, – будто подыгрывает, а на самом деле искренне. Будто шутит, а на самом деле захвачен приятным удивлением, растроган до самых глубин. Сон Хегё, ты невероятна.

Они словно открыли окно и впустили звёзды — теперь они кружат под потолком, карабкаются по стенам, вихрятся рядом, ползут по лицу и у неё точно звезда во лбу горит. Губы растягиваются в улыбке вновь и вновь, руки прижимают банку к 'сердцу'. Ей нужно найти подходящее, надёжное место. Отставляет, одаривая последним, нежным взглядом. Вытягивает руки, тянет Гё к себе, обнимает за плечо.   
– Хочешь, почитаю тебе вслух? Например, любой отрывок, который открою с закрытыми глазами, – рядом книга — привычно. Они могут читать утром или вечером, опаздывать на работу, оставлять на диване или под столиком. Саран может найти новое место, а они просто любят книги, они просто любят проводить время вместе и слушать голоса друг друга. Этой ночью ему хочется бесконечно делиться своей любовью, которой слишком много, слишком необъятна и бездонна, мощная, рвущаяся наружу. Этой ночью ему хочется сделать многое и зарождается страх, будто не хватит этой ночи. Не хватит всей жизни, чтобы в полной мере рассказать о своих чувствах. И в то же время, трёх тёплых слов порой достаточно. Достаточно. Много противоречий, много безумных мыслей — правильно. Для вечно влюблённых, вечно любящих — естественно. Рука тянется к той самой книге, глаза закрываются и пальцы касаются шершавой страницы. Кто-то с небес благоволит, кто-то знает, что в этой крохотной квартирке, по сравнению со всей вселенной, недопустимо разрушить атмосферу невероятной романтики. А эти строки под ярким светом карманного фонарика, звучат как его собственные.   
– Мне что-то попало в глаз . . .

– Мне что-то попало в глаз. 
– Плохо дело. В левый или в правый? 
– Сейчас соображу. «Господи, – подумал я, где она была все годы, чтобы отозваться на такой банальный трюк?» Я наклонился, чтобы всмотреться в ее глаза, которые были в десяти дюймах от меня, а она всмотрелась в мои. 
– Я вижу, – сказала она. 
– Да? Что же это? 
– Я. В обоих глазах. И вытащить меня нельзя.

ты в моих глаза, Гё.
и вытащить тебя нельзя.
в глазах и сердце.
ты.

Ему безумно нравится читать, просто читать какую-то книгу, перебирать пальцами шелковистые волосы, светить фонариком ей в лоб и задорно смеяться. Ему нравится выдерживать паузы, прислушиваясь к барабанящему по крышам, дождю. Его переполняет гордость, потому что во всём городе нет звёзд, а в их маленьком мире — есть. Звёзды кружат голову, звёзды снаружи и внутри. Однако он с уверенностью может сообщить, что одна, самая прекрасная звезда всегда рядом. Она ярко сияет и освещает его жизнь. Его звезды. Такой в мире больше нет, потому гордость накрывает с головой. Ему нравится, когда Гё умещает голову на коленях, нравится ловить её пылающий, словно ночные огни, взгляд. Нравится растягивать последние слова, читать с особой интонацией, будто озвучивает кино.

ты права, всё идеально.
Поднимает раскрытую книгу выше лица, в очередной раз проверяя эмоции на её лице. Замирает и пропускает сквозь хитро-озорную улыбку. Тянет ноги к себе, поднимает за плечи, чтобы снова быть б л и ж е. Расстояние сокращается в тысячный, миллионный раз, а ему невозможно мало. Ему хочется дышать ею. Прямо сейчас. Всегда. Пальцы путаются в мягких прядях, ведь так н р а в я т с я её волосы. Другая рука крепко держит, прижимает к себе и норовит устранить последние несколько миллиметров. Над головой катится грохот, хриплое ворчание, громкое и жалобное мяуканье. Отстраняется, упираясь взглядом в звёздный потолок.   
– Говорю же, надо искать новую квартиру. Или дом? Лучше дом? Помнишь, когда-то мы обсуждали причины для переезда в частный дом. Одна из причин . . .  – щурится, не сводя глаз с потолка, где кружится хоровод звёздочек, сияющих розовато-синим светом. – . . . второй ребёнок? Хорошая причина для переезда, – делает заявление с весьма важным выражением лица, а когда полностью осознаёт смысл сказанного, неуверенно опускает опасливый взгляд на Гё.   
– Тебе ещё почитать, дорогая? Или лучше посмотреть фильм, у меня горло болит, – покашливает — точно мы никогда взрослыми не были. – Ты видишь себя в моих глазах? Видишь же? Ты там есть! – сокращая расстояние и разрывая в несколько секунд, подрывается с места и приземляется где-то возле чёрного экрана, растворившегося в темноте. Полоса света от фонарика прыгает по старым cd-дисками. Совсем недавно это считалось современной, новой, крутой технологией. А теперь, они на одной полочке с древними кассетами, которые имеются у семьи Сон. И всё же, романтично.

Невероятно романтично взять плед, укутаться, заключая в объятьях единственного, любимого человека. Молчать половину фильма, а потом сорваться, потому что возвращается страх и осознание — ночи недостаточно. Потому что в определённый момент реальность представляется более интересной и увлекательной, нежели чужая жизнь на экране. Джун знает, что Гё пользуется кремом для рук и лица после принятия душа или ванной, знает и постоянно путает тюбики. Уходит и возвращается, на удивление, быстро найдя нужные. Сохраняя таинственное молчание, берёт её руку, выдавливает горошек, ведь каждый вечер, перед сном внимательно наблюдал. Чтобы однажды сделать это. Неспешно растирает крем, чувствуя аромат букета трав и яркого — ромашки. Новой и огромной волной накрывает нежность, желание сделать что-то ещё для неё. Желание прикоснуться снова, ощутить родной и любимый аромат — снова. Поглядывает краем глаза на экран, прислушиваясь к фразам, на фоне которых всё ещё бьются тяжёлые капли дождя.

Никогда не бойтесь следовать зову своего сердца и решаться на бесшабашные поступки. Разве вы забыли, что жизнь дается всего лишь раз, как бы банально это ни звучало.
   

– Вот видишь! Не бойтесь следовать зову сердца, бесшабашные поступки . . . я думаю, нам точно нужен второй ребёнок, – тычет пальцем в сторону экрана, а там идеальное личико всеми любимой, известной Одри Хепберн. Не для него, точно не для него. Его Одри — это Хегё, без сомнений. Улыбается мыслям, с опаской поглядывает на жену, втирает оставшийся крем. Ему нравятся её руки. Ему нравится касаться этих рук, держаться в любой ситуации, нравится оставлять поцелуи — нежные и тягучие.

– Всё так непривычно. Я никогда не оставалась наедине с мужчиной, даже в одетом виде. А без платья это уж совсем как-то странно... Но я не возражаю. А вы?
– А я, пожалуй, пойду выпью чашечку кофе.

– Разве можно пить кофе в такой момент? – скрестив руки на груди, внимательно смотрит в экран, с видом великого кинокритика и просто, со взглядом обычного мужчины. Косится на подушки — главное её оружие. Если бьёт — прямо в цель. Неловко смеётся, шмыгает носом и возвращается к просмотру фильма. Однако кино здесь, кино, снятое жизнью и судьбой в жанре романтики. Главные герои ни диванчике, безумно влюблённые, боящиеся засмеяться чуть громче, потому что до сих не верится в крепкий сон кусочка счастья. Он берёт её за руку, крепко сжимает, старается улыбаться сдержанно, а выходит чуть больше, чуть шире, выходит слишком глупо и радостно.

– Я была здесь всю ночь одна?
– Не считая меня, да.
– Значит, я провела ночь с вами?
– Не уверен, что выразился бы также.

– Как по мне, там всё ясно и понятно, этот человек просто трусит. Нужно быть более уверенным, разве нет? – слегка возмущённо, а потом озорной взгляд перепрыгивает на лицо Гё, мягко освещённое светом от чёрно-белого фильма. Джун наизусть знает конец этого фильма, знает, что грустный, знает потому что одинокими вечерами смотрел, обняв подушку. И пусть это останется вечной тайной. Знает, поэтому поворачивается к любимой, молча рассматривает лицо, тонущие в полумраке и заключительной сцене на экране. 
– Можно ли это назвать хэппи эндом? Я точно знаю, в нашем фильме хороший конец. Между прочим, я должен вырастить сына. Мы должны, – говорит с небывалой уверенностью, с твёрдой, непоколебимой убеждённостью. Трудно, почти невозможно объяснить почему он решил убедить в этом супругу. Причина сменить место жительства или очередной отпуск, или обычная, но сильная любовь к частичке себя, которая посапывает в своей кроватке. Лёгкий [сильный] дурман и пара бокалов вина, впитавшегося в сердце, гуляющего по крови и вдруг, ударившего в голову. 
– Мы ведь обсуждали это, Саран будет не так одиноко в будущем. Разница в три года почти не ощущается. Я думаю о будущем нашей дочери, не сомневайся, – а потом вырывается смех, потому что слышать себя в этот момент слишком забавно, слишком баснословно, но сегодня можно всё. Ведь они прожили счастливых три года, ведь они смогли. Не взирая на стереотипы, мнения людей, доводы окружающих. 

я просто смотрю на тебя 
с г о р а ю
от счастья

Тонет в молчании и таинственности момента, когда убежали вниз чёрного экрана титры, смотрит в её глаза неотрывно. Сокращает расстояние, будто очередная попытка коснуться до невозможности, желанных губ. Не медлит, опускает руку на талию, касается ладонью щеки, замирает в одном сантиметре. Режущий слух, визг, бьющий окна и барабанные перепонки — пробирается внутрь и заполняет всю квартиру. Чужие, перемешанные голоса, дикий хохот и крик. Тяжёлый вздох, сорвавшиеся надежды, желаемое в нескольких сантиметрах — так близко. Однако из тёмных уголков сознания ползут догадки о том, что тошнотворный визг издаёт именно их машина, припаркованная под подъездом.
– Не твоих рук дело? – взгляд, полный подозрений.  – Шучу, надо проверить, – поднимается резко и быстро, однако не стоило спешить — голова идёт кругом. Высматривает в окне автомобиль и каких-то молодых людей, качающихся в стороны, будто на морских волнах. Голосят старые песни, размахивают зелёными бутылками, обнимаются, а потом хлопают ладонями по машине, разрывающейся визгом сигнализации.   
– Вот же чёрт! Убери свои руки! – бесполезно стучать в окно. Хватает первый попавшийся телефон, на случай если придётся воспользоваться помощью полиции. Забыв обо всём, протрезвев [хотя не был особо пьян], шустро спускается по лестнице, вылетает из двери, словно выбрасывает ветер, толкая в спину. 
– Руки убрал! – самым громким оказывается Джун, а пьяный незнакомец усердно дёргает ручку дверцы. Другой размахивает каким-то консервным ножом, а третий отлучился, не стоит уточнять по каким делам. Передёргивает, красный шарик, надутый эмоциями, трещит и лопается, разрываясь на кусочки. Вдыхает глубже, щурится, потому что слегка успокоившийся дождь бьёт по лицу. Что эти трое забыли здесь в такую погоду? Подбегает и заламывает руку, выхватывает нож — царапины на авто дорого стоят. Одевшись в образ сурового солдата, заставляет опуститься на колени и ждать, пока решает проблему с ручкой. Молодой человек, вероятно, отслуживший в армии, пытается отбиться — ещё одна, сложившаяся рука. А третий совершенно спокойно, медленно возвращается к друзьям, стоило лишь надавить на плечо — опускается в ряд 'наказанных'. Набирает номер полиции и через пятнадцать минут оглушает вой сирены. Джунки пояснил, что это срочно и мирный гражданин в опасности, иначе, добрую половину ночи можно провести под холодным дождём.

Возвращаясь, сталкивается с Хегё, секунда — перепуганный, недоуменный взгляд. Расслабляется, опускает плечи, губы трогает глуповатая, но почему-то счастливая улыбка. За секунду до . . . Опускает взгляд на вспыхнувший экран телефона, открывает полученное сообщение.   

Профессор Сон, не забудьте взять те документы и принести в библиотеку.
профессор Ким
2:05 ✓✓
Понимает, что схватил её телефон. Бровь изгибается волной, мокрое, блестящие от дождевых капель, лицо искажается в явной и ярой ревности. Пара больших вопросов в глазах, смотрящих на супругу. Шаг вперёд, надвигается на неё огромной, тёмной горой. 
– Кто такой профессор Ким? – ещё один шаг. – Вы встречаетесь в библиотеке? – поднимается по ступенькам, прожигая пристальным взглядом.  – Я чего-то не знаю? – останавливается на лестничной площадке, подходя ближе. До две тысячи одиннадцатого боролся со своей ревностью, топил в вязком болоте, убеждал себя, что так лучше, уверял себя, что она счастлива. Однако последствия тянутся ещё с две тысячи восьмого. Остатки ревности и косые взгляды на мужчин, которым по самым разным причинам интересна его женщина. Я предупреждал, что бываю ужасно ревнивым? Просто, без особой причины. Просто, потому что хочу уверять себя вновь и вновь — ты моя. Целиком и полностью. Моя.

Нам безразлично что со всех сторон двери и глазки, ведь глубокая ночь уже. Нам безразлично, что кто-то едва не оставил следы и царапины на машине. Нам безразлично, что я вымокший до нитки, а ты совершенно сухая и чистая, домашняя и уютная. Запах дождя смешался с запахом дома, получается нечто сладкое с привкусом твоих губ. Он делает рывок — ладонь на пояснице, тянет к себе, другой придерживает подбородок. Это вырвавшаяся на свободу, с диковинкой, страсть, со вкусом дождя и холодной, октябрьской ночи. Кидает в жар, кровь вскипает, бурлит, становится огненной лавой. Целует так, будто грезил об этом всю вечность. Будто в первый и последний раз. Отстраняясь, делает жадный глоток воздуха и улыбается безумно. – Теперь точно никто не помешает, к чёрту всех профессоров, пьяных дураков и бабулей с кошками, – полушёпотом, не разрывая расстояния в три сантиметра. 
– Мне просто нужна ты.

мне просто жизненно необходима ты.

Отдавшись бурлящим чувствам, падающим из нежности в пламенное озеро страсти, снова рывок. Прижимает к себе, крепко держит, впервые так властно, впервые так уверенно. Ладонь в её волосах, вдыхает, словно пьёт аромат и целует, чувствуя распустившийся эмоций и желаний букет, внутри. Г о р я ч о. Чуть приоткрытые губы, горячее, оставляющие ожоги — дыхание. Сладко-влажный поцелуй без предела, шаг вперёд, они ближе, сливаются воедино. Ещё один шаг, на ступеньку выше. Ему безразлично, когда полностью пьян, безразлично, когда отдаётся уносящему, беспощадному порыву. Вспыхивает, загорается, пылает и капли по лицу — тёплые. Шаг, на ступеньку выше, шаг, ещё смелее. Крепко держит, не даёт упасть. Слишком ж а д н о. Рывок. На пороге скидывает домашние тапочки, впитавшие грязь из лужи, не открывая глаз. Нравится кружится в пламени, нравится гореть, нравится целовать как никогда прежде. Осеняя куртка слетает с рук и остаётся где-то в прихожей — не отрывается. Ладонями обхватывает лицо, вновь впиваясь ненасытно в желанные, соблазнительные губы с привкусом того самого, ударившего в голову, вина. Окончательно кружат и заносят ароматы свечей, её шампуня и геля для душа, окончательно пьянит женщина, которую крепко держит за талию. Окончательно теряет совершенно неуместный рассудок в столь жаркий, горячий момент.

ты точно знаешь, что один имеешь на это права
ты точно знаешь, что один в её фантазиях и мыслях 
однако не останавливаешься 
потому что остаток ночи принадлежит вам

0

7

Волосы непослушные после мытья успели немного взлохматиться, отдавая кокосом и перемешиваясь с запахом черничного мыла, геля для душа, пены для ванны \мне посчастливилось найти шоколадную\, навевая какую-то сладкую полудремоту. Лицо расслабляется, выпрямляет ноги, вытягиваясь на диванчике. И вроде бы так хочется прикрыть глаза, балансировать на границе между сном и реальностью, но еще больше хочется наблюдать за выражениями его лица, слушать успокаивающий, бархатисто-мягкий голос и плавать на этих волнах океана полнейшего счастья. Так спокойно, умиротворенно, прекрасно. И только где-то сверху слышится неясное шебуршание, напоминающее о том, что над ними\под ними и вокруг них – еще люди, еще жизни. Мы не одни. И иногда это, все же минус.
«Ты же посадишь зрение», хочется сказать ей, наблюдая за тем, как щелкает фонариком, как водит пальцем по страницам «Смертельной ловушки» Стаута, но все же молчит, улыбаясь краешками губ и вслушиваясь в повествование. Блаженное чувство. От чтения с фонариком пахнет детством, когда забираешься под одеяло с головой, воспроизводя какой-то импровизированный шалаш, постоянно прислушиваешься – не зайдут ли в комнату родители, не отберут ли драгоценную историю о приключениях, пиратах и таинственных островах \еще я читала энциклопедии, да я странная\. И она пытается шутливо ущипнуть за бок, когда свет фонарика с белесых книжных страниц \обожаю запах книг\ падает ей на лоб, слепит глаза. Вытягиваешь руку, пытаясь отмахнуться и тихо, сдавленно хихикая. Почему всем так уж обязательно становиться взрослыми и быть ими постоянно? Мы вечно будем дурачиться, называя друг друга различными прозвищами, что всплывают в памяти и пахнут все тем же детством, панкейками и Нью-Йорком. Америкой пахло и от книги, слушать про Штаты всегда нравилось, как нравилось читать детективы и не важно английские они или американские. И когда останавливается, взмахивает ресницами, бросает вопросительный взгляд и тянет улыбку рассеянную, фокусируя взгляд на его лице.
Очередной смешок застревает в горле, но улыбка с лица не сходит. Ещё чуть ближе. Ещё. Чуть-чуть…
Прыскает негромко, когда слышит над головой шебуршание, жалобное протяжное мяуканье и чей-то скрежетащий окрик.
— Как думаешь, какая это кошка по счету? Наверное это снова мистер Майлз. Я имела несчастье столкнуться с этим серым увальнем, когда спускалась выбрасывать мусор. Госпожа Чан очень любит своих…подопечных. – и снова смешок, прежде чем подняться с дивана и потянуться, разминая шею. — Мм, может сделать что-то с шумоизоляцией?...- предлагает задумчиво. — Но переезд тоже неплохая идея. По крайней мере, когда появится такая возможность…что?
Слишком долго рассуждала вслух, но конец последней фразы уловила. Брови удивленно взлетают вверх, секундное молчание, а потом, хватаясь за небольшую подушку с наволочкой, что вышила мама, ударяет несильно, усмехается и качает головой.
http://funkyimg.com/i/2wQxS.gif
— Не смешно! Я рассуждала чисто гипотетически, в теории, а ты никогда не любил теорию. Я говорила «если бы». У тебя ведь до сих пор проблемы с условным наклонением? Нужно с тобой позаниматься. – голосом преподавателя, который когда-то сидел вместе с ним в библиотеках публичных, помогал с корейским и параллельно занимался курсовой. — Давай смотреть фильм. Уже середина ночи.
Иногда ты кажешься себе разрушительницей романтики, но при этом не можешь жить без неё, обожая все эти банальные романтичные штучки всеми фибрами своей сентиментальной души.
И когда приближается к её лицу неожиданно быстро, не отклоняется, снова давит смешок и пропускает очередной удар сердечный. Правильно, посмотрим какой-нибудь старый фильм, уйдем на покой…уйдем ли?
Да, Джун вижу. В глазах, в сердце. Вижу и знаю. Это у нас обоюдное. Мы с тобой. Неделимые.

Гё подтягивает коленки к подбородку, сжимается, натягивая плед как можно выше, прячет руки под мягкую теплоту, переплетает свои пальцы с его, поводит плечами, обращая все свое внимание на экран. В старых фильмах есть какая-то своя магия, какая-то своя романтика. И Одри Хепберн в «Римских каникулах» всегда вызывала восхищение неподдельное, как впрочем и в других своих фильмах. Худенькая такая, будто сошедшая со страниц сказки про Дьюмовочку. В свое время все мечтали быть хотя бы немного на неё похожими, делали точно такую же прическу, напевали  «Moon river», потому что «Завтрак у Тиффани» это что-то вроде классики. Ге редко кому-то подражала, справедливо считая, что такой все равно не будет и таком случае лучше уж вообще не меняться. Принцесса из меня, если честно, никудышная.
Это все же грустный фильм и слишком эмоциональная Ге, вечно несогласная с любыми грустными финалами в фильмах, позволяет себе пускать слезу неизменно, потому что нельзя так. И пусть и смотрела много раз и знает, что конец будет один, конец будет не_вместе, считая все это несправедливым стечением обстоятельств, все равно успевает украдкой смахнуть с глаз одинокую слезу, совсем непрошенную. Она постоянно плачет над «Хатико» или «Титаником», хотя уже пора бы отпускать ироничные комментарии, потому что смотрела раз 100. Просто иногда. Нужно смотреть то, что трогает душу. Неизменно.
Хе Ге временами слишком увлекается, слишком уходит в предмет изучения\просмотра, забывая обо всем, глядя на экран с каким-то детским, неподдельным интересом, как будто смотрит в первый раз.
Но точно знаешь, что он смотрит на тебя. Не поворачиваешься. Дразнишь? Или просто действительно настолько интересно? И даже не замечает первые несколько секунд, как  руки расцепляются.

\\Ты знаешь, Джун, все дело в том, что кожа на руках у меня сухая – наверное все из-за того, что слишком много копаюсь в песке и земле. Это совсем не руки принцессы, но когда к тебе относятся лучше, чем к принцессе, можно на некоторое время поверить.\\
— Думаю, я спасла страну в прошлой жизни. – улыбаешься, не можешь не улыбаться, когда чувствуешь запах крема для рук. Пахнет ромашкой. Не можешь не улыбаться, когда чувствуешь прикосновения рук к своим, слегка шершавым. И утопая в этой нежности все же разворачиваешься к экрану. Потому что так можно далеко уйти, а завтра вставать. И эта мысль печалит, но работа никогда и никуда не уйдет, всегда будет маячить где-то на горизонте и рушить определенные планы. Но ведь тебе нравится, ты слишком деятельная, чтобы не работать. Так?
— Смотри фильм, там не об этом речь. – не отрывая взгляда от экрана, не поддаваясь, претворяясь, что пропускаешь мимо ушей, хотя на самом деле всегда понимала намеки и полунамеки. А Джун, на самом деле намекает очень прозрачно всегда, практически и не намекает. И она готова поставить свою месячную зарплату, что в итоге все пойдет по прямой: «Нам нужен второй ребенок, я хочу второго ребенка». А ей останется только отбиваться. Если понадобиться то хотя бы подушками. — Не отвлекайся вообще.
За наши 19 лет знакомства, я пожалуй, научилась угадывать желания, когда хочется сказать: «Я знаю - о чем ты думаешь. Пицца? Пицца». Сейчас это была совсем не пицца, она угадывает это по легким, плавным прикосновениям, в которых заключен смысл чего-то другого. И по спине бегает дрожь, закутывается в плед крепче. И пока удается изображать полнейшую безмятежность и даже шутить, фыркать. Но. На самом деле это очень  сложно. Оставаться невозмутимой. Но на самом деле нужно ли это? 
— Посмотрите-ка на него… - Гё прищуривается, подвахтывая подушку поувесистей, привставая, ударяя несколько раз с максимально серьезным выражением лица. — Весь вечер нарывался ведь!
Нет, я права. Мы никогда не станем взрослыми до конца, всегда будет это желание подурачиться. Ноги этого желания растут с незапамятных времен. Издержки лучших друзей.
На лице играют белые вспышки от экрана, от рук теперь пахнет ромашкой, а от волос все также – кокосом.
— У тебя. Просто талант. Айгу…  Талант все сводить к одному. - качает головой, поворачиваясь в его сторону. — Тут между прочим сейчас будет самый драматичный момент фильма. – фыркает, все еще упорно изображая неведение, но когда ты хочешь – ты бываешь настойчивым. А ты знал? — Обсуждали… - смотрит на экран, успевая потерять весь драматичный настрой. — Но сейчас, когда я вернулась на работу, то мне кажется это все же рановато. Да и Саран разве недостаточно? Я не говорю, что я против…Не смотри так на меня, мне надо подумать. Чуть позже. Буду как Скарлетт, которая: «Подумаю об этом завтра». Люблю этот девиз. Не смотри так на меня, серьезно… - поворачиваешься, теряешься, замолкаешь.
Замолкает и телевизор вместе с фильмом, который, будто подыгрывая, подошел к концу, пустив в финал титры. Это магия какая-то, когда мысли и слова в голове застревают. Если умел гипнотизировать – нужно же было предупреждать. И когда расстояние, которое итак всегда мизерное , сокращается, когда серьезнеешь, когда глаза прикрываются, когда шутить уже нет смысла и не хочется, а хочется совсем другого, тогда все рушит писк, оглушающий, разрывающий все, что можно. И накатывает. Гё проглатывает смех, какой-то уже почти нервный.
— Фу, как низко – это не в моих интересах. Эта машина мне тоже дорога, между прочим!
На самом деле разрушать всю романтику не в моих интересах совсем по другой причине, но это почему-то смешно и лукавые всполохи продолжают плясать в глазах. Ну, да, наверное судьба протестует. Ну да, наверное не судьба.
На самом деле судьба просто, как обычно поджидала удобного момента и стечения обстоятельств.
— Куртку возьми! – кричит уже в открытую дверь, оставаясь одна в звездном свете проектора и относительной темноте. Еще раз проверяет Саран, прислушивается из детской к звукам с улицы. — Нет, я никуда не пойду. От меня там толку никакого, а с кучкой пьяных ребят он справится. Кого я обманываю? – надевая кеды, качая головой с полки и не зашнуровывая последние и решая, что если постоять в подъезде, на лестничной площадке, то надевать что-то на себя совершенно необязательно.                 

я любила так сильно, что небо кроило в щепки,
и оно бесконечно падало мне в глаза.

Дождь стучит по козырьку, а ветер неприятно задувает из-за распахнутой на улицу двери, которую ты так удачно подпираешь своей спиной, чувствуя как ноги и все остальные части тела покрываются чередой мурашек. Пожалуй, стоило хотя бы что-то накинуть, прежде чем стоять на продуваемой осенними потоками воздуха лестничной площадке. Холод пробирается до самых костяшек, забирается за ворот клетчатой домашней рубашки \пусть и с начесом\. Шорты слишком короткие для конца октября\начала ноября. Ей бы наблюдать за всем из-за окна, а не хмуриться и качать головой при каждом глухом ударе. Гё не любит насилие, но еще больше этого не терпит несправедливости, а если от нее можно избавиться только с помощью кулаков – такова судьба.
«Audaces fortuna juvat», как сказал Виргилий.
«Смелым помогает судьба».
Старается держаться подальше от постоянно отскакивающих на нее капель дождя, тяжелого, осеннего. Обхватывает себя за плечи, растирая, заставляя кровь циркулировать хотя бы немного лучше. Наблюдает за потасовкой, на губах появляется усмешка то ли облегчения, то ли гордости, то ли всего и сразу.
Нет, даже сомневаться не стоило в том, что с этими ребятами ты справишься. Это ведь ты. Может быть, и спускаться не стоило, но это ведь я. Наблюдать из окна – слишком не для меня и, да, для меня до сих пор невыносимо наблюдать за тем, как кто-то тебя ударяет. Не важно как сильно \пусть сегодня мы обошлись даже без этого – были лишь какие-то попытки\, не важно кто. Называй это моей паранойей, которая выработалась не из пустого места, не из воздуха. Так было всегда. Может быть я перегибаю полку со своими внутренними страхами, которых не так уж много, но каждый из которых страшнее предыдущего. Но каждый раз, когда перед глазами очередная драка, всплывают совсем другие образы, картины, которые редко-редко, но появляются в памяти в виде ночных кошмаров, вызывающих разве что приступы тахикардии. Так что, меня можно понять.
Я всегда буду беспокоиться о тебе.
Даже если твои противники пара-тройка беспробудно пьяных ребят, которые не разбирают – куда идут, собственно.
У него все хорошо идет, определенно, но Ге не покидает свой собственный наблюдательный пункт, терпеливо выжидает, пока полиция не приедет, не заберет пьяных дебоширов куда подальше от их драгоценной машины и подальше от их дома. Да, определенно стоит сменить не только дом, но и район. Когда появится такая возможность. Вот хочешь не быть меркантильным, хочешь не зацикливаться на чем-то материальном, а жизнь показывает тебе язык. И как бы ты не хотела взрослеть – приходится. Взрослеть.
Очередной порыв ветра загоняет практически обратно, захлопывая дверь. Передергиваешь плечами, шмыгая носом. Пожалуй, с полицией Джун как-нибудь договориться и теперь все точно, определенно точно. Остается при встрече показать большой палец вверх и сказать: «Я даже не сомневалась!» или же «Ваа, мне кажется я влюбилась снова».
В конечности потихоньку возвращается тепло, сердцебиение выравнивается. Всегда что-то обязательно пойдет не так, не по сценарию. На часах стрелка неумолимо движется к двум ночи, а ты так неудачно вспоминаешь о том, как наставляла студентов не просыпать лекции, напоминала о том, что 1 ноября – обычный рабочий день. Что же, она никогда не претендовала на предмет подражания. Будет большей удачей, если завтра на лекции будет хотя бы половина группы и эта половина будет адекватной.
Зевок застревает в горле, когда дверь хлопает.
Все закончилось.
Закончилось  х о р о ш о, но взглядом пробегает по лицу, осматривает,  вроде бы мимолетно, а на деле очень внимательно. Вроде бы ничего. Вроде бы даже синяков нет \хотя просто освещение не очень хорошее\. Выдыхает, но не успевает сказать ни одной из подготовленных заранее фраз.
— О, мой телефон… - вырывается чисто на автомате, когда видишь в руке смартфон с потертым во многих местах чехле оранжевом и такими же потертыми кнопками громкости сбоку.
Телефон, будто в согласие с её словами приветливо мигнул экраном и заодно пришедшим сообщением. И она уже спешит удивиться, кто догадался писать ей так поздно. Не исключено, что какой-нибудь студент, или же это очередной спам. К сожалению \к счастью быть может\ это оказался вовсе не запоздавший студент, страдающий бессонницей и не бесполезные предложения взять кредит или ипотеку под выгодные проценты.
Профессор Ким Хи Чоль, преподаватель истории Европы, который перевелся к ним из Сеульского государственного несколько месяцев назад. Он вроде бы защитил диссертацию, прекрасно знал свой предмет и его лекции порой были интересны даже Ге, которая, когда у нее были слишком большие «дыры» между парами с удовольствием на них сидела, делала какие-то пометки, забираясь на верхние ряды в аудитории огромной, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он же не отставал от нее в расспросах о поездках, археологии и «приключениях» \от такой формулировки меня неизменно тянет прыснуть в кулак\, потому что сам дальше острова Чеджу не выезжал. И Хе Ге это ничуть не удивляло, раньше так делали все – родители, знакомые и коллеги в университете. Это же интересно и дает тебе шанс посмотреть на то «а как там, далеко?». Особенно ему нравились истории о средневековых замках, гробницах королей и обнаружении курганов, кольчуг и чаш из под вина. Ге не нравились холодные европейские замки как раз больше всего – постоянно ветер завывает, постоянно холодно и ужасно мрачно. В развалинах – тем более.
Иногда позволяла себе спорить, потому что приятно найти кого-то, кроме профессора Чхве, с кем можно поговорить на продвинутом уровне о том и о сём, высказывая свое мнение о каких-то исторических событиях, мифах и находках.
«Я вам говорю, что это выдумка, так что искать это – попросту безумие».
«Выдумки всегда на чем-то основаны».
Если подытожить – ничего такого, ничего необычного и подозрительного. Настолько ничего, что она как-то упускала из виду, когда отвечала на привычный вопрос: «Как прошел день?» упомянуть об этой болтовне. Это ведь всего лишь разговоры. Она ведь не пересказывает всю ту бессмысленную чепуху, которую они обсуждают с Тэ. И потом, послушать об истории Джун всегда должен был успевать без добавочной приставки профессор Ким.
Ге не успевает толком ничего возразить, как и посмотреть собственно на содержание присланного сообщения.

если он позовет, я просто пойду за ним.
я не буду глупить, задавать "что?", "зачем?", "почему?"
если захочет он, я не буду звонить другим.
если он позовет, я буду верна ему.

Знаешь Тэ, ты говорила, что ревность – это обычно хороший знак, а когда ее нет совсем – это тревожный звоночек. И да, иногда мне даже это нравится, нравится иногда до дрожи в коленках.  Но иногда я задаюсь вопросом – неужели до сих пор, до сих пор Джун, какая-то часть тебя боится, что я уйду. Неважно к кому, но ты действительно думаешь, что я могу себе позволить уйти от тебя? Если так, то мне следовало бы обидеться, потому что это попросту невозможно и я не устану этого доказывать. На самом деле – я никогда не могла уйти от тебя до конца, даже в 2010 и в начале 2011. Всегда. Я уже говорила однажды, ты должен помнить. Всегда, с кем бы я не встречалась и как, кажется счастлива не была, мне не хватало пары процентов до абсолюта. И всегда, неизменно,  я говорила о тебе. Это вырывалось случайно, раздражая окружающих.  Но что я могла  поделать, если это происходило по инерции, а с физикой не поспоришь. Джун, должна ли я тебе сказать, что это ужасно глупо?  Перестань, я ведь уже говорила. Я люблю тебя. Боже, как я люблю тебя.
Люблю, как ты заворачиваешь рукава у рубашек, люблю твои белые рубашки.
И даже ревнующего тебя, всего вымокшего, с потемневшими глазами.
Люблю.
И неужели ты думаешь, что может быть иначе?
Прости, но это уже
Чушь.
Ревнивый дурачок.
Но мой.
Совершенно полностью.

Он делает шаг вперед, а она как-то инстинктивно – назад.
-- Коллега. – односложно, загипнотизировано всматриваясь в темные зрачки чуть расширенные и отчего-то не думая даже попробовать перевести  все в милую шутку, оправдаться или же обидеться и сказать: «Я на допросе?», прочитать лекцию о доверии, а потом пошутить, что «прости-прости, я зануда» и чмокнуть в щеку. Просто отступает. Еще чуть дальше.
— Наверное. – еще один односложный ответ.
Они это не обсуждали, просто была устная договоренность о том, что все материалы для проекта она привезет на следующий день, 1 ноября. Профессор Ким так и не сказал, собственно, откуда их заберет, а так как  Ге если не на паре, то обязательно и непременно среди книг, мифов и карт – библиотека не последнее место. Непонятно только, зачем такие сложности, когда она может передать эту папку хоть на входе в университет. Ах да, у них же пары в разное время. А так удобнее – не нужно бегать и искать по университету. Она могла бы все это объяснить, это заняло бы слишком много времени, к ней бы вернулась зевота. Но что-то внутри подсказывает, что он все равно не стал бы слушать, а она отчего-то не хочет тратить времени на какие-то там объяснения. Только отступаешь на еще один шаг назад и пятки упираются в первую ступеньку лестничного пролета. И смотришь на него как-то сверху вниз, в миг превращаясь в девочку, все еще зачаровано как-то.
Слова теряются, мысли вдруг, неожиданно путаются, застывают. Сглатываешь, а сама тонешь, тонешь неосознанно, но отчего-то даже не хочешь попытаться спастись и выплыть. Потому что тонуть в твоих глазах – это что-то магическое, запредельное. Смаргиваешь, облизываешь в миг пересохшие губы, набирая в грудь побольше воздуха и теряя нить разговора. По спине пробегают мурашки, останавливаются где-то в конце позвоночника и на этот раз дело совсем не в холоде. Все, на что хватает в ситуации резко наступившего б е з у м и я – это произнести фразу, которую даже закончить не сможет.
— Просто отдай мне телефо… 
Это совсем по-другому. Это совсем не похоже на обычные легкие полупоцелуи, почти воздушные, когда едва-едва касаешься губ, а потом несешься по своим делам. И это совсем не так, когда привычно нежно прикасаешься, это совсем не так. 
И как-то неловко, теряясь, покачивается, но упасть не сможет \а ноги так плохо держат\  и даже через достаточно плотную ткань рубашки чувствуешь п р и к о с н о в е н и е, которое обжигает мгновенно, а она, окончательно забывает как нужно дышать правильно. И прижимаешься к нему, как к своему единственному спасению. В этом хмельном, качающемся мире его жадный рот раздвинул ее дрожащие губы, по нервам побежал ток, будя в ней ощущения, которых она раньше не знала и не думала, что способна познать. И прежде чем отдаться во власть закрутившего ее вихря, она поняла, что тоже целует его. И поцелуй, долгий и быстрый одновременно, настойчивый, заставляющий неосознанно хвататься за плечи, приоткрывая губы, заставляя отдаваться полностью и совершенно точно без остатка.
И кажется, будто это ночь последняя, а вокруг вовсе не двери однотипно выстроенных квартир. А вокруг вообще ничего нет, кажется. Только твои глаза, твои руки, твои губы, которые целуют вот так, вот так, заставляя коленки подгибаться, заставляя практически задыхаться, но, боже всевышний, как же сладко и прекрасно задыхаться вот так.   
Промокший до нитки, и волосы у тебя влажные, даже нет мокрые, и пахнет от тебя улицей, смесью дождя, осенних листьев, асфальта. А еще чувствуют твой любимый одеколон, а еще схожу с ума. Было холодно несколько минут назад, но теперь это ерунда. Все кипит, плавится, кровь будоражит не хуже вина, которое так долго растягивала. Это как стихия, наводнение, землетрясение, целый пожар, ураган, который все сносит. И остается только подчиняться, потому что сопротивление совершенно бесполезно. Сопротивление тебе немыслимо. С о в е р ш е н н о.

Твоя Джун, разумеется твоя, а если не твоя, то чья же еще?  И если ты сомневаешься, если ты еще думаешь в этом сомневаться, что же мне остается делать? Только прижиматься крепче, обхватывая за плечи, пропуская глубже, отдаваясь и отдавая, теряя какой-либо баланс и какой-либо контроль. Я люблю тебя неконтролируемо, безостановочно и нужно ли это доказывать? Твоя, Джун, твоя полностью. Я нужна тебе? Так забирай.
Я не стану. Возражать.

Теплое дыхание дрожью по коже. Сгустком, опьяняющим желанием по венам, когда получает короткую передышку, выдыхая рвано, судорожно, глаза открывая медленно и не полностью. Это буря, это безумие и такая его близость сводит с ума бесконечно сильно. Смаргивает. Еще один выдох. Попытка выровняться, отстраниться слегка, такая жалкая, такая слабая и, разумеется, неудачная. Где-то в мозгу мелькнуло слабое «не упасть бы…» и «неудобно идти спиной вперед по лестнице», но разум растворялся и плавился, все взрывается, все г о р и т. Жарко, очень, безумно ж а р к о. Шаг. Ступенька. Шаг. Хватаешься то за перила левой рукой, а правая скользит по плечу влажному от этого вечного дождя холодного. Не о чем думать. От следующего поцелуя разверзаются небеса. Дыхание спирает, потом восстанавливается.
Он сводил ее с ума своими прикосновениями, близостью и умопомрачительным запахом. Еще один шаг и очередная ступенька, а воздух  в легких тоже стал похож на лаву, все скручивается в тугой узел. И только чувствуешь его губы, его прикосновения, его пальцы, которые путаются в отросших безбожно волосах со свадьбы. Это похоже на танец, безумный какой-то слегка, пьянящий до изнеможения, до дрожи прекрасный. И все, на что хватает разум, все, на что хватает повторять бесконечно мысленно одно и то же, словно молитву какую-то.
Не останавливайся. Только не останавливайся.

Не может быть здесь остановок. Мне кажется, я  у м и р а ю, но эта смерть сладкая, мне кажется умирать вот так в твоих руках, теряясь во времени и пространстве – прекрасно. Только держи меня. Крепче. И не останавливайся. Ни при каких обстоятельствах.

http://funkyimg.com/i/2wQxT.gifСквозь шум в ушах слышишь, как щелкает ручка, как открывается дверь и вроде бы это ваша квартира \судя по обоим, которые клеили вместе, я мельком успела рассмотреть – определенно наша\. Осторожность совершенно забыта. А, ты, пожалуй, странная все же. Ге уже 30, она замужем уже три года, но каждый раз, каждый раз превращается в первый, превращается в перешептывания, в полувздохе, в каждом из которых читается одна немая просьба за другой и на каждую из которых он отвечает, отвечает точно. И его губы обхватывают её, оттягивают то верхнюю, то нижнюю, а она лишь крепче сжимает плечо, почти что впивается. 
Кеды, которые так и не зашнуровала долго не хотели сниматься на самом деле. И несмотря на то, что целует требовательно, где-то на периферии ощущает всю ту же нежность, всю ту же ласку. Голова кружится, все смешивается. И ромашка и розы, запах ароматических свечек, вино \не пойму от кого пахнет их больше, но пьянит, пьянит, о п ь я н я е т\, и еще что-то. Такое же терпкое, путается в волосах, застывает на кончиках пальцев. 
И все также темно, и все также горит всеми забытый проектор звездного неба, который не мешало бы выключить из розетки. Все также в о л ш е б н о.     
Кружит, кружит, кружит по комнате, и только секундные передышки, а потом снова очередной взрыв, очередной поцелуй. Глубокий. Влажный поцелуй. И это ей до дрожи нравится. И превращаешься в девчонку, снова. Глаза, что были закрыты, наконец открываются, открываются полностью, ресницы дрожат, а руки все еще на плечах \потому что я упаду я определенно упаду\. Кладет руку на шею, еще один выдох, такой же рваный как и все предыдущие, такой же опаляющий. 
Сама тянусь, сама припадаю. К губам, зовущим, сладким, манящим. Подаюсь вперед, держа твое лицо в руках. И всегда недостает роста, всегда кажусь себе низковатой, всегда это мешает, а ты в ответ только нетерпеливо что-то прорычал мне в губы, крепче прижимая меня к себе и не отрываясь.
Завтра нужно будет рано вставать?
Да всё равно.
Ночь короткая, короткая до неприличия.
И глаза в глаза на расстоянии сантиметра, так легко считываешь. В с ё.
Ладони очень горячие. Никакая ткань домашней рубашки не спасет.

Их крепкие объятия иногда прерывались только для того чтобы осыпать поцелуями руки друг друга, но потом вновь они сливались в объятиях, словно древние ветки деревьев, что со временем врастают друг в друга и их уже ничто не сможет разлучить, никогда.
Разорвать эти объятия это все равно что богохульство. Нереально. Непозволительно.
Твоя рука нежно, медленно, невыносимо медленно скользит вдоль моей спины.
Скручивает и вырывает, я как будто отделилась от тела, бестелесной оболочкой. Рассыпалась на части…
Как же хорошо иногда, когда квартиры достаточно маленькие, поверьте хорошо, когда знаешь расположение всех комнат наизусть. Как же хорошо, когда ребенок спит максимально крепко.
Забывая обо всем. Забывая как дышать и постоянно напоминая себе об этом.
Помня о том, как любить. Бесконечно.
Она вдыхала его запах, такой знакомый, такой любимый. И опять глупая несуразная мысль в голове, как только чувствуешь спиной знакомую мягкую поверхность дивана, потому что ноги уже совершенно ватные, что кондиционер для белья удачный купила. Очень. Удачный…
И рука удерживается за предплечье. Взмах ресниц. И рубашка мнется в руках, задирается слегка.
— Ты ведь знаешь, что если сейчас ничего не сделаешь, то ты большой дурак?

Давай любить друг друга так, будто завтрашний день может не наступить. Я хочу, чтобы прямо сейчас ты узнал. Я буду любить тебя до конца своей жизни. Если завтрашний день растворится как сон, обними меня крепче. Я буду любить тебя, словно это последняя ночь на Земле. А этого все равно не будет достаточно. Сколько бы я ни пыталась сказать тебе, что это любовь.
Ты по прежнему будешь моим?
Ты прикасаешься к моей коже, а я вижу вечность, находясь рядом. У меня дрожат руки, а ночь так быстро летит, а время не хочет нам подыгрывать. Но я хочу сказать тебе. Я буду любить тебя, словно это последняя ночь на Земле.
Не дай мне проснуться.

А давай у нас будет совместное счастье
Простое самое, до конца наших дней?
Когда шепчешь: «Люблю», целуя запястье,
А в ответ: «И я тебя. Только сильней».

0

8

Ты у меня в венах 
Я не могу 
О с т а н о в и т ь с я

http://funkyimg.com/i/2wSLv.gif Тускло-янтарный и бледно-сиреневый свет смешавшись, кружит по комнате, кружит в безумном танце. Верёвка терпения рвётся на мелкие и тонкие нити. Влечение вихрится в небольшом, тесном пространстве. Жадный вдох — зависимость сильнее, необходимость в её дыхании как в воздухе. Дышит ею до боли и хрипоты. Крепче текилы, горячее пламени вперемешку с бензином — сгораешь. Всей душей наизнанку, выпуская на свободу желание здесь и сейчас с его спутниками — мелкими и большими чувствами, бегущими по рукам. Каждый предмет бросает тянущиеся к потолку, тени, всё будто увеличивается с его безрассудством. Им не нужен здравый и трезвый рассудок этой ночью. Определённо, нет. Пьяны друг другом, сбежавшие за первые границы, достигающие вторых и третьих. Он тонет в её глазах как в чаше вина, вливает свой нетерпеливый взгляд, вдыхает аромат — делает глоток. Окончательно пьян, окончательно забывшийся, чувствуя приятное жжение в горле. Теряясь в надвигающихся тенях, шуме постукивающего об окно, дождя, теряясь в звёздах и оранжево-красных бликах, инстинктивно движешься в сторону спальни. Поднимая веки лишь на секунду, ловко проскальзывая в дверной проём, держа её в своих руках так же крепко. Прижимая так же крепко, ощущая бархатную кожу под тонким слоем ткани. Блуждая ладонями по спине, сдавливая плечи, задирая края рубашки, будто касаясь чего-то скрытого, пока что недозволенного. Путь вперёд преграждён, невозможен, лишь падение — мягкое и давно желанное. Падение в ласковое море, на котором вздымается и расходится буря страстей. На пределе. Ещё немного. Он на пределе. 

Так глупо ревновать тебя, милая. 
Так просто стать последним дураком на планете, безумно любя женщину. 
Так непросто терпеть чужие, похотливые взгляды, обращённые к тебе.

Однако
я не смею
сомневаться 
в тебе 
любимая

Замирает, слыша собственное, тяжёлое и прерывистое дыхание. Несколько сантиметров между лицами, несколько минут между затишьем и огромным взрывом. Решительность, смешанная с желанием, нежность, смешанная со страстью — в глазах. Губы трогает довольная полуулыбка, качает головой, ведя тыльной стороной ладони по щеке — так чувственно, немного игриво. 
– Знаю, даже не мечтай, я не остановлюсь, – быстро кидает и с н о в а затягивает в головокружительный, пьянящий поцелуй. Впивается, пытаясь напиться, только этого м а л о. Недостаточно. Растягивает удовольствие с оттенком приторного терзания. Желание получить сразу — мучительно и блаженно в одночасье. Ему нравится, безумно нравится, он влюблён в неё и продолжает влюбляться ежесекундно. Она никогда не была разрушителем романтики, вовсе нет. Она всегда дополняла её. А он продолжал влюбляться и сейчас отпускает из рук сильный порыв. Иссушает последнюю каплю рассудка, утопая в белых простынях и её аромате. Качаясь на горячих волнах, снимает контроль над руками, всегда непослушными и своевольными. Пальцы цепляют первые пуговки клетчатой рубашки, пока вторая рука путается в волосах [просто любит её волосы, которые никогда не мог собрать в хвост]. В льющейся истоме самовольно задыхается, не отрываясь от её губ, мягких и терпко-сладких. Пуговица за пуговицей, секунды выскальзывают, убегают — ночи мало, и он торопится. Под руками ткань, чувствует сквозь — тепло, чувствует, как послушно соскальзывает с плечи, поддаётся. Освобождая светлые дорожки на теле, по которым стелются полосы света уличных фонарей, под окном. Невесомо касаясь кончиками пальцев, проводя две линии, раскраивая грудную клетку напополам. А её кожа невероятно тонкая и нежная, пахнущая мылом с молоком — молочная, созданная для нежных прикосновений губами. Однако в одно мгновенье белое молоко смешивается с красным перцем и паприкой, бурлят бледно-красные чувства — присущая ему ласка и до конца неизведанная пылкость. Замедляясь, позволяя растянуть словно топлёный ирис, время, вытекающие из-под белых простыней. Отрываясь от губ с жадным вдохом воздуха, наполняя сгорающие в пламени лёгкие, припадает к выпирающим ключицам, упираясь носом в натянутую кожу. Раздирает, разрывает изнутри. Томится в захватывающем ожидании, пускается в путь под палящим солнцем, исследуя каждый кусочек. Дорожки влажных поцелуев по изящной шее, пока рука выдёргивает из петли последнюю пуговицу. Рубашка совершенно послушно слетает, а он обнимает крепко, до приятной боли. Терпение на грани, взрывается на мелкие осколки подобно снаряду. Осыпаются прожигающие насквозь искры, окунувшись с головой в огненную страсть, не знающую нежностей, не пропускает даже дюйма её тела, слегка прикусывая и мгновенно прижигая губами, объятыми пламенем. Переходя последнюю границу, срываясь в пропасть и взлетая к необъятному небу. Обнажая последний, манящий участок светлой кожи — одежда небрежно валяется на полу перед кроватью, легко и бесшумно опускается белая рубашка. Он вновь и вновь воспламеняется, чувствуя её руки, поднимаясь и задевая губы, путешествуя в клубящихся ароматах тропиков, кокоса, изумрудного океана и лесных ягод. Ароматы сводят с ума, в них выискивает самый неповторимый, самый любимый, принадлежащий лишь ей. Аромат любимой женщины. Теряя голову в миллионный раз, отрывая и срывая мосты и дороги к разуму и посторонним эмоциям. Лишь они, лишь слияние двух тел — бесконтрольно. И, снова тонет в огненной реке, ощущая долгожданную свободу, просторы по которым можно летать, не зная правил и границ. Улавливает бьющиеся сердце, иногда громко. Оно трещит, тлеет, разрывается на куски от невозможной, немыслимой, безрассудной любви. Любит. Любит безумно. Шепчет те слова, прерывисто, касаясь мочки уха и выпуская горячее, шумное дыхание. Непреодолимое желание нырнуть глубже, окунуться полностью, чувствовать всем существом её прикосновения, воссоединиться и гореть вместе с ней. Любит до нельзя. Любит как в последний раз. Отдаваясь полностью. Под её ладонью разодранное страстью сердце, бьётся учащённо, кидается в пляс и норовит вырваться, дабы станцевать с другим, любящим сердцем. Станцевать огненно-красный танго, выплёскивая чувства крепкими коктейлями. Быстрее и медленнее, медленнее и быстрее — растягивая, задерживая и пускаясь по быстро текущему, вскипающему ручью. Целует нежные руки, вдыхая ромашку и мяту, охлаждая свой пыл, останавливаясь на тягучие, до невероятности приятные минуты. А потом вновь срываясь, пока она позволяет, пока отдаётся полностью, заполняя приятным чувством наслаждения и удовлетворения всех нехитрых, но сильных желаний. Шипит, шумит сбитым дыханием. Бывает властным и свирепым, бывает податливым и растопленным в её руках. Продолжая исследовать словно карту, раскинувшеюся на теле, зная куда отправиться вовремя, где скрыта маленькая награда. Сливаясь воедино, сходишь с ума, дыша глубоко и тяжко, растворяясь в приятной истоме, раскалываясь на части от испепеляющего пламени. Прекращается дождь, время неконтролируемо, как и он сам, как и его руки, бродящие по нежной коже, не пропуская не единого миллиметра, путающиеся в волосах. Выплывает круглая луна из чистого, тёмно-синего неба, по которым рассеялись невидимые тучи. Её мягкий свет льётся по одежде, широкой полосой по белым простыням, по его спине. Луна касается прекрасного лица, нежно освещает — возникают мягкие тени, плавные черты. Плавные черты гибкого тела, точно бесценное произведения искусства, работа небесного мастера — до невозможности красива. http://funkyimg.com/i/2wSLu.gifГосподи, как я люблю тебя. Томно, с сердечным замиранием. Утопая в белесом свете, нежась в лунной улыбке, утихает бурлящий вулкан, переполненный лавой внутри. Заливается нежность, неторопливость, тягучее, глубокое и приятное наслаждение друг другом. Чувственно и трепетно, до дрожи, погружаясь в совершенно иные ощущения, с иным вкусом, но, так же безумно любя, так же безумно, так же как нельзя. В серебряном свете, в запахе дождя и холода, сочившегося из окна, наполовину прикрытого занавеской. Смешивается их дыхание, всё ещё парят где-то под небом, где-то среди мерцающих, бело-серебряных звёзд. Где-то в небесном раю, снова и снова отдаваясь чувствам, снова плывя по течению реки нежности и огня, утоляя жажду невесомыми и пылкими поцелуями, лёгким касанием губ. Прокладывая верные пути и дорожки по рукам, телу с плавными изгибами и очертаниями. Кружась на небесных каруселях, утопая во полумраке, чувствуя, как щекотно прикасается луна своими белыми лучами. Коснутся звёзд, закружится в их серебряном пламени, достигнуть высшей точки неба, не желая падать стремительно. Всё ещё безумно любя, снова растягивая минуты. Сладостное мучение, когда, достигнув предела — опускаешься изнемогая. Всё ещё кружишься, вскипаешь, воспламеняешься, отдаёшь всю силу. Останавливаясь вместе со временем, замирает над её лицом, замирает шуршащий мир за окном, не слышен разгульный ветер — лишь дыхание Гё. http://funkyimg.com/i/2wSLt.gif Убирает струящиеся пряди, окрашенные в серебряный цвет, смотрит проникновенно, пропуская сквозь раскрасневшееся лицо, бездонную любовь к ней. Просто смотрит на самую красивую женщину в мире. Просто она слишком прекрасна этой ночью, слишком нежна и волшебна. Совершенно невероятная, распустившаяся как живой цветок с розово-кремовыми лепестками. 
– Я люблю тебя, Гё, – ты знаешь, но я люблю тебя, я хочу любить тебя жалкий остаток ночи, хочу держать в своих руках, хочу смотреть на тебя в предрассветных сумерках. Ты как никогда прекрасна, знаешь? Лишаешь рассудка прикосновениями, завораживаешь сияющим взглядом, заставляешь тосковать по твоему теплу. Заставляешь испытывать ужасную, но сладостную зависимость.  Истекаешь по моим венам. Только ты. Ты сильная, ты целая вселенная, и сегодня я ощущаю это всем своим существом и каждой клеточкой тела. Твоя сила п о к о р я е т. Проводя пальцем по контуру тёмно-алых губ, опускается к гладкому, тёплому плечу и целует, припадая к шее — целует. Оглушённый нежностью, забывший о тлеющих углях, на которых долго пылал и резвился огонь неукротимой страсти. Вымаливает у времени минуты, чтобы насладиться мягко окутывающей тишиной, ласковыми прикосновениями и размеренным дыханием. Дышит совсем тихо у её уха, ладонью проводит изгибу талии, поднимает к плечу и сжимает несильно. Лунный свет играет в волосах. Затапливает в белых простынях. 

Моя, моя, моя. 
Хочется беспрерывно вторить. 
Она полностью принадлежит тебе.
А ты — ей.

Это чувство и осознание захватывает, заставляет сердце восхищаться и восторженно биться. Лишь моя. Нравится, безумно нравится ощущать всей душей и телом. Безумно нравится крепко обнимать, прижимаясь, касаясь губами лица. Оседает серебряная пыль, проскальзывает ранее утро и луну обводит яркий свет. Пальцами по ключицам, по грудной клетке, рисуя сложные узоры. Волшебная ночь, показавшая свой тусклый свет ненадолго, постепенно таит за окном, стекая синими полосами, очищая небо, которое вскоре солнце зальёт оранжево-голубым. Струится последний лунный луч, а в нём какие-то мелкие частички, парящие в воздухе. Берёт руку и целует, задерживается на запястье, опуская отяжелевшие веки. Лучистый, серый мост прерывается, обрывается и растворяется. Скользя губами, не может остановиться. Слишком сладостно, слишком желанно, воздушно и прекрасно. Хочу целовать до рассвета, хочу вдыхать до последней минуты, пробовать на вкус и наслаждаться. Хочу задержать последний час перед рассветом. Слишком прекрасна ты в этом нежно-золотом свете. Он держится до последней минуты, исполняя свои глубокие желания, а потом разомлевший, медленно засыпает у её плеча. Медленно отдаётся сновидению, звёздному и неспешно плывущему к утру. Они отпускают время, потому что не могли заснуть. Они забывают о будильнике, потому что не давали спать друг другу. Невероятно прекрасно, как считает он. Невероятно чудесно прижать к себе, впитывать тепло и родной аромат, засыпая, забываясь, не слыша истошного визга в половину седьмого. На лице вступает лёгкая улыбка, отражающая глубочайшее удовлетворение, тянущиеся из низа живота, из сердца, из всех внутренних уголков, где зацвели цветы, а на косточках вырвалась зелёная листва. Внутри цветочно-пьяная весна и колыбельная, почему-то звучащая её далёким голосом. Голосом любимой. Потому что рядом, в его объятьях, тихо посапывает. Любимая. Он очарован ею во сне и наяву. Очарован полностью.

http://funkyimg.com/i/2wSLw.gif Утренние сумерки рассеиваются за окном, на котором неподвижно свисает занавеска. Ночь растаяла, оставляя лишь память о наслаждении и блаженстве, выходящем за рамки всего земного. Бледно-синее утро безмятежно парит над улицами и мокрыми дорогами, над лужами, отражающими многоэтажки и вспыхнувшие огни в квадратных окошках. Сумрачно-тихое, волшебное, пропускающее выглянувшее солнце, утро. Пахнет дождём и свежестью, пахнет осенним солнечным светом и последними, опавшими листьями. Где-то под домами, во дворах, валяются тыквы с глазами-треугольниками, где-то опрокинутая корзина с конфетами, где-то догорают последние свечи. А в их уютную, маленькую спальню струятся золотистые лучи, щекотно касаются лица. Он во сне обнимает крепко, всё ещё у её плеча, всё ещё разделяя тепло на двоих. Мурашки по спине, щекотно. Открывает глаза медленно, видя перед собой звезду ярче всех плеяд, видя перед собой ангела в ярко сияющих лучах. Секунда и возвращается какое-то осознание, здравое и чистое. Невозможно быть столь прекрасной утром, невозможно! Однако она ломает все невозможно, она словно улыбается сквозь сон. Очарован красотой. Очень осторожно целует в плечо, очень осторожно касается щеки. Ночь напролёт исполняются желания, утром — исполняются желания. Она совершенна, безусловно. Губы дрожат в трепетной улыбке, внутренности дрожат от величайшего восхищения. Ни одного кусочка нежной кожи не осталось похоже, где не побывали его губы — касаются лба. Замирает. А потом осторожно и тихо выбирается из-под мягкого, воздушного одеяла. Одевает что-то домашнее и лёгкое, открывает дверь, высовывает голову в широкую щель. Гё пьянит хуже и сильнее любого алкоголя, отправляет в полное беспамятство, поэтому он аккуратно высматривает обстановку снаружи. Уборки на двадцать минут. Выходит, закрывает очень тихо, боясь разбудить. Ты хотела, кажется, проснуться рано? Прости, любимая. Разве не заманчиво звучит, провести день со мной? Целый день. Усмехается, качая головой. Взгляд подпрыгивает к настенным часам — начало восьмого. Раздаётся звонок, вздрагивает и бежит к двери просто потому, что необходимо отругать того, кто решил разрушить безмятежную тишину. Распахивает с весьма недовольным видом, видит перед собой широкую улыбку.   

– Доброго утра, – машет рукой, склоняет голову к плечу. Слишком весёлый, слишком возвышенный к каким-то высшим чувствам. Будто друга подменили или эта ночь была волшебна не только для них. Джун опирается о дверь, криво ухмыляясь.   
– Почему так рано? Тихо! Не кричи так, – шикает, чуть вырывается вперёд и смотрит с опаской на дверь спальни. Понятливый Хун мгновенно становится лисом с коварной лыбой.   
– Я не выбираю время, оно меня выбирает. Твоя любовь спит? – очень светло, удивляя ещё больше.   
– Между вами определённо, что-то есть, точно тебе говорю. Ты достоин лучшего. Поздравляю.   
– Естественно! А ты бы прибрал вещи с пола, ребёнок спросит же . . . – взгляд друга падает на беспорядок в прихожей, Джунки мнётся в неудобстве. Кидается собирать, правильно и аккуратно расставляет обувь.   
– О, доброе утро принцесса, – голос звучит радостно, мужчина опускается на корточки и машет руками совсем сонной девочке. Бросая только начатую уборку, подхватывает едва стоящую на ногах, дочурку. 
– Дядюшка Хун обещал показать тебе интересное место?
Кивает, тянет пальчики к крохотным губкам-бантику и хлопает большими глазками. Чихуна точно подменили, начинает общаться с ребёнком, увлекая какими-то рассказами о полётах на волшебном коврике. Джун готовит завтрак для принцессы — её любимую, молочно-фруктовую кашу. Или им кажется, что любимую? Перебирает одежду в шкафчике, обклеенном цветочками, чтобы найти что-то потеплее. Саран, увлечённая представлением дядюшки, одевается очень спокойно, большую половину каши съедает и только на последних ложках, начинает ловко уворачиваться от 'самолётика'.   
– Не умеешь ребёнка кормить, дай-ка мне, – возникает друг, выхватывая детскую ложечку. Джун наблюдает с каким-то умилением и теплотой на сердце, как его любимая дочь махает ручками, качает головой и просто не даёт себя накормить, упираясь, пуская на это дело все силы.   
– Только Гё умеет, она говорит ей что-то очень тихо, никогда не слышал, что именно.   
– Дурак, надо было послушать, это твоя дочь или нет? Я могу купить ей мороженое? 
– Даа, хочу! – тянет мягкий, детский голосок и пальчик тычет в нос, смеётся оттого, как дядюшка становится ёжиком.   
– Если хотел спросить, надо было спрашивать иначе. Теперь ты обязан, – скрестив руки на груди, всё так же умилительно наблюдает за, казалось, двоими детьми.   
– Папуля. . . – тянет ручки, смотрит так обворожительно. Поднимает на руки, целует в лобик, трётся носом о маленький, совсем крохотный носик — любимая игра. Закутывает в ровненькое пальтишко и обувает симпатичные ботиночки.   
– До обеда, принцесса? Мы будем ждать тебя.
Быстро убегает, машет руками и хватается за большую руку Хуна. Довольный, счастливый ребёнок в ожидании каких-то невиданных чудес. А её улыбка согревает, окутывает нежностью и пробуждает вселенскую любовь к ней, единственной дочурке.

Выглядывает в окно — солнечные блики прыгают по лужам и мокрому асфальту, тяжёлые капли падают с черепицы, катятся по водосточным трубам, а на толстом стекле остаются лишь засохшие, мутные разводы. Прямо луч бьёт Гё в лицо, и он торопится поправить занавеску, погружая комнату в серо-жёлтый, тусклый свет. Забирается на кровать, наклоняется, проводит подушечкой пальца по тёмно-коричневым бровям идеальной формы. Улыбается, смешивая лёгкое озорство и игривость во взгляде. Оставляет на губах нежный, точно утренний и свежий поцелуй. Стрелка часов перевалила за одиннадцать и клонит к двенадцати. Наверное, подушкой по голове не избежать.   

– Доброе утро, милая. Что скажешь насчёт завтрака в постель? Я приму любой твой заказ.

Гё, а я ведь, всё ещё схожу с ума. 
Всё ещё улетаю к небесам, видя тебя такой. 

Давай просто наслаждаться . . .
                                      этим утром.

0

9

1 ноября 8:25

Аудитория заполняется гулом, нестройным, недовольным, унылым и разбитым. Бросаются на скамейки рюкзаки, с какой-то злостью и усталостью, достаются ноутбуки, мигающие загрузочными экранами Windows. Староста, водит под одногруппникам взглядом, откровенно говорящим, что: «Как же вы мне надоели». Совсем не густо, видимо остальные после вчерашнего так и не просохли, а они тут просто все слишком правильные, боящиеся прогулов и оценок ниже среднего.
Взгляд на часы на стене, стрелка которых неумолимо движется к 8:30. Звонок бьет по ушам, заставляет кого-то взвыть от отчаяния, закрыть уши руками, опускаясь головой на стол. Похмелье никого не щадит.
После десяти минут напряженного молчания начинаются первые робкие поползновения, удивленные перешептывания. Когда лимит академического опоздания исчерпан совершенно бровь старосты взмывает вверх, а шум нарастает.
— Мне кажется… - подает с задних рядов голос Тэ Мин, лениво зевая. —…или нас кинули?
Кто-то кивает согласно, кто-то из «выживших» иронично поддакивает, а кто-то пока верит, что притащился в такую рань не зря.
— Может…что-то случилось? – неуверенно замечает Йерим, крутит в руках карандаш, склоняя голову. Снова покрасилась в другой цвет. Четвертый раз за полтора месяца.   
— Например? Вурдалак утащил в канализацию? Хэллоуин же был.
— Не смешно. – передергивая плечами. — Заткнись.
— Я схожу разузнаю. – староста тяжело поднимается со своего места, поправляет очки. п Выбора особенно нет, а иначе срач и бездействие продолжится. А особенно сообразительные товарищи и вовсе свалят.
— Да бросьте, прошло уже 40 минут от пары. Говорю вам, ребят – нас киданули. Вот как ту быть образцовым студентом? Только решил проявить ответственность и появиться в университете, хотел не прогуливать. Но, не одни мы этим грешим…
— Я все же спрошу, может у декана Чхве получится дозвониться. Но мне кажется Тэ Мин прав. В кои то веки.

Дыши со мной.
Только не выдыхай.

1 ноября 2:30

http://funkyimg.com/i/2wWuT.gif Мало, мало м а л о, чертовски, катастрофически и фатально. Несмотря на то, что он так близко, так мучительно близко, все равно недостаточно, никогда не будет достаточно. И выпускаешь из груди то ли полувздох, то ли полустон, который птицей несется куда-то вверх, разбиваясь о потолок, на котором уже не играют звезды, которые остались в гостиной, но появляются другие звезды – сверхновые, а потом все сгорает, потому что сладко-невыносимо, потому что г о р я ч о, потому что сжигающе. И все, что делаешь скорее неосознанно, скорее инстинктивно. Отключая разум, отпуская душу в твои руки, совершенно безбоязненно. Слишком близко не бывает. И хочется дышаться тобой, выпить, зная, что не будет конца, а перед глазами – твои глаза. А перед глазами – вечность.
Вечность, она в твоих глазах, ты знал?
Твоими ладонями пахнет небо, в которое ты каждый день поднимаешься.
И хотя глубокая ночь и хотя не сможет завтра найти ни единой сброшенной вещи – все равно, совершенно все равно.  Его прикосновения такие желанные. Его руки везде и неважно, что между вами итак никакого расстояния все равно хочется ближе, ближе, еще ближе, гораздо ближе. И матрас слегка прогибается и кровать слегка жалобно скрипит, но разве можно это услышать, когда слышишь только дыхание неровное, но, кажется в ритм, дыхание родное, сердце стучит громко, почти оглушающие и не может понять – её, его или у них давно одна душа на двоих? И с одной стороны хочется, безумно хочется торопить, шептать горячо своё «быстрее», а с другой – щелкнуть пальцами и заставить время остановиться, заставить ночь задержаться примерно навсегда, чтобы раствориться в ней окончательно. Это так сладко, так мучительно сладко.
И прохлада легко и осторожно касается обнаженных плеч, целуя ключицы твоими губами и снова покрывается мурашками, мелкими, мгновенно загораясь снова, как только оставляешь поцелуи на оголенной коже. И одежда давит, а ты подаешься чуть вперед, плавишься, кажется, взорвешься, но до взрыва еще далеко, мучительно далеко, но ты с удовольствием немым, если не считать глухого невнятного шепота и тяжелого дыхания его и твоего, что сплетаются в танце понятном только вам двоим. Сознание заполнено, заполнено до отказа, и вселенная крутится вокруг тебя одного.  Каждое прикосновение взрывает это самое сознание, расщепляет тело, душу, разум, мозг на мириады брызг и острых осколков и это приятно, безумно приятно. И хочется спросить только.
Отчего на рубашках так много пуговиц?
Как горячая искра, отлетевшая от пылающих углей – прикосновения, касания. И тоже мало, тоже хочется еще, бесконечно хочется еще. И нас обоих мучает жажда, н е с т е р п и м а я, а избавиться от нее можно только одним из возможных и известных только нам способов. Смакуя по капли, удерживаясь от желания бешеного выпить все до дна, сразу и без остатка. Но все равно жадно, вбирая своими губами его. И выгибаешь шею, подставляя под поцелуи, трепещешь, словно все та же птица, но не пойманная в клетку, а та, которой показали небеса. И рука лежит на плече, на которое всегда могла опереться, пальцы другой осторожно, забывчиво путаются в твоих волосах \вроде бы еще немного влажных, совсем немного\. И губы упругие и горячие прокладывают свои дорожки, рисуют свои рисунки.
Выдох. Вдох. Забываю дышать. Разве так можно?
И губы разомкнуты, пропуская свободно, беспрепятственно, г л у б о к о. Губы, слитые в простом касании, приобрели жар, упругость, рождая страстный поцелуй. И языки сплетаются и пальцы руки переплетаются, а её рука прижимается к белоснежной и мягкой, свежей поверхности постели, всецело отдаваясь ласкам, наслаждению, теряя контроль над сознанием.  Уже не важно, кто кого, целуя,  жадно вбирает в себя губы другого, отдаваясь всей страстью и жаждой этому поцелую.   
А между нами бесконечность, а разве можно летать вот так, вот так высоко-высоко. Лишь до утра. Как много. Как мало. Мало. Мало.
Лаская его широкую сильную спину, стараясь слиться с ним в одно целое, желая  раствориться в его сильном и таком нежном, желанном теле. Прикосновение своей грудью к его телу рождало в ней новое  неизведанное ранее, но такое горячее и страстное чувство, которое заполняло и поглощало, топило.
Потушен свет, закрыты глаза. Все на ощупь. Вслепую. Лишь до утра, только лишь ты и я. Будем дышать вместе, сходя с ума.
Где-то просигналит случайный автомобиль, мигнет печально уличный фонарь, ударит капля дождя по карнизу.
Выдох.
Мира нет.
Кажется, что не выдержишь, что сгоришь, но если вы и сгорите, то — вместе.   
Гореть иначе – не умеете.
Досчитай до восьми \пуговиц ровно 8\, прежде чем последняя расстегнется, прежде чем никаких преград уже не останется. Досчитай до 8, прежде чем обнять, провести рукой по спине, а потом снова упасть на подушки, а волосы темной волной падают на лицо, а твои пальцы убирают непослушную челку со лба. Приоткрывая глаза, приоткрывая завесы. Ночь умеет хранить тайны – это все знают, а мы – лучше кого либо. Открывает глаза полностью и хватается за край его рубашки, потянув на тебя. Он послушно поддаётся вперёд, попутно расстёгивая пуговицы.
Я говорила, что очень люблю твои белые рубашки, так?
И ладонями по плечам, а у тебя кожа чуть темнее, а мою как-то призрачно подсвечивается отблесками от оконного стекла. И даже такой контраст сводит с ума планомерно. 
Ощущать вес его тела на себе невероятно. Я ощущаю его – всего его – прижатого ко мне и вдыхаю запах его крема для бритья, шампуня и уникального аромата… его самого. Самый восхитительный аромат, который я только могу вообразить. Смешивается, будоражит, срывает очередной тихий стон с припухших от поцелуев губ. Глубоко, чувственно, нежно.
Вся её кожа пылает. Расцветает алыми гвоздиками. Вспыхивает бархатными розами. Твои губы – везде, каждый раз вздрагиваешь всем телом, как только чувствуешь дыхание горячее, его. Не знала, что можно сгорать вот так, гореть так долго. Обнаруживая самые желанные места, самые волнующие точки. Дорожкой быстрых поцелуев убегает вниз, заставляя судорожно выдохнуть, закрыть глаза, увидеть вспышку под опущенными веками. И, все кажется каким-то другим, но от этого не теряющим своего магического магнетического воздействия на неё. И вроде бы не узнаешь, но заглядывая на короткие мгновения в глаза, находя их в предрассветных сумерках, узнаешь – это ты, все равно ты. Мой. Джун.

Мой и только мой. В этом мире не так много по-настоящему моего.
Неотделимо, навечно и даже дольше
Я знаю, что в следующих мирах, в следующих жизнях – мы все равно будет принадлежать друг другу. Безраздельно.
Навсегда.

http://funkyimg.com/i/2wWuW.gif Губы с жадностью скользят по ее шее, плечам, груди, ладонью по её животу и обратно и так, кажется до бесконечности, определенно желая свести с ума окончательно, а она итак потеряла последние капли рассудка, а она итак уже не может думать вообще ни о чем. Дыхание все тяжелее и тяжелее с каждой секундой, с каждым движением. И проводит рукой по груди, чувствуя, ощущая физически как бьется сердце. И уверена, что сердца \по крайней мере наши\ бьются исключительно в унисон.  Пальцы порхают по коже бабочками, оставляют отметины-полумесяцы на спине, потому что невозможно держаться, совершенно невозможно. И отдаешься, в который раз доверяя себя его рукам, его губам. В этом танго их тел она ведомая им, как и в жизни, ничего не меняется.
Тянешься. Руками. Губами. Тянешься.
Захватив губами его губы, упиваешься их сладким и таким родным вкусом, и едва балансируешь на грани блаженства и безумства. Его тело отзывается на каждое движение ласковых рук. Она целует его грудь, ключицы, скользит пальцами по животу и снова поднимает их на спину, в беспамятстве водит ладонями по стройной мужской спине. И так тесно прижимаетесь друг к другу, будто желая стать с ним единым целым. Но вы уже давно. Стали. Не отпуская друг друга ни на секунду, словно боясь потерять, разделяя одно дыхание на двоих, будто боясь, что исчезнет. Так крепко. В объятиях друг друга.
И даже если это последняя ночь на земле – все равно хочу любить тебя. Любить поцелуями мокрыми, дыханием частым, прикосновениями тел — любить друг друга, не останавливаясь. Чтобы до дрожи, до исступления, до покусанных губ, до онемения — даже на кончиках пальцев…
И шепот горячий на ухо.
А с губ срывается рвано раз за разом.
Твоё имя.

Тела двигаются в унисон в звенящей тишине спальни, нарушаемой нашими вздохами и её приглушенными стонами. И прикусываешь губу нижнюю до крови, но не замечаешь. Перед глазами разбивается море, перед глазами взрывается вселенная, сверкают фейерверки. Комкая руками простыни, цепляется пальцами за волосы, хватает за плечи. И она тонет в потоке то ли дождя, что стучит за окном, то ли удовольствия, что переполняет всё изнутри.
Её словно изнутри сжигают. Руки сцеплены в замок, вместо жарких стонов — лишь хрипы. Насколько сильно можно сгореть в огне наслаждения?  Воздух дрожит, поддернутый какой-то невидимой пленкой посеребренной.
И ей это нравится. Нравится растворяться в нем полностью.
Вдребезги разбиваясь, разлетаясь на осколки, растворяясь в его сущности, утопая в жаре поцелуев. Чтобы до последней капли, до последнего глотка… Дарить свою любовь, отдаваться до конца и получать столько же и ещё чуточку больше взамен есть высшая точка любых отношений. Бабочки порхают всё быстрее, всё ярче зеленеет трава и всё быстрее бежит ручеёк. Падает в бездонный океан серых волн, захлёбываясь в пучине солёной воды, разрываясь на части, на сотни тысяч маленьких частичек. И мы оба взорвёмся яркими петардами в полутьме окружающей комнаты в белизне призрачной простыней и смятого одеяла.
Луна выглянула – значит, дождь закончился.
А она и не заметила.

Досчитай до 8, прежде чем издать последний протяжный вздох, прикрыть глаза, произнести что-то невразумительное шепотом томным. Досчитай до 8, прежде чем накроет окончательно, прежде чем провести ослабевшей рукой по щеке.
— Твоя… навечно твоя.
А как же
Иначе?

http://funkyimg.com/i/2wWuU.gif На лице застывает безмятежность. Она едва заметно улыбается, утыкаясь носом куда-то в грудь, доверчиво, словно маленький ребенок, дышит шумно, постепенно успокаиваясь, обхватывая руками. И улыбаешься чуть шире, чувствуя, как его рука снова запутывается в окончательно растрепанных волосах \но кого сейчас это должно это волновать?\ . И так уже знакомо нежно, позволяя наконец отпустить, позволяя крови перестать з а к и п а т ь в венах, позволяя вулканам утихомириться.  Сопишь, отчего-то щекотно и успеваешь даже усмехнуться тихонько, все ещё улыбаешься, приоткрываешь глаза и снова позволяешь целовать, осторожнее, мягче, привычнее. Чуть-чуть приподнимаясь, касаясь подбородка, собирая остатки сил, потому что до изнеможения И дарит последний предрассветный поцелуй — в уголок рта. Ладонью по волосам, лбу, щеке — в последний раз наслаждаясь прикосновениями, хватаясь за руку, а потом расслабляя пальцы, забываясь сначала легкой дремотой, сквозь которую еще чувствуешь, улыбаясь уголками губ – медленные и нежные прикосновения, а потом засыпаешь глубоко, засыпаешь, кажется первой. Расставаясь с этой ночью, не вспоминая об утре, не вспоминая ни о чем больше. И во сне холодок пробегает по раскрасневшимся щекам, остужая окончательно, ветерок из приоткрытого окна скользит по плечам, во сне натягиваешь одеяло \быть может до самого подбородка\, во сне что-то тихо бормочешь \уже по привычке\ и подкладываешь руку под голову \хотя есть подушка\. 
А в груди расцветают цветы. Кажется, настоящие. 
Я тоже люблю тебя.
Ведь…
Как я говорила тогда.
Мне так повезло, что я люблю тебя.

Она просыпается не сразу, медлит, не открывает глаза, хотя сон – светлый и теплый, уже прошел, утро прогнало его остатки, но Ге все еще балансирует на волнах какой-то сладкой истомы, растекающейся по всему телу. Солнечный свет скользит по лицу, заставляя слегка хмуриться, слегка морщить нос, будто что-то щекочет, цепляется за пятки и говорит тихонько: «Просыпайся», а ей так хочется сказать: «Мам, ну еще полчаса». Ворочается, подтягивая ноги к груди, переворачиваясь от источника света в другую сторону, но сон сбежал окончательно \но ничего не мешает его вернуть\. Чувствует прикосновение и губы сами собой растягиваются в улыбке, хотя хотела изобразить, что спит. И ведь точно знает – кто это. И сдерживаться от того, чтобы не открыть глаза – сложно. И ты, проигрываешь, как обычно с треском. Раз – чувствуешь все еще балансируя на этой грани пробуждения легкий поцелуй. Два – продолжаешь улыбаться, но прячешься под одеяло с головой \и тебе ли не знать, как женщины не любят, когда их по утрам разглядывают?\ и мычишь оттуда неразборчиво:
— Рисовый омлет подойдет… или панкейки… я еще посплю?...
Три – успела бросить расфокусированный взгляд на наручные часы, которые по какой-то причине остались неснятыми. Мозг, который так долго включался, собирая растерянный разум отказался сразу воспринимать эту информацию, доходило с минуту, а потом вскрикивает \возможно я выругалась но никто этого не слышал\ резко подрывается с постели, придавая телу вертикальное положение, придерживая одеяло. Волосы взлохмаченные, запутанные совершенно, трясет головой, запуская в них руки, взлохмачивает сильнее.   
— Джун, посмотри! Мои часы показывают, что сейчас 11:30. Скажи мне, что они просто сломались!  - мозг заработал, запаниковал, если точнее. — Потому что иначе – это полнейшая катастрофа! Где мой телефон?
Это, наверное странно, но в экстренных и стрессовых ситуациях я забываю обо всем, кроме предмета беспокойства. Тут уже не до смущения, тут уже не до чего. Память неохотно напоминает о событиях ночи, восстанавливая напрочь забытые детали, но не давая нужных ответов на вопросы и не возвращая телефон с контактами, который, наверняка попросту разрывался.
— Почему будильник не прозвонил я же точно его ставила на 6:30… - заматываясь в простыню, подпрыгивая по комнате, напоминая себе то ли гусеницу, то ли куколку. Не бабочку точно. — Во сколько ты проснулся? Не слышал ничего? Айщ… - не знает за что схватиться сначала, роется в шкафу, доставая одежду хотя бы на первое время, чтобы привести себя в относительно божеский вид, а потом явиться в университет с повинной. Нет, можно притвориться больной. Вряд ли кому-то понравиться слушать правду. Наверное, проснулась она не до конца, да и возможно ли проснуться?
И действия какие-то лихорадочные, а ты, что-то очень. Через чур. Спокойный.
Просто мозг медленно включался.
Рука находит одно из бесконечных домашних платьев, прошлепывает в ванную комнату,  попутно разглядывает себя в зеркало, смотрит на губы, которые готовы так красноречиво поведать всему преподавательскому и студенческому составу университета, что она вряд ли была больна.
Ну, если немного.
Платье домашнее, сиреневое, чуть выше колен. Хлопаешь себя по щекам, ополаскивая лицо холодной водой. Полная катастрофа. На голове. И в голове.
— Где Саран? Ты ведь ее покормил? На улице холодно, не хватало подцепить простуду, так что нужно было ее хорошо одеть прежде чем отпускать на улицу. Что кто-то из «наших» заходил с утра пораньше? Когда вернется? – возвращаясь в комнату, попутно вытирая лицо полотенцем.
«Наши» - достаточно размытое понятие, которое не все поймут с первого раза.
«Наши» - лучшие друзья, немного няньки, немного крестные. — Или мои родители, они хотели… И я надеюсь тут было… прибрано? – полотенце падает, а лицо отображает полную гамму различных эмоций.
Ладно. Спокойно.
— Если потороплюсь успею минут за двадцать доехать и меня неплохо было бы подвести… И, боже, надо отдать профессору Киму документы, кстати откуда ты узнал, что это мужчина? Вы же не встречались ни разу… - на ходу, вытаскивая из комода расческу  и проводя по спутанным волосам. — Кстати… - рука останавливается, справившись с особенно сложным местом на макушке. Замирает. Догадка. Просто догадка.— А ты, случаем, не специально ли… меня не разбудил? – взгляд внимательный, сфокусированный сканирует безмятежное и очень честное лицо Джуна и хмурится. Хмурится сильнее. — Джун? – бровь выгибается, еще раз проводит расческой по волосам, прежде чем отложить ее обратно, к зеркалу, сложить руки на груди \не бросить бы ничего сейчас\ -- Я ведь права? Сон Джун Ки… - растягивая, называя полным именем. — Я даже готова пожертвовать своим потерянным временем, чтобы… Я ведь так и знала! – хватается за подушку, что лежит на стуле перед трюмо, ударяет – по бокам, попадая по голове, да и вообще куда попало, вкладывая определенную силу. — И даже не думай говорить, что это больно, это же… Всего лишь… Подушка! Ты же в курсе, что это не смешно?
Ему, наверное, смешно, а она, в какой бы ярости не была – никогда не может злиться долго и ты это, черт знаешь.
А еще ты все же сильнее меня в некоторые моменты \почти всегда\, в какой-то момент перехватывая руку вместе с подушкой, удерживая за запястье. Спальня – она небольшая. Тут два шага – трюмо. Два шага – кровать, на которой все еще одеяло комом валяется, после моей утренней встряски. А я, так плохо сопротивляюсь, если честно. Просто о т в р а т и т е л ь н о.
Только не говори мне, что всё потому что, я и не хочу никуда. Это же работа… Моя…Работа…
И снова оказаться плотно прижатой к нем, разжимая постепенно кулаки, но стараясь не поддаваться всеми силами слабой души, которая уже. Давно. Сдалась со всеми потрохами.
— Не отпустишь? – последняя попытка хмуриться, выражая крайнее недовольство, глядя глаза в глаза и снова славливая дыхание. Ничего не напоминает? — Пусти. – а запястья прижаты к матрасу, а ты не можешь двинуться, можешь только глазами стрелять. Беспомощно.
— Мне надо на работу!...
Раз – целуешь, не отпуская.
— Это же ты виноват!...
Два – снова целуешь, заставляя разжать кулаки, заставляя терять окончания фраз.
— Я все равно поеду!
Три – еще раз целуешь и сил вообще больше не остается.
Губы тянутся сказать что-то еще из разряда «на работу», но так все может зайти далеко, а сейчас утро. День. Уже четов полдень.
— Это нечестный прием, ты в курсе? – фыркает, когда ее отпускают. А губы улыбаются. Вот так всегда. — И как прикажешь с тобой спорить? – усмехается, поправляет платье.
Бесполезно. Бессмысленно.
Внеплановый выходной говоришь…
Не торопится подниматься с кровати, выдыхает, смотрит в потолок с минуту. Да, завтра определенно придется объясняться. Перед профессором \деканом\ Чхве, перед студентами, которые таки пришли на пару, перед профессором Кимом за утраченные документы. Придется краснеть возможно, придумывая максимально нелепые оправдания и пытаясь выглядеть правдоподобно. Да, придется. Но, видимо завтра.
Расслабляет плечи. 
И снова прячет не долго думая ноги под одеяло, подтягивая к себе подушку. Сердце успокаивается.
— Кто-то обещал мне завтрак в постель.

0

10

http://funkyimg.com/i/2xk9B.gif
два жара смешав в один, губами
в губах путаться

чайкой кричит в груди сердце,
в тебя укутанное

http://funkyimg.com/i/2xk9C.gif

Прячется, а он, опираясь на одну руку, склоняет голову к плечу и улыбается снисходительно-трогательно. Мягко-золотистое утро и тысячи причин почему оно окутано неким волшебством. Теплится комок самых светлых чувств в груди. Иногда хочется побыть беззаботным, иногда с ней, иногда не думая, ничего не делая, просто наслаждаясь моментом. Когда опьяняет счастье, разливается ручьями внутри и ощущаешь всем существом, впитываешь, искришься. И, казалось бы, самое обычное чувство, известное каждому. Однако у каждого оно особенное, порой даже с именем. Его счастье обозначается её именем, прячется под одеялом, заставляя тихо посмеиваться. Умиротворение как неколебимая гладь озера, медленно текущая, сверкающая мелкими бликами от солнечных лучей. А потом внезапный порыв сильного ветра, сметающего Гё с кровати. Так и знал. Оставшись на месте, слегка удивлённо-недоуменно наблюдает за разбушевавшейся паникой. Умилительная сцена, вынуждающая губы растягиваться лишь шире, пробуждающая нежные чувства с новой силой.   
– Твои часы сломались, и мои тоже, время сломалось, – смеётся, разваливаясь на постели, раскидывая руки в стороны и уставляясь в бежевый потолок. 
– Я слышал, как ты сопишь и больше ничего. Приходил Чихун, забрал Саран с обещанием показать что-то интересное. Мне не сказал, засранец. Они вернутся после обеда . . . и я готовил кашу, одел тёплое пальтишко . . . – прокручивает в голове кадрами утро, напускает на себя довольный вид и приподнимается, встречая её взглядом. 
– Прибрано . . . никто кроме Чихуна не приходил, а он всё понимает. Ладно, я убрался после его прихода. Гё . . Гё? – пытается перебить, ворваться в эту разгулявшуюся панику и её голос, заполняющий всю комнату. Но ты должен знать, что это почти невозможно, когда женщину захватывают эмоции, когда женщина беспрерывно говорит-говорит-говорит. Замирает, совершенно спокойно смотрит, а потом неспешно отводит взгляд, едва удерживает вырывающийся смех. 
– Гё, я чувствую, интуиция меня не подводит. Мужчина чувствует другого мужчину, потому что . . . это очень трудно объяснить. Гё? Что ты задумала? – поднимается, полностью настороженный, вытягивая руки, готовый защищаться. Начинает смеяться, расслабленный и вовсе не подготовленный к битве подушками, принимает удар за ударом. Она не даёт возможности увернуться. Она весьма милая, когда злится, когда беспощадно избивает, сообщая что это не больно. А когда решает, что достаточно, когда хочется вновь течь по медленному, тёплому течению утренней романтики, перехватывает руку. Использует свои излюбленные, самые действенные приёмы, уверенный в том, что всё п р а в и л ь н о. Одерживая победу, вновь улыбается довольно, касаясь пальцами мягких волос. 
– Зачем со мной спорить? Не спорь со мной, ты имеешь право на выходной, тем более сегодня. Пусть дети отдохнут. И я не виноват! Проверь свой будильник, с ним явно что-то не так, – играет как школьник на сцене актового зала, изображая лёгкую обиду, но совсем не настоящую, совсем наигранную.  – Рисовый омлет или панкейки? Или . . . тёплая ванна на двоих? – обида преображается в серьезную задумчивость, а потом озорные блики в тёмных глазах. – Дай мне двадцать минут и всё будет готово. Кстати, все приёмы хороши, даже запрещённые, самые действенные, – останавливается перед дверью, оборачивается с коварно-озорной усмешкой на лице.

Джун безумно любит готовить для Гё. Делая это в тысячный, а то и миллионный раз, учитывает каждую мелочь. Точно знает сколько кинуть ложек кофе и сахара, до какой температуры довести воду и сколько миллилитров сливок отлить из упаковки, которая между тем, почти опустела. Возле мысли о том, что пора сделать семейную закупку продуктов, загорается зелёная галочка и закрепляется где-то в мысленных заметках. Этим утром он заваривает чёрный кофе самостоятельно, вынимая из шкафа маленькую турку, подаренную подругой на годовщину в прошлом году. Отливает тёмной медью и янтарём, пахнет кофейными зёрнами и походит на старенькую вещицу, которую использовали не раз. Решает, что романтичнее повозиться с напитком, нежели отсыпать из пачки растворимого. Улыбка ползёт по лицу, он уже не замечает, погружаясь в одно из любимых занятий. Нет, готовить он не любит особо, лишь для своей семьи — это обилие счастья и радости. Делать что-то для любимых — это осознание согревает душу в любое время года. Несколько яиц из картонной упаковки, бутылка, наполовину заполненная молоком и мука, рассеивающаяся в воздухе и полосе солнечного света, струящегося из окна. Щепотка соли и любви, пятьдесят грамм сахара и нежности. Тесто выливается кругами на гладкое дно сковороды. Щекочет нос приторный аромат винили и терпкий — какао. Кофе пенится тёмно-коричневой пеной, закипает. Чёрная жидкость выливается в белую чашку, а горькая гуща остаётся на дне турки. Джун не Джун, если не доведёт что-то до угольков, находясь на кухне. За то, на большой, круглой тарелке вскоре вырастает башенка из пухлых панкейков — классических и шоколадных. Поливает кленовым сиропом, опускает кусочек сливочного масла и окунается в полный восторг, наблюдая чудесную картину на серебряном подносе. Мимолётно смотрит на часы — восемнадцать минут, справился. Двигает бровями с гордо-довольным выражением лица, заходя в спальню. 
– Я всегда выполняю обещания, – опускает на середину кровати, найдя более ровное место. Ты же не хочешь испортить романтику внепланового выходного кофейными пятнами на белой простыне. Верно, не хочешь. А завтрак в постель — невероятно романтично, а его топит нежность и перемешанные ароматы кофе и панкейков с тонкой корочкой. Его топит это утро, нежно-золотистое море, нежные чувства.   
– Ты можешь найти множество плюсов сегодняшнего утра. Ты выспалась, хорошо отдохнула, и наверняка, такой завтрак не найти ни в одном кафе по пути в университет. У меня есть один секрет приготовления, который я никогда не выдам. Всё для тебя, – улыбается наигранно-гордо, отпивает из маленькой, белой чашки. Всё правильно, в лучших традициях элегантной эстетики.
– Нужно съездить в магазин, потому что сливки заканчиваются, яйца тоже, муки на ещё одну порцию не хватит. А ещё моющее для посуды и кухонные полотенца . . .  – совершенно серьёзно перечисляет бытовые, семейные потребности, замирает, утихает, засматриваясь на Гё. Домашняя, абсолютно естественная, красивая, его Гё. 
– Ладно, забудь, давай позже поговорим об этом, – тихо смеётся. В их романтику бесцеремонно врывается что-то бытовое, что-то обыденное, из чего строится жизнь — есть в этом что-то особенное, удивительное. Очарование семейной жизни.  – Как тебе? Нравится? Правда?

Открывается дверь, а в ней как никогда довольный мужчина с ребёнком на руках. Джун качает головой, не переставая задаваться вопросом почему такой довольный? Сияет от какого-то счастья, ярче сегодняшнего солнца, не объясняя, не сообщая о причинах. Пропускает в прихожую, принимает Саран в свои руки, прижимаясь щекой к розоватой, холодной щечке, немного шершавой, обветренной.   
– Гё, они вернулись!   
– Гё в ванной? 
– Почему это тебя интересует? 
Внезапно, оживлённо, смотрит пристально с долей недоумения, на друга, свободно скидывающего ботинки.   
– Хотел понять, о чём можно говорить, а что лучше скрыть. 
Бровь изгибается, между пролегают складки и один, большой вопрос в глазах.   
– Чем вы занимались, Саран? 
Хун подставляет палец к губам, смотря заговорщицки на ребёнка, а Джунки хмурится от неизвестности и этих озорных взглядов двоих заговорщиков, натворивших что-то нехорошее.   
– Можешь идти, – коротко кидает, расстёгивая детское пальто.   
– Друг ещё называется, я замёрз, сделай мне кофе.   
– Нет, тебе лучше уйти.   
– Джун! 
– Хуун! 
– Папа!
– Саран? Ты с ним заодно?!
Чихун грохнул хохотом, подмигивая Саран. По-хозяйски достаёт стакан, наливает воду из стеклянного графина, пока заботливый папочка снимает ботиночки. Девчушка мгновенно срывается с места, ведь та ещё непоседа, прячется за дверью своей комнаты и спустя минуту, мчится на кухню. Вылазит на стул, тянет конфету в прозрачном фантике, смотрит так преданно на новоиспеченного друга [они никогда особо не ладили].   
– Неужели ты поспорил с кем-то? 
– Плохого мнения ты обо мне, друг. Я ухожу, ухожу. Пока, Гё, я ещё зайду. 
Громко выдаёт у самой двери ванной комнаты, наблюдая с удовольствием, как срывается с места Джун, до чёртиков ревнивый Джун, и подталкивает к двери.   
– Уходи-уходи, у нас семейный выходной, семейный. Ты не относишься к нашей семье, увы.
Чихун громко, даже неприлично смеётся, запихивает в рот клубничную конфету и машет рукой Саран, обещая показать ещё что-то очень интересное. А она выглядывает, любопытно наблюдает, как папа выталкивает за дверь её веселого друга.   
– Ты выгнал его? – хлопает своими большими, умными глазками.   
– Нет, он сам ушёл, – пожимает плечами. Они могут говорить, как взрослые, потому что этот ребёнок весьма сообразительный. Этот ребёнок — действительно гордость отца. 
Стоило лишь отвлечься, вернуться в спальню, как она удобно разместилась в постели и с удовольствием грызёт шоколадный панкейк. Проникновенная, умилительная улыбка, тёплое чувство, расслабляющие, заливающие всё внутри. Садится рядом, легонько щёлкает по носику, а она забавно насупилась, приобретая детско-угрюмый вид.   
– Не люблю этот сиропчик, – указывает маленьким пальчиком на тягучий, растёкшийся кленовый сироп.  – Не делай так больше, – заявляет очень серьёзно, своим мягким, детским голоском. 
– Хорошо, принцесса, как вам будет угодно, – смеётся, когда круглое личико преображается, сияет от радости. Заходит Гё и Саран-метеор слетает с кровати, подбегает и тянет ручки. Она точно соскучилась.
– Мама, там тааакое было! Мы плавали на корабле, ходили в парк и прыгали на батутах! Представляешь, на больших-больших батутах! Я почти летала, совсем немножечко, разводит руками, хлопает в ладоши, выдаёт на одном дыхании, искренне восхищённая весёлыми приключениями с дядюшкой. Особенно ей нравится разделять свои эмоции с мамой, особенно наблюдать за реакцией и самой красивой в мире улыбкой.   
– Чихун купил мне три мороженого! Малиновое, с карамелькой и со вкусом жевательной резинки, – показывает три пальчика, иногда глотает буквы, шепелявит, хохочет так по-детски, так тепло.   
– Так вот о чём он не хотел говорить. Или ещё есть тайны? Что вы от нас скрываете? – хмурится обиженно, скрещивая руки на груди. Саран умолкает, прикладывает пальчик к губкам, а потом очаровательно улыбается и обхватывает шею Гё, отворачиваясь от Джуна.   
– А что вы тут делали без меня? Вы скучали по мне? 
Цокнув языком, качает головой и убирает поднос с остатками завтрака в постель. Хлопает по свободному месту рядом — свободного места целая, двухместная кровать.

А ему безумно нравится проводить время втроём, ощущая семейный уют, тесную сплочённость. Нравится слушать болтливую, неугомонную Саран. Нравится засматриваться на улыбку Хегё. Развалиться по всей кровати, смотря в потолок или на кого-то из них, смеяться или быть очень серьёзным. Ощущать пьянящее, светлое счастье или задумываться, насколько бывает прекрасной жизнь и как ценны эти моменты. Она чмокает в щёку и ей это нравится, хохочет и прижимается к Гё. А он, утонувший в этой ласковой атмосфере, в её объятьях, молча с застывшей улыбкой на лице, перебирает длинные пряди, пахнущие сладким кокосом. Пока внезапная дочурка не прыгнет на живот, требуя внимания обоих родителей. Кривится сквозь прерывистый смех, от неприятных ощущений, быстро сменяющихся согревающей волной. 
– Как же вы похожи! Наша дочь точно в тебя пошла, лишь бы побить папу, – хватает за нос и вскоре жалеет, потому что Саран умеет кусаться и зубки, беленькие, острые.   
– Мама тебя била сегодня? Что ты натворил, папа? – умещается между ними, лохматит волосы Гё, щипает пальчиками руку Джуна и кидает хитрые, лисьи взгляды, мимолётно.   
– С чего ты взяла? Скажи ей, ты же не била меня, Гё, нет?  – приподнимается, оживлённый снова. 
– Обманывать нехорошо, – грозит пальчиком. 
– Даже если так, биться тоже нехорошо, – поучительный тон.   
– Значит ты виноват, – тянет звуки, широко открывая умные глаза.   
– Просто копия мамы, честное слово. Твои родители заберут её сегодня? Они хотели?

Они говорят обо всём на свете. О игрушках, самолётах на радиоуправлении, о будущем и кем станет Саран. Важно заявляет, что станет как мама, почти как мама, откапывая кости динозавров. Не понимая до конца смысла слова 'хобби', серьёзно поясняет, что летать на настоящих самолётах, именно её хобби. Кажется, это маленькое создание, кусочек их счастья, спланировал своё будущее до крохотных подробностей. Ещё говорили о собаках и Джун заявил, что хочет тихую породу, которая не будет громко лаять, носится по квартире и растаскивать по углам тапочки. Говорили о дельфинарии, куда отвёл этим днём Чихун. Там не было людей и пахло содой. Она знает, как пахнет сода, потому что частенько проводит время с папой на кухне или за домашними делами. В этой семье всё немного наоборот. Там в нежно-голубом, полупрозрачном море дельфин скользил по едва заметным, плавным волнам. Она даже пощупала его нос и говорила об этом со всем возможным восхищением и гордостью. А потом разлилась звонкая мелодия звоночка и Джунки мгновенно среагировал, прячась с головой под одеяло. Хорошо помнит, как её отец перед свадебной церемонией отвёл в сторону, на мужской разговор. И этот, порой строгий взгляд матери. Прошло три года, у них прекрасные, семейные отношения. Однако срабатывает привычка прятаться, немного [много] забавная. Девчушка лезет следом, шепчет на самое ухо от кого мы прячемся? Сделав вид, будто очень занят какими-то чертежами, пытается слушать что происходит за дверью спальни. А на все призывы показаться кидает быстро мне надо поработать. Громко хлопает входная дверь, появляется его голова в широкой щели, взгляд опасливый, будто перепуганный. Ушли?
– Я просто боялся, что они не уйдут. Ты знаешь, твой отец если начнёт говорить . . . – выходит из комнаты, пытаясь целиком оправдать себя.  – Мы снова одни? – осматривается по сторонам, щёлкает осознание, лицо расплывается в хитро-коварной улыбке. Протягивает руки и тянет Гё на себя, держа ладони на талии. В нескольких миллиметрах от лица, опуская взгляд на губы, наклоняясь к шее, обжигается угольками, оставшимися после ночного пожара.  – Что думаешь насчет ванны? У нас два часа и целый вечер. Только ты и я.

Я хочу снова остановить время. Сломать стрелки циферблата.
Не отпускать тебя. Не теряя даже секунды. Не отпускать.

0

11

Для неё всегда готовил кто-то. В детстве это была мама, закатывающая рукава до локтя, подвязывающая передник. Руки матери часто были в ожогах, покрасневшие ладони, не знающие кремов для рук \отец дарил косметику на праздники, а она старалась растянуть на как можно большее количество времени, экономила безбожно\ зато умеющие бесподобно нарезать лук и шинковать петрушку, очищать рыбу и идеально готовить рис \это ведь тоже целое искусство\. И пока Ге штудировала книги, зарывалась с носом в исторические монографии с безумно умным видом, мать помешивала суп на плите.
Родители шутили, что Бог наградил единственную дочь всем, кроме вкусовых рецепторов. Ге отмахивалась простодушно, потому что, в конце концов, это правда, правда чистейшая. Так забавно, что дочь владельцев ресторана готовит в лучшем случае яичницу и то не совсем удачно. Никто не идеален, что поделать?
В детстве для нее готовила мама.
А теперь – это Джун.
И это всегда приятно, когда кто-то делает что-то для тебя. Ужасно.
— Думаю, что пошла в дядю. Его кулинарные шедевры тоже не выходили за рамки подгорелой яичницы, зато он был гением! – переворачивается на живот, а потом придает телу вертикальное положение, отпивая кофе из чашки, забавно чмокая губами. —  Мне очень повезло и о, нет, я начинаю повторяться и теряю оригинальность. – подсмеивается, отправляя очередной кусочек в рот. — Но о том, как я отдохнула придется завтра рассказывать в деканате и боюсь они не оценят. Если меня вдруг уволят, я буду читать лекции тебе. Дома и по телефону. – в глазах появляются лукавые всполохи, она конечно же преувеличивает. — В любом случае это не отменяет того, что это божественно. – еще кофе, мягкая теплота по телу разливается, на языке остается любимый ею привкус.
Еще когда была подростком, смотрела все эти американские фильмы, которые тогда изредка крутили по телевизору в Корее и постоянно – в Штатах. Смотрела, обложившись пачками с мармеладными червячками, забравшись с ногами на диван. И сердце каждый раз замирало \почти также как он разглядывания древностей в музее\, когда главный герой приносит главной героине завтрак в постель, целует в лоб, а она прячется под одеяло и улыбается счастливо. В 16 такое кажется верхом романтики, нормально ли, когда в 30 этот факт практически не меняется. Просто в 30 ты уже точно знаешь – это далеко не предел.
Вслушивается, тщательно пережевывая, наслаждаясь каждым кусочком. Кивает изредка головой, мысленно прикидывая список. Хе Ге странная – точно знает чего не хватает из продуктов, но при этом не подходит к плите слишком близко как и к готовке. Может быть когда у тебя хобби создавать планы и упорядочивать все в голове таким образом – нет ничего удивительного. На обед она обходится обычно рамёном, треугольными кимбапами с тунцом, сэндвичем из ближайшего Subway или вообще стаканом кофе – смотря на что хватит времени \да я знаю, что это вредно, но ты меня простишь, я знаю\.
— Да еще я хотела купить соевый соус, может быть еще заехать на рынок купить фруктов – они там лучше и дешевле. Саран нужна другая зубная щетка, а и папа просил не покупать ничего из рыбы, а заехать к ним на неделе и забрать, я конечно пыталась отказаться, но он бывает упертым, весь в меня… - улыбается. — А еще освежитель воздуха в…  и кто из нас портит романтику? – смех булькает в животе.
Она конечно шутит. В этом тоже есть романтика, причем понятная уже только им. И когда понимаешь, что эта романтика – тоже романтика может означать только то, что ты вырос, наверное.  В этом ведь во всем есть своя прелесть, свой уют в конце концов. Смотришь внимательно, а губы не устают улыбаться, улыбаться бесконечно, улыбаться искренне. — А мне разве может не нравиться?

Умывается, плещет на лицо слегка прохладной водой, приходит в чувства вроде бы, а где-то внутри все еще загорается, даже не так, все еще горит чувство. Чувство рожденное тобой.
Сдувает волосы со лба, а потом недолго думая завязывает их в хвост, чтобы окончательно уже не мешали, разбираясь с мелкой стиркой, бросив на прощание, отправляясь в ванную: «Ты меня окончательно разбалуешь и что будешь потом со мной делать?» Пожалуй, есть вещи которые не меняются, например ты и деятельность. Даже в выходной \пусть он и не был моим официальным выходным\. Ге обязательно найдет себе занятие, а потом придумает занятие для других, если вовремя не остановишь. Вода шумит, дотягивается до сушилки, развешивает. Показалось или нет – входная дверь хлопает, но из-за воды шумящей сразу как-то не разберешь и только голос Джуна отвлекает от стирки.
Вернулись.
— Сейчас я выйду! – пытаясь перекричать шум воды, но, не особенно надеясь быть услышанной. Руки в пене, встряхивает, смывает пену водой.  — Он уже ушел? – выходит из ванной комнаты, руки все еще слегка влажные. — Ты ведь не предложил ему кофе да? Я ведь знаю, что нет. – усмехается, а потом внимание переключается мгновенно на маленькое \впрочем она очень быстро растет, если подумать\ любимое ими обоими создание, которое в мгновение ока с кровати родителей, утыкается, обхватывает за ногу, а потом протягивает к тебе обе руки и тут невозможно устоять, каким бы Хе Ге поучительным тоном не говорила о том, что от рук тоже нужно отучать \в какой-то книге об этом было написано, но потом ты сказал прекращать читать эти книги\. Замечаешь в уголке рта остатки чего-то шоколадного, машинально убираешь большим пальцем нежно-нежно, осторожно-осторожно, подхватывая на руки, а Саран ухватывается за рукава платья домашнего.
Джун зовет её принцессой, Ге же куда менее красиво, но не менее ласково: «Мартышка». Саран слишком любит еще с раннего детства забираться куда только можно – уследить не успеешь. И просто мастерски можно повиснуть на твоей руке\шее, потянуть вниз со всех детских силенок. Не зря же обожает мягкие игрушки обезьянок, да и когда были в Сеуле в последний раз в Большом сеульском парке, в первую очередь хотела увидеть именно «обезьянок».
— Кто к нам вернулся? – всматриваешься в детское восторженное непосредственное личико, самое любимое личико, пожалуй. — Тебе понравилось с дядей? Расскажешь нам?
И Ге слушает, слушает и улыбается, Саран явно в восторге и явно потребует отвести себя туда снова. Саран любят все и это не преувеличение. И она, пожалуй, об этом знает, знает даже слишком хорошо и знает, что противостоять ее обаянию практически невозможно.  — У моей Саран сегодня было настоящее приключение значит! И прыгала даже? И летала? – отрывает взгляд от дочери, бросает взгляд на Джуна лукавый. — Мне кажется она в тебя пошла в этом все же. Интересно, Хун тоже прыгал на батутах вместе с ней? Я бы посмотрела. – подсмеивается тихонько, а потом снова отдает свое внимание дочери.
Ну, по крайней мере все прошло хорошо. В другой раз она бы разволновалась о том, что могло произойти, потому что если за Саран не проследишь не оберешься проблем, особенно в парках развлечений. Особенно на батутах. Ведь Саран может просто принцесса по ночам, но днем она настоящий вождь краснокожих – не меньше. Ге всерьез задумывается о том, что может быть стоит отдать ее в какую-нибудь секцию или кружок, чтобы было куда энергию выплескивать.
Быть родителем – сложно. Быть родителем – самая интересная вещь, которая могла случиться в ее жизни. В их жизни. И одна из самых прекрасных.
Когда Саран еще не родилась, но когда ее уже все ждали \и тут даже не преувеличение ее действительно все ждали, особенно бабушки и дедушки\ Ге, как обычно составляла целые планы по поводу того, что нужно будет выучить к рождению дочери, как обычно подойдя к делу с такой серьезностью, будто собиралась писать докторскую диссертацию по поводу воспитания. В свое время весь стол был завален тематической литературой. Можно списать все на нервы и перестройку организма, но в то время она сыпала терминологией, которая отложилась в голове, будто снова стала студенткой университета молодых мам. Пожалуй, она слишком старалась.
— Целых три? И ты все съела? А что мама говорила про сладкое? Так и оставлять вас.
— Еще хочу!
— Чего  еще хочешь, мартышка?
— Еще мороженки!
Большинство малышей — ужасные сластены. Порой кажется, что была бы их воля — все завтраки, обеды и ужины состояли бы исключительно из пирожных, мороженого и конфет и Саран не исключение. Ге не может ее в этом винить, в общем, то это нормально, особенно когда сама обожаешь шоколад.
«Для детей от 1 года до 3 лет количество сахара в сутки составляет 40 г, от 3 до 6 лет — 50 г.» некстати всплывает цитаты давно забытых вроде как книг.
Ге стояла на своем, давала ей фруктовые муссы из ее любимого винограда, бананы.  Но, разумеется, запретный плод сладок, а устоять перед улыбкой Саран иногда не может даже нахмуренный взгляд Ге, которая готова была стоять на своем до последнего. Плюс ко всему Саран потом ворот нос от всего остального.
Легко щелкаешь по носу – что сделано то сделано.
Ну, может быть мороженое было не жирное.
Ну, может быть она все еще слишком старается.
http://funkyimg.com/i/2xqDD.gifА Саран разумеется в восторге, именно поэтому так любит гостей, которые куда менее категоричны, нежели родители \и я в особенности\.  С ними как раз можно договориться, а Саран в последнее время очень хорошо научилась это делать \она изначально сообразительной была не по возрасту\. Хохочет, повторяет очевидно недавно выученный жест, Хе Ге качнет головой, но тоже рассмеется, посмотрит на Джуна взглядом означающим: «Ну и что с ней делать?». Иногда приходится говорить ей: «Нет», пусть она и не любит это слово.
Дочь обнимает за шею, прижимается крепче.
— Конечно же, - быстрый взгляд на Джуна. – скучали, мартышка. Что мы еще могли делать?
И действительно. Что же еще мы могли делать?
Смеешься тихонько, целуя дочь в щеку.

Саран  любит на самом деле приходить к ним в спальню, засыпает часто на их квартире, раскинувшись привычно как-то поперек кровати. И иногда нет лучшего способа утихомирить, как пообещать, что «если сейчас пойдем умываться – сможешь с нами поспать». А сегодня, очевидно, день поблажек и Ге готова закрыть на это глаза. С того момента, как ты вышла на работу, количество таких семейных посиделок резко сократилось. А так приятно слушать не прекращающую восторженную болтовню дочери и переплетать свои пальцы с пальцами Джуна, наблюдать как от обручального кольца солнечные зайчики отскакивают на потолок.
В какой-то момент Саран вновь подрывается, не успеваешь остановить – слишком быстрая, порывистая, «напоминает кого-то», скачет по кровати, без предупреждения заскакивает Джуну на живот. В три года Саран уже достаточно… увеиста. Ге бы сказать, что «милая, аккуратнее надо, папе же больно», но почему то пробивает на смех и она лишь невинно пожимает плечами мол, «не могу сказать», толкая легонько в плечо.
— Первые дети часто похожи на матерей по статистике! – серьезным профессорским тоном, успокаивая разбушевавшуюся Саран, которая снова укладывается где-то по середине. Между ними.
Это так прекрасно – иметь семью. Невероятно просто. Такие эмоции и чувства не испытаешь, даже получив Нобелевскую премию в области археологии. Даже если бы таки нашла Атлантиду – все равно не то. Не так.
— Они хотели ее забрать, они мне говорили, как только вернутся от родственников. Так что да, мартышка, хочешь к дедушке и бабушке?
Она кивает головой довольно. У дедушки и бабушки еще более вольготно. На то они и дедушка с бабушкой. Отец как-то однажды, когда Саран была маленькой еще, держал ее на руках, сообщил: «Воспитывать будете вы, вы же родители, а мы будем любить». Вот и как бороться с ними?
Как только у вас появляется свой ребенок, родственники вокруг будто сходят с ума, особенно в первое время, особенно бабушки и дедушки. Они могут часами проводить у кровати, а позже первый вопрос в телефонную трубку будет не о тебе, как было раньше, а о том: «Как там Саран?». В какой-то момент их дочь стала центром еще многих вселенных.
Ге наигранно  показывает обиду, поджимает губы:
— Так быстро хочешь снова от нас сбежать? Ну-ка, поцелуй меня!
Саран хохочет, снова целует звонко в губы.
— Ну хорошо, теперь мама не ревнует.

Так как мобильный все еще не был найден, Ге может только теряться в догадках – во сколько зайдут таки родители. Если не дозвонятся до нее \я часто бываю недоступна, они знают, что выключаю телефон на лекциях\ позвонят Джуну. Остается ориентироваться по наручным часам \так кстати гораздо удобнее, чем постоянно смотреть время по сотовому\. А Саран с важным видом рассказывает о своем будущем. Ге хочет про себя сказать, что уже через несколько лет дочка может захотеть стать врачом или архитектором или пойти в парикмахеры. Наши желания всегда меняются. Неизменным останется то, что они поддержат ее в любом случае.
Саран болтушка, Ге слишком много читала ей книг и детских стихов. А у дочери оказывалась очень хорошая память.
— Она уже строит планы, видишь? Это тоже, наверное, от меня передалось, а? Если она пойдет в летное – я сойду с ума. Волноваться за вас обоих.
Сойдешь с ума – но отпустишь. Потому что это будет то, чем она хочет заниматься.
Саран рассказывает, любит делиться своими историями с кем-то, она вообще очень открытой растет. У нее потрясающее воображение на самом деле. Книги играют свою роль. Ге любила воображать в ее возрасте. И не только. Даже много позже. 
На самом деле, если бы было больше времени, если бы времени хватало – Ге могла бы говорить о таких вещах вечно \ну или хотя бы целый день\.
Всерьез задумываются о собаке иногда, в такие моменты загорается, словно ребенок и сама Ге напрочь упуская из виду то, что им втроем и с собакой трудно будет протолкнуться в квартире. В детстве ей тоже хотелось завести пушистый комок неземного счастья, путешествовать вместе с ним по миру и искать сокровища. Родители говорили, что «вырастишь и заведешь – какие твои годы». А так хотелось гулять с ней по берегу моря, а еще засыпать в одной кровати. В то время она даже имя придумала своей воображаемой собаке. Неудивительно, что даже сейчас тебе нравится идея завести питомца.

Джун, знаешь, я думаю невозможно быть еще более счастливой. Джун ты знаешь, что я никогда не смогла бы быть более счастливой, чем сейчас. Несмотря ни на что, что бы там в прошлом ни было. Не было в этой жизни человека, которого бы я любила так как тебя. С такой жизнью как у меня хотеть в рай – эгоизм, ведь для меня рай был построен на земле. Так бывает?
Выходит бывает.

В дверь звонят, заставляя оторваться, легко соскочить с кровати, прошлепать до двери босыми ногами и открыть дверь, попутно крикнув в спальню: «Дедушка с бабушкой пришли!».
Как обычно с сумками, как-то неловко толкаясь на пороге. И такой привычный запах моря окутывает, что на миг можешь почувствовать себя той самой маленькой девочкой, о которой забываешь, когда у тебя у самой есть дочь. Пока живы наши родители – все мы дети.
— Мам, куда столько, мы же не голодаем! – почти что возмущенно, забирая из рук холщовую сумку с термосом и пластиковыми биксами с едой.
— Не спорь, бери! – категорично, голосом, который вообще никаких препирательств не потерпит . — Мне ли не знать, что так и не научила тебя готовить. Так можно голодом заморить Джуна, а где мы еще найдем такого зятя?
— Ну, за три года он выжил же… - бурчишь, косишься на дверь. — Джун, не хочешь выйти? – чуть громче, чуть настойчивее, но в ответ только шуршание. 
Мама всегда была прямолинейной, временами через чур, благо отец демфировал все. А сейчас папа слишком занят сборами Саран. Иногда кажется, что он так не нежничал даже с ней в детстве.
— И, пожалуйста, не давайте ей сладкое. Пап, я серьезно между прочим! – когда видит, что родители только головой кивают, но на деле не собираются следовать ее просьбам. Саран пальчик указательный показывает, что обычно значит: «Ну, одно, только одно» и отец в ответ важно соглашается. Большой ребенок, когда дело касается внучки.
— Ты в детстве тоже постоянно требовала конфеты. И смотри – сейчас ты вполне здорова!
— Да, но вы мне их не давали, пап сегодня никакого сладкого! Сон Саран – что ты обещала маме? Помнишь?
Дочь кивает, обхватывает маленькими ручками щетинистое дедовское лицо.
Это бесполезно.
Еще раз попробуют выкурить Джуна из спальни, в ответ слыша что-то о работе. И если родители еще могут в это поверить, то она лишь хмурится и усмехается потом. Некоторые вещи не меняются.
Если честно отец всегда ревновал, может быть потому что была единственной дочерью и всегда особенной любимой именно им. Ревновал, но хотел видеть счастливой, лишь иногда перегибая палку. Когда узнал о помолвке, у него было такое лицо, что Ге не удержалась и спросила: «Пап, такое чувство, что кто-то умер. Не надо так. Я же никуда не исчезну». Он конечно же отшутился, но выглядел крайне растерянно, хотя знал все изначально, но как только событие, которое предполагало, что пора «отпустить» любимую дочь от себя, подошло так близко – кажется осознал все до конца. А так как относился ко всему очень ревностно пытался выглядеть как можно суровее, подозрительно проводя бровями  и задавая самые различные вопросы, как будто видит и слышит в первый раз, а не больше 15-ти лет. Ге так и не смогла выведать о чем была та беседа перед свадьбой, а она была. Качает головой.
Отец спрашивает взглядом: «Не выйдет?»
Она отвечает одними губами: «Нет». Иногда проще не заставлять.
Пытается предложить родителям хотя бы остаться на кофе, а они торопятся куда-то очевидно, или просто, как обычно, не хотят мешать.
— Саран, хорошо проведи время с дедушкой и бабушкой! – уже в дверях, машет ладонью, прежде чем они спустятся крайне довольные и вроде бы счастливые.
Дверь закроется и почти одновременно с ней откроется другая – в спальню.
— Да ушли, можешь вылезать. – руки на груди складывает и выгибает дверь насмешливо. — Ты знаешь, они вообще-то не страшные. Папа просто любит обсудить некоторые вещи с мужчиной, он всегда хотел сына. Я тоже всегда тушевалась перед твоей мамой, но я даже не знаю, что бы она подумала, если бы я от нее пряталась, мм?
Что правда – то правда. Ге всегда беспокоилась. Может быть зря, может быть немного, иногда казалось, что недостаточно хороша. Возможно это была паранойя, остатки которой еще балансируют в подкорке.
Она тоже понимает с запозданием лишь, что квартира снова опустела, а это что-то да значит. Лицо непроницаемо, но только в глазах снова появляется это еле уловимое выражение. И пальцы сильнее сжимают рукав платья длинный. Пожмешь плечами мол, «да и правда одни». Чуть было не скажешь: «И что?...»
Оказываясь близко  чувство не_забытое воскрешается, поднимается из глубин и снова, снова тонет бесконечно. Улыбка касается губ снова, лукавая слегка, а нежность з а т о п л я е т. Чувствует дыхание на шее, греющее, обжигающее слегка и мысленно молится, чтобы на этот раз по крайней мере выстоять.
Ты знаешь Джун, что ты притягиваешь. Всегда. Как магнит. И мне стоит порадоваться своей воли, чтобы хотя бы изредка совершать свои жалкие попытки протестовать.
— Ну, знаешь… - тянет, обвивает шею руками, подтягиваясь и оказываясь еще ближе, слегка голову влево склоняя. Ты то ли подыгрываешь, то ли сама играешь. — Знаешь чего я очень хочу сейчас?... – тягуче-томно, отмечая про себя, что все же просто прекрасная актриса. —…я ужасно сильно хочу найти свой мобильный. А ты же сможешь сложить еду в холодильник, пока я пройдусь по лестнице? – посмеивается, ловко вырывается из рук.
— Жестокая женщина.
— Какая есть – зато умная! – влезая в тапочки, целует в щеку, прежде чем отправиться на поиске телефона, который наверняка попросту разбомбили звонками.

Телефон подобрали, как на удачу подобрала госпожа Чан, передав со всеми предосторожностями – через приоткрытую дверь, аргументируя это все тем, что ее «детки» могут сбежать. Встречаться с ватагой кошачьих как-то не хотелось, остается только поблагодарить, поклониться, крайне вежливо отказаться от предложенного чая. Несмотря на то, что дверь была приоткрыта совсем немного, все равно держит упорно на площадке, разговаривая о том о сем. Госпожа Чан старше, как-то не вежливо отказывать в беседе, поэтому очень терпеливо отвечаешь на многочисленные вопросы, успевая разве что не согласиться с утверждением, что «молодое поколение стало невыносимо, вы же преподаватель – знаете». Студенты не так плохи. И кто из нас не ленился в студенческие годы?
— Я думала она меня не отпустит никогда! Я успела замерзнуть даже! – жалуется, возвращаясь домой, параллельно проводя пальцем вниз по экрану.
12 пропущенных, 10 смс и еще куча сообщений в Kakao-talk. — Катастрофа масштабная, конечно… - себе под нос, замечая, что профессор Ким тоже что-то написал после своего ночного сообщения, но сообщений и вызовов слишком много, что-то пропускаешь из вида, что-то просто не читаешь, решая не расстраиваться зря.   
Наверное, стоило все же внимательно все посмотреть, тогда бы день прошел без неожиданностей особенных.
Облокачиваешься о кухонный косяк, следишь за ним, стоящим к тебе спиной, серьезнеешь отчего-то, пока он не видит. Внутри 50 процентов нежности, 50 процентов чувственности. В ней 100 процентов любви, когда она наблюдает за ним. Просто наблюдает.

Я иногда хотела спросить: «А ты мне веришь?», когда говорю, что «Люблю», но никогда не спрашивала, потому что отвечала на этот вопрос за тебя. Иногда мне казалось, что прошлое не отпускает. Не отпускает не меня. Тебя. Мое прошлое было заполнено людьми\человеком, которые\который являлись фантомом, которых я не любила. Есть вещь о которой я так и не рассказала, не рассказала до сих пор, не видела в этом смысла. Я не рассказывала о своей первой любви. Может быть тогда это все бы прояснило? Может быть тогда в будущем, в не таком уж далеком будущем – мы бы смогли избежать. Недопонимания. Недосказанности. Но я ведь так часто говорила тебе. Три слова.
Я люблю тебя.
Я знаю, что и ты тоже.
 
Подходишь со спины, обхватываешь руками, утыкаясь губами между лопаток и выдыхая тихонько-тихонько. Это так приятно обнимать тебя, это так приятно ничего не говорить, а просто замереть вот так, то ли от нахлынувших чувств, то ли просто. И простояла бы так вечность и не одну, сцепляя руки в замок и отпуская очень нехотя. И когда снова оказываешься лицом к лицу, близко-близко, остается сделать только одно движение, которое становится вполне логичным завершением начатого. Просто иначе невозможно, просто иначе нельзя. Вообще. Легко губами скользя, ей кажется, что бабочки просачиваются наружу сквозь её кожу. Могли ли мы знать в свои двенадцать, что в далеком-далеком 2016-ом будем стоять и целоваться на кухне, полагая это за верх романтики? Нет, конечно нет. Мы просто были друзьями. Самыми лучшими друзьями.
Захлопнется наконец дверца холодильника, а ты улыбнешься сквозь поцелуй с содержанием стопроцентной нежности. 
Кто-то стукнет в дверь сначала тихо \недостаточно для того чтобы я услышала\, а потом видимо не сразу обнаружив звонок.
Улыбается, когда слышит на ухо «мы можем притвориться что нас нет дома и не открывать».
— Слишком тяжело в наше время побыть наедине. - мягко отрываешься, почти безнадежно и идешь в коридор, чтобы открыть дверь и увидеть там того, кого ожидала бы последнюю очередь.
— Профессор Ким?

Он как всегда в костюме, с небольшой кожаной сумкой, в которой носит свой ноутбук с материалами для лекций. Хе Ге остается только догадываться о том как она выглядит со стороны. Радует, что платье чистое и без случайных пятен. Боже. Неловко потираешь шею, опуская невольно голову вниз, к ногам.
Ну кто же мог знать.
— Простите, что я держу вас на пороге! Проходите, не стесняйтесь, простите за мой вид и… да, проходите.
Едва ли  не сказала: «Чувствуйте себя как дома», но вряд ли это понравилось бы тебе, Джун. Очень сомневаюсь.
Профессор вежливо улыбается, извиняется, проходит внутрь.
— Прошу прощения за вторжение. Я писал вам сегодня, профессор Сон, даже звонил, но вы не брали трубку…
Если бы она знала много ругательств и была достаточно смелой, чтобы их использовать – использовала бы. Нужно было внимательно читать пропущенные сообщения, верно? —…ах да, простите что писал так поздно. Просто у меня всегда так – как только вспомню о чем-то нужно сразу разобраться.
Нет, благодаря вам много всего случилось, мне стоило бы вас поблагодарить.
Молчишь, как-то неловко \Джун, я знаю, ты смотришь\ натягиваешь платье чуть ниже, но длиннее его не сделаешь.
— Вы ведь за материалами, так? Я принесу сейчас! – суетливо, бросая предостерегающий взгляд на Джуна, проскальзывая под рукой – в комнату. Все бумаги хранит в комоде. Папка с документами лежит поверх, хватаешь, чуть было не запинаешься, а в голове стучит тысячью колоколами: «неловко»,  «неловко»,  «неловко».
— Возьмите, мне правда очень жаль. Мой телефон… - подбираешь слова, косо поглядываешь в сторону Джун Ки. —… я потеряла его вчера, поэтому не отвечала.
А ведь это правда, чистая правда, а выглядит как отмазка какого-то студента первокурсника.
— Не хотите кофе? У нас есть просто отличное кофе. Не красиво было бы отпустить вас вот так, вы же специально из-за меня приехали… Проходите!

Потом я пойму, что это была самая плохая идея, которая могла прийти мне в голову, но в тот момент она казалась почти гениальной. Я не думала, что так об этом пожалею. Если бы знала – ни на минуту бы не стала задерживать. Но я же хотела как лучше. Хотя уже тогда видела и знала – ты прожигаешь его взглядом. Профессор, ну вот зачем вы согласились?

— Вы же еще друг с другом не знакомы, так? Джун, это профессор истории Западной Европы Ким Хи Чоль. Профессор - это мой муж капитан поисково-спасательной группы военно-воздушных сил. Я рассказывала вам...
Лишняя фраза, очень лишняя.
В любой другой день они бы обязательно нашли тему для разговора. А теперь просто сидят молча, она через чур даже выпрямила спину, словно натянутая струна выглядит. Ожидая…ожидая очевидно кульминации.
Джун, я слишком хорошо тебя знаю.
А профессор спокойно попивает кофе.
Раз. Два. Три.
Лучше мы так и молчали все втроем.
— Очень вкусно, профессор.
-- Да, Вам нравится? Это...   
— Это не она готовила, она готовит отвратительно.   
Ге замолкает, брови удивленно сначала вверх подскакивают, а потом в глазах появляется вполне знакомое ему предостерегающее выражение.
"Что прости?"
— А еще она очень быстро засыпает, может заснуть где попало и приходиться её в постель.  А во сне она еще и бормочет всякие странные вещи, не переставая.     
— Йа... - тихо, сквозь зубы, продолжая при этом улыбаться.   
— Вы наверняка хорошо друг друга знаете, верно?
Ге очень неловко подсмеивается, хотя на самом деле хочется а) провалиться сквозь землю б) заплакать от безысходности в) спонтанное желание побить кого-то не исчезает.
— Да, профессор Сон. Насчет пятницы и корпоратива...
У профессора Кима талант говорить очень красиво и еще один, новый - повышать градус напряжения. Она не успела рассказать о предстоящем празднике, да и сама, если честно забыла. Но вот только теперь об этом вспомнили совершенно некстати.
— Она не очень хорошо переносит алкоголь, а когда напивается начинает твердить про спасение динозавров и вымирающих видов животных. Твердит постоянно и...
— Джун, дай мне воды. - резко, громче, требовательнее.
Чем дальше в лес - тем больше дров.   

И как только за коллегой зароется дверь, резко развернешься.
— Значит и готовлю я отвратительно, и во сне бормочу и напиваюсь за две рюмки разговаривая про динозавров и глобальное потепление…
— про вымирающих животных.
— Тихо. – недовольно, прерывисто, ладонь поднимая вверх. — И как ты со мной живешь все это время – тебя послушать, так это просто невыносимо! И кто говорил про идеальность? И вообще он же мой коллега, зачем ему вообще было об этом знать? А если он начнет… ой все, кто-то просто захотел остаться без сладкого сегодня, серьезно! – залпом выпивает оставшуюся воду, хмурится.
— Пожалуй, я решила, чем мы сегодня займемся. Давно пора было устроить генеральную уборку. С Саран это был бы очень трудоемкий процесс, а теперь – сам бог велел! – похлопаешь по плечу, качнув головой, отставляя стакан в воды в сторону.

Она любит хранить старые вещи, прикипая к ним душой и потом не желая расставаться. Квартира всех вещей не вместит, некоторые находки до сих пор приходится хранить в коробке. Иногда она думает о том, что ей необходима отдельная комната для этого всего, тогда не пришлось бы с сожалением расставаться с той или иной книгой\шляпой\блокнотом.
Передвигает вещи, командует с крайне воодушевленным всем этим действом выражением лица. На самом деле иногда очень забавно наблюдать за тем, как ты дуешься. Как маленький ребенок, право слово. А обижаться тут стоит мне, если честно!
Тот, кто захламляет, признаться честно – именно Ге. Кому еще в голову придет тащить в дом многочисленные брошюры и потом их не выбрасывать, складывая  коробки ровными стопками, а потом благополучно забывая о них, бесчисленное множество канцелярии и каких-то старых вещей, сохранившихся еще с детства. Вытряхивает очередную коробку, чихает.
— Зачем мы ее храним? – вертишь в руках старую пиратскую шляпу. — Это же с постановки той, старой. Забавно. Помню, как ты забавно в ней выглядел! – подсмеивается, но беззлобно. Мнет фетровую старую, с отклеивающимся уже черепом в другую коробку с каким-то сожалением.

Вся штука в том, что никогда не могла злиться и обижаться долго. В особенности на тебя. Вот посмотрю на тебя и злость куда-то испаряется, остается только нежность всепоглощающая. Стоило помучить тебя чуть дольше, но я не умею.

Водишь рукой по воде, проверяя насколько горячая, шаришь по полкам в поисках своей любимой и прекрасной пены для ванн все с тем же шоколадом. Несчастный мобильный звенит в руке. Выключаешь воду. На самом деле не сказать, что ты любишь уборки, скорее здесь это было делом принципа, но с другой стороны делом полезным. Усмехаешься, покачивая головой, снимая с хвоста резинку. Вода горячая, пена на месте.
Пусть остынет немного, париться я не планировала.
— Родители звонили, сказали, что завтра завезут Саран. Код от двери они знают если что. Это школьный альбом? – присаживается рядом на диван, устало потирая шею. — Боже, я забыла, что мы увезли его у твоих родителей в прошлый раз… Посмотри на мою прическу, я видимо считала, что завивка мне пойдет! Мне здесь 16-ть кажется, да? – погружаясь в атмосферу воспоминаний
Она любит старые вещи. Она любит разглядывать старые фотографии, за каждой из которых хранится бесчисленное количество счастливых мгновений, которые фотопленка просто уместить не может. Вообще-то, это твой альбом, но в твоей альбоме все равно много меня. У тебя в то время был хороший фотоаппарат, а я в то короткое время решила, что если великом археологом мне не стать, то подамся в актрисы. Я даже в Америке нашла летние курсы по актерскому мастерству. Этакая летняя школа начинающих звезд большого экрана. Я честно копила на нее весь год, откладывая карманные и подрабатывая в круглосуточном. В итоге, ничего путного из этого не вышло, я осталась верна своей страсти ко всему старому и древнему. Но в 2002 вообще много чего случилось на самом деле, просто не все об этом знают. 
— Я случайно забрел на репетицию вашего театрального кружка, увидел там тебя, что вы репетировали…
— Вообще-то я была дублером и в итоге меня так и не взяли, а я поняла, что актерская деятельность – не мое. Я пропадала там круглые сутки, хотя приехала всего на две месяцы и ты жутко злился. Вроде бы «Ромео и Джульетту» переделанную. Это было давно…
Нет, ты помнишь точно – что это было. 2002 – отправной год. Во всех отношениях.
— … и сразу понял, что ты будешь моей женой.
Скажи мне об этом в 16, скажи мне об это в 2002 и, возможно, все было бы иначе, кто знает. Мои 16-ть совершенно особенный возраст и совершенно особенный год в моей жизни.
— Красиво прозвучало, мне нравится. Потом ты тоже записался туда, тебе дали роль пирата, это было очень неловко, так?
— Самый неловкий пират в истории театра.
— Что правда то правда. Что? - ловит взгляд полный обиды и губы тянутся улыбаться, улыбаться бесконечно. — "Платон мне друг, но истина дороже".
— Вот что ты за женщина?
— Женщина, которую ты любишь? Например. - спокойно так, в глаза внимательно глядя, серьезнея. — Джун... я не стану выбрасывать эту шляпу, кажется... - пододвигается, пальцами касается лица, вглядывается, медленно-медленно, остается в миллиметрах от лица. Так близко, чтобы рассмотреть темно-карие глаза, родинку любимую на шее. В миллиметре, во вздохе от любимого лица. А потом, наконец прикасаясь к губам едва-едва.
Ге - это сгусток неспешных действий, жестов и движений. Без напора, нежный, исследующий поцелуй \я тысячу раз говорила, что знаю тебя наизусть, но каждый раз умудряюсь найти что-то новое\. И только потом, только после, слыша запоздало, как падает куда-то в сторону тяжелый альбом, понимая, что наклоняется спиной назад \крайне запоздало\, понимает что улыбается, понимает, что снова видит звезды. Кладешь руку на его плечо, отстраняешься совсем ненадолго. —... и закрывать дверь в ванную комнату. На этот раз.   

Джун, милый, ты знаешь, я всегда буду тебя ждать.
Джун, родной, ты знаешь, я всегда буду тебя любить.
Джун, любимый, ты знаешь я не могу без тебя.
Но вот только...
...А ты мне веришь?

Плохая новость: у нас нет ключей ко Вселенной.
Хорошая новость: она не заперта.

0


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » may–be to–night


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC