Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » мы трое в списке выживших


мы трое в списке выживших

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

http://funkyimg.com/i/2zvhx.png

+1

2

#np 이건영 – 20 - 잡아야 해 - HULKPOP
23 февраля 2014 года.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2zwMq.gif[/float]Небо над головой такое бесконечно черное, сияющее не огранёнными алмазами звезд, рассеченное на две неровных половины полоской млечного пути. Ты знаешь, Джун, здесь, в самом сердце Колумбии очень красивые звездные ночи в феврале и небо безумно красивое, попадает тебе в глаза сквозь густую листву вечнозеленых джунглей. Где-то, нарушая волшебную тишину ночи прокричит протяжно-рвано ночная птица или какой-нибудь зверь [Нейтан говорит, что это обезьяны и ружье на другое плечо перекладывает, вспоминает про ягуаров]. Я не боюсь звуков джунглей — куда больше меня пугают люди, люди — намного страшнее.
Днем тепло и влажно, вся одежда пристает к телу, ночью температура неумолимо опускается до 10 градусов по цельсию и ветровки кажется недостаточно, чтобы согреться — тянешь на себя руками тяжелую кофту, поводишь плечами. Прохладно. Костер дымит нещадно, огонь не делает поглощать ветки мокрые, выпуская едкий дым в глаза — зато насекомых отгоняет. Огонь — спасение в джунглях, ягуары боятся его, а ягуар, как известно король джунглей, покой которых люди так неосторожно нарушили в погоне за раскрытием секретов. Нейтан выдохнет устало, продолжая сосредоточенно вглядываться в карту, на которую огонь отбрасывает отблески призрачно-желтые костер [не понимаю, что он умудряется там разглядеть]. Нейтан удивительный, как я и думала — сохраняющий ледяное спокойствие и здравый смысл даже в той ситуации, в которой нам не повезло оказаться \я бы сказала, что нам повезло оказаться в ней в м е с т е\, такое чувство у него всегда есть запасной план. Завтра с рассветом перед нами снова будут километры пути в попытках выбраться \если бы мы только знали, оказавшись заложниками ситуации, оказавшись оторванными от внешнего мира зеленой густой стеной непроходимых джунглей, что возвращаться некуда и что в цивилизации тот же а д \ отсюда, а значит нужно спать, но спать не хочется, разум напряжен до отказа, губы постоянно поджимаются, а глаза неотрывно следят за неподвижными и прекрасными звездами.
Джун, ты ведь тоже их видишь.  Вот созвездие Льва начинает вытеснять с ночного неба созвездие Ориона. Небесный Охотник с яркой свитой окружающих его созвездий - Тельцом, Близнецами, Малого и Большого Псов - все больше клонятся к западному горизонту. Над поясом небесного охотника высоко в небе переливается яркая красноватая звезда–гигант Бетельгейзе [помню, как любители конспирологических теорий говорили, что она приведет к концу света], а на таком же расстоянии от неё, но вниз от пояса, яркий горячий бело-голубой Ригель.  На востоке сверкает оранжевый Арктур. Сириус — самая яркая звезда небосклона, его то ты точно видишь. А я все ищу глазами Полярную звезду, все ищу, потому что это путеводная звезда.
В конце моего пути всегда был ты. Просто кому-то нужно привести меня к тебе, если я сама с этим не справлюсь.
Нейтан говорит, что если постараться, то до Картахены отсюда можно добраться дня за три — если по реке на плоте \но там пороги\  и чуть дольше, если своими двумя. Говорит спокойно, да, конечно же для него не в первый раз попадать в такие ситуации из которых, кажется не выбраться — я, как поклонница всех его приключений знаю. Я завидую этому авантюризму, пусть и сама раньше была такой же, я завидую этой уверенности, которой хотела бы заразиться. Но я не имею права поддаваться глупым страхам, я не имею права бояться. Потому что я отвечаю не только за свою жизнь. И мне просто необходимо быть сильной за нас… обоих. За себя и за наше чудо где-то внутри. Завяжу крепче шнурки на кроссовках \раньше, если развязались это делал ты, но теперь нужно справиться самой со всем и я справлюсь, опять же, ради нас\.
— Красиво, а? — Нейтан кивнет на небосвод усмехаясь, наверное заметил, как я неотрывно следила за этим небом.
Я не могу не смотреть на небо, когда тяжело. Небо — это ты, небо — это хотя бы какой-то странный, возможно, но гарант встречи с тобой снова. Бесполезно ожидать, что нас здесь увидят или найдут, слишком густые джунгли в этих местах. Слишком далеко земля. А ты бы нашел?
— Да, красиво, — задумчиво тяну. — Спать, наверное, пора.
— Завтра выдвинемся, когда рассветет. Сейчас видимость, как в гробу, к чертям.
Спать здесь невыносимо тяжело, а я должна. Понимаешь, я должна заснуть, чтобы были силы продолжать идти и выкарабкиваться. Ради, вопреки всего. Ты же не думаешь, что я пропаду и не вернусь? Нет, Джун, это же мы. И нас теперь трое. А значит, мы сильнее втройне \но, думаю, я расплачусь, когда снова увижу тебя, я хочу увидеть тебя хотя бы еще один раз, хотя бы во сне\.
Джун, я хочу вернуться, хочу снова обнимать, засыпать в твоих объятиях, а не на влажной и мокрой от дождя недавнего листве. Джун, я не должна была уезжать. Это так… глупо. 
Давай приснимся друг другу. А если это слишком больно, то давай даже не вспоминать. Пока не встретимся снова. Чтобы продолжать идти нужно как минимум не останавливаться.
Джун, если тяжело станет до невыносимости, ты посмотри на небо, найди там звезду, которую я не смогла.
И это буду я.
Пропадает в который раз под этим дивным небом и слова сами собой срываются с губ:
— Летит Джозефина в крылатой машине, прямо вверх поднимается она…
Нет, я не плачу.
Просто небо в глаза попало. 
. . . Лети, пожалуйста, лети в крылатой машине
Выше, всё выше
Прощай . . .



Jasmine Thompson — Like I'm Gonna Lose You
3 февраля 2014 года.
Ворот свитера упирается в горло. Жарко. Даже душно, но на улице начало февраля, ветер сдувает остатки снега окончательно, ветер задувает почти зловеще, колючий, цепляющийся за щеки, треплющий волосы. Все еще холодно, пусть уже не так сильно, как в январе, но ветреннее стало в разы. За окнами высокими аудитории, так напоминающей греческий амфитеатр — темно \никто не виноват, что у меня вторая смена\, темно до черноты. Темнота все еще зимняя расплывается чернилами по городу, в окнах отражаются окна небоскребов, свет уличных фонарей, которые зажигаются зимой такое чувство раньше положенного. Посмотришь в эти окна и захочется оказаться дома, завернувшись в плед с какой-нибудь книгой на перевес \которую можешь прочитать мне ты, потому что я просто это люблю, я люблю слышать твой голос постоянно\ и чтобы при этом нос запах кофе с зефиром щекотало. Или горячий шоколад \кофе говорят вредно, а шоколад я люблю, пожалуй даже слишком сильно\. В такие зимние дни хочется снова не делать ничего, в такие зимние дни накатывает жуткая сонливость и дело даже вовсе не в весь и весьма интересном положении, которое не то что под коричневым свитером, вязаном крупной вязью, доходящей до ремня черных плотных джинс зимних, бахрамой на краях, не заметно — оно еще незаметно вовсе. По крайней мере для окружающих.
Нет, не для меня. Некоторые уже проходившие все это понимающе \читай – снисходительно\  улыбнутся, сожмут легонько плечо: «Тебе кажется». Тебе «кажется», что где-то внутри теплится нечто у д и в и т е л ь н о е. Это как маленькая свечка на прикроватной тумбочке – не обжигает, но греет, кажется прикоснуться может и отзовется это самое ч у д о, к которому пока даже не решили как будете обращаться, потому что ваше чудо, истоки которого известны только вам двоим, еще слишком маленькое, чтобы знать детали точно. Тебе «кажется», когда в животе «будто рыбка хвостиком махнула» и ты улыбаешься постоянно. Нет, не может это казаться пусть скептики говорят, что хотят.
Да, на улице холодно, да на улице темно, а работу, на которую ты наконец-то вышла тебе никто так просто не отменит. Да, на улице холодно, но это все никак не оправдывает того факта, что в аудитории душно и жарко в этом свитере.
Ты ведь сам каждый раз, каждое утро напоминаешь мне о варежках\перчатках [а я все равно иногда умудряюсь забыть]. Ты ведь сам говоришь одеваться теплее и не спасают слабые: «В здании тепло — со мной ничего не будет». Врач сказал: «Не больше двух килограмм», а я теперь в лучшем случае могу поднимать собственную сумку с распечаткой лекций, даже пакет с парой луковицей – н е т. Но я сдаюсь, я соглашаюсь, я поддаюсь. Ты заботишься обо мне, а я… 
Я ловлю тебя в коридоре в последний момент, разглядываю недовольно открытую шею, сдергивая шарф с вешалки, языком цокаю: «Тебе можно, а мне нельзя?». И звучит теплое в тишину коридора нашей квартиры: «Без шарфа не отпущу», а потом притягивая к себе за тот же самый шарф и целуя, осторожно-ласково. Утренние поцелуи они бесценны, а пальцы продолжат мягкую шерсть шарфа сжимать.
«И без поцелуя тоже не отпущу».
Я могу вспомнить тысячу и один момент счастье всеобъемлющего, которые случились сразу после 31 октября. Мне кажется я помню каждую мелочь, которая с нами вроде бы случалась и до этого, до этого «муж и жена», но все равно — теперь не так… многое. У каждого действия, слова, взгляда, появляется налет чего-то более глубокого, важного и сокровенного. От этого всегда сердце бьется в груди чаще и… пара скоро начнется.
Студенты, которые до этого толпились в коридоре теперь группками заходят в аудиторию, занимают свободные места кто поближе, кто торопится засесть подальше и, очевидно немного поспать. Все как один ворчат и жалуются, что «вторая смена это потеря времени и они не хотели так расписание свое составлять». Кто-то стонет, что не смог прийти на подработку в кофейню, бухая тетради для конспектов на стол. Изо дня в день все повторяется. Нет, не бывает одинаковых студентов. Но одинаковые дни в своем размеренном спокойствии — бывают. Когда ты точно знаешь, что произойдет дальше и начинаешь вроде бы даже к этому привыкать. Однообразно.
Каждый поклонится, поздоровается.
— Добрый вечер, профессор Сон.
— Здравствуйте профессор Сон.
— А я хочу досрочно сдать реферат, профессор Сон.
«Профессор Сон» в какой-то момент настолько приедается, заедается, что теряет смысл, смешиваясь в гуле молодых голосов. Ге кивает неустанно, улыбается, здоровается.
— Здравствуйте, садитесь.
— Давайте я проверю реферат на выходных.
— Здравствуйте…

Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте. Иногда это разбавляет «добрый вечер», когда ловишь это забавное выражение в глазах, что «вечер совсем не добрый, не хочу я учиться».
— Проходите… — уже особенно не глядя кому и что говоришь, по инерции язык произносит слова, голова опущена, рассматривает записи, про себя уже прокручивает примерный план лекции.  —… садитесь, сейчас начнем, — только потом отрываясь от своих бумажек.
Отрываясь, а губы потянутся улыбнуться сразу же. И она улыбается, брови вверх взлетят. Что я говорила об однообразии своей работы?
На улице темно, на улице февраль, завывающий всеми ветрами с моря. Уже достаточно поздно, наверное. А ты, Джун, не тот, кто даст мне путешествовать по темным улицам в одиночку.


Ге палкой длинной потревожит ветки в костре, поймет, что ладони черные уже, а волосы к шее липнут. Прошелестит ветер в кронах деревьев тропических, крикнет громко еще раз то ли птица, то ли обезьяна — не все ли равно, если все равно так д у ш е р а з д и р а ю щ е?
Если бы ты знал, Джун, как я привыкла за это время ничего в одиночку не делать. Привыкла, а теперь пришлось отвыкать, когда приходится надеяться на себя, когда на тебе и только на тебе ответственность за себя, за нашего \не твоего и моего, а  н а ш е г о\ Малыша, то приходится снова вспоминать о самостоятельности. Я так привыкла за это время полагаться на твои плечи, на твои руки, на твои слова, что оставшись без них я спотыкаюсь постоянно поначалу. А мне нельзя спотыкаться, мне нужно держать голову над водой, чтобы дышать. Мне нужно стоять на ногах и ни в коем случае не падать, даже без тебя. Такая жалкая ирония — чтобы вернуться к тебе, нужно научиться жить без тебя.

— Работа закончилась? А, ну да, время… У меня еще одна пара, можешь поехать домой… — шепотом, оглядывая быстрым взглядом уставшую группу, а потом ловишь его взгляд. — Хорошо, я шучу, не домой, — усмехаясь. — но тогда тебе придется слушать мою лекцию полтора часа и потом мы все твои.
И под «мы», ты знаешь о чем я.
Группа смотрит с любопытством, несколько десятков пар глаз уставятся вопрошающе, кто-то зашепчется, кто-то толкнет другого в плечо локтем, кто-то ехидно улыбнется, заерзает на своем месте, замечая что-то новое. Оборачиваться начнут, поглядывать.
— Кое-кто умеет сбить мне учебный настрой… — шепнешь, отпуская на свободное место, благо такие поточные аудитории очень большие.     
— Начнем с переклички?...
Шелест тетрадей или же клацанье клавиш портативных компьютеров \кому-то как удобнее\, нарушаемое тихим бормотанием кого-то с задних рядов — не особенно мешает, уже проходили, уже вполне привычно, периодически стучать по кафедре и напоминать, что у тебя тоже вторая смена, только пар намного больше и ноги уже отекают стоять здесь. И на какой-то момент удается обратить на себя внимание, лекция продолжится своим чередом.
Может быть сегодня я хочу запинаться еще меньше обычного. Может быть сегодня я хочу практически идеальной тишины. Может быть просто ты здесь и мне хочется… хорошо выглядеть? Хотя бы как преподаватель.
Кто-то зевнет, Ге и сама кажется хочет, но сдерживается — не правильно, если и преподаватель начнет.
— Европа получила новую монету в начале 16 века. Она появилась в 1518 или 1519 годах в Чехии, в Рудных горах, в деревушке Яхимове. В ней был рудник по добыче серебряной руды, принадлежавший некоему графу Шлику. Тот, желая распродать серебро, добытое в руднике, распорядился начеканить монету весом в унцию без обозначения года выпуска и цены. Насколько назрела необходимость в крупной денежной единице, видно из того, что эта монета была принята в 1525 году в качестве основной денежной единицы на съезде немецких князей для всей империи. Ее начали чеканить во многих городах и государствах. Название иоахимсталер монета получила по имени деревушки. Но такое длинное название было неудобно, и на Западе была принята его вторая половина - "талер". Он был принят под названием "экю" во Франции, "скудо" - в Италии, "эскудо"- в Испании. Талер в Скандинавских странах назывался "даллер", а в США с 18 века - "доллар". Таким образом, доллар - это талер. Открытие месторождений драгоценных металлов в Америке привело к падению цен на золото и серебро в Европе. Вывоз монет колоний Испании кораблями королевы, в том числе пиратскими в Европу в 16 веке вызвал явление, названное "революцией цен". Помимо крупных монет в это время в Европе чеканили мелкие монеты: денарии, гроши, солиды…
Ге далека от нумизматики обычно, сосредотачиваясь исключительно на исторических фактах, раз уж преподает историю и археологию, стараясь не перескакивать на что-то другое, но всегда слишком сложно удерживать интерес студентов, которые не так давно еще были школьниками к теме истории монет от падения Западной Римской империи вплоть до наших дней. У нее самой уже двоится в глазах от этих монет, во время подготовки к лекциям дома, стараясь следовать плану. Еще немного и сундуки с монетами испанских королей и английских лордов ей будут сниться, чего бы не хотелось.
Джун, ты изо дня в день становишься свидетелем того, как я, обложившись книгами и своими собственными записями, какими-то диссертациями — готовлюсь к лекциям, ежедневно выполняя свое домашнее задание — не сказать, что это ужасно увлекательно, но я стараюсь. Я могу забыть о ходе времени, а ты в плечо поцелуешь, сзади подходя, напоминая, что «спать пора» и что по ночам хотя бы я нужна тебе, а не недавним школьникам-студентам шебутным и не вникающим иногда в тонкости исторических перипетий. И если день приходиться посвящать в основном вот этим ребятам \и не только этим, а еще нескольким группам\, то хотя бы ночь — твоя. Времени всегда недостаточно.
Встретишься взглядом, уголки губ вверх поднимутся, глянешь мельком в конспекты и продолжишь говорить дальше, чувствуя, как в горле пересыхает постоянно, хватаясь за пластиковую бутылку с водой, извиняясь, отпивая и снова продолжая.     
— Хорошо… — протянет, замечая чью-то склонившуюся голову на задних рядах. — Говоря о пиратах, наполняющих казну той же английской короны… Вы слышали о сокровищах Генри Эвери? В марте 1579 года команда Эвери захватила испанский галеон «Сан Хосе», на борту которого было 14 сундуков с серебряными монетами, 80 фунтов золота и 1300 серебряных слитков. Но пиратская добыча оказалась настолько велика, что корабль оказался перегружен. По сей день люди ищут бесчисленные сокровища знаменитого пирата. По некоторым источникам во время 36-дневной якорной стоянки «Золотой лани». Эвери закопал 40 тонн серебра на побережье Нового Альбиона, у 38-й параллели. Как мы знаем сам пират бесследно исчез.
Новым Альбионом Генри Эвери назвал бухту, в которой стояла «Золотая лань», его корабль, последний из оставшихся после его похода,  но ни географы, ни историки, ни археологи не знают ее точное месторасположение. Точные координаты места пиратских сокровищ неизвестны, поэтому исследователи и кладоискатели предполагают, что координаты зашифрованы в рисунках навигационной карты пирата, фотографию которой вы можете увидеть на экране,
— поводишь лазерной указкой по экрану, на котором выводится репродукция старой карты «сокровищ».  Улыбается, глядя в заинтересованные глаза группы первокурсников. Всем в этом возрасте нравятся такие истории о приключениях, пиратах и всем в этом возрасте совершенно неинтересно слушать скучные исторические факты или про эпоху палеолита. Следующий слайд выведется на экран, — Американский ученый Ричард Уилборн, изучавший карты Эвери, писал: «Из опыта прошлого я знаю, что те, кто скрывали сокровища, почти всегда оставляли записи об этом. Вся штука в том, чтобы понять, в каком виде оставлены эти записи или как расшифровать их содержание». Исследования Уилборна получили название «код Эвери», расшифровать который пока не удалось, увы. Но все в ваших руках, — усмехнется, вспоминая  себя в этом возрасте. Выросла уже.
Ты лукавишь. Да, ты не смогла доказать существование Атлантиды или найти Эльдорадо, но тебе все еще иногда могут присниться таинственные берега Либерталии, романтичные сны подростка, а не преподавателя, которому так долго втолковывали, что есть легенда, а есть наука. Облокотишься о кафедру спиной, складывая руки на груди — ты вольготно себя со студентами чувствуешь, иногда ты и сама напоминаешь себе студентку, говорят, это не правильно. Нельзя ставить себя со студентами на один уровень – распустишь. Ей простительно, она не училась быть преподавателем, просто так вышло.
— Кто знает — какой главный недостаток серебра? — прерывая поднявшийся в аудитории гул.
— Его легко подделать, — несмело поднимет руку студентка с первой скамьи. 
— Верно, — улыбнется тепло, продолжит. — А может кто-то скажет мне, как отличить подделку древних серебряных монет? Как отличить подлинник от подделки?
— Если магнитится — значит подделка.
— Правильно. Но это только один из способов, который мы знаем. Мы с вами, как будущие археологи, люди, которые разбираются в ценностях и их древности должны и по внешнему виду определять это и иногда быстро, чтобы время не терять.  Настоящая монета при падении на твёрдую поверхность издаёт характерный звук. Например, у серебра это звон, который звучит достаточно долго. Подделка обычно падает со звуком, похожим на глухой удар. Насчет внешнего вида непосредственно —   это может быть некачественный гурт, плохо прочеканенный рисунок, нарушенная соосность реверса-аверса. И, конечно же, стоит обратить внимание на легенду монеты. Если она поддельная, то все изображения на ее поверхности могут быть не четкими, а знак монетного двора часто попросту не ставится. И я надеюсь, вы хорошо к лекциям готовились и выучили термины?
Да, Джун, мат.часть это скучно. А я буду их мучить этой мат.частью пока не запомнят. Теория не отделима от практики, разумеется.
Кто-то издаст смешок, а кто-то важно кивнет. Ге каждый день приходит в университет и каждый день встречается с этой только начинающейся молодостью буйной, бурной и безбашенной. Может быть отчасти поэтому ей все еще нравится приходить на эту работу. Взгляд с лиц студентов скользнет на проектор, мигающий кадрами океана, кораблей, покоящихся на дне этого океана, сундуков, надежно закрытых замками тяжелыми, спрятанных в песке, покрытых водорослями.
Да, теория всегда будет скучнее практики. Да, ей нравится быть преподавателем, который в лучшем случае будет отводить их практически за ручку на практику в какой-нибудь музей, проверяя после их бесконечные отчеты может быть один раз за семестр удастся посетить какие-нибудь местные раскопки, отправившись куда-нибудь в Кёнджу из Пусана. Да, она постоянно напоминает себе, что это, по крайней мере, безопаснее, чем бегать по джунглям непроходимым, наблюдая попутно, как сорвется с ветки пестрый попугай. Да, она постоянно повторяет про себя, что последний раз дорого ей стоил и что работа обычным преподавателем \еще раз повторю, чтобы наверняка\ б е з о п а с н е е, чем прощупывать стены какого-нибудь древнего храма в Индии.
«Я больше не буду практикующим археологом, профессор, простите».
«Да, я понимаю, последний раз был тяжелым, не то слово каким тяжелым. Хе Ге, ты в порядке будешь разве что?»
«Без экспедиций? Конечно!» — как-то слишком поспешно и обманчиво-беспечно.
«Хорошо. Я думаю, что у тебя и преподавателем хорошо получается быть».
Сморгнет это странное чувство с глаз, лекция продолжится своим чередом.
Да, я поговорила с профессором Чхве, но не понимаю, почему такое чувство, будто сделала что-то не так, будто сама себя обманываю. Мне нравится учить чему-то новому и помогать это новое узнавать, но еще больше мне нравится узнавать это новое и неизведанное самой. С каких пор я стала такой трусихой?
К горлу подступит снова это чувство, когда весь твой завтрак и перекус в столовой просится наружу. Откашляешься, потому что сейчас совершенно не время, Малыш. Малыш. Пожалуй, только это одно-единственное слово останавливает от твоих «правильно» или «неправильно». Или не так, пожалуй, это единственная вещь, в которой не сомневалась. То самое… определенно правильное.
Врачи говорят, что токсикоз — это нормально на 8 неделе, а еще удивленно цокают языками, когда не слышат от нее никаких других симптомов в принципе — ни изменения настроения, ни даже банальной слабости \разве что под утро, когда не можешь с тошнотой расстаться\ и на странную еду пока не тянуло, как и на ночные перекусы, разве что…
— Хорошо, давайте разойдемся чуть пораньше. Вторая смена никого из нас не щадит. И не забудьте о защите проектов на следующей неделе, помните, что они дают много баллов к предмету, — поспешно, повышая голос \я так осипну скоро\, чтобы обрадованная и шумная толпа ее хотя бы услышала и не осталась с долгами, чтобы потом не пришлось хвостом бегать за ней и просить понять и простить. Все равно несколько человек из группы таких появится и тебе ли, Ге, об этом не знать. Последний человек поспешно собрав вещи вылетит из ненавистной аудитории как можно быстрее.
— Сейчас разойдутся-разбредутся и наверняка ничего делать не будут в такое время… — негромко, себе под нос, листочки в стопку складывая, прячет в сумку осторожно, выключит проектор и ноутбук, спускаясь возвышенности, на которой стоит кафедра вниз, оттягивая ворот у свитера, выдыхая. — Что, я молодец? Твоя жена точно молодец? — протягивая почти просительно руки, расставляя их в стороны для объятий, утыкаясь носом в шершавую ткань, превращаясь в какой-то момент в ребенка. Снова голову поднимет, улыбается, забавно надувая губы. — Если я такая молодец… купи мне горячий шоколад. Всю пару думаю о шоколаде.
… разве что если не считать, что на шоколад тебя тянет с удвоенной силой в любое время дня и ночи и у тебя есть слабы подозрения — почему собственно.

6 февраля 2014 года.
Фотографии в рамках на стенах, фотографии в альбомах, фотографии на твоем компьютере и в моем телефоне. Старые и совершенно новые — я люблю фотографировать и сама фотографироваться \неудивительно, поэтому, что на доброй половине фотографий мое лицо или моя спина\, а ты любишь только фотографировать, но я умею уговаривать, а ты бываешь сговорчивым временами \почти всегда, если просить правильно\.
Ге пролистывает какой-то совсем седой от пыли альбом, освобождая место под вещи, которые покупаешь в последнее время, складывая на какое-то время альбомы в коробки и смахивая непослушные волосы со лба. Альбом широкий, забранный еще тогда, когда переехала в эту квартиру у родителей. Ты здесь еще школьница с короткой стрижкой, которая постепенно отрастала, а ты вот куда медленнее вытягивалась в рост. Ты позируешь для матери на свой выпускной, а вот здесь не отлипает от джек-рассел терьера, носившегося за ней хвостом по всей Вашингтон-стрит \дядя фотографировал, а продолжала приставать ко всем соседским собакам\. Первая экспедиция на летней практике, в Китай. Там даже не случилось ничего вроде бы, просто копались в земле, забивая грязь под ногти, а у нее восторгов было на месяцы вперед. Вот заканчивает уже университет в этой нелепой черной мантии, бросая вверх забавные четырехугольные шапки. И дальше будто по накатанной экспедиция за экспедицией, фотографии разноцветные, покрытые горами, лесами, песками и прочем. Проведешь пальцами по одной, перелистывая страницу – всмотришься в другую. У тебя было энтузиазма хоть отбавляй тогда, Ге, серьезно, стоит только в лицо посмотреть, чтобы это понять — улыбка везде от уха до уха.
Очередные шелестящие страницы, между которых оказалась вложена газетная вырезка с черно-белой фотографией, крупной, с которой на тебя улыбаясь во все свои голубые \фотография черно-белая, а я знаю, помню с репортажей и цветной хроники, что они голубые\ глаза и белозубую вечно какую-то плутовскую авантюрную улыбку Нейтан Дрейк. Сколько она себя помнит в качестве старшеклассницы, на вопрос о кумире, вместо имени какого-то актера или певца на ходой конец называла его имя. Сколько она себя помнит в качестве студентки она преданно следила за любой новостью, мелькавшей о нем в иностранной прессе, делала вырезки из американских газетных статей, вклеивала в альбомы. Как эта фотография оказалась среди твоих личных — загадка, может когда-то вклеить не успела или еще чего. Ге облокотится на спинку дивана, поднимая тонкую газетную сероватую бумагу к свету, сквозь лицо Дрейка будет свет просвечивать и будут читаться буквы на задней стороне.
Для нее он был вечной мотивацией искать, не бояться рисковать, стоять на своем, исследовать, верить в невозможное наконец. Она восхищалась им со всей искренностью преданного поклонника. Он не был археологом или ученым, таких «охотниками за сокровищами» еще называют, но между ними и «расхитителями гробниц» есть большая разница. Первые ничего не рушат, они просто ищут что-то конкретное и умеют разбираться в ценности вещи, не распаляясь ни на что постороннее. А у Дрейка еще и был какой-то особенный «нюх» на такие вещи. Мы называем это «чутьем», которое важно не растерять. Дрейк для Гё – знаменитость на уровне с ее любимым Ричардом Гиром.
Наверное, лицо у меня стало слишком мечтательным, чтобы не заметить \на самом деле это просто ностальгия, честно\, просто так уж вышло, что я задумалась настолько, что не услышала а) как ты меня звал; б) как ты ко мне подошел; в) как ты забираешь у меня эту любопытную газетную статью и смешно хмуришься… нет, это я уже заметила.
— Да, я все еще храню его фотографии, — глядя на его лицо, поводя плечами, будто отгадывая одну мысль за другой, предугадывая все дальнейшее. — Что поделать, если он такой…

http://funkyimg.com/i/2zwMs.gifhttp://funkyimg.com/i/2zwMp.gifhttp://funkyimg.com/i/2zwMo.gif
—… потрясающий! Я жду не дождусь, когда смогу эту книгу прочитать! — взахлеб почти, тычет пальцем в витрину книжного, где среди прочих новинок замечает книгу за авторством Нейтана Фрэнсиса Дрейка, пританцовывая на одном месте, как подросток — берет съезжает на бок. — Он смог найти камень Чинтамани, хотя все считали это легендой, он…
Неконтролируемый восторг, неконтролируемый поток слов вырывается, в который раз перескажет все достижения его, а потом ухватит за рукав, подхватит под локоть, потащит практически насильно к кассе, прихватив уже с собой книгу, прижимая к груди, как сокровище. Вообще-то, Джун на это не подписывался, вы просто должны были пообедать после твоих занятий, а тебе понадобилось в книжный и все закрутилось.
Ге еще в Америке, еще в свои 17 твердила о том, что если есть «идеал», то он должен выглядеть вот как «Нейтан». Слово «Нейтан», кажется еще немного и станет именем нарицательным, обозначающим нечто идеальное. На плазменном телевизоре как на зло промелькнет лицо знакомое, Хе Ге снова остановится, застопорит и его — вот и не дойдешь так до кафе или ресторанчика, если повсюду ее кумир мелькает. Это все из-за последней экспедиции на Мадагаскар.
Единственная неудачная экспедиция Дрейка \фамилия у него определенно говорящая\ была посвящена сокровищам Генри Эвери. Это был единственный случай, когда он потерпел неудачу, а все окончательно решили, что сокровища либо вовсе не существуют, либо же потеряны навсегда. Ге, в отличие от других любителей поглумиться обвинять или разочароваться ни в чем не могла. Все случается и провалы тоже случается. Это только доказывает, что все мы люди, даже ваши кумиры — всего лишь люди.
Ге зависнет перед экраном с какой-то странной блаженной почти улыбкой, всматриваясь в лицо с экрана, в голубые глаза и четкий контур скул.
— Он в таком возрасте смог столько всего сделать и найти… Отодвинься, — когда Джун закрывает весь обзор экрана, бросит недовольный взгляд, попытается отпихнуть, а все это похоже на каких-то упертых подростков, а Ге, между тем уже давно студентка, просто восторги у нее почти всегда как у ребенка. — Я на него хочу посмотреть, я хочу послушать, что он говорит, а тебя я итак каждый день вижу!
Так эгоистично, серьезно, учитывая то время в р о з ь, когда не виделись годами. К хорошему быстро привыкаешь?
Ге возмущается от его «что в нем такого» и «у него нос с горбинкой и губы тонкие», сидя уже в автобусе, когда ее поток слов прерывается. 
— Ты специально? Нет, он все же идеальный. Я ему даже письмо написала. Как поклонник. В его книге есть адрес электронной почты. А что написала… — вновь с улыбкой почти мечтательной, — секрет.


— Отдай, я хочу ее сохранить, — лениво протягивая руки, но не отобрать. — Главное не порви его лицо, пожалуйста, это не вежливо… — прикрывая глаза, откладывая альбом в сторону и потягиваясь, будто ничего такого страшного и не делала и не разглядывала фотографию Дрейка все с тем же выражением лица, что и студенткой будучи.
Молчание, приоткроет глаза таки, слезая неторопливо с дивана, покачнувшись слегка, удерживая за руку, не давая уйти, берет лицо в свои ладони, всматривается.
— Да, я все еще храню его фотографии и да, он все еще потрясающий. Он в свои 40 с небольшим успел увидеть то, что некоторые не могут увидеть за всю жизнь. Да, он находчивый, потому что мог самостоятельно выбираться из таких передряг, из которых одному выбраться живым очень сложно. Я завидую таким смелым людям, как он. И да, он все еще симпатичный, все еще в моем вкусе. Он умный, достаточно решительный, для мужчины самое оно. Им я восхищаюсь, но…
Конечно же Джун тут должно было быть одно большое «но», от которого никуда не уйдешь. Как я могла вообще не сказать это самое «но», глядя тебе в глаза и чувствуя своими ладонями твою теплую кожу. Взгляд глаза в глаза, губы улыбаются, а глаза остаются серьезными. Я ведь серьезно, Джун. — … но люблю-то я тебя. И разве вот он, — руку на живот положит, по телу пройдется тепло. Я просто уверена — не важно сколько там месяцев два или все девять все равно ч у в с т в у е т. — тому не прямое подтверждение? — одна рука все равно касается щеки, прежде чем поцеловать. Да, я наконец научилась целовать тебя первой вот т а к.

Ге прислонится спиной к ближайшему дереву, чувствуя сквозь куртку жесткую кору, продолжая за огнем наблюдать неотрывно, хотя Нейтан и говорил, что посторожит и что ему бодрствовать не привыкать и, правда, от него больше пользы в этом плане — проблем с меткостью у него не наблюдается. Приложит руку к животу, поглаживая, успокаивая то ли себя, то ли ребенка еще не родившегося, еще слишком маленького, похожего на снимках скорее на рыбку, чем на человека. 
— Да, знаю, не папа, но давай подождем.
Мне легче говорить во множественном числе, я хотя бы не чувствую себя настолько одиноко. Шмыгнет носом приговаривая: «Все нормально».
— У нас все будет хорошо, мы сможем подрасти здоровыми и невредимыми, так Малыш?
Вжимаясь еще сильнее, подтягивая колени к груди. Джинсы грязные и мокрые, Нейтан скинул куртку.
«Вот поэтому сложно с вами — такое чувство я тут в положении». Ему хоть бы хны, даже шутить умудряется. А ей и правда нельзя на голой земле сидеть и уж тем более засыпать вот так.
Кто же мог тогда знать, качаясь в хмельном, звенящем и невыразимо теплом мирке, что не бывает ничего случайного. И мои лекции с этими сокровищами наперевес. И эта фотография случайно выпавшая из альбома. Это просто череда роковых совпадений, на которые я не обратила внимание.   
Джун, знаешь, мне стыдно. Однообразие? Глупость. Неужели я на какой-то момент позволила привыкнуть к тому, что всегда будет вот т а к. Привыкнуть… к тебе? Какая глупость, какая я глупая, Джун. Ну и что с того, что я видела тебя каждый день? Я поняла – нет, завтрашний день нам никто не обещал. Я хочу повторять как заведенная, что все бы отдала, чтобы увидеть тебя. Я на какой-то момент перестала дорожить моментом и мне понадобились приключения и ветер в волосах?
Ты был самым правильным моментом моей жизни.
Нужно было всегда обнимать тебя так, будто это последний раз и последний шанс.
Нужно было всегда любить так, будто скоро потеряю.
Нельзя принимать тебя как должное.
И поэтому мне и нужно вернуться с этим осознанием. Нам нужно вернуться.
Когда говорю «нам» становится не так страшно. Я не имею права бояться и сомневаться.
Не сейчас.

Я никогда не думала, что началом нашего конца станет звонок от Тэ Хи, когда я зависла в отделе с детской одеждой, с умилением каким-то разглядывая крошечные пинетки, носочки, шапочки. Все будто кукольное, руки сами собой тянутся — это наверное эффект «интересного положения» сказывается не иначе. 
— У меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться…
Обычно так начинаются захватывающие дух истории, а не рок судьбы.
— У берегов Картахены нашли обломки «Сан Хосе». И корабельные записи Эвери.
— Что?... Подожди, что?!   
А я ведь зарекалась, что больше никогда в жизни. Что и так справлюсь, что мне итак хорошо \на самом деле так и было, но я стала слишком жадной\.
— Тэ, не телефонный разговор и еще…
— Я бы не предлагала это все тебе, но профессор Чхве сказал, что ты хочешь защититься таки. И еще одно — имя Нейтан Дрейк тебе что-нибудь говорит? Если да, я советую подумать над тем, что я тебе скажу…

Ге вытаскивает из под кровати чемодан синий, большой на четырех колесиках — такие удобнее вести, не нужно если что лишний раз напрягаться, разве что, когда нужно перетащить чемодан через бордюр или затащить на эскалатор \и то только в аэропорту\. Вытаскивает последний в гостиную — здесь места больше, в спальне как то не с руки, к тому же и вещи уже сюда вытащили практически все. Снова похоже будто переезжаешь, только на этот раз твое молчаливое отсутствие в квартире все же будет заметнее, потому что тебя действительно в ней не будет.
Аккуратно встряхнешь в руках джинсы, выставишь перед собой несколько удобных пар обуви \в таких экспедициях удобная обувь наше все\. На заднем фоне играет какой-то ОСТ из какой-то дорамы, которую крутят по телевизору. Бросит быстрый взгляд на него, на телевизор и обратно к чемодану. Переключит канал, а потом еще раз и еще раз, а потом снова вернется на канал с дорамой.
— Я знаю, что ты не в восторге от этой поездки, знаю, — Ге вздыхает, складывая в чемодан первую футболку.
Ты обычно не собираешься в последний день, пусть и составила план и список за неделю и все было готово давным-давно все равно собираешься именно сегодня вечером, а завтра уже самолет. — Но ты ведь знаешь, что это отличная возможность. Это международная коллаборация между известными археологами. Нейтан Дрейк не станет ввязываться в авантюры. И да, конечно же я рада, что я смогу его лично увидеть! И даже сама цель — сокровища Эвери представляют очень большую ценность, да нет, они даже бесценны, — еще пара вещей в чемодан, искоса поглядывает на него, проверяя слушает или нет. — И потом я не собираюсь делать ничего сложного, я еду туда, чтобы собрать материал для научной работы, может смогу защитить диссертацию… Возможно все время просижу за письменным столом, собирая все то, что они там будут искать и исследовать — ничего страшного! Пока они будут идти по своему маршруту я буду статично сидеть в лагере. И в маршруте нет ничего страшного — какое-то время мы будем непосредственно в Картахене, посмотрим что с найденными обломками и какие записи уцелели. Потом наземным транспортом  до Вильявенсио — это не такой большой городок по сравнению со столицами, но зато вплотную к джунглям оттуда уже будем непосредственно двигаться по джунглям. А я скорее всего буду сидеть в палатках и… не так уж это и интересно, но я хочу хотя бы прикоснуться. От  Вильявенсио в джунглях есть пара деревушек местных, занимающихся скотоводством и собирательством, скорее всего будем у них устраивать перевалочные пункты. У одной есть название забавное «Пескадо» - рыба. Наверное все из-за реки, она тут рядом прямо. Все зависит от того, что мы найдем в обломках обнаруженных «Сан Хосе». В районе, — развернет карту, где уже отметила примерный маршрут красным фломастером \я просто люблю все систематизировать — так ведь гораздо удобнее, кто же мог знать, что это очень важным окажется — я бы целый план нарисовала в подробностях\. — да вот здесь. Здесь была раньше тюрьма. Сейчас там конечно джунгли, но что-то должно было сохраниться. Может быть это было последним местом, в котором Эвери видели живым. В котором его вообще видели. Тюрьма Альто Пасадо. «Последняя Вершина». А дальше видно будет в этом деле нельзя знать все наверняка, никогда не знаешь, что ты в итоге найдешь…   
Ге будто читает лекцию, Ге будто бесконечно уговаривает и себя и его заодно. Ге расписывает местные достопримечательности, постоянно доказывая, что «это стоит того» и «что все будет нормально». 
— Колумбия это же не Африка. Да, я знаю о гражданской войне, я знаю. Но она там продолжается с 1964 – ого, это чем-то напоминает наши отношения с Северной Кореей. Мы же еще живы? Давай не будем думать ни о чем страшном, мм? Я ведь до этого всего ездила по разным странам. И никто так не переживал.
И ты не была в положении.
— И Картахена не последний город, в конце концов. Сувениры привезу, — шутит, пытается по крайней мере.
Еще вещи, вещи потеплее, она достаточно опытная в таких вещах и знает, что нужно брать с собой в тропики. Аптечка, собранная заранее. Едой стоит закупать уже непосредственно по прибытию на место, да и все должно быть в этом плане схвачено.
От вещей в какой-то момент в глазах зарябит, когда в очередной раз пройдется по списку.
— Отлично, все вроде собрала. Документы в ручную кладь.
Закрывает чемодан, застегивает, будто ставит какую-то точку во всей этой истории. И как-то протяжно-звонко прозвучит, даже несмотря на работающий телевизор. Поставит чемодан на колесики, откатывая в коридор.
Сядешь на диван рядом, посмотришь на экран — да вроде ничего интересного. Еще один тихий вздох. Нет, так не пойдет. Ей уже завтра уезжать, уезжать нужно с легким сердцем как минимум. А что это…
Это принято называть предчувствием, но я закопала его глубоко-глубоко. Я так хотела… поехать.
— Ты что-нибудь понимаешь, мы же ни одной серии не смотрели. Это же какая-нибудь 50-я серия, такие дорамы всегда долгие, а эти двое на самом деле наверняка не брат и сестра, а вот этот он наверняка незаконнорожденный наследник, —  пожимает плечами. — Моя подруга сценаристка, чего ты хочешь.
Ге посидит молча, будет сосредоточенно разглядывать собственные ногти, бесцветным лаком накрашенные. Оттянет водолазку полосатую – этикетка неприятно натирает шею надо будет этикетку срезать. Волосы помыла еще до сборов, а теперь они пушатся,  щекочут. В носу засвербит от запаха малины и меда. Захочется чихнуть, но сдержится предусмотрительно.
Когда мы так близко – это иногда действительно невозможно.
Движение, рывок, оказывается близко, настойчиво, снова обхватит лицо руками, разворачивая к себе.
— Что настолько интересно? Даже интереснее, чем я? А кто будет меня провожать? — подтягиваясь еще ближе и выдыхая практически в губы. — Так я? — скользя губами по щеке, от виска начиная. — …или телевизор? — находя краешек губ и только потом сами губы.
И кажется, ответ очевиден.
Уже привычное чувство электричества по телу пробегает, отдается в затылке искрами, отдается в животе тяжестью. И все как обычно отзывается, отзывается каждый раз, пусть и первая начала и г р а т ь, но как обычно слишком быстро становится не до игр. И если раньше, еще в самом начале переживала можно\нельзя, то сейчас уже не с т р а ш н о. И так легко увлекается, наклоняется вперед, покачивается слегка, а ты не дашь оторваться, покачнуться назад, потому что у нас может быть только в п е р е д, поддерживая рукой под спину. Ге тянется, рука на затылке, лбом касается лба и отрывается. Выдох шумный. С октября прошло три месяца с небольшим, а ты до сих пор забываешь дышать каждый раз. И отрываясь, не давая поцеловать себя снова, удерживая, палец к губам прикладывая.
— Тогда не переживай, обещай мне не переживать, все будет хорошо… — дыхание становится тяжелее. — Я должна улетать с легким сердцем, нет? — проведет кончиками пальцами по лбу, едва касаясь.
А сдерживаться все тяжелее на самом деле. — А если я потеряюсь… — пауза, губы улыбаются, ты сейчас думаешь уже совсем не о своей командировке ближайшей, нет. —… я оставлю тебе карту и ты меня найдешь. Это же твоя работа. Так… найди меня.
Н а й д и меня.
С п а с и меня.
Я не знала, что действительно понадобится. 
Выдыхая томно, тяжело, тяжко. Несмотря на то, что он так близко, так мучительно близко, все равно недостаточно, никогда не будет достаточно.  Мало, капля, всего ничего, ни о чем. Оставляя поцелуи на подбородке, спускаясь к шее и только потом снова к губам, чувствуя как постепенно инициативу теряет, снова растворяется, теряясь. Вместе с собой теряет и свою голову, пытаясь собрать крупицы разума, пытаясь растянуть мгновение на вечность. Почему у нас всегда остается только одна ночь и постоянно хватаемся за ее остатки. Пусть сейчас и вечер — этого тоже м а л о. В попытках растянуть, оторвешься снова медленно, грудная клетка опадает, по пояснице бегают мурашки там, где рука все еще поддерживает. Скрипнет диван. Нашарят руками пульт от телевизора — выключат.
— Легко запомнить… наш путь. Повторяй за мной, Картахена – Вильявенсио – Пескадо - Альто Пасадо… — и на каждом пункте делает остановку, на каждом пункте целует, поцелуи забывчиво-влажные.
Картахена . . .
Вильявенсио . . . 
Пескадо . . . 
Альто Пасадо…
Это похоже на какую-то молитву, которую произносят губы горячими ставшие мгновенно.
— Молодец… материал будем считать усвоен, — а верхняя губа коснется его.  — Зачёт… — последняя кнопка нажата, последние ворота сдерживающие открыты.
Я честно не знаю, зачем решила еще раз каждую остановку обозначить, да еще и таким способом, но просто захотелось как-то успокоить и ничего лучше не придумалось. Захотелось успокоить и убедить в этом своем «всё хорошо». А потом уже вообще расхотелось что либо… кроме.
Я люблю тебя, слышишь?
Оказывается на руках, в руках, снова комната теряется в звездах и сквозь эти звезды почувствует как отрывается от дивана, оказывается где-то между небом и землей снова, в который уже раз. В твоем положении приходится забывать о таком понятии как алкоголь, но каждый раз пьянеешь от одного только запаха его кожи, утыкаясь носом в щеку, чувствуя ногами твердую поверхность под ногами, как только оказываясь предположительно \я ни в чем не уверена, мне вообще постоянно кажется, что я где-то в другой туманности, может быть в Андромеде, а может быть какой-то известной только нам одним\. Квартиру свою мы знаем наизусть, а в гостиной даже свет забыли выключить, вообще обо всем забыли.
Меня же надо… проводить.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2zwMJ.gif[/float]Утыкаясь затылком в закрытую наглухо дверь \будто ты боишься что я сбежать могу или исчезнуть, нет, уезжать мне только завтра, уже завтра…\ руки на плечах, руки на спине, руки везде, вечер утекает сквозь пальцы, скользит по закрытым глазам, плавно перетекает в ночь. Вечер просачивается сквозь кожу, когда его руки край водолазки подцепят, когда пробегутся по позвоночнику и она почувствует настолько ярко, что задрожит совсем как в первый раз, вздрогнет, по телу прокатится волна, завибрирует, прикусывая губу \какая-то дурная привычка\. Выгнешься, разрешая целовать свою шею, покрывать поцелуями поспешными, пылкими  лицо, веки, лоб, снова находя губы, прижимаясь ближе, будто желая запомнить именно вот эту ночь навсегда. Руки за шеей сцеплены, Ге все еще держится на ногах каким-то образом, хочется в какой-то момент упасть попросту, потому что ноги не держат… снова. Не дает, пусть спасение от прямого падения близко —  спальня будто специально… маленькая.
Не заметишь, как смахнешь рукой в порыве с тумбочки зеркальце. Разобьется. Треснет. Не заметишь, а это ведь к несчастью.
Не заметишь. 
Руками по предплечью, стягивая сначала пиджак, а потом по какой-то инерции, по какому-то о щ у щ е н и е, даже в темноте спальни находя пуговицы на рубашке.
Волна за волной,  разряд за разрядом, вдыхая судорожно, подрагивая, ощущая всем существом твой запах, запах твоей туалетной воды, твоего геля для душа, который все еще сводит с ума и будет сводить с ума дальше — не важно сколько времени пройдет три месяца или три года. Или тридцать лет.
Есть вечные вопросы.
Отчего на рубашках так иногда бессовестно много пуговиц и почему все водолазки так тяжело снимаются через голову?
Мы целуемся как сумасшедшие. Словно от этого зависят наши жизни. Язык скользит по моему рту, нежно, но требовательно. И в этих поцелуев опять таешь. Топишься. Самовольно.
Матрас скрипнет  тихонько, а она наконец почувствует мягкую опору. Кружит, вертит, осыпается на кожу звездопад поцелуев порывистых, но таких нежных, таких е г о, что невольно совершенно улыбнешься сквозь это волшебство ночное, которое появляется постоянно и с каждым разом все сильнее, все ярче. А в последнее время становишься еще более чувствительней и желания сильнее становятся несмотря ни на что. Оторвавшись на миг вдохнул, коснулся еще, короткими, быстрыми  как мазок художника  прикосновениями.  Снова и снова чувствуя, как оживают  от прилива горячей крови, пробуждающимся чувством ее губы. Охватывая их своими губами она чувствовала как ее губы становятся упругими, горячими.
По грудной клетке, по груди чувствительной поцелуи летают один чувственней другого, с губ слетает вздох за вздохом, которые тоже находит, которые тоже целует. Контроля над руками нет, нет уже давно, как только ее касаются спины, удерживаются за плечи.  Дорожкой быстрых поцелуев убегает вниз, заставляя судорожно выдохнуть, закрыть глаза, увидеть вспышку под опущенными веками. Почувствуешь поцелуй на животе, пока еще плоском, по которому еще ничего не заметно. Но мы-то все знаем.
Ты знаешь, Малыш, просто твои будущее родители очень любят друг друга. До безумия, до дрожи и иногда до боли. Наверное, «слишком любить» — это плохо. Потому что потом становится очень больно, если потеряешь не дай боже. С другой стороны, если любить не до конца, если любить не до пламени опаляющего — разве это любовь? Это неполноценное чувство. Если любить — то до последнего глотка, вздоха и желания неприкрытого ничем.
В который раз хотелось попробовать вкус любви, полной грудью вдохнуть ее аромат, погрузиться в нее до головокружения.
Осторожно. Бережно. Немного иначе, немного не как до того, как узнали, что будут жизнь на троих делить. До невообразимости нежности, которая через края выливается. Поцелуи похожие на прикосновения лепестков вишневых к кожи снова найдет ее родинку на шее, а руки под спину, на талии \пока я все еще в весе не набирала особенно\, поднимутся чуть выше, отсчитывающие ребра и снова ниже.
Спешка первая сменяется размеренностью — несмотря на то, что Ге прошепчет губами мягко: «Все х о р о ш о», подразумевая, что «можно», все равно осторожно, постоянно и неизменно боясь навредить той самой хрупкой жизни, зародившейся внутри пару месяцев назад.
А меня всегда будоражит одна мысль, что у меня есть\будет частичка т е б я. Я готова каждым дюймом своей кожи раствориться в тебе. Мои вены дрожат, а сердце грохочет. И каждое твое прикосновение невероятно желанное, а в последнее время желанное и помноженное на двоих. Его руки везде, а я хочу еще ближе, ближе, ближе, скользя руками по спине.
Это наша особенная, нежная страсть. Если такое возможно вообще. Она обнимала прижимаясь, лаская его широкую сильную спину, стараясь слиться с ним в одно целое, желая  раствориться в его сильном и таком нежном, желанном теле. Отдаваясь настолько сильно, как никогда до этого. Быть может потому что уже завтра чей-то самолет в воздух поднимется, быть может потому что уже в этом туманном и холодном завтра мы попрощаемся, увы. Нет, не так.
Мы скажем «до свидания».
Ненавижу прощаться.
Хочу целовать твои губы, нежно лаская и вбирая их своими нежными и припухлыми от поцелуев. Губы, вкус которых  оставляет во рту послевкусие того, о  мысли  о котором приводят в трепет  тело, а душу заставляют трепетать от восторга  и предвкушения. Хочу целовать твою шею, тоже родинки находить.  Хочу почувствовать биение  твоего сердца, передаваемое током крови,  совершающей свой беспрерывный, непрекращающийся бег по артериям жизни. Хочу вдыхать аромат  твоей   кожи с легким запахом туалетной воды с древесными оттенками. Аромат, от которого разваливается сонм мыслей, только одна присутствует, заставляя трепетать от сознания – мой.
И губы сами собой вторят это, когда уже никаких границ нет, когда взлетаете и не падаете, когда сливаетесь в одно целое, становясь кусочками одного паззла, показывая друг другу миры и вселенные.
— Мой. 
И чувство еще одно рождается горячее и страстное чувство, которое заполняло и поглощало  сознание. Они оба чувствовали этот трепет, страстную самоотдачу тел,  прижимающихся, сплетающихся в объятьях друг друга. Они дарят  наслаждение,  поднимают в бескрайнюю синь неба, в самые глубины космоса, заставляя сжиматься сердце в сладком томлении полета. Губы открытые в распахнутом крике  зова на  жертвенность и вечность. На вечность, поделенную на двоих.
Края звездной бездны сомкнулись, дышать н е ч е м.  Слезинка, скользнув по пылающей румянцем  щеке, сорвалась и исчезла в складках постельного белья. Рубиконы пройдены, а ты все равно тянешься, поцелуешь в переносицу, устало глаза прикрывая, все еще продолжая держаться, потому что иначе… разобьешься неумолимо. 
И как с тобой можно расстаться?
И как с тобой прощаться, скажи мне?
Какой же сильной нужно быть….
…для этого.

Ге щекой по его груди поводит, волосы растрепанные  к а к   о б ы ч н о, а часы отсчитывают ритм времени неумолимого. «Не опоздать бы на самолет завтра с утра». Ресницы длинные защекочут кожу, уткнешься носом, лицо пряча на какое-то время, а потом голову набок укладывая, обхватывая, просовывая руки под поясницу, целуя в грудь невесомо. Взгляд скользит по знакомой комнате, по знакомым светлым, покрытым ночными сумерками комнате. Скользнет к окну, где ночь сияет звездами стылыми и немногочисленными, где наступает неумолимое завтра и твой отъезд, который вроде бы и хотела, предвкушая все с каким-то неясным трепетом. А теперь, когда все так запредельно близко… невыносимо.
— Так что тебе привести, мм? — ладонью по щеке, всматриваясь внимательно, будто желая запомнить до малейшей подробности \будто я итак не знаю всего\, до малейшей черточки. — Там должны быть футбольные клубы, я могу привести оттуда кепку. Ты ведь любишь, — голос глохнет, надо бы засыпать, а ты все не можешь уснуть. Никак.
— Ты же не будешь сильно скучать… по нам? Не скучай, я все равно вернусь раньше остальных, моя работа там по большей части теоретическая… Все будет хорошо… — тише, прикрывая глаза на мгновение.
Секунда.
Вторая.
Третья.
— Джун?...
Переплетая свои пальцы с его.
— Джун?...
Вроде бы спрашивая, но не задавая вопрос до конца, прикасаясь губами к плечу и  з а м и р а я.
— Джун?...
Прижимаясь еще ближе, подтягиваясь на подушке и оказываясь в непосредственной близости от лица.
И заканчиваешь наконец предложение свое, отвечая на вопросительный взгляд:
— Я просто хотела сказать, что люблю тебя.
«Я читала твое: «Ты можешь не уезжать?» в каждом прикосновение губ, в каждом взгляде и движении. Я читала твое: «Останься», вспоминала отчего-то себя и становилось неуютно, отчего я сильнее куталась в одеяло, желая провалиться в тишину февральской ночи окончательно».

[float=left]http://funkyimg.com/i/2zwMr.gif[/float]Мне снился один и тот же сон уже который день. Я просыпалась каждый раз, судорожной нетвердой рукой одеяло сжимая, а на лбу выступали капли холодного пота. Я задыхалась в этом сне, на языке чувствовалось что-то соленое, а кто-то кричал что-то о: "Крушении". Но я слышала плохо, каждый раз не могла встать, потому что каждый раз кто-то сбивал с ног, не давая подняться, каждый раз слышался над ухом детский плач или женский крик. Но самое страшное было не это, не мокрая одежда, тянущая к земле, не разрывы над головой и предупредительный выстрелы в воздух.
В этом сне я раз за разом отпускала твою руку.
Я теряла тебя в каждом своем сне, просыпалась, хныкала как ребенок.
И в ушах стояло это странным набатом: "Сначала женщины и дети".
Женщины и дети.
Ге просыпается, в панике практически, нащупывает руку. Жмется, будто испуганный ребенок. 
— Почему мне снится один и тот жен сон, Джун? Что это за сон?... - находясь между гранями сна и реальности, но продолжая бормотать свое "почему" через каждое слово, глаза не открывая, но болезненно хмурясь.
В ушах всегда звенит после него, руки после этих кошмаров холодные.
Мне же так давно не снились кошмары, Джун...

 
[float=right]http://funkyimg.com/i/2zzxa.gif[/float]Аэропорт шумит, аэропорт вечно такое чувство переполнен людьми вне зависимости от времени суток. Встречи. Расставания. Чье-то «до свидание» сказанное в высокие железные своды, чей-то самолет, увозящий чье-то сердце п р о ч ь. Или же наоборот чьи-то смелые ожидания, мечты, стремления, предвкушение новых встреч и впечатлений. Кто-то радостный, улыбается, нетерпеливо пританцовывает на месте, когда смотрит на табло электронное сразу после сдачи сумок в багаж.
Разделительная черта, Джун.
Не знала, что утро может наступить так быстро, но мы, к слову сказать даже не опоздали. Может потому что я так плохо спала…
Ге придерживает рюкзак за лямки, пьет молочный коктейль из трубочки \кофе все еще нежелательно, а коктейлю пришлось дать остыть, превратившись в совершенно теплую сладкую массу\. Иногда посматривает на наручные часы, а рюкзак постоянно с плеч спадает.
— Мне пора, наверное, еще на таможне стоять… — неуверенно, кивая на табло, всматриваясь в строчку со своим  рейсом. — Давай, обними меня и…
Отпусти меня.   
Отпусти меня с улыбкой, у меня странное предчувствие, я так не хочу.       
Обнимает, обнимает неожиданно крепко даже для нее, стаканчик с недопитым коктейлем дрожит в руке.           
— Не заработайся, понял? И если вздумаешь заболеть и не пойти к доктору я ужасно расстроюсь, а мне сейчас это вредно, мне полезны только положительные эмоции, ты ведь знаешь?
Все равно не отпускает, а она продолжает говорить, стоя как в землю вкопанная.
— Как раз успеешь починить обогреватель, пока меня не будет. Заедешь к моим родителям, нужно будет помочь с заготовками, они ждут…
И только крепче в объятиях сжимает, кажется грудная клетка вот-вот разорвется, затрещав предварительно. И Ге почему-то заражается этим настроением, и почему-то тоже хмурит брови, кладет подбородок на плечо. Не отстраниться. Ни вздохнуть. Кто-то должен отпустить первым.
— Говорят, долгие прощание к несчастью. Ты же помнишь, что я говорила? Картахена – Вильявенсио – Пескадо - Альто Пасадо, — пристально всматриваясь в глаза, отрываясь, сжимая плечи в руках, а потом… Отходя на несколько шагов.— Я вернусь через две недели.  Может быть даже раньше. Не скучай!
Еще один шаг спиной вперед в пространство какое-то пустое, которое рукой нашарить даже не можешь. Еще один шаг в это п у с т о т у, когда улыбнешься широко и помашешь рукой на… кажется на прощание.
— Иди первым! Почему вообще всегда ты! Давай, — продолжая идти спиной вперед, продолжая обращать на себя внимания случайных прохожих, продолжая неотрывно следить за ним, а он не уходит. Упрямый. Мой упрямый Джун. — Не забудь наш маршрут, если надумаешь прилететь в гости! Я позвоню, как только приземлюсь!
Я буду скучать…
Приземлюсь… И не оторвусь от земли.
Если бы только знала.
Я бы не уезжала. Не делала шаг назад.
Не отпускала бы.
Первой.
Я люблю тебя, ну! — покажешь сердечко над головой и… наконец отвернешься.
Обратный отсчет пошел.

Ге проснется рано утро, встрепанная, растревоженная этим утром, растревоженная пением птиц и холодной прозрачной каплей, упавшей на лицо. Еще только сумерки предрассветные, ты в лучше случае спала около двух часов. Почувствуешь тяжесть чужой руки на плече — Нейтан, держащий за хвост, вниз головой, какую-то птицу.
Украденное ружье. Украденные патроны. Украденная у смерти жизнь.
Когда нужно выжить становишься не до принципов, а Дрейк ими вообще никогда не отличался, зато выживал, задорно челку со лба откинет, стреляя сине-голубыми глазами поверх твоей головы. Протянет руку, поднимет с влажной земли, забирая свою куртку с плеч.
— Что приключения рядом? Интересно спасет ли Бог наши задницы, а лучше бы спас задницы тех, кто нас в эту задницу засунул. Ладно, выберемся. Устроим воскресение из мертвых. Люблю сюрпризы. И воскресные праздники.
Ге слабо улыбнется, а потом снова посерьезнеет, стараясь соображать более или менее здраво. Если верить личному навигатору Дрейка, который в нем запрограммирован они должны дойти до устья реки уже ко второй половине дня \если идти не останавливаясь\, а там  можно добраться и до Пескадо. Нейтан говорит что-то о порогах и о том, что это не самый безопасный, пусть и быстрый путь.
Упрямо мотаешь головой.
Не могу медлить.
Просто, когда мы так торопились спастись из одной ловушки мы не знали, что попадем в другую.

Ты знаешь, Джун… Если бы мы только могли видеть будущее. Мы бы не отпускали так легко и слова прощания, возможно были бы совсем другие. Мы бы еще раз с бесконечной силой вторили о своей любви, мы бы говорили то самое главное, что лежало на сердце.  Мы бы пели свои песни о любви, мы бы не боялись о них петь. Если бы мы только знали будущее, а не просто его предчувствовали наши прощания были бы другими. Мы бы ни о чем не жалели.
Кроме того, что вообще…
Попрощались.

+1

3

Подкрадывается тихо, приоткрывает дверь, звонкий смех разливается щекотно. Покачав головой, заходит, тянет молнию чёрной куртки вниз, осматривается. Три чемодана посреди номера, сложенные, дорожные сумки на диване, недопитый зелёный чай в белой чашке и свежая газета, оставленная стороной с последними новостями. Хохот из комнаты громкий, а губы расплываются в улыбке, как и приятное чувство в груди — родители такие родные, такие тёплые, незаменимые. Признайся, не хочешь отпускать. Не хочешь видеть эти чемоданы и забитые вещами, сумки.
– О, господин Сон . . .   
– Тшш, – палец к своим губам, оборачивается резко, хмуря брови.   
– Простите, я за вещами, машина ждёт, – парнишка невысокий, мелкий, но ловкий малый, вероятно, его очень удобно брать с собой в любую точку мира и пожелания к зарплате довольно скромные.   
– Не называй меня так, просто . . . Д ж у н, забирай, конечно, – отходит, словив на мысли что встал стеной перед чемоданами, будто отдавать не хотел и собирался всерьёз, не отпускать. Дверь едва слышно закрывается, а из комнаты мама выходит в чёрном платье чуть ниже колен, поправляя серебряные серёжки.   
– Твой отец до сих пор не научился надевать бижутерию, безнадёжный. 
– Такое чувство, будто у вас медовый месяц, – даже наигранно возмутиться не выходит, лишь кривая усмешка, а потом добродушная улыбка. Лукавый взгляд сверкает, кажется ярче все её украшений — неловко, когда так смотрят, с каким-то подозрением.   
– Это у тебя сейчас романтика, погоди, начнётся семейная жизнь и к нашему возрасту ты всё поймёшь. Дорогой, я оставлю вас, ты хотел с ним поговорить, – аромат духов свежий, восточный цветочный, касается носа — сдерживается едва, чтобы не чихнуть, а мама недовольно хмурится на мгновение.   
– Перегнула? Правда? – принюхивается. 
– Всё в порядке мам, иди, – нос краснеет, улыбается смущённо как-то.   
– Здесь отличный кофе между прочим, для утра самое то. Дорогой, самолёт в три, поспеши. 
Отец застёгивает последнюю пуговицу серой рубашки, запонки золотистые — выглядит чрезвычайно важно, когда поднимает голову, смотря на своё отражение в зеркале.   
– Пап, – словно ребёнок, раскрывает объятья, а потом первый обнимает крепко, зажмуриваясь. Запах отца неповторимый, единственный и родной, запах, который увы, не сохранился. Так уж вышло, ты никогда не сохранял запах своих родителей. Сам по себе.  
– Вам правда пора? Может останетесь? Ещё на недельку?   
– Не получится, сынок, мама каждый вечер и ночь не давала мне спать со своими 'а вдруг мой заместитель не справится', невозможно. Да и я должен вернуться на свой пост. Однако, Джун, сынок, – разворачивается лицом, опускает руки на плечи, сжимает сильно. А потом одна соскальзывает, вынимает конверт из пиджака.   
– Это мой подарок, личный. Деньги нужны всегда, ты же знаешь, постоянные потребности в семье. Вы можете переехать в квартиру получше и вам хватит, думаю, на год, или съездить в отпуск на эти деньги. А можешь оставить на чёрный день, хотя, ты же знаешь, мы всегда поможем, чёрного дня быть не может. Возьми же.  Подумай, а если . . . вдруг, дети, дети — это очень затратно. Детям нужно . . .   
– Я не буду это брать, – перебивает мягко радостного отчего-то, отца, смотрит сияющими отчего-то, глазами. От пелены предательских слёз? Серьёзно? Ладони превращаются в крепкие кулаки, а сам старается у л ы б а т ь с я.   
– Почему?   
– Не уговаривай меня, ты знаешь, я не хочу принимать такие подарки. Мне достаточно того, что вы приехали чуть раньше и уезжаете чуть позже, а не в день свадьбы. Спасибо.  
– За кого ты нас принимаешь, Джун? –  голос внезапно не родной, грубеет, проскальзывает разочарование и какая-то обида в глазах.   
– О чём ты? Мы же говорили об этом . . .   
– Ты ни капли не уважаешь меня? Нас. Ты не уважаешь своих родителей вовсе.   
– Пап, что ты имеешь в виду? – дрожишь вместе с голосом, так не вовремя, на грани срыва.  – А ты уважаешь? Уважаешь моё решение самостоятельно заботиться о себе и своей семье? Я же просил, говорил, не один раз, пожалуйста, что угодно только не вынуждай меня брать деньги из твоих рук. Зачем ты это делаешь?   
– Это нормально! Давать деньги своим детям, нормально.   
– Не в нашей ситуации.   
– Да! Мы хотим искупить свою вину за прошлое, ты прав. Меня и маму до сих пор грызёт совесть за то, что мы не дали тебе самое необходимое в детстве. Мы хотим хотя бы сейчас стать родителями . . . настоящими . . .   
– Какое мне дело до этого? Я не ваша совесть, я вас не грызу, дав мне это легче не станет, лучше разберись со своей совестью. Почему . . . мне приходится до сих пор терпеть всё это? Детства было достаточно, я не ничего не хочу знать о твоей совести. Я не хочу решать твои проблемы. Разберись сам, – срывается, а потом оседает, постепенно падает, падает и разбивается где-то очень больно, до сиплого, тихого голоса. Лицо дрогнет, развернётся к двери, около которой мама застыла в недоумении, со слезами, блестящими в глазах.   
– Я никогда не просил вас о помощи, и не буду просить. Я привык справляться со всем в одиночку, мне нравится, меня устраивает. Мне не нужна ваша помощь, – застынет в сковывающем, неловком молчании на минуту, опуская голову. 
– Хорошего полёта, – дверь хлопнет громко, а он невзначай, не замечая даже.   
– Говорила ведь, плохая идея деньги ему дарить, упёртый сынок.   
– Всё нормально, за то я знаю, какие отношения нас связывают на самом деле. Это его решение, пусть оно останется неизменным.


Ты будешь отвечать за каждое действие, за каждый взгляд, за каждое слово, Джун. 

03.02.2014 

Когда закончить смену 'хозяйственный муж' ты решаешь непосредственно сам, постоянно поглядывая на часы. Мелкие задачи, кажется бесконечны, и это ещё называют бытом — починить смеситель, трубу из которой вытекает вода, или окно, в котором невидимая трещина, но холодок пробирается. Теперь ты вдвойне беспокоишься о том, чтобы в квартире было уютно и комфортно, чтобы неполадок вовсе не находилось и её не поджидали неожиданности вроде хлынувшего фонтаном крана на кухне.   
«Не поверишь, Хун, смеситель отлетел прямо к потолку, я еле собрал всю воду с кухни»
«Сочувствую»
«И главное, почему я должен ремонтировать всё за свои деньги? Мы же снимаем эту квартиру!» 
«Сочувствую вдвойне. У кого-то началась семейная жизнь»
А потом тебя вызывают на какое-то экстренное, срочное совещание и приходится оставить на кухне свой почти творческий беспорядок, из разных инструментов и пластмассовых бутылок со смазочным маслом [не дай боже опрокинуть, разлить]. В части задержат, попросят помочь механику, а твой взгляд чрезвычайно недовольный, кричащий мне пора
«Потому что нужно купить гаечный ключ меньшего размера и забрать жену. Как вы предлагает всё успеть?!»
И после сверкающий досадой глаз, после повышенного тона на тебя смотрят понимающе, отпускают и ты доволен, потому что именно в этот момент звенит будильник на телефоне. Ты поставил его, чтобы вовремя выехать и не опоздать. Машину паркуешь у края тротуара, пройдёшься по улице на десять метров вперёд, заходишь в магазин сантехники и осматриваешься с весьма важно-серьёзным видом.
«Этот заржавеет быстро, этот кривой какой-то, у вас есть нормальные ключи?»
Выходишь с пакетом в руках, лампочки заодно купил чтобы поменять этим вечером, старые, кажется тусклые и слишком жёлтые. Интересное положение всё-таки тебя касается в какой-то мере, или даже в огромной, потому что тебе хочется, тебе просто необходимо сделать всё и д е а л ь н о. Дабы они чувствовали себя х о р о ш о дома. Тёплые мысли всегда согревают, особенно в стылые дни ноября, как сейчас, ветер бьёт в лицо, а ты улыбаешься от разливающейся теплоты. Подходишь к машине, останавливаешься, ловя в нескольких метрах купы бледно-голубых и белых воздушных шаров. Любопытство, Джун, любопытство. Подходишь ближе, девушка протягивает листовку, а перед тобой сегодня открывший свои двери, магазин для мам и малышей до пяти лет. Смотришь на рекламку в руках, снова невольно улыбаешься во всю ширь лица, благодарно киваешь, и всё же, оборачиваешься пару раз, кидая взгляд на красиво оформленную витрину, в нежном, голубом снегу и витражах с серебряными шарами. А ещё там стояла симпатичная коляска молочно-голубого цвета с какими-то милыми, тонкими рюшами. Ты сам меняешься, ты не замечаешь, но другие вполне, другие ещё не догадываются, что это лишь начало — маленькие, совсем крохотные цветочки. Потому что быть отцом — это особая ответственность. Быть отцом — это чудесно. Хотя, всего лишь восьмая неделя, хотя всё только начинается, но тебе уже н р а в и т с я. 

Коридоры большие и пустые, шаги расходятся эхом по углам. Расстёгивает пальто — прохладно, а она говорила, что в здании тепло. Покачивает головой, тянет руку к двери — ошибка. Улыбается как-то невинно преподавателю, видимо, сидящему за столом со студентом и доказывающему что-то очень усердно. На мгновение жаль того студента, сжавшегося в перепуганный комок. Сосредоточено ищет правильную аудиторию, на второй раз попадает, улыбается широко и радостно, видя её наконец. Да, Гё, я соскучился. Я безумно соскучился по вам. Хмурится, когда она шутит. Пора привыкнуть, честное слово. Но для тебя всё это слишком серьёзно. Выпрямляет спину, напуская на себя довольный вид. Мы все твои. За Джуна говорит взгляд и самая довольная, самая нежная улыбка в мире, принадлежащая лишь ей, или теперь лишь им двоим? Поглядывает на студентов косо, пробираясь на свободное место. Отчасти свободное. Падает почти, рядом с мальчишкой и когда замечает отсутствие на совсем юном лице, щёлкает пальцами, кивает в сторону кафедры очень серьёзно. Ты прекрасна, Гё, на самом деле. Ты прекрасный преподаватель, я так считаю, я уверен. Ведь он точно свидетель того, сколько времени и сил она отдаёт студентам. А ещё он потерпевший, может смело назвать себя жертвой, когда от ночной подготовки к парам приходится отрывать запрещёнными приёмами. Благо они есть, и они работают. Однако её труд не напрасен и все эти дети, в основном слушающие внимательно, кажутся не такими безнадёжными, даже милыми и прекрасными. Невольно вспоминаешь себя, иногда непоседливого, иногда хулигана, или самого последнего зануду. Потом подпирает руками подбородок, застывает, прислушивается, присматривается потому что от тебя я не могу отвести глаз н и к о г д а. 

Наверное, тебе нравится. Наверное, ты не хотела оставлять свою работу, чего скрывать, опасную. Я всё ещё помню письмо твоей матери, мне всё ещё неудобно, я ведь, обещал. Со стороны заметно, со стороны я вижу, что ты влюблена в своё дело и эта влюблённость влюбляет меня в тебя ещё больше. Моё единственное желание во всём этом — твоё счастье, Гё. Это чрезмерно важно для меня. Пожалуйста, прости.
Прости, милая.
 

Погружённый в свои далеко уносящие мысли, таки слышит тихий храп, резко убирает руки с твёрдой, деревянной поверхности и переводит недовольно-строгий взгляд на задремавшего студента. Дёргает за плечо, по спине хлопает, но срабатывает только щелчок перед лицом. Юноша вздрагивает, поправляет очки на переносице, делает вид будто слушает очень внимательно.   
– Ты что, парень, спать на парах очень плохо. Как сессию сдавать будешь? – шепотом, но с какой-то лёгкой угрозой. Они не должны спать на твоих лекциях. Ни в коем случае.   
– Скажите, а профессор Сон храпит по ночам? – студент подлезет поближе, щурит глаза, а вид у него слишком простой и невинный. С минуту Джун смотрит недоуменно, усмехается, взгляд отводя.   
– Что за вопросы? Не отвлекайся.  
– Однажды она сказала, что если и спать на паре, то не храпеть на всю аудиторию. Она меня отругала за мой храп, понимаете?   
Тебе захотелось ответить это же моя жена, но сдерживаешься, просто отпихивая паренька и поворачивая его голову сонную в сторону кафедры, усмехаясь и посмеиваясь очень тихо. 
Успокаивается быстро, снова возвращая важную серьёзность, чуть приподнимаясь, осматривая студентов пристально. Слушают, молодцы. Я тоже слушал очень внимательно, я тоже наблюдал за вами с неподдельным интересом и чувствовал себя точно одним из них, студентом. Ты просто знай, Гё, что прекрасна, а ещё ты хороший преподаватель, которого любят. Мне теперь спокойнее более-менее, я знаю, что здесь происходит. Мне нравится безумно смотреть на тебя, мне нравится слушать тебя, и я готов слушать в е ч н о

Родной голос повышается, студенты слишком торопятся собрать вещи и выбежать отсюда, мелькают шустро перед глазами. Ты понимаешь, что твоя молодость прошла, честное слово, потому что не смог бы так быстро выбежать из аудитории. Сидит до последнего сбежавшего студента, смотрит совершенно влюблённо на Гё, а потом-таки поднимается, спускается к ней. Улыбается умилительно-нежно, обнимает бережно, не может равнодушно или спокойно смотреть на это лицо и забавно надутые губы. Сердце трепещет, тепло разливается внутри и ничего кроме желания обнять ещё крепче. 
– Ты очень привлекательный преподаватель, будь я студентов, влюбился бы точно. Мне повезло . . . такая женщина стала моей, – замолкает на пару секунд, всматриваясь теперь с тенью серьёзности.  – Подозрительно . . . наш Малыш будет любить шоколад? Теперь мне придётся покупать ещё больше сладостей, я помню наставления Тэхи в день нашей свадьбы. Что за прелесть, – очень осторожно за щёку подёргает, улыбнётся умилительно, взгляд невольно скользнёт вниз — не заметно, но вы же обо всём знаете.
Тебе нравится покупать ей шоколад, нравится ходить несколько раз к кассе, несколько раз делать заказ, один и тот же, или разные, когда ей захочется попробовать всё, что в меню предлагают. Ему нравится тихо наблюдать за ней, протягивать руку и большим пальцем из уголков губ убирать шоколад. Ему безумно нравится делать её счастливой даже такими мелочами, впрочем, мелочами, которые становятся чем-то большим. Потому что шоколада в их жизни теперь больше

 
06.02.2014

«Хун, она трубку не берёт. Я переживаю. Это предчувствие гадкое меня не отпускало, особенно в тот вечер»

В тот вечер ты вернулся после деловой встречи, на которую тебя взял командующий. Речь шла о каких-то запчастях, ты мало понимал, и безусловно, никто свыше не дал объяснений. Слепое следование указам — ваше всё. Вернулся домой как-то очень тихо, стоял в стороне, наблюдая как она просматривает старые, пыльные альбомы. Совесть кольнула беспричинно, а быть может, причины есть. Быть может, торопиться не стоило. Выждать, осторожнее быть, предусмотрительнее, чтобы не отнимать эти прекрасные годы и время, когда она может быть свободной. Тысячи может, миллионы а если бы, не стоило, а что, если и сходишь с ума от прилива головной боли. Отмахиваешься, откидываешь, пытаешься быть таким, как всегда. А когда ладонь на животе, понимаешь, что всё не зря, понимаешь, вспоминаешь что тебе нравится уже быть отцом. Тебе нравится. Ты счастлив. А Гё? Всё в порядке, Гё? Ты счастлива? Мне ли не знать, как порой хочется взлететь, как хочется делать то, что нравится. Мне жаль, искренне. 

Застывая на месте, забывая, что переодеться бы, наблюдает подозрительно спокойно и невозмутимо, как она собирает вещи. Завтра самолёт. Завтра отпускать тебя. Я не готов. Руки скрещивает на груди, опирается о дверной косяк, невольно хмурит брови, мрачнеет как ноябрьский вечер за окном. Думаешь Гё, всё это убедительно для меня? Думаешь, спокойнее стало? Даже если Нейтан Дрейк не станет ввязываться в авантюры. Я не могу ему доверять, ты уж прости. Я слышал, я видел, я чувствовал — тебя захватывает. Ты рассказывала на паре об этом. Знаю, тебе хочется поехать. Поэтому не могу встать стеной перед дверью, не могу запретить, маме твоей ведь, обещал. Буду Бога молить, чтобы в этой работе ничего сложного не было. Хочется тебе верить, да только, ты уверена? Ты уверена, Гё? 

Смотрит на карту внимательно, вчитывается, запоминает откладывая будто снимки в памяти. Машинально. Тебе всё это знакомо, работа вынудила, оттого неспокойно. Ты знаешь, как люди исчезают без вести, ты ищешь их, высматривая с высоты. Только сейчас молчишь, боясь разрушить нечто, казалось, хрупкое. Твоя работа тоже небезопасна, Джун. Смирись. 
Садится на диван, теперь смотрит снизу верх, на все эти вещи и чемодан. Не любишь чемоданы. Не любишь отпускать. Слушаешь слишком внимательно, только по виду не скажешь, по виду отстранённый немного. 

Всё это едва убедительно, Гё. Сувениры и твои шуточки, сравнение отношений этих стран, потому что у нас давно войны не было, а там она идёт, она идёт прямо сейчас и можешь начаться в любой точке, в любом городе. Иногда мне выпадает несчастье слышать что-то, что не слышат другие. Иногда ходят слухи в рядах военных, иногда командование предупреждает о чём-то и в конце концов, мы знаем слишком много. Мы не желаем знать, но знаем. Душу тяготит. Неспокойно. Не убедительно. Однако меня убеждает и отрезвляет то, что ты хочешь. Ты хочешь. Я не смею останавливать. Ты хочешь. Быть может, мне легче станет если ты хотя бы прикоснёшься? Допустим, в последний раз сделаешь то, что нравится. Стоять перед неведением страшно, только я не знал, что страшнее лишь будет. Я не знал, что тяжелее будет. Не знал, что совесть почти горло перегрызёт. Мы не знали.

Он в тёмных мыслях теряется, отрешённо-задумчиво смотрит на экран, не слышит её. Молчание затянется ненадолго, а потом расстояние, сокращённое и тёплые ладони на щеках. Смотрит чуть недоуменно на неё, хлопает глазами, ощущает, как приторный аромат проникает под самую кожу — малина с мёдом. Отсчёт пошёл, она с ума сводит и доведёт до границы, снова, этой ночью. Выдох в губы, невесомые и лёгкие прикосновения, поцелуй, наводящий дрожь. Ты. Безусловно ты. Секунда и это уже не игры. Секунда и она заводит, пускает на волну серьёзных чувств, которые сгущаются словно тучи перед бурей. Подбрасывает сухие ветки в этот костёр — разгорается, испепеляет в с ё что было до. Нерадостные мысли, плохое предчувствие, невозможную печаль потому что не хочет отпускать. Но берёт какой-то хитростью, будто зная точно, как вывести из этого мрачного, хмурого состояния. Заставляет снова сгорать под своими ладонями. И он готов сделать свой ход, увлечённый её поцелуем, ощутивший желание с громким ещё, мне недостаточно, рвётся вперёд, да только палец на губах, останавливает. Смотрит глубоко-проникновенно, но молчит. Смотрит внимательно, но м о л ч и т, не может согласиться всё равно. Слишком сложно согласиться, слишком сложно сказать, что не переживает, что не будет, что всё хорошо. Я так не могу, Гё, не стоит так делать, прошу. Но, если что-то случится, я обещаю найти тебя. Я найду тебя
Сглатывает ком вставший неприятно в горле, опускает веки, выпускает тихий выдох. Поцелуи медленно, неспешно, но верно сводят с ума, подводят к той черте, когда самоконтроль потерян, когда равновесие п о т е р я н о. Всё равно держит её в своих руках, всё равно крепко, но поцелуи эти всегда вгоняли в мелкую, приятную дрожь. Поцелуи любимой женщины — она одаривают крыльями, они подталкивают к полёту в небеса. В воздухе частицы заряжены, током по спине будто, невозможно, слишком проникновенно, слишком, это слишком. Запомнит, без сомнений запомнит, как терялся и терял весь здравый рассудок, как утопал в этом упоении сладостном, как её губы с каждым поцелуем горячее, оставляли едва ощутимые ожоги на коже. Обжигает приятно. Я запомню. Я найду. Только не своди с ума настолько . . . Не надо так, Гё.
– Я был бы хорошим студентом? – когда рассудок окутан туманом, когда задурманен, когда голос низкий и хриплый. Когда весь мир исчезает вновь и только ты в моих руках. Таким образом, я буду знать весь курс археологии в подробностях. Таким образом. 
Хорошо, давай забудем обо всём на мгновение в одну ночь. Давай забудем. 

Водоворот страсти уносит, с этой секунды ты не контролируешь себя, отдавшись тому поглощающему чувству. Этим вечером, этой ночью каждым действием, каждым поцелуем снова и снова доказываешь, что твоя, а ещё что не хочешь отпускать. Ты не хочешь отпускать. Поцелуи опадают шустро, нетерпеливо, потому что знаешь — ночи будет недостаточно. Желаешь ни одного сантиметра кожи не пропустить, дотронуться, поцеловать. Потому что потом будет недостаточно. Потом будешь задыхаться, если не получишь двойную дозу кислорода сейчас. Ты снова необходима мне как воздух. Снова. Треск. Битое стекло. А тебе показалось будто сердце треснуло и эта трещина будет разрастаться, эта трещина и .  . . разбитое сердце. Разбитый ты. Не сейчас. Позже. Сейчас ты отчаянно её целуешь, будто последний раз. Безумно. Горячо. Руки отводишь назад, чтобы пиджак легче и быстрее скинуть, не отрываясь от мягко-сладких губ. Надо было порвать к чёрту эту рубашку, Гё. Времени мало катастрофически, времени всегда недостаточно, мы не можем терять время так попросту. А теперь страстный танец кружит, теперь руки блуждают как-то судорожно по обнажённой коже, а поцелуй дико-пылкий, точно, как сумасшедшие, ты точно целуешь так, чтобы прокричать я не хочу тебя отпускать. Твои действия говорят об этом, говорят громко, говорят красноречиво. Осыпаешь поцелуями, поднимаешься к всё ещё желанным губам, спускаешься вновь, словно ощущаешь, как выскальзывает время песком сквозь пальцы. Терять не желаешь. Ни её, ни времени, которое неожиданно бесценно. Тебя не остановить уже, ты погружаешься в этот водоворот, добровольно уносишься и тонешь. Чувства, приправленные острыми эмоциями, накрывают с головой, сегодня будто забыл до определённого момента о нежной страсти, оставляя лишь обжигающую, испепеляющую страсть. Вулканы разрываются внутри, нет, тебя не остановить. Лишь на мгновение, лишь на один поцелуй, когда губы прижимаются к плоскому животу, веки опускаются, задерживается. Мы знаем. Наше маленькое чудо, наш крохотный человечек. Плод и последствие этой безумной, страстной любви. Мы знаем. Вспоминает будто, вспоминает что осторожнее быть стоит, вспоминает тот первый раз, снова впадает в трепет и нежность до крайности. Лёгкие касания, проникновенность излишняя, взгляд томный скользнёт по её лицу. Ты не можешь сдерживать себя, но делаешь это вновь, потому что есть кое-что важнее всех твоих сильных желаний. Кое-что хрупкое и прекрасное. Получая разрешение, только тогда срываешься, не удерживаешь себя, сгорая в желании подарить ей ещё одну незабываемую ночь, подарить ей наслаждение, непременно, неземное, уносящие в поднебесье. Теперь вместе теряетесь, снова вместе, теперь границ не существует с н о в а, теперь сливаются в одно целое, в одно дыхание, ещё ближе, невозможно близко, близко до нельзя. Ты непрестанно и неустанно пылаешь под её руками, под её трепетными ласками и касаниями. Ты любишь её без меры, без границ, и отдаёшься этой любви целиком, отдаёшься ей и забираешь всю её себе. По обоюдном желанию и согласию. Вы принадлежите полностью друг другу. Нежная страсть поглощает, ваша особенная, нежная страсть. Дыхание сбивается, выдохи шумные, поцелуи горячие и влажные, движение безумное и быстрое, полёт сумасшедший, но чрезмерно приятный. Они так смело отдаются этой пылкости, как никогда, они так смело л ю б я т. А потом и о смелости речи быть не может, потом ничего не существует, только она одна. Только одну её он чувствует, в бесконечном пространстве, в бесконечной любви, которая заполняет всё. Одно лишь желание — парить с ней в небесах, не останавливаясь. Сделать приятно, услышать, уловить что ей х о р о ш о. Вновь вдыхая аромат её и сладкий малиновый с мёдом, зацеловываешь нежно-горячо кожу, по своим личным, особым картам, по своим путям, зная все места самые чувственные, самые приятные. Растворяется в этом, тонет в ней снова и снова, каждый раз снова, каждый раз по-новому и каждый раз сильнее, горячее, с большей силой изливая невероятную, необъятную любовь. Рай — это ты. Ты мой собственный рай, в котором я могу теряться, я могу наслаждаться. Мне достаточно всего. Лишь тебя по какой-то особенности мало. Не хватает. Нужно ещё. И каждым действием об этом говорит, что нужно ещё, нужно для жизни, для свободного дыхания. Ты нужна мне ещё и ещё, любимая. Делим это пламя на двоих, ещё ближе, прижимаясь вплотную, ощущая друг друга. Я не хочу останавливаться.   
– Твой, только твой, любимая, – разодранный, томный шёпот, сквозь поцелуи, которые сбивают дыхание, уничтожают сладостно, приятно. Мучительное наслаждение вперемешку с безумием. Полёт наивысший, с новой силой, поглощение целиком и полностью, когда отдаются, впервые настолько, невозможно близко, невозможно вплотную, въедаясь в друг друга словно. Ладони на щеках, по шее и плечам, грудь задевают и ласкают живот, губы обхватывают её вновь, последний рывок страсти, последний, взорвавшийся вулкан с невозможно горячей лавой. Изливается этот поцелуй пылкий, а губы напухшие, воспалённые. Шумные, глубокие выдохи и вдохи, дыши Джун, или задохнёшься прямо сейчас. Дыши. Проводит невесомо-нежную дорожку по руке, касается живота и улыбается отчего-то, устало, но блаженно. Х о р о ш о. 
Не расставайся со мной. 
Не прощайся со мной. 
Не будь сильной. 
Останься, милая. 

Вихрь внутри утихомирился, тучи словно разошлись, разбрелись, пески, обжигающие осели, по телу растекается приятная усталость, удовлетворение, совсем ненадолго, на какие-то жалкие минуты. Потому что придётся вспомнить, она заставит, вновь мрачнеть начнёт, но её прикосновения, поцелуи развеивают серую дымку, пробиваются ласковыми лучами. Он расслабленный полностью, поглаживает гладкое плечо, но смотрит как-то серьёзно, не может отпустить это чувство, не может вздохнуть облегченно всё н и к а к.   
– Привези себя, – сиплым шёпотом, скользя ладонью по шее и прикасаясь к щеке, прикасаясь к уголку губ очень бережно, нежно.  – Тебя люблю больше. Привези, я буду её надевать, обязательно. Или хранить . . . это же будет твой подарок, – лёгкая улыбка, перемешанная с утомлением. 
– Не могу обещать . . . я буду скучать . . . мне плохо без тебя, Гё, особенно когда ты где-то далеко . . . где-то не здесь, – покачивает головой, улыбается теперь как-то трогательно, светло-грустно, проводит пальцем очертания её губ, едва касаясь. Веки неспешно тяжелеют, опускает, рукой всё ещё поглаживает плечо, проходится ладонью по предплечью, ласково. Да, родная? Пальцы переплетены. Гё? Открывает глаза, замирая с этим поцелуем, проникающим под кожу, касающимся самого сердца. Молчит. Тянет к ней ещё ближе, ближе, обхватывает, пускает пальцы в волосы, перебирая запутанные пряди. Взглядом говорит. Пересохло в горле, голос опустился, исчез будто, хрипит изнутри.   
– Я тоже люблю тебя. Я люблю тебя, Гё. Ты можешь . . . – замирает, всматриваясь в её лицо, столь прекрасное, пленяющие своей красотой в полумраке, под полосой мягкого, лунного света.  – спи спокойно, тебе рано вставать, – не уезжай, милая, не оставляй меня, умоляю. Так жестоко, так эгоистично, не стоит так Джун. Только что ты можешь сделать с собой? Ты бессилен. Здесь ты бессилен. 

Страх подкрадывается с того момента, с той ночи, когда ты, любимая, просыпаешься с каплями холодного пота на лбу. Я не мог не заметить. Мой сон слишком чуткий в последнее время, особенно если с тобой что-то не так. А потом сводит с ума эта паника, этот страх будто ребёнка, эти крепкие объятья, сквозь которые я хочу успокоить, убаюкать нежно. Твои кошмары невыносимы. Я ненавижу твои кошмары. Я желаю всем сердцем оберегать тебя и распугивать, отбиваться от этих тёмных монстров.   
– Всё хорошо, Гё, всё будет хорошо, всё пройдёт, – прижимает к себе крепче, целует в лоб, отдавая всю свою нежность, все свои чувства и тепло, которое только есть внутри. 
Я отдам всё, я отдам себя, всё будет хорошо, непременно.

В этом жужжащем рое, неразборчивом мире в размытых пятнах, где живут эмоции, радость и грусть, боль и исцеление, он видит лишь одного человека. Он видит лишь её, женщину, которую боится потерять как ничто другое. Он видит свою жену и маму будущего ребёнка, видит всю свою жизнь в ней, в её глазах. Подходит к пониманию того, что пора отпускать. 
Обними меня. Отпусти меня. Невозможно. Обнимает очень крепко, обнимает с отчаяньем, с безнадёжностью, осознав наконец, что сходит с ума от дикого волнения. Она говорит — объятья сильнее, крепче, пламенно и с громким криком не надо! Это больно. Ощущать и сдерживать, молчать, когда сердце разбивается, когда душа рвётся. Больно смотреть в спину, понимая очень отдалённо, очень мутно, что это конец чего-то, что это приведёт к чему-то . . . Непоправимому и ужасному. Ты много не знал. Сорвётся на полшага, остановит себя, дёрнет будто за рукав назад. Трясётся. Вздрагивает перед неведением мощным, заставляющим покориться снова и снова. И лишь в последний миг, растянет лицо в улыбке не живой, помашет рукой, едва подняв её, словно свинцом налилась. 
И я люблю тебя.
Это всё, что остаётся, любить тебя. 
Всё.

Зачем мы попрощались? Зачем мы сделали это? Зачем я отпустил тебя?

«Гё, почему трубку не берёшь? Так занята? Увлеклась работой?»
«Честное слово! Кто важнее: я или какая-то там научная деятельность?»
«Я тут шоколад купил, много шоколада, по привычке. Чувствую, всё не съем. Аппетита нет.»
«Яичница подгорела, пожалуй, куплю новую сковороду.»
«Чёртов обогреватель! А ты всё ещё не берёшь трубку. Гё?»
«Любимая, сегодня дождь идёт, мне холодно и одиноко знаешь ли. Как ты?»
«Как вы? Как чувствует себя мой Малыш и его очаровательная мамочка?»
«Знаешь, Меган рассказывала про этот период, я не могу дождаться . . . »
«Гё! Я или работа? Ты променяла меня на работу? Я сойду с ума!»
«Гё, завтра две недели пройдут, ты где? Ответь!»
«Ты жестока. Я не могу слышать твой голос, я не знаю где ты и что с тобой.»
«Я умираю кажется . . . эта бутылку соджу была лишней. Зачем я говорю об этом?»
«Спасибо тому, кто придумал запись сообщений на автоответчик. Ответь мне, Гё!»
«Не смешно. Твоя командировка затянулась на целый день. Ты опаздываешь домой. Ты в порядке?»
«Я так больше не могу. Это невыносимо . . . »

21.02.2014

Связка ключей звякнет, падая на полку. Пройдёт на кухню, машинально стягивая бледно-коричневый с оттенками бардового [до ужаса странный цвет] шарф, а тот коснётся пола и шлейфом потянется. Разуться, конечно же, опять забыл, оставляя за собой следы и заметая этой лёгонькой тканью. Наливает из прозрачного графина воду в стакан, кидает взгляд в окно, за которым вечерние огоньки, уличные фонари, окошки чужих убежищ вспыхивают мягким, желтоватым или синеватым светом. А в вашей квартире только прихожая освещена, светлая полоса дотягивается до кухни, касается чёрно-белых кроссовок, а дальше разливается полутьма. Невыносимо без тебя, любимая. Дома холодно, а чувство дикое, беспощадное, чувство тоски и чего-то недоброго раздирает хищным животным на куски. Выдыхает рвано, громко ставя стакан на столешницу, опирается ладонями, склоняясь, складываясь почти напополам. Шмыгает носом — насморк от этого стылого, вечернего ветра, пахнущего морем. Откашливается. Пойти к доктору если заболеешь. Нам нужны только положительные эмоции. Выпрямляется, подходит к холодильнику, взгляд касается розового стикера с датой первого узи. Советуют на двенадцатой неделе, а тебе жутко хочется промотать время вперёд, чтобы они вернулись домой, чтобы вместе съездить на это первое, весьма волнительное узи. Обычно, ты беспокоишься за неё, а теперь беспокойство вдвойне, теперь всё умножено на два. Теперь вы ждёте своего Малыша и ничего более дух не захватывало, кажется, даже первый, самостоятельный полёт.   
– Я люблю вас, и жду . . . очень жду, – голос дрожит неистово, рука тянется к стикеру, пальцы сжимаются в кулак вдруг. Ты ждёшь, да только связь уже который день потеряна. Ты ждёшь, да только голос родной уже слышать не можешь. Ты ежедневно, по строгому расписанию, каждую секунду сходишь с ума, потому что тонешь в кромешном неведении. Где она? Что с ней? Что мне делать? Кулаком по холодильнику, а если честно, мог бы всю квартиру к чертям разнести. Попытки восстановить связь тщетны, найти тех, кто знает чуть больше невозможно. Она единственная из Южной Кореи, а информация вся необходимая ему, где-то в Штатах. Ходя из стороны в сторону, прокручивает в голове маршрут, будто узнает что-то новое, честное слово. Н и ч е г о . Пустая трата времени, сумасшествие, пока они, она и его ребёнок, да, ещё не родившийся, затерялись в какой-то точке планеты, отдалённой от цивилизации. 
Напряжение достигает высшего уровня, упирается в потолок, а он всё расхаживает по квартире, забыв пальто снять, забыв, что подошва кроссовок грязная, забыв обо всём напрочь. Какие-то шорохи, шум, уведомления мессенджеров — вздрагивает с диким взглядом отчего-то, осматривается чуть перепугано, словно готовясь выскочить из засады. Мир шумит кругом, только он отвык от этого мира, он слишком встревожен, слишком потерян, мир не существует без неё. Вот оно, доказательство, последняя стадия сумасшествия, когда её нет рядом. Слова, сказанные множество раз раннее не впустую, слова настоящие о том, что жизни без тебя нет. У него есть ещё одна вечерняя, недавно появившаяся привычка — смотреть выпуск вечерних новостей. Ненавижу новости, но это одна из зацепок, один из способов выжить. Всё ещё в полутьме, не включая света, жмёт на зелёную кнопку пульта и смотрит опустевшим взглядом в экран. Сжимается, точно высыхает, пальцы всегда тёплые — холодные и посиневшие.   
– Последние, экстренные новости. Экспедиция Нейтана Дрейка потерпела неудачу снова, на этот раз все участники объявлены пропавшими без вести. Сообщается что один из участников экспедиции — гражданка Южной Кореи, профессор и бывший, практикующий археолог — Сон Хегё. Власти Южной Кореи пока никак не комментируют ситуацию. 
Неверие. Непринятие. Ты слишком слабый человек чтобы справиться с этим. Чтобы поверить в это. Слишком слабый перед тем сильным предчувствием, сулящим недоброе. Это сон? Пусть это будет сном, моим ночным кошмаром. Только не реальностью. Умоляю. Нет. 
Ты застываешь не двигаясь, ты застываешь схваченный стылой вьюгой, только кулак сжимается сильнее, больнее пальцы впиваются в кожу ладони. Не дышишь. Слышишь шум в стороне, улавливаешь шаги, резко оборачиваешься, настораживаешься. Кто-то крадётся очень осторожно, а ты теряешь контроль, напряжение охватывает целиком, шарфик растягиваешь, готовый задушить, готовый атаковать прямо сейчас, потому что забытый инстинкт пробуждается. Забытый с проклятого августа. Вспомнившийся проклятым февралём. За что? Кажется, мягкая ткань треснет вот-вот, шаг вперёд, сильно хмуришься. И когда готов разорваться на мелкие атомы, когда готов спрыгнуть с самой высокой возвышенности в самую глубокую пропасть, готов разбиться от безысходности, готов этим шарфом задушить человека, как бы с т р а ш н о не звучало — возникает в мягком освещении знакомое лицо. С минуту стоишь неподвижно, всё ещё в состоянии полной боевой готовности.   
– Вы . . . дверь забыли закрыть. Всё в порядке?   
Постепенно приходит в себя, постепенно опускает руки, шарф выскальзывает, бесшумно опускается на пол. Ты сумасшедший, Джун. Ты чуть . . . Молчит, пытаясь вдохнуть — не получается. Пути кислороду к лёгким перекрыты. Пути к жизни перекрыты. Если тебя не найдут.  
– Капитан? . . . Вам нехорошо? Теперь я живу этажом выше, здорово, правда? Только что последние коробки перетащил. Теперь мы соседи. Хотите, буду готовить для вас? Кстати, а где ваша жена? Почему свет не включите? 

Мне нехорошо.
Моя жена пропала без вести.

Свет в моей жизни вдруг погас. И я о с л е п.

Гё, ты ведь, освещаешь мою жизнь постоянно, разве ты можешь исчезнуть? Не смей исчезать! Звёзды исчезают с неба, но возвращаются каждую ночь и сияют вновь. Ты вернёшься. Ты вернёшься? Ты вернёшься! 

Хватается за голову, лицо кривится, боль ударяет будто деревянной дубиной. Шумный, разодранный выдох, судорожными движениями по карманам пальто — вынимает телефон. Несколько раз жмёт на кнопку — чёрный экран, разряжён. 
– Телефон . . . – тихо и невнятно, куда-то в себя.   
– Что? – сослуживец переспрашивает, а лицо какое-то слишком искреннее, взволнованное. Тебе ли не знать, что этот паршивец постоянно желает хорошего взлёта и посадки, постоянно приносит кофе в обеденный перерыв, подаёт инструменты, когда решишь покопаться в запчастях. Вечно твердит, что тобой восхищается и мечтает так же летать, а ты отмахиваешься, потому что таковым себя не считаешь, примером для подражания. А теперь этот непоседливый, вечно радостный малый живёт по соседству. Теперь стоит рядом и хочет помочь, только ты не в состоянии оценить помощь.   
– Телефон! – срывается, голос громкий и грубый, а потом рвётся до хрипа. Тот мгновенно протягивает, ничего более не спрашивая, а ты набираешь быстро номер, выученный наизусть давно.   
– Хун, ты видел новости? – первое, что вылетает машинально, когда обрываются гудки и динамик тихо шумит. Молчание затягивается, взгляд на экран, по которому всё ещё освещают мировые события.   
– Что будешь делать?   
– Я не знаю . . . я не знаю, что делать . . .  Хун! Я звонил ей . . . уже который день . . . – запинается на каждом слове, руку пускает в тёмные волосы — голова болит, нестерпимо, до истошного крика. Б о л ь н о. Из груди рвётся ещё один тяжёлый выдох, а с ним отчаяние, ещё немного и завывание, ещё немного и сдержаться невозможно. Ты можешь впасть в панику, истерику, ты можешь раздирать голосовые связки в кровь, можешь пускать слёзы совсем не по-мужски, потому что не можешь контролировать ситуацию, не можешь знать где она, твоя жена с твоим ребёнком под сердцем. Ты бьёшься в незнании слишком жалко, Джун. 
Хёнук наблюдает, по его лицу не разберёшь эмоций, очень мастерски скрывает, быть может невзначай. Застывает только, сам кулаки сжимает и взгляд, потерянный бегает из угла в угол. Взгляд говорящий о том, что этот вечно радостный и солнечный малый всё понимает.  
– Успокойся, Джун! Я сейчас приеду, звонок ничего не решит. 
– Нет. Не нужно. Где командир? Ты знаешь? 
– Днём сказал, что до послезавтра будет отсутствовать, я звонил ему, трубку не берёт. Это бесполезно, у него какие-то важные встречи. Но ты попробуй кому-то другому . . .   
– Нет. Мне необходимо разрешение на спасательную операцию. Прямо сейчас.  
– Джун. Ты идиот. Ты знаешь куда лететь? Ты знаешь где она? Ты хоть что-то знаешь, черт возьми?! 
– Больше, чем ты думаешь. Я знаю, – пелена застилает глаза, всё кругом размывается, рука падает, рассекая холодный, промозглый воздух. Сквозь резь кривая усмешка. 
– Капитан . . . я могу чем-то помочь вам? Только скажите, я всё сделаю, – очень осторожно нарушает тишину, подходя бесшумно ближе. 
– Телефон.   
– Телефон?   
– Мне нужен телефон. Мой разрядился.  
– Капитан . . . капитан! Куда вы? На ночь глядя! Капитан Сон! – вырывается в стремительно отдаляющуюся спину, а голос всё равно ж и в о й. Удивительный человек, он ж и в ё т, а я умираю, я высыхаю, я бледнею словно простынь белая. Я не в порядке.  
– Капитан, капитан! Погодите, вспомнил . . .  – хватает за рукав уже на лестнице, Джун оборачивается резко, прожигая торопливым взглядом.   
– У командира есть дочь . . .   
– Знаю.   
– Вы знаете в каком клубе она тусуется по вечерам? Я запишу вам адрес . . . – шустро записывает шариковой ручкой с синей пастой на ладони. 
– Быть может, она подскажет что-то. Забирайте мой телефон, мне не жалко, я буду ждать вас. Помните, капитан, я, Шин Хёнук в вашем распоряжении. Вы справитесь! 

Я оставлю лишь краткий кивок, я буду разрываться на частицы и атомы, а эта боль будет отхватывать куски покрупнее. Нет уверенности в ы ж и в у ли я, совсем нет. Всё дело в том, что ради вас я должен, я должен бороться непрестанно. Я должен найти тебя. Это моё обещание. Теперь, за рулём автомобиля, одно нарушение за другим, на зелёный свет и благо, никто дорогу не переходил в тот сумасшедший миг с бешеным ритмом и скоростью. На свою руку я смотрел как на своё спасение, как на рецепт, написанный синей ручкой, потому что это единственная зацепка. Это единственный ход, который могу сделать чтобы попробовать, попробовать найти тебя. Всё не так просто, Гё. Я теперь вижу вблизи, то плохое предчувствие. Я теперь осознаю сполна, что могу получить отказ, что могу вовсе не найти того, кто позволит поднять вертолёт и начать твои поиски. Но буду добиваться, не сомневайся. 

Я вижу этой зловещей, роковой ночью звёзды. 
Ты тоже увидишь?
Я вижу тебя, нарисованную звёздными красками. Я зажигаю путеводную звезду и молю небеса, чтобы она пришла к тебе. Отправь мне свои звёзды в ответ, нарисуй дорогу. Снова. Мне необходима карта. Мне необходима ты. Я хочу хоть как-то сообщить, что скоро буду рядом. Только дождись. Дождитесь меня. Я буду. Рядом. Милая. Посмотри на небо. Я буду рядом.

+1

4

Sia –  Bird Set Free
[float=left]http://funkyimg.com/i/2zB5F.gif[/float]Из глубины сознания слышится чей-то настойчивый голос, тенором бьет по ушам, которые водой залиты, закупорены. Затылок опирается во что-то мягкое, похожее на песок, вперемешку с речной галькой, в носу неприятно свербит от запаха речной воды. Не может понять, что именно в голове шумит — шум реки или собственная кровь, разогнанная по венам. Холодно. Глаза смаргивают крупные капли все той же воды, приоткрываются, но не видят ничего — все слишком размыто и силуэт вроде бы знакомого человека тоже. Не можешь узнать кто это, голова болит, голова тяжелая, свинцовая, будто в нее тоже налили беспощадно много воды. Грудь заходится в судорожном кашле, а мир продолжает плыть перед глазами. Чья-то холодная рука на плече, слегка встряхивает, похлопывает неожиданно бодро по спине.
—…живы, — Ге слышит с каким-то запозданием и только окончание фразы.
Все булькает, все качается. Жуткая слабость, а вокруг тебя зеленый размытый мир все тех же джунглей, которые только недавно вас не похоронили… Похоронили. Память неохотно восстанавливает фрагменты событий, заставляя сильнее обхватить себя руками.
— Где… мы? — сипло, пытаясь сфокусироваться, прикладывая руку к запястью, пытаясь нащупать пульс.
Одно ты помнила отчетливо — у тебя будет\уже на самом деле е с т ь ребенок. Это осознание не покидало никогда ни твоего воспаленного «прогулкой» по реке разума, ни твоего тела. Это единственное, что ты знала совершенно точно.
Держаться, думать, не раскисать. Поднимайся, поднимайся, Ге. Только ноги не слушаются. Пытается почувствовать, убедиться, что ж и в ы, рукой почти судорожно ощупывая живот. Мотаешь головой, продолжая хватать ртом влажный воздух с привкусом земли, палых листьев, фруктов. Постепенно мир оживает и к шуму реки примешивается привычный крик птиц, обезьян, стрекотание многочисленных насекомых. Джунгли совсем рядом. Ничего не изменилось. Переводит взгляд на фигуру, медленно, покачиваясь слегка, память, наконец, выдает имя. Узнает.
Дрейк разумеется тоже промок насквозь, вытряхивая из рюкзака намокшего остатки того, что уцелело — в том числе и карту в пакете специальном \как предусмотрительно\. И все равно размокла. Где-то рядом на песке и ее рюкзак валяется, видимо предусмотрительно выловленный в тот момент, когда она перестала ощущать связь с реальностью. А сейчас постепенно накатывает пугающие осознание того, что посреди джунглей, в окружении тысячи диких животных вы… одни и вы… потеряны. Быть не может.
Вцепляется пальцами в собственные плечи, почти впивается ногтями, мотает головой, откашливая последние остатки воды. Дрейк еще раз похлопает по спине, голубые глаза светятся привычным блеском усмешки. Удивительно уверенный. Удивительно бесстрашный, почти бесбашенный.
— Там, куда река отнесла. По карте конечно разобраться сложно, но я предполагаю, что где-то в районе четвертого сектора. Судя по скалам, о которые нам повезло не разбиться, — Дрейк кивнет куда-то за ее спину, а Ге передернет.
Мы специально разбили местность на сектора на карте, чтобы не запутаться в огромном лесном тропическом массиве. Четвертый… далековато. Четвертый, а у нас из еды пару банок уцелевших после встречи с рекой консервов и пачки риса наверняка размокшего, если не съесть сгниет. А Дрейка больше беспокоит отсутствие оружия.
— Нужно вернуться… — слабо, хмуря брови, пытаясь не поддаваться окутывающей панике. Ты хотя бы не одна. Вас… трое. Не страшно. Не страшно. Все нормально, Ге. — Вернуться в лагерь…
— Не хочу расстраивать, но туда нам дорожка закрыта, если не хотим отправиться за остальными, профессор, — Дрейк не весело качает головой, поднимается с песка, отряхивая намокшую, потяжелевшую одежду. — Забыли?

Да, я немного забылась, все еще отходя от шока, что пути назад нет, его отрезали. Люди все же страшнее зверей.
До сих пор слишком отчетливо помнит, стоя у края где-то за широкой спиной Нейтана насмешливый хриплый голос, английский с еле уловимым испанским акцентом.
— Брось, Дрейк. Что-то я сомневаюсь, что тебе хочется вот так заканчивать свою жизнь. А мы можем быть полезны друг другу.
Ге не видела тогда лица Дрейка, но готова была поспорить, что оно было спокойным и безмятежным, только голубые глаза наверняка потемнели.
— Где остальные?
— Хорошо проводят время на «тропе аллигатора». Решили задержать на обед, — сердце при этих словах ухает куда-то вниз, а конечности леденеют мгновенно от страшного осознания этих слов. Ге сжимает кулаки сильнее, кто-то делает шаг в их сторону, Нейтан отходит назад и она тоже становится на шаг ближе к краю.
— Так, где сокровища? Ты же наверняка знаешь, зря вы что ли стаскались в эту тюрьму? Поверь мне, Дрейк ты нужен мне живым, от тебя живого пользы больше, чем от мертвого.
— Не привык делиться, извиняй, — Нейтан поднимает руки вверх, а сам продолжает отходить назад, все дальше и дальше, все ближе становится безысходность положения. — Я больно жадный.     
— Не вынуждай меня…
— Вы хорошо плаваете, профессор?...

— Вам стоило объяснить свой план, все же… А то я решила, что вы хотите меня утопить… — усмехаясь мрачно, сквозь саднящий затылок. Ударилась о камни, видимо, неудивительно, что сознание потеряла.
Малыш, твоя мама совершает один безумный поступок за другим, но ты держаться должен тоже. Держись ради своей мамы. И своего папы.
— Не хотел портить интригу, да и был немного в затруднительном положении. Но я в качестве извинения дам вам автограф.
Шутит. Все покрыто пеленой этих его шуток. Нейтан может шутить даже в такой ситуации.
— Может стоило им отдать подсказку и…
—… и они бы убили нас совершенно также, только предварительно еще и использовав.
— Они будут нас искать.
— И поэтому нам стоит изменить свой маршрут, чтобы не нашли. Из джунглей нужно выбираться, по крайней мере Вам. Я бы продолжил поиски, но… сокровища все равно не в этой местности, как мы выяснили, а значит пойдем вместе.
Изменить маршрут. Ге невольно хмурится, пытаясь сообразить что к чему.
— Остальные… — вырывается невольно, вспоминает неожиданно, как сфотографировались всей группой еще в Картахене, у памятника, счастливые и восторженные, в предвкушении чего-то удивительного. Почти все. Они же не знали, что в группе волк в овечьей шкуре завелся, ухмыляющейся волчьим оскалом на каждой фотографии.
— Мертвы. Это мы с вами так удачно ушли из лагеря к этой тюрьме. Если бы другие серьезнее отнеслись к возможности нахождения там настоящего личного дневника Эвери, то тоже были бы живы.
Нас не будут искать?
— С тропы аллигатора никто живым не выбирался. Если всех остальных найдут, нас тоже припишут к… ним. Обычно там живого места не остается.
Что-то в животе кольнет, Ге помотает головой, крепко зажмуривая глаза и не желая представлять всю ту картину, которая слишком ярко предстала в воображении. Нельзя ей об этом думать. Руки продолжают в кулаки сжиматься. Минута. Вторая. Нельзя терять так много времени, Ге. Поднимайся. Не думай. Просто иди вперед.
Ты должна жить. Ради вас.
Жить во имя твое.
Не имея права быть слабой.
Даже без тебя, Джун.
Джун…

Дрейк протянет руку, потянет на себе, позволяя подняться.
— Так какой у нас план? …   
— Выживать.
А все ведь было так хорошо…

Близость к морю определила его основную роль: оборонять и торговать. Удивительный город, сохранивший в себе какие-то остатки римского правления, пиратской разрухи. Корабли только уже не фрегаты и без парусов — сверкают белоснежными боками, совершенно новые круизные лайнеры, курсирующие от материка к материку, рыбацкие судна и баржи. Тут чайки кричат пронзительно и солнце согревает — в феврале все равно тепло днем. Неприступная и гордая. Один из самых красивых городов Колумбии, взбудораженный новостями о пиратах с н о в а.
Джун, сначала все было так хорошо, даже слишком. И работа кипела, я с неподдельным интересом терялась в сохранившимся антиквариате, что вытягивали с корабля, пусть всех нас интересовали только записи, которые просто необходимо было расшифровать каким-то образом. Я могла бы просидеть за письменным столом целыми днями, пока остальные работали непосредственно на месте. Я могла бы, но потом вовремя вспоминала, что это не совсем полезно, заставляла отрываться, работать на свежем воздухе, раскладывая свои письменные принадлежности прямо на какой-нибудь лавочке, постоянно рукой придерживая, чтобы не разлетелись.
А потом, отрываясь от этого только на минуту, достает телефон шустро пальцами по кнопкам, а потом стирает, недолго думая видеосообщение запишет:
— Здесь удивительно тепло и морской воздух. Все хочу как-нибудь в свободный день, перед отъездом, видимо уже, Замок Сан Фелипе де Барахас. Там, говорят, целая система туннелей и лабиринтов. И всяких тайных комнат, почти как в пирамиде! А еще он строился не с помощью воды, как скрепляющего материала, а бычьей крови… Ой, погоди, замутило опять. Не нравится нашему Малышу мои разговоры… — Ге натурально прикрывает рот ладонью. — Я чувствую себя бездельником именно тогда, когда все остальные работают. Я не говорила, но Дрейк в жизни еще лучше, пусть немного не такой, каким представляла! Ой, сердце трепещет, кажется… — Ге подсмеивается, улыбается хитро, представляя его реакцию там, на другом конце… мира. За экраном. Что-то кольнет в сердце, но она продолжит улыбаться. — Завтра мы уезжаем отсюда, пора двигаться дальше, итак задержались немного. Там могут быть проблемы со связью, но из Вильявенсио я еще позвоню, не волнуйся тут…
Где-то послышится то ли выстрел, то ли хлопок, крики неразборчивые. Вообще-то тут спокойно удивительно, говорят основные крупные волнения прокатились именно по столицу, миновав ту же пропахнувшую морем Картахену. Но Ге вздрагивает невольно, всматриваясь в улицу. Здесь иногда устраивают все же разгоны недовольных. Иногда кажется, что что-то не так, но вы все равно уезжаете. Ничего не случится.
— Мне пора, нужно закончить с писаниной и разобрать еще пару мелких вещей. И я все еще хочу привести тебе что-нибудь. Тут, правда, хорошо, очень красиво и… я люблю тебя! «Я так любила тебя, что уехала черт знает куда и могла потерять всё ради жажды чего-то нового». Ты же починил обогреватель? Я ведь проверю! Ты же не скучаешь? Немного можно, мне будет приятно, но только если немного, я серьезно!...
Я так улыбалась и шутила, что сообщение вышло до нельзя длинным, я щурилась, солнце в глаза светило постоянно. Если бы я знала, что это мое последнее сообщение на тот момент, я бы, наверное, просто так легко не отпустила бы. И говорила бы совсем не про обогреватели. 
В этой жизни ни в чем нельзя быть уверенным до конца, потому что… ничего невозможно предугадать. Сегодня ты строишь планы, мечтаешь о том, как будешь выбирать кроватки и коляски, а завтра… а завтра можешь стать человеком с пометкой без вести пропавший.
Джун, только среди всего этого есть одно «но» большое  и серьезное. Я не могу пропасть. Я просто не могу. Потому что где-то, где-то далеко ты смотришь на то же небо что и я. А значит у меня все еще есть смысл бороться.

구큰별 (Goo Keun Byul)  – Sing My Song
[float=left]http://funkyimg.com/i/2zzzK.gif[/float]Океан лениво к побережью подбирается, накатывает на светлый песок, солнцем закатным позолоченный. Ветер касается волос короткий, теребит челку — ты снова подстриглась из-за того \но это совершеннейший секрет\, что уснула на жвачке, которую кроме как ножницами и воплями из волос никак было не вытащить. Пусть ты и упиралась, не желая состригать волосы, которые с таким трудом \пусть волосы удивительно быстро отрастают у тебя\ вырастила до приемлемой длины, но мать смотрела с категоричностью палача и своим вердиктом прокурора: «Обстригать». И даже в парикмахерскую не отвели, просто позвали соседку, которая в прошлом подрабатывала в маленьком салоне красоты, а потом несколько быстрых \поспешных даже\ движений, характерный звук металла о воздух и все —  спутанные отросшие за это время волосы падали на пол, а Ге прикусывала нижнюю губу и зачем-то прикрывала глаза, будто это было больно. Мама хмурила брови, в конце дала подзатыльник: «Сколько раз говорила перестать жевать свои жвачки — скоро рот растянется!», а Ге в этот момент обидно становится практически до слез. Обидно за свой неказистый отныне вид, обидно за полнейшее с ее точки зрения непонимание того факта, что несмотря ни на что ей, в ее 16-ть, хочется нравиться. Очень хочется, но теперь можно забыть об этом. Можно было бы побриться на лысо и уйти в монастырь горный — серьезно!   
[float=right]http://funkyimg.com/i/2zB5N.gif[/float]Ге проводит по шее руками, там, где волосы заканчиваются, забавно надувая щеки, состраивая периодически забавные лица и пихаясь, словно ребенок малый в плечо. Ге шестнадцать лет, она все еще кажется себе недостаточно складным подростком, так и не выросшим достаточно, каблукам предпочитающим поношенные уже кеды \пусть родители и обещали подарить новые на День Рождения\ с белоснежно удивительно шнурками \просто я их с пастой чистила — нужно было сохранить хотя бы какой-то вид\. Аккуратно в руках джинсовку в руках расправит — вот она новенькая, дядя купил, с неудовольствием каким-то разглядывая ее ветровку, у которой после неудачной поездки на велосипеде порвался рукав. Джинсовка радует глаз и новой джинсой и парочкой значков, которые ей так нравятся.
Она ведет себя так непринужденно будто не случилось ничего, хотя кое что случилось и твои курсы актерского мастерства… ты потерпела поражение. Оно и правда, кому нужна актриса, которая текст на свой манер переговаривает? Кому нужна актриса, у которой волосы, словно у мальчишки, кое-где неровно обрезаны к тому же \да, знаю через несколько месяцев уже отрастут, все равно жалко, жалко, жалко\? Какой мальчик посмотрит на такую девочку, не рассмеявшись ей в лицо?  Особенно, если поблизости есть девочки с длинными ногами, волосами светлыми, прямыми и аккуратной формой ногтей, покрытых лаком \разве на моих руках такое задержится? А вот на руках Вайлет в самый раз\. Особенно если…  
— Не смотри так на меня – подумаешь на роль не взяли! Я все равно поняла, что быть актрисой это как-то не мое совершенно, я ни о чем не жалею , — глядя далеко, кажется за самый горизонт. — Я все еще хочу заглянуть куда-то туда, — кивнет на полоску света около самой кромки воды, где небо с шумящим океаном встречается. — Я все еще хочу сделать что-то удивительное. Я все еще хочу и с к а т ь, — громко, на каком-то выдохе, отправляя голос вместе с ветром лететь по побережью вместе с закатными солнечными лучами. — Хочу быть где-то т а м. 
— Это может быть опасно. Там.
— Что? Что там может быть опасного? Гигантские кракены? Пираты Карибского моря? Ууу, как страшно! — округляя глаза, делая лицо в стиле «боюсь-боюсь», а из живота хохот рвется, в довершение всего язык покажет.
— Детский сад, — он забавно хмурится, а у нее губы продолжают тянуть улыбку.
Ты всегда был милым, когда хмурился вот так.
А у нее в глубине души все разрывается. Подростковая любовь она всегда… максимальная. Мотает головой, волосы взлохмачиваются. Совсем скоро ей улетать обратно. Она улетает каждый раз. Она ненавидит прощаться, не может сказать это слово даже до конца, заканчивая свое «пока» где-то на «good…».  И никогда не договорит «…bye».  Это слово каждый год возвращает в осень, в которой она снова превращается в невидимку, над которой не издеваются, которой просто н е т.
— Это еще не детский сал! Детский сад это… — выдует большой пузырь из жвачки со вкусом джуси-фрут. — … вот это! — пузырь лопнется сразу, как только чмокнет в щеку, порывисто, резко и п р а к т и ч е с к и без злого умысла. Потому что вы друзья. Потому что…
«Как думаешь, что будет, если ты признаешься? А как же дружба? А если отошьет? Будешь одна, совсем как раньше. Не советую. Очень не советую».
А вдруг Вайлет права? Ге любит рисковать. Ге без боязни залезает в какие-нибудь темные подвалы и на ветки раскидистые деревьев в парке, чтобы кота напуганного чьей-то собакой достать, только… Этим рисковать не может. И разве можно даже пытаться соперничать с Вайлет? Невольно посмотришь на свои кеды, на свои руки, на свою одежду. Представишь свои короткие растрепанные волосы. Конечно н е т.
Конечно нет, нет никаких шансов, но хотя бы так, прикрывая все пеленой шуток, дружбы самой искренней, самой вечной я хочу… поставить точку на много-много лет \в сотый раз отругать бы себя за то, что так долго\. Ты даже не представляешь насколько то самое первое мое прикосновение со вкусом «джуси-фрут» было в а ж н о. Мне даже захотелось заплакать, но вместо этого…
Ге смеется, после того как оттирает это касание со щеки. А он вместо того, чтобы возмутиться как минимум с криками: «Господи, обслюнявила!» улыбается добродушно. Джун, ты всегда так улыбался, ты слишком часто прощал любые мои выходки. 
А потом такие поцелуи с налетом невинности станут привычкой. Даже когда отрастут волосы, появится блеск на губах и первые отношения — все равно поцелуи в щеку. Привычка. С того момента.
— А если вернуться не сможешь? Оттуда? — кивнет на бесконечную поверхность океана, которая становится всей картой мира, за горизонты которого она собирается улететь.
Сон Хе Ге, шестнадцать лет — все в ушах стучит бешено. Сон Хе Ге не взяли на роль в конце обучения на курсах этим летом — а зря, она ведь отличная актриса. Она пожимает беспечно плечами, грудная клетка опадает, дрогнут ресницы, улыбка на лице з а с т ы н е т.
— Я не говорила, что у меня есть суперспособность?
— Спотыкаться на последней ступеньке? Или съедать порцию мороженого за три укуса так, чтобы мозг не замерз? Или желания загадывать с открытым ртом? Про эти суперспособности я знаю.
— Айщ, — хмурясь, ударяя кулаком \но никогда не умела бить тебя больно\  в плечо. — ты еще забыл о «помню 1000 и 1 бесполезный факт». И… — прищуриваясь коварно. —… ты еще забыл о суперспособности «знаю твои темные секреты и хочу их рассказать». Ладно, есть одна нормальная.
Шум волн все поднимается, возможно сегодня будет шторм, купающихся на пляже нет совсем, кто-то лениво перебрасывался фрисби, но с таким ветром его уносит — надоело. Чей-то золотистый ретривер носится за мячиком \Ге обожает собак, в особенности собаку Джуна\.
— Я всегда возвращаюсь. Если кто-то ждет, я всегда возвращаюсь. И «оттуда» смогу.
Посмотрит внимательно глаза в глаза \никогда не отводила взгляда, люблю это прямое выражение\. Все еще сидит на песке, все еще руки сложены на коленках, только голова к нему повернута.
— Я всегда нахожу дорогу, для того, чтобы вернуться. Я никогда не теряюсь…
— А как же…
—… и у меня всегда будет тот, кто меня найдет на тот случай, если заглючу. 
— То есть я часть твоих суперспособностей?
— О, мне нравится! — как обычно порывисто, как обычно непосредственно, подставляя кулак, стукаясь с довольным выражением лица. — Мне нравится так! Ты моя суперспособность...
А у него тогда, давно, была челка, которую она бессовестно ерошила, получая в ответ лишь шутливые возмущения от него. Запускала пальцы в волосы и без всякого стеснения взлохмачивала, а потом смеялась с довольным видом, говоря, что: «Это очень мило», на все обещания постричься. А потом отмахивается, когда дергает ее за щеку, словно того же ребенка \я слишком часто вела себя как ребенок, да Джун?\.   

[float=right]http://funkyimg.com/i/2zzWD.gif[/float]Океан шумит в ушах, солнце мягко скользит по плечам \мама опять будет причитать над загоревшей кожей, но тут такое солнце в Америке…\ , а Хе Ге выдувает пузыри из жвачки, гремит браслетами на запястье, подшучивает над ним и совершенно неожиданно  серьезнеет, меняя дурашливость привычную на более непривычную серьезность.
— Джун-Джун, скажи мне… мы же друзья? Мы же ими останемся что бы ни случилось?
«Мы же хотя бы друзьями останемся?...»
А он смотрит внимательно, роется в рюкзаке, брошенном рядом на песок, в котором остался недоеденный батон \тут можно просто наедаться хлебом сколько душа пожелает, а в Корее сплошной сладкий\ с клубничным джемом и пара бутылок с водой. Роется, достает черный маркер, подтягивает ее ноги \у Вайлет, конечно лучше, длиннее, конечно… больно\ к себе. Ге с любопытством через плечо заглядывает. Секунда. Вторая.
— For…Для? Для моей лучшей подруги?
— Ты узнаешь, когда я допишу.
Она ерзает беспокойно, заинтригованная.
На белом носке старых кед. Будет слово. Будет ответ.
— Forever. Навсегда? Мы друзья навсегда? — улыбнется, глупое сердце ничего не понимающее в реальности содрогнется.
Давай забудем об этом, сердце. Давай не будем рисковать. Хочу побыть трусихой. Мне всего 16-ть. Мне можно.
Он кивнет важно. Он старше на год, он тебе подыгрывает. А ты понимаешь и без слов, что для тебя всего лишь одно слово говорит. Всего лишь одно.
— Тогда, ты всегда будешь меня находить если что? Если я вдруг перестану возвращаться?
— Только попробуй, ты слишком много знаешь, чтобы не возвращаться.
Я и понятия не имела только, что «знаешь» на самом деле было… «значишь» в своей твердой уверенности трагичности своих чувств, которые я в один день решила зарыть достаточно глубоко, достаточно, чтобы о них забыть п о ч т и полностью, поверив в свое: «Мы же лучшие друзья, Джун».
— А ты будешь меня ждать?
— Всегда.
— Тогда я вернусь.
   http://funkyimg.com/i/2zzWC.gif http://funkyimg.com/i/2zA21.gif
Навсегда. Я вернусь к тебе однажды. Навсегда.


Джун, я уже сделала кое-что удивительное в своей жизни и оно по своей удивительности перечеркивает всё, просто всё. Я узнала, что такое любовь. Я нашла тебя. Я уже давно заглянула за горизонты. Я больше не хочу.
Джун, если меня кто-то ждет я всегда возвращаюсь, потому что мне претит мысль о том, что я кому-то могу боль причинить своим отсутствием, что кто-то переживать будет, если буду отсутствовать слишком долго. Я не могу не вернуться  к тебе. Но почему это так тяжело?

Ге с таким удовольствием рассматривала эту кепку синюю с эмблемой футбольного клуба, будто сама собиралась носить бейсболку, а вовсе не подарок привозить. Рядом на тумбочке в номере, рядом с собранными вещами для переезда из Картахены в другой городок, лежит пара магнитов на холодильник и брелок с испанским фрегатов времен века 16-ого. Разница в часовых поясах слишком большая, Ге никогда не звонит по «Скайпу» то боясь разбудить, то боясь помешать, поэтому ограничивается сообщениями короткими, а иногда записывает видео, присылает фотографии. Ровно до точки отчета невозврата.
Все было так хорошо…
Что мне стоило задуматься над тем, что это слишком подозрительно.
Я улетала с каким-то странным чувством в груди. Что-то к земле притягивало, а кошмары ночные продолжали сниться раз за разом все более размытые, но иногда здорово пугают, изматывают. Может это беременность так сказывается, может начались таки побочные эффекты твоего интересного положения?
Ге вертит в руках кепку каждый раз, когда просыпается посреди ночи.
— Я надеюсь тебе понравится.
Ты просил привезти себя, а не бейсболку. А я не сделала ни того, ни другого.

Варгас казался странным на самом деле  неприятным с самого начала, но Ге списывала это на то, что просто раздражает, когда совершенно «невзначай» руки на плечо складывал. Дрейк любил работать один в основном, отходя от группы куда-нибудь и говорил не так уж много, рассуждая о маршруте, но с ним было куда приятнее.
— Руки, Варгас, серьезно, — Дрейк сосредоточенно точил мачете, которым так просто разрубать непроходимые иногда заросли. Он даже головы не поднимает и усмехается невинно. — Лучше костровым местом займись.
Нет, Джун, я умею говорить «отпустите», когда это нужно, да, я почти не умею говорить «нет», но Варгас вечно был странно-настойчивым. И еще кое-что странно…
— Интересно сколько там будет, если найдем… На сколько миллиардов выльется?
И это странно. Почему? Потому что мы все собрались здесь вовсе не для наживы. Здесь всеми двигал интерес, желание прикоснуться к тайне и показать эту тайну миру. Для Нейтана это было что-то вроде личного интереса и принципа. Мне была понятна мотивация всех, кроме этого человека. Когда я научусь прислушиваться к собственным ощущениям?
Я была до безобразия неосторожной.
Ге держит спину ровно, пока они медленно переходят пропасть по хлипкому подвесному мосту, раскачивающемуся. Над головой пролетит попугай, заставляя шарахнуться в сторону совершенно неожиданно, едва не потеряв равновесие, заставив мост раскачиваться еще сильнее, заставляя впереди идущего британца выругаться на английском с примесью шотландского акцента. Ге извиняется, а потом понимает, что телефон… отдал концы прямо вниз. Прямо в бездну. Нет, связи в этой местности все равно нет — только рации спасают, но тем не менее потерять телефон это значит вплоть до обратной дороги быть не в состоянии ни ответить на сообщения, ни написать свое.
— Ну почему  ты такая неуклюжая, Сон Хе Ге? И с каких пор ты телефон кладешь в карман, а не в рюкзак… Совсем уже. Сноровку потеряла.
Ге ругает себя как может, но долго задерживаться на этом мосту нельзя — в джунглях в это время года быстро темнеет и неплохо бы добраться до привала до темноты.
В темноте по джунглям будет ходить только дурак. Ну или кто-то, кто стреляет достаточно хорошо, чтобы попасть в цель с первого раза, потому что здесь обычно второго шанса… не дают.
Джун, я привыкла смотреть под ноги и отличать одну травинку от змеи или насекомого. Я ловлю бабочек не пальцы, а в палатке стараюсь лежать аккуратно и ровно, постоянно поглаживая себя по животу. Я разговариваю тихим шепотом, чтобы не мешать спать другим, в их палатках \хотя ночью в джунглях такой гомон тоже стоит, что вряд ли кто-нибудь бы услышал\.
— Здесь красиво, правда красиво, твоя мама постарается не сильно напрягаться. Этот мир очень красивый, Малыш. Этот мир удивительный. Я знаю, ты еще слишком маленький там, я даже не знаю точно принцесса у меня родится или принц, а мне все равно нравится с тобой разговаривать. И, между прочим не тебе одному грустно, я знаю, что грустно. Я тоже скучаю. Приучил твой папа к себе, что поделаешь? Может тебе тоже сказки про лисят рассказывать, я помню почти все…
Шепотом, почему-то боясь заснуть, хотя надо бы.
Джун по ночам твоих рук не хватает совершенно, даже несмотря на то, что в спальном мешке вполне уютно, почти не жестко.
Мне холодно без тебя, понимаешь? …

Ноги ноют, ноги зудят – натерла, хотя обувь выбирала очень удобную. Пятки стерла, но только прикусываешь губу, продолжая идти следом за Дрейком, уверенно прокладывающим себе путь по зарослям. Он сказал, что на данный момент идти вдоль реки как единственного ориентира опасно. «Он не идиот и тоже о таком варианте подумает, поэтому пока будем двигаться так». Дрейк останавливается будто специально, чтобы дать ей отдохнуть, делает отметины на гладкой толстой коре деревьев. Чтобы не заблудиться, а Ге молчит почти всю дорогу прикидывая, как будет лучше и быстрее. Стараясь просчитать возможные исходы событий, варианты, способы спастись, потому что ей жизненно необходимо спасение.
— Не устали?
— Все нормально.
— Как ноги?
— Терпимо, мазь нужно поэкономить.
— Надо сделать остановку.
— Нет, все в порядке, мне кажется можно пройти еще, сами же говорили, что здесь недалеко…
— Скоро все равно стемнеет.
Ге говорит сквозь зубы почти, что «не больно», когда чувствует, что вот-вот свалится то ли от усталости, то ли от голода, который вряд ли утолит размокший рис, который еще день-два и сгниет. Здесь такая влажность, что любая царапина, порез об острые до нельзя листья какого-то расстояния или ссадины заживают неделями, взбухают и гноятся. Именно поэтому Хе Ге сосредоточена до нельзя, впервые внимательно смотрит куда идет, тут не до привычной беспечности и порывистости. Ей нужно раниться как можно м е н ь ш е. Ге поводит плечами, одежда высыхает очень медленно на самом деле, успели только обувь более или менее высушить, чтобы потом не было еще больших проблем с ногами.
— Нам нужно выбраться из джунглей до сезона дождей.
— Знаю, — Дрейк чиркает одной палкой об другую, трение создавая. Очень долго, до покрасневших ладоней, до мозолей — все мокрое, влажное. Зажигалка не работает, спички и подавно. — но сейчас меня куда больше беспокоит отсутствие нормальной еды и винтовки.

개미, 이건영 – 17 - 여보 아프지마 - HULKPOP
Еда. Ге не понимает мутит ее от запаха риса, который до сих пор отрыгается отвратительно или от голода, сковавшего желудок. Они осторожно идут  уже вдоль реки, но все еще немного в отдалении. Речка шумит, пенится, быстрая, с порогами, выпадающая в водопад.
— А вот и еда.
Ге следит за его взглядом, за взглядом своего кумира, который продолжает нянчиться с ней как с малым ребенком, а ведь без нее все было бы намного быстрее. Ге хочет спросить: «Почему?», но сдерживается. Плевать: «Почему?», сейчас Дрейк и м нужен, а значит она собирается эгоистично держаться за него, вцепляясь мертвой хваткой и не выпуская, если понадобится. Иногда Ге не засыпает от странной паранойи, что проснется и окажется посреди джунглей одна. А так как у нее одной шансы минимальны нужно их как-то их уравновесить, повысить во что бы то ни стало.
Ге следит, опускает взгляд вниз, к самым корням. Не все птицы вьют гнезда на деревьях, некоторые наоборот безбоязненно оставляет яйца не земле, таков инстинкт такова природа отдельного вида.
— Ты предлагаешь?...
— А какие еще варианты?
— Там же птенцы… «Там же дети почти».
Я становлюсь чувствительной, потому что я сама становлюсь матерью. И можем ли понять горе матери? Любой матери. Это как-то бесчеловечно.
—… зато это еда. И мясо пусть и мизерное.
Видимо, слово «бесчеловечно» я сказала вслух.
Ге смотри немигающе. Тут всего два яйца, достаточно крупных в голубую крапинку. Мать, вероятнее всего улетела на поиски еды, не подозревая ни о чем. Иногда так бывает — чтобы выжил один, должен умереть другой.
Что-то махнет в животе, похоже на легкое бурление, но не голодное. Этот тот самый «хвостик рыбки». Иногда чувствуется все же. Значит жив. А чтобы был жив дальше, Ге, тебе стоит отбросить свою мораль. Сейчас она совершенно не к месту.
— Прости… — еще не вылупившемуся, но уже сформировавшемуся птенцу, которому не дают шанса увидеть свет. «Прости, но мой собственный птенец этот мир увидеть должен любой ценой».
Джун, я так часто буду повторять это «любой ценой». Я сделаю это своим девизом, своей путеводной звездой. Любой ценой вернуться, любой ценой выжить. Любой ценой, чтобы увидеть тебя и еще раз сказать. Три слова. Десять букв. Мы к тебе вернемся. Только так я могу защитить наше м ы.
— Теперь можно и пообедать, — Дрейк добродушно улыбается, потирает грязными руками шею, оставляя черные следы на одежде.

У Ге волосы спутались безбожно, радует только, что волосы не особенно длинные. В волосах путается какая-то листва, которую в какой-то момент уже не убираешь. Одежда приобрела все оттенки бурого и коричневого, которые могла. Кроссовки расквасились, подошва еще немного и прохудится. Они засыпают глубокой ночью, просыпаются с рассветом, один день похож на другой, в какой-то момент начинаешь понимать, что тебе мерещится между деревьями т е н ь, образ. Нейтан говорит, что если на чем-то сильно зацикливаться можно и с катушек слететь. И Ге снова пытается не думать и даже не вспоминать, отключая голову. Остановка. Потираешь ноги, стукаешь себя по плечам \мне бы сейчас массаж, вот такие глупые мысли в голову приходят\. Поглядывает на Дрейка, перезаряжающего ружье \мы наткнулись на браконьеров слишком удачно, а Дрейк снова без комплексов\. Повсюду полумрак, в этой части \кажется второй сектор на карте\ деревья особенно густо выросли, неба не видно совершенно. В высоких папоротниках шебуршатся термиты и огненные муравьи — эти особенно опасные. Пару раз ужалят будто на тебя стая ос напала. Благо не ядовитые, но Ге все равно внимательно осматривается, все равно внимательно смотрит под ноги, забирается на камень, чтобы повыше, чтобы не укусили не дай боже. И совершенно неожиданно прямо над ухом просвистит выстрел оглушительный. Ге от неожиданности и животного почти страха с камня спрыгнет, отпрянет. Дрейк держится за ружье, перекидывает его через плечо.
— Тебя только что чуть было ягуар не сцапал. Я же говорил спиной к зарослям не поворачиваться.     
— Предупреждать… надо… — хватаясь за сердце и оседая на тот же камень.         
— Иногда на это времени просто нет. Кажется, дождь пойдет.
— Небо голубое было…
— Воздух странный.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2zB5C.gif[/float]Мне не холодно, нет. Мне не холодно, мне вода глаза не заливает. Мне не страшно. Все хорошо. Все нормально.
— Все хорошо, все нормально, — рука на животе, прижимается ладонью, пока ливень тропический с новой силой на головы не проливается. — Мы справимся, ничего не случится.
Все уже случится, но Хе Ге специально это из вида упустит. Скоро ее одежда как минимум зацветет, а обувь снова нужно будет сушить. Бинты не спасают, последние пластыри отлипают от ног. Но не больно. Переживет.
Ге жмется к стволу дерева, тот на спине оставляет темный отпечаток, листья частично спасают от тяжелых капель с запахом тропиков, но на этот раз, в отличие от тех же Филиппин совсем не н р а в и т с я этот запах. Прикроет глаза, лицо все мокрое. Дождь… Ливень… Я люблю дождь.

Небеса прорвало совершенно неожиданно и с такой силой, что кажется еще немного и небеса сломаются. Люди поспешно раскрывают зонтики \кто догадался их с собой взять\, бегут под любой навес, забегают в кофейни. Дождь по-летнему теплый, но очень сильный, оставляющий за собой потоки воды, мгновенно на дорогах появляющиеся. Кто-то переобувается в сланцы, чтобы не замочить новые туфли. Все сбегают от этого дождя. Да, еще немного и он прекратится, а потом июльское солнце высушит все так, что от асфальта будет пар подниматься, а на капотах автомобилей можно будет жарить яичницу. Просто июль это сезон дождей. Сезон дождей, а ты, а ты Джун, решил сгорать где-то вне досягаемости. Джун, это слишком жестоко, ты знал?
Ге ливень застал как раз тогда, когда она \разумеется без зонтика\ выходила из здания банка, где снимала деньги с карты — пришла зарплата. Пришла зарплата, все также. Ты все также ходишь в университет, ходишь на лекции, мучаешь студентов, покупаешь кофе и сэндвич в кафетерии, чтобы потом прийти домой, закрыться в ванной комнате и рыдать, рыдать бесконечно. В последнее время даже плакать уже как-то тяжело. Я такая слабая, Джун. Это какой-то месяц без тебя, это какой-то месяц с тех пор, как все хором говорят мне «не надейся, слышишь?», а я такая упрямая и продолжаю не только надеяться, но и верить. И плакать. Я не знаю почему так не люблю показывать слезы, но ты ведь знаешь, что слезы мне остановить очень тяжело. Знаешь ведь? Когда я плачу на самом деле просто прекрасно, чтобы хотя бы кто-то был рядом. Просто был. А тебя просто нет. Уже месяц в моей жизни. Тебя просто н е т. А жизнь продолжается. Продолжается и без тебя. Только мимо меня проходит. Вот в чем проблема.
Мимо пробегают люди, ливень резвится, нещадно хлещет в спину, не давая никому спуска. Кто-то толкнет в плечо, Ге машинально отступит назад. До банка — два шага и ты в безопасности, и ты почти даже не вымокнешь, так почему… не прячешься? Люди продолжают суетиться, а Ге поднимает голову к тяжелому, почерневшему небу \через несколько минут буквально тучи разгонятся, ливень пройдет и небо будет ясным\, подставляет лицо тяжелым теплым каплям. Не уходит.
Ге очень любит дождь.
Джун, а знаешь почему? Потому что когда идет дождь непонятно — от чего лицо человека мокрое, от слез, или же от дождевых капель.
Я плакала наконец-то свободно, наконец-то при людях, но никто не заметил. Я плакала, а слезы перемешивались с каплями воды, стекали по лицу и становилось легче, хотя бы немного легче. Потому что я чувствовала, что могу хотя бы немного д ы ш а т ь. Руками славливая капли, выпуская горечь и боль к этому самому свинцовому небу я плакала так, что никто не понял. Я плакала, а было похоже, что просто наслаждаюсь летним неожиданным ливнем.
А потом я могла говорить, что: «Все хорошо, просто попала под дождь».
http://funkyimg.com/i/2zB6s.gif

     

Костер едко дымит в глаза, заставляя откашляться. Мясо у здешних птиц жесткое, но съедобное, Ге жутко боится на самом деле, чтобы не навредить не дай боже, вот и ест немного, хотя голод иногда все сводит. Малыш держится. Держится и она. Дрейк ворошит ветки, отряхивает руки. С огнем спокойнее, спокойнее намного. Огонь защищает. И так, гораздо теплее \нет, Джун, на самом деле теплее было бы с тобой, но я не буду об этом думать, пока я не вернусь я не могу думать о тебе\.
— Я ходил на разведку, местность знакомая началась. Уже завтра придем в Арандано.
— Не Пескадо?
— Варгас в курсе. До Пескадо конечно ближе, как мы изначально думали, но нет. Арандано не так далеко от него. Наша вторая соседняя деревня.
Да, я отмечала ее на карте, но вслух не проговаривала. Еще более маленькая деревушка. Ге поежится, вытянет ноги, обхватит себя под колени, склонит голову. Нет, спать как обычно не хочется совершенно, просто голова ужасно тяжелая. Помолчат.
— Почему не бросил меня кстати? Тебе было бы сподручнее без меня? — Ге снова голову поднимает, задумчиво на костер глядя.
Пальцы прокрутят обручальное кольцо. Раз. Не потеряла. Только не это.
— Надо было бросить, чтобы вопросов глупых не задавала, — бровь выгибается, голубые глаза смеются. — Я конечно не высоких моральных принципов, но у меня на Гавайях осталась жена и дочь. И я знаю что такое беременная женщина. Да и понравились вы мне. От кого я бы узнал мифы скифов настолько подробно?
Ге усмехнется, по крайней мере попытается.
— И как ваша жена?...
— Относится ко всему этому? Ну, она сказала, что если я уеду, то подаст на развод. Она всегда так говорит.
— А если и правда разведется?
— Кто же ей даст? Слишком часто спасала меня. Да и Мелоди… в общем спасибо, но не вариант. Если любишь, значит начинаешь мириться со всем. Любишь даже недостатки. Переживаешь, но любишь. Вот такой парадокс, — подбросит ветку в костер, вздохнет, голубые глаза посерьезнеют.
— Я знаю.
«Я знаю, да. Я так и смирилась с тем, что ты будешь улетать и возвращаться. Нет, я обещала не вспоминать».
— Должен сказать, что ты как минимум очень бесстрашная женщина.
Ге покачает головой, устроится на земле поудобнее \насколько это возможно\.
— Нет, не правда. Я боюсь множества вещей.
— Ну пауков ты не боишься, как мы выяснили опытным путем.
— Люди страшнее.
— Не стану спорить.
Ге помолчит, набирая в легкие побольше воздуха. Джунгли продолжают разговаривать на им известном языке. Пахнет костром и мокрой землей. Волосы подсыхают медленно.
— Я боюсь, что останусь одна, я боюсь за своего ребенка. Я играю в сильного человека, но я только играю. И за него тоже боюсь. Я боюсь за то, как он там без меня. Знаешь… я однажды чуть было не умерла, так вот тогда. Я так боялась, что если меня вдруг не станет, он тоже перестанет ж и т ь нормальной жизнью. Я пыталась взять с него в тот момент обещание, чтобы он… забыл. Не помнил. А если и помнил, то чтобы помнил только хорошее. И это не мешало ему жить дальше. Он не дал. Сейчас меня тоже нет и я переживаю — как он там. Я боюсь задать этот вопрос: «Ты в порядке?», потому что знаю ответ.
— Ну, а кто бы на его месте дал такое обещание? Никто, профессор.
Еще раз прокрутишь кольцо на пальце. Два.
— Он должен жить в любом случае. Продолжать двигаться дальше, может быть даже влюбиться. Я так думала тогда, а теперь просто теряюсь в вопросах: «Он уже знает наверняка», «Он наверняка не застегивает куртки снова, засыпает в верхней одежде», «А если заболел, он ведь сам к врачу никогда не пойдет», «Соджу никогда ему на пользу не шло» и так далее. Я просто надеюсь, что он дождется. А я выберусь.
Глаза к небу, смаргиваешь.
— А я думаю, вместе будете выбираться.
Удивленно посмотришь на Дрейка. Тот пожмет плечами беспечно, по-мальчишески.
— Моя жена всегда появлялась в нужный момент. А из того, что я слышал – не очень то они отличаются… ты плачешь?
— Дым ужасный. Глаза слезятся, — твердо, моргая часто.
Нет, я буду держаться, не буду плакать. Я только раз сорвалась.

— Там самолет, я слышу самолет! Мы здесь!
— Профессор…
— Ну же!
— Не видят они нас.
— Быть не может!
— Да перестаньте, они нас не видят и снижаться не будут — небезопасно!
— Должен быть способ, там же самолет, там же… Ты не понимаешь!
— Спокойно!

Никто не понимает, Джун. Что я схожу с ума каждый раз, когда слышу этот звук. Почему в каждом воздушном судне я вижу тебя? Что каждый чертов раз появляется надежда, что мне кажется, что это непременно т ы, что ты меня заберешь отсюда. Забери меня отсюда. Нас забери. Я на грани, понимаешь? Но тебя нет, а мне приходиться выкарабкиваться самостоятельно. Я бы продолжала карабкаться выше, наплевав на всякую осторожность, если Нейтан не схватил за плечи и не встряхнул. Я не плакала, я просто кричала и вырывалась практически. Там же… Звук с неба, звук практически надежды, которая ускользнула сквозь пальцы. И это самое болезненное, иногда надежды лучше не давать. Прости, Малыш, мама больше не будет. Мама больше не будет т а к, твоя мама будет думать только о тебе. Прости, твоя мама забылась на мгновение, потому что очень, до умирания медленного продолжает скучать по твоему папе и по нашему дому, хотя обещала себе этого не делать. Я возьму себя в руки. С этого момента. Только силы на исходе. Еще один самолет мое сердце не переживет.
http://funkyimg.com/i/2zB5Q.gifhttp://funkyimg.com/i/2zB5M.gifhttp://funkyimg.com/i/2zB6d.gif
Арандано встретило совсем не так… как должно было. Пусть по началу смогла даже как-то отвлечься, на разглядывание местной ребятни, гоняющих некое подобие мячика, на суетливых местных. Смогла наконец нормально поесть и немного хотя бы… расслабить плечи, которые напряженно вздрагивали каждый раз. Все было подозрительно хорошо, пора уже привыкнуть, что не может быть все хорошо посреди а д а. Ге улыбнется, когда девчушка какая-то с глазами-черешнями протянет цветок. Что-то тревожно в душе зашевелится, вспоминая другой цветок. Другую девушку, всю в белом. Мотает головой, ловит за рукав красного платья грязноватого. Снимешь со своей руки браслет. Фенечки ты до сих пор их любишь, сама плетешь. Эта конечно от таскания по джунглям потемнела и потеряла первоначальный вид, но девочке нравится, а тебе в последнее время нравятся дети. Погладишь по смуглой щеке, пригладишь спутанные волосы.
— Как тебя зовут? — на испанском, с жутким акцентом. Нейтан говорит намного лучше.
— Эстела, — высоким голосом, детским невинным, любопытным и восхищенным взглядом по руке собственной скользя.
— С испанского это «звезда» переводится, — Дрейк закончил разговаривать со старостой деревни. — Вот знаешь у меня странное ощущение…
…очевидно ощущение конца.
— Долго же вы от нас бегали. Аж до самого Арандано. А я думал сгнили в джунглях. Так и знал, что в Пескадо не придете.
— Чего ты хочешь?
— Все того же, только условия изменились. Ты идешь с моими ребятами и разбираешься с сокровищами. А она пойдет со мной. На тот случай, если наш господин великий исследователь решит дать задний ход. Люблю залоги.
— Пожалеешь.
— Очень страшно, Дрейк. Ничего личного — это бизнес.

В Арандано все смотрели на это как-то грустно обреченно, будто для них это привычное дело, когда кто-то приходит и забирает людей насильно, подставляя между ребрами... оружие. У меня отняли надежду, отняли. Я думала, что все уже закончилось. А все только началось. Мы выбрались из ада зеленого, чтобы попасть в ад человеческий. Разве это справедливо? Хотя бы немного?
Деревня-призрак. С нее все сбежали из-за тайфуна еще несколько лет назад. От деревни мало что осталось, так, несколько полуразрушенных домов, покрытых буйной растительностью, пара расчищенных площадок. Был один целый дом, по сравнению с остальными по крайней мере. От этого не легче совершенно, если честно. Просто этот... человек, очень уж любит распускать руки. А я не могу этого выносить.
Я не могу выносить его запах, когда он подходит близко-близко, сдергивая липкую ленту со рта. Я не могу выносить эти прикосновения отвратительные по телу, когда даже кричать сил нет, из груди только хрипы вырываются. Никто же не услышит. Не придет. Никто. Помоги себе сам. Дыхание по шее, тело уставшее, измученное неделей проведенной в джунглях, отчаянно стараясь держать себя в руках, не может сопротивляться. Мотаешь головой — тщетно. Сжимаешь губы. Больно. Джун, это невыносимо, я думаю, я умираю вот теперь точно. Я не переношу таких прикосновений, а его руки везде, везде, везде. Сожмешься — только крепче прижмет. Ладонью по бедру. Тянет вырвать.
— Пусти.
— Ну, я так хотя бы какие-то дивиденды получу.
Отвратительно, унизительно, б о л ь н о. Но страшно даже не то, что он пытается сделать, страшно, что из этого может получиться. Все может быть кончено прямо сейчас. Малыш... Вспышкой яркой, молнией ослепительной это осознание. Ты так долго защищала его, так что же... сдаться сейчас. Нет, немыслимо. Все это. И ты будешь вырывать свободу вам обоим пинаясь отчаянно, царапнув ногтями по ненавистному лицу, кусая за руку, совершенно уже обезумев.
Что-то на пол упадет.
Пистолет. И по какому-то животному инстинкту, хватаешь, опережая, отскакивая в другую половину маленькой комнатушки.
Потрачено.

Ге раздраженно падает на стул, с грохотом придвигается к столу, а Рю Чжин  мнется около дверей в преподавательскую и не желает заходить дальше, Ге метает гром и молнии, как все тот же Зевс-громовержец. Схватишься за ручку, щелкнешь. Щелкнешь второй раз. Парень делает несколько нерешительных шагов вперед, голову не поднимает. Губа разбита и джинсы все в грязи — староста группы, красота. Да, ей должно быть все равно. Они не дети, не школьники — это университет и она не обязана с ними нянчится. Но это же надо было устроить потасовку  именно на практике, за которую она отвечает.
— И куда ты собрался? — голос тяжелый остановит порывающегося дать задний ход и сбежать.
Рю Чжин высокий, если Ге очень постарается может быть и достанет до плеча. Носит очки \такое чувство все умные мальчики носят очки\, а теперь очки еще и разбитые, и рубашки в клетку. У него мать и младшая сестра, последняя частенько к брату в университет и просила купить ей обед непременно в университетской столовой.
— Сядь, — на выдохе тяжелом, прикрывая глаза и не зная куда девать руки — так и хочется дать подзатыльник, но ему итак досталось. Впрочем, второй пострадавшей стороне еще больше досталось. Ге потирает виски.
Рю Чжин колеблется еще какое-то время, а потом все таки садится рядом, когда понимает, что все пути к отступлению отрезаны. Ге чувствует себя как классный руководитель, а не всего лишь один из преподавателей по одному из предметов профильных.
— Вы дети малые? Обязательно было драться? Да еще и при директоре музея… Мне все равно, что я ответственный преподаватель вашей практики и  на то, что мне высказал ректор, — в ушах все еще слышится возмущенная тирада на двадцать минут о том, что «это же такой позор», «вы же там были» и т.д. Рю Чжин наклонит голову еще ниже, хмуря брови и вжимая голову в плечи. Стыдно. — Но ты понимаешь, что могли стипендии лишить? И что тогда? У тебя же грант намечался! Ты понимаешь, что нельзя так будущим раскидываться? Что твоя мама скажет, если заставят компенсацию выплачивать?
Он молчит долго, Ге ждет и не торопит, а пальцы постукивают по поверхности стола. Поднимает голову, набирая в грудь побольше воздуха.
— Я не мог ему не вмазать.
— Ты его избил.
— Он заслужил. Он ее столько раз оскорблял, руки давно чесались.
— Нужно было поговорить. Нужно было увести девушку. Но не размахивать руками и ногами! Насилие нельзя оправдать, всегда должен быть какой-то альтернативный вариант. К насилию нужно прибегать в крайнем случае, а это был не крайний случай и ты многим рисковал. Я понимаю, что может быть он заслужил, но люди, которые называются «гомо сапиенс» должны быть выше насилия, потому что они л ю д и. Это того не стоит. Понятно?

David Arnold and Michael Price (OST Sherlock BBC) — Irene Adler's Theme
Стоит. Это того стоит. Понятно? Это крайний случай. Это граница.
— Ну и что? — ненавистная хрипотца давится в глухоте этого помещения с низкими потолками. — Выстрелишь? — кривая улыбка коснется сухих губ, от чего лицо станет еще страшнее, а английский невыносимее. — А умеешь?
Шаг в твою сторону, а у тебя инстинктивно — назад, но руки все также крепко пистолет сжимают рукоятку. И даже не дрожат.
— Много уметь не надо, — холодно, отрывисто,  а душа молчит. Ответа нет. — И с такого расстояния не сомневайся… убью, — и это английское kill звучит так п р а в д и в о, как и ее взгляд, а тому приходится невольно остановиться. Пистолет заряжен и мы отлично об этом знаем. — Говорят, путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, так вот — ложь. Истинный путь к сердцу мужчины — шесть дюймов металла между ребрами. Хочешь проверить? … Куда-нибудь я точно попаду.
Я говорила высокопарные слова когда-то, осуждая насилие, пропагандируя пацифизм, презрительно и брезгливо поджимая губы. Я говорила «нельзя оправдать». А сейчас я в каком-то мгновении от крови на своих руках, да только все равно, слышишь? Все равно. Если только так можно спасти своего еще не рожденного ребенка — плевать на принципы, плевать на цену. Я понимаю тебя, Джун. Я тысячу раз понимаю тебя т е п е р ь, понимаю еще больше, чем тогда.
Глаза не отрываются от лица, все еще держащего косую ухмылку, только в глазах новое выражение появилось.
Я не имею права ни сомневаться, ни бояться, когда в опасности наш ребенок. И если его жизнь в моих руках — я должна ее сохранить, даже т а к. Потому что я украду, убью, но не позволю, не позволю причинить вред ни ему, ни, соответственно себе.
Маска на ее лице застывшая болезненно сжимает. Страшно? Ге, признайся, что сейчас с этим пистолетом в руках — страшно. Страшно, если придется выстрелить? Да, страшно, но ты никогда этого не покажешь, ты же решила быть сильной. И ни один мускул на лице не дрогнет, когда душа уже умирает. Душа умрет окончательно, если спустишь курок, но зато твой Малыш выживет. Честная сделка.
Любой ценой.
Выжить любой ценой, чтобы выжило то чудо, подаренное небом, подаренное т о б о й. Выжить хотя бы ради тебя.
И если понадобится выстрелить — выстрелю.
Он дернется, дернется и рука, вскинется, палец на курке застрянет. Ге не стреляла никогда, если не считать пары совершенно забавных случаев, когда ходили в тир или в парк аттракционов… в той очередной другой жизни, к которой решила привыкнуть. И это ошибка. Но плевать. Плевать, что возможно держишь как-то "не так". На все плевать. Попасть — попадет. Ге никогда не направляла пистолет на человека, не смотрела человеку при этом в глаза. Руки вытянутые все еще твердо держат эту очень близкую цель. А пистолет такой холодный, остающийся  последней надеждой в руках.
— Давай успокоимся… — поднимая руки вверх, все еще насмешливо, мерзко.
Где-то на коже рук и поверхности бедер разрываются прикосновения укусами какого-то животного, мутит. Ядом разливается по телу память об этих прикосновениях, чуждых, опасных, болезненных, отвратительных. И его «calm down» от этого теряет всякий смысл. — Ты не сможешь выстрелить, детка… — двинется в твою сторону.
Секунда — опускай к земле.
Вторая — спусти курок.
Третья — выстрел оглушает, оглушает всю округу. Глушителя нет.
Он чертыхнется назад, отскакивая, выругиваясь смачно, а ей, кажется, все равно, даже если бы таки попала по ногам. Может, стоило выстрелить в воздух, может быть, стоило выстрелить ему в голову. Ты только что чуть кого-то не убила.
Прости, Малыш, что только так я могу тебя защитить. Твоя мама не может придумать больше нечего. Но ты стоишь в с е г о.
— Все еще сомневаешься?
— Хочешь убийцей стать?!
— По такому как ты никто плакать не станет.
Не твой голос. Сквозь зубы. Не твои слова. Не твои мысли. Какого-то другого существа, проснувшегося внутри и готового когтями и зубами вырывать эту чертову жизнь. За себя. И за своего ребенка. Потому что ты мать. И нет ничего более святого, чем жизнь твоего ребенка. И защищать его ты будешь до последнего. Если понадобится, то до последней капли крови. До последнего вздоха. До последнего «прости».
Я не понимаю, почему мне в тот момент в голову не пришло даже поставить на прицел и держать, постепенно продвигаясь к выходу, а потом просто убежать прочь. Я не понимаю, почему застыла с этим пистолетом и с этой ненавистью вперемешку с болью в глазах. Одна часть почти кричала: «Стреляй — он заслужил». А другая, заснувшая вроде бы тихо и печально шептала: «Стреляй, конечно, но ты не сможешь забыть этого».
Я пепел. Я не горю, я уже сгорела.
Джун, мне так страшно на самом деле.
Джун, мне так больно, я совсем не сильная.
Джун, я хочу разрыдаться, но не могу.
Джун, я должна это сделать.
Джун, забери меня.
Джун, найди меня.
Прием?
Земля вызывает Луну.
Земля погибает. Земле нужен спутник. Иначе… ее просто не станет. Кончено.
И только на миг замешкаешься, болезненно сощуриваясь от удара в голову. А он попытался  воспользоваться, делая рывок вперед. Кто-то реагирует за тебя.
— С п а с и меня!... — похоже на последний предсмертный крик, а пальцы таки спустят курок, а голос отчаянья разобьется о потолок.
Я бы хотела, чтобы ты запомнил меня… другой. Правильной. Твоей.
Кровь в ушах, кровь на животе, к счастью не твоем, а его, но ты не поймешь куда именно попала, он просто сползет как-то нелепо вниз, от боли корчась, а она ничего не видит, не слышит, пальцы так крепко сжимают пистолет, будто с ним срослись.
Не услышит шагов чужих \таких родных на самом деле\, тени не заметит, мелькнувшей между полуразрушенными балками дома. Хлопка двери. В деревнях-призраках, говорят водятся призраки. Призраки.
Взгляд остановившийся, стеклянный на чужую кровь. Медленно и сломано рука опустится, держащая пистолет, а другая машинально на живот, будто желая убедиться, что твой ребенок ж и в \я почувствую\. И только потом. Также медленно голову поднимешь. Только потом. Ты увидишь. Возможно призрака.
Джун, ты снова снился мне слишком часто, чтобы я не подумала, что ты мне кажешься, мерещишься. Губы плотно сжатые впервые за это время д р о г н у т, дернутся брови. Мне ведь хватит взгляда. Мне ведь хватит только глаз. Я ведь так легко тебя… нахожу.
— Джун… — неосознанно, а пистолет все еще в твоих руках, а сердце, казалось остановившееся наконец забьется, провернутся механизмы со скрежетом. Механизмы твоих эмоций.
Я сейчас вдребезги разобьюсь, если ты мираж. Не надо так.
— Не… «…надо так»… — не договоришь, слова в горле застрянут.
Шаг. На автомате, на негнущихся ногах, покачиваясь. Нерешительно и нетвердо.
Его имя тоже по инерции вырвалось.
Маска или нет — она просто видит его глаза. Она так часто смотрела в эти глаза, когда лежала рядом, засыпая. Она так часто смотрела в эти глаза, когда была подростком и рассказывала ему о гробницах и сокровищах. Она так часто видела эти глаза….
— Ты… — рука свободная потянется.
Это последний взмах. Сил уже просто нет. Последнее движение. Последнее слово.
И неожиданно осторожно \потому что какая-то часть меня все еще бьется агонией в сомнениях, потому что будет слишком больно, если мне все к а ж е т с я\ и нерешительно потянешь ладонь, дотрагиваясь до жесткой плотной ткани маски черной. Черное. Я так боюсь черного. Потянется, поддернет. Снимет.
— Это ты. Мой Джун.
Где-то сзади новые шаги торопливые, где-то за спиной замаячит Нейтан, побитый, но живой, с винтовкой. Встрепанный, бледный.
Только Ге не видит. Ничего не видит.     
И это точно его руки. Ты не можешь сомневаться. Руки собственные плетьми вдоль тела безвольно, все еще каменная, только сейчас начиная постепенно обмякать. Ты не двигаешься вовсе.
Вдох. Пальцы свободной руки слабо дернутся.
Выдох. Подбородок затрясется слегка.
Вдох. Глаза сморгнут слезу холодную и единственную.
Выдох. Ослабнет вторая рука, выпуская таки пистолет, который сжимала так, что рука побелела. Упадет с громким стуком на землю.
— Джун… — только взгляд останется остекленевшим, неверящим.
Но я чувствую, как бьется твое сердце, пусть сейчас мое почти не бьется. Но я чувствую твой запах, перемешанный с чем-то чуждым. Но я, замерзающая все это время, отдающая остатки тепла нашему Малышу, чувствую твое тепло. Призраки не могут быть теплыми и осязаемыми.
Я была сильной все это время, я не позволяла себе дрогнуть ни разу, потому что это могло мне слишком дорого стоить.
— А я кепку купила, — прошелестят губы, стянутые в полоску. Голос сиплый, все еще не твой будто. Так глупо.
И только после этого, только после этого будто прорывает. Прямо здесь, забывая обо всем.
Трясет. Штормит.
Мне плохо.
Это даже не истерика.
— Мне было так страшно! — надрывным, сломанным голосом, слабо по груди ударяя. — Почему… так долго…— устало, надорвано, болезненно, до хрипоты и отчаянья. — Почему, почему, почему? — лбом упирается, продолжая свою совершенно бессвязную речь. Границы и правда пройдены все, которые только могли быть. И за последней границей, на последнем горизонте — боль. Неприкрытая, боль за все то время пока держалась. Держалась за двоих, заглатывая ртом воздух, отчаянно барахтаясь, чтобы держать свою голову над водой и не утонуть. А сейчас… затопляет. — Зачем… ты меня отпустил, зачем, зачем…
Не хочу я быть сильной.
Рыдает. Шлюзы прорваны. Корабль дал пробоину. Ноги подкашиваются, ноги, которые все это время упрямо несли вперед. И опадает, опадает на пол, стукаясь коленками об пол земляной, покрытый соломой. Воротит от запаха чужой крови.
— Я так… — задыхаясь почти, забывая о том, что нельзя. Ты так много раз повторяла это «нельзя» себя. Ты так долго держалась.
Проблема в том, что плакать я могу только при тебе. Проблема в том, что только увидела тебя и последние силы покинули. Проблема в том, что только с тобой я могу дышать. Проблема в том, что… —… скучала. Я так хотела, чтобы ты меня нашел!... Нашел!... Спасибо… — прижимая руки к груди, ловя биение сердца, продолжая плакать так надрывно, будто только что умер кто-то дорогой, словно весь мир рухнул к ногам прямо сейчас. Так горько, надрывно и, кажется безнадежно, но надежда есть. Всегда была.  — Я старалась… я старалась как могла, но я такая слабая, Джун, такая… слабая. Я так… устала.
Я все еще могу чувствовать. Я все еще жива.
Мы живы.
— Я его убила? Убила?... Нет? Я… — как только взгляд взбудораженный снова коснется чужого тела, глаза зажмурятся, когда осознание накатывает, а испуг обволакивает. Бред.
Нейтан выберется из-за спины, подходя к Варгасу, пнет мыском ботинка в бок, неожиданно цинично и безразлично совершенно — как обычно не до сантиментов. Последний слабо стонет, Дрейк отходит в сторону.
— Живучий. Я бы добил, но патронов жалко — пригодятся еще. 
Плечи трясутся, ты трясешься, словно осиновый лист и продолжаешь рыдать, рыдать безостановочно, все еще придерживаясь одной рукой за живот.
— А я и не знал… — голос Дрейка какой-то до нельзя тихий и какой-то до нельзя сочувствующий. — …что ты плакать умеешь.
Потому что я не плакала. Все это время, я играла роль сильной женщины без_тебя. Пусть периодически меня и топило, я мужественно держалась. А сейчас, кажется, как только почудилась, почувствовалась т в о я опора вся сдержанность летит в пламя Тартара.
— Прости… Прости. Я уехала…
Тысячу раз прости.
Тысячу раз люблю тебя.
— Забери меня отсюда… — судорожно, заглатывая слезы, продолжая дрожать.— Нас. Забери нас отсюда.
Я сломалась, Джун.
Я может быть и разбилась.
Я даже не спросила откуда ты. Как ты. Я просто видела тебя рядом и решила в этот момент, что теперь могу умереть, эгоистично решила, что теперь уже в с е. Я говорила, что уже ничего не страшно. 
Но все дело в том, что мне хватает просто одного взгляда в твои глаза, чтобы… воскреснуть.

Не оставляй меня здесь в этом холоде,
Не отпускай меня, не разрешай мне говорить «прощай»
Я навсегда. Вернусь к тебе. А ты навсегда...
....верни меня
.

+1

5

Обернись, ты заперт здесь. Прислушайся, щёлкнул замок, а двери исчезли. Ты в чёрной комнате, помещенной в квадратную коробку с ровными, острыми углами. Оглянись, ты в кромешной темноте, а грудная клетка в тяжёлых цепях, задавливает лёгкие, они неспешно высыхают. Мрак неведения постепенно разъедает кожу, а кровь в венах чернеет. Тесно, душно, подталкиваемый паникой, носишься из одного угла в другой. Бесконечно. Ты в этой коробке, в этом замкнутом пространстве до того момента, пока не загорится огонёк надежды, пока не пробьётся луч света, пока на чёрном потолке не выступят звёзды, рисующие дорогу к ней. 
 
 
Спаси сначала себя от верной смерти, чтобы спасти её. 

Вырываешься вперёд, двигатель гудит, машина подпрыгивает на неровной дороге, потому что на главных пробки и светофоры, зелёный свет длиною в жизнь — непозволительная роскошь. Не останавливаться — твой девиз до самого конца, о котором ты сам пока не догадываешься. Только, не останавливайся. Яркие, желтоватые лучи сверлят густую темноту, едва заметны снежные крупинки, мгновенно тающие касаясь земли. Февраль ещё немного стылый, ещё немного снежный, медленно отходит после холодов. А ведь весна скоро. Стоит лишь подумать тебе о весне, о стикере на холодильнике, о планах на ближайшее и дальнее будущее — жмёшь на газовую педаль с большей силой. Ежесекундно отрезвляешь себя, заставляя окунуться головой в ледяную действительность, где не мерещится, где не послышалось, где она исчезла без вести. Хмуришься сильнее, резко поворачиваешь, едва выруливаешь, а могло ведь занести на дороге, прихваченной ночным морозом. Теперь ты н и ч е г о не ощущаешь, а руки холодные, синеватые, лицо бледнеет, холодный пот выступает на висках. Губы сжимаешь в тонкую полоску, такие же бледные, такие же безжизненные как весь ты. Безжизненный. Отрешённый. Вылетаешь на дорогу, перекрывая путь машинам, которые успевают остановиться и просигналить громко, а кто-то из водителей смело и от души изливает ругательства в опущенное окно. Если честно, мне совершенно плевать. Мне . . . плевать. Подступает какая-то новая стадия сумасшествия, когда нашёптываешь дождись меня, я скоро, когда растерянный взгляд бегает по этим чёрным стенам коробки, когда из груди хочется вытолкнуть ком, из горла выплюнуть, с криком оглушающим. Быть может так нельзя, нельзя сходить с ума, нельзя . . . А я иначе не могу, не зная где ты. Постоянно отрезвляешь себя, постоянно отдёргиваешь, но долго не протянешь, сорвёшься снова и снова. Надоест дёргаться, а неконтролируемый человек, существо скорее проснётся внутри тебя. Скоро. 

Меньше всего я хотел, чтобы ты увидела меня таким.

Скрипят шины, замёрзшая пыль вздымается облаками, оседает быстро. У людей изо рта белый пар, тёплый, а ты весь промозглый изнутри. Ты сливаешься воедино со мраком откинутого на край, почти безлюдного района, выходишь из ночных сгустков бледный, схваченный последними февральскими стужами. Тошнотворный запах кружит рядом, на заднем дворе клуба, куда выходят на перекур и выбросить мешок мусора, мимо огромного контейнера. Небрежно. Вязкие, чёрные лужи расползаются, битое стекло — ты ступаешь неосторожно, но тебе пока что везёт. Один фонарь с догорающей лампой, свет тусклый, а из приоткрытой двери мигающий свет разными цветами, высокие биты клубной музыки и запах алкоголя. Руку тянешь, кто-то опередил, успеваешь отпрянуть в сторону, выпуская пьяную толпу. Всматриваешься, удивительно, картинка перед глазами ещё чёткая, удивительно, здравого рассудка капля, ты можешь ещё что-то делать, дабы приблизиться к её спасению. Хватаешь за руку железной хваткой, тянешь за собой, а шумная компания сама по себе растворяется где-то в темноте. Она, та самая, ненавистная тебе особа, одетая слишком вычурно, едва держится на тонких шпильках, хохочет заливисто — р а з д р а ж а е т. Выводит вперёд, заставляя встать перед собой, отпуская руку, совершенно бесцеремонно, забывая даже об элементарном, человеческом поведении, вежливом и приличном. Не до этого. Не с ней. Ты ненавидишь её, и она единственная, кто может сейчас помочь. И зачем-то позволяешь ей говорить, смотришь будто в пустоту, срываешь лишь последние слова из всего услышанного. 

– Ты пришёл ко мне? Наконец-то пришёл! Джуна, я знала, что придёшь . . . – подходит ближе, ещё ближе, расстояние сокращается, руки тянутся, поправляют и приглаживают воротник пальто. Голову к плечу склоняет, смотрит мягко сияющими глазами, однако в ответ получает тёмный и мрачный взгляд, почти нечеловеческий.   
– Руки . . . – голос осел, совсем хриплый, грубый.   
– Да брось, ты стесняешься меня? Джуна . . .   
– Где твой отец? – отрезает ещё грубее, а лицо каменеет, впитывая стылый, вечерний воздух. Ты холоднее ночи февраля, ты точно теряешь постепенно свою человечность. 
Это уже п р и в ы ч н о.   
– Хочешь благословения попросить? Или . . . рассказать, что было той ночью?   
– Ничего. Ничего не было той ночью.    
– Почему ты так уверен? Мне кажется . . .   
– Ты знаешь где он?   
– Почему я должна отвечать? Зачем тебе мой отец? Ты игнорировал меня всегда, даже не смотрел в мою сторону. Все мои попытки . . . были провальными. Мне не хочется тебе помогать . . .   

Ты определённо ждать не собирался, выслушивать до последнего слова тоже. Ты определённо на срыве в тёмную пропасть, ты определённо взбешён до крайности. Тебе нужен один ясный, чёткий ответ. Терпение на исходе. Ты человек с глазами м о н с т р а иногда. Нет, Джун, слишком рано, слишком. Ты не знаешь, что за всем этим ждёт, а срываешься уже сейчас. Срываешься с места, прижимаешь к пропитанной сыростью и влагой, стене. Вероятно, больно, вероятно, очень дико, теряя контроль над своей силой. А ты бываешь сильным. 

– И почему ты так много болтаешь? Не испытывай моё терпение, прошу. Может, мне тоже кое-что ему рассказать? Например, в каких клубах развлекается его дочь. Тебе стоит, – цедишь сквозь зубы, едва удерживая повторный порыв, теперь, дикой злости.  – благодарить Бога за то, что ничего у нас не было. Отвечай, у меня мало времени. Где он? 

Ты смотрел в эти перепуганные до смерти глаза слишком дико. 
Ты был слишком разозлён. 
Это твой инстинкт сработал с н о в а. 

«Я не знаю точно, но обычно в такие дни он уезжает в ресторанчик дядюшки, отключает телефон и оставляет мне номер, на который можно позвонить если что. Не думаю, что тебе стоит туда лезть Джун, ты сам подумай, а вдруг опасно?»

Говорить об опасности поздно.
Мы уже угодили в её вязкие объятья.
Снова. 

Руки крепко сжимают руль, костяшки белые, проступают сквозь натянутую кожу. Передёргивает, по глазам красные узоры, жилы, выступающие пульсируют ощутимо, сердце гулко колотится, отбивает уже знакомый, чёткий ритм. А как ты жила без меня целый месяц? Каково тебе было? Прости, что не подумал об этом раньше. Прости. Но без тебя мне ещё хуже. Без тебя я не выживу и дня. Без неё и дня. Ты не сможешь. Ты сойдёшь с ума и задохнёшься прежде чем попадёшь в белую палату. Ты не сможешь. Это жестоко, это неизлечимая зависимость, и тебе л у ч ш е погибнуть, нежели её потерять. Сидишь в салоне автомобиля, остановившись напротив закрытого, утонувшего во мраке заведения. В надвигающейся ночи укрылись чёрные машины, стоящие вдоль обочины. Уличные фонари давно погасли, как и окна соседних домов. Место совсем безлюдное, укрывшееся в бездонной тишине, где бродит волком-призраком ветер, завывающий жутко. Глубокий вдох, и тебе достаёт смелости ворваться? Ты шагнёшь в ещё одно неведение? Опускаешь веки, а когда поднимаешь глаза будто вспыхивают, глаза светятся бесстрашием, наверное, глупым. Иначе как? П л е в а т ь. Смываешь все сомнения, всё на одно будь что будет. Громко хлопает дверцей, поднимается по лестнице к дверям здания в традиционной манере, осторожно отодвигает в сторону, переступает порог. По коридорам гуляет всё та же тишина, полы чистые, скользкие, а заведение на залы и комнаты поделено. Подходишь к каждой двери, прислушиваясь. [float=left]http://funkyimg.com/i/2zM6W.gif[/float] В стороне зазвенел чужой смех, привлекая внимания, будто хищного зверя. Твои глаза точно хищные и дикие, а предчувствие недоброе, ещё одно. Но ты не можешь слушать его, потому что должен вопреки всему вытащить того человека, руками или клыками, не столь важно. Должен посмотреть в глаза. Вспоминаешь власти Южной Кореи не комментируют ситуацию и бесишься ещё больше. Шаг осторожный, шаг вперёд, рука сначала неуверенно тянется, а потом в один миг раздвигаешь двери в стороны. Отпетый безумец. Молчание захватывает каждого, все за квадратным столом застывают, кто-то проливает рисовое вино мимо маленькой посудины. Перепуганные глаза, недоуменные взгляды, напряжение до потолка, а ты стоишь в проходе не шевелясь. [float=right]http://funkyimg.com/i/2zM6X.gif[/float] Смотришь на командующего, опустившего голову и кашлянувшего несколько раз. Кто-то в белой рубашке усмехается нервно, отходя от шокового состояния на минуту. Посмеивается, а лицо передёргивает, у кого-то глаз дёргается. Тебе ничего не кажется странным, тебе только один человек нужен, только одна цель преследуема. 
– Капитан Сон? – насмешливо, взгляд поднимается к твоему лицу, не замечаешь.  – Вы капитан Сон, не так ли? – политика тебя никогда не интересовала, и ты бы не сунулся в их тёплую берлогу, но сегодня тебя вынуждает положение. Сегодня ты бессилен и пришёл просить о помощи. Взгляд всё ещё прожигает человека, сидящего в углу.   
– Капитан, как это понимать? Я знаю, что вы смелый боец, но . . .   
– Если вы желаете сохранить полную секретность, не стоит делиться секретами со своими близкими. Разве вы не знаете, что такое шантаж? – добиваешься его ответного взгляда, бесстрашно усмехаешься, читая какой-то испуг. Наверное, ты выглядел как человек, способный устроить тот самый шантаж, способный пойти путём тех, кого преследует закон.   
– Вас сюда не приглашали, не стоило приходить сюда.   
– Что вы, получив приглашение, я бы не пришёл к вам, опускаться до такого . . . я бы не стал, – взгляд презрительный падает вниз, на плечи мужчины в белой рубашке. Стоило придержать свой острый язык, стоило действовать иначе, но ты решился напролом.   
– Мне нужно поговорить с вами, командир. Прямо сейчас. 
[float=left]http://funkyimg.com/i/2zM6Z.gif[/float] Тишина соприкасается с напряжённостью, а воздух спёртый. Тяжёлый взгляд поднимается, и ты пытаешься всмотреться, прочесть хотя бы что-то на его лице. Тщетно. Тот солдат с опытом, за спиной многолетняя служба, тот человек не даст себя прочесть даже тебе. Он встанет лишь неспешно, не посмотрит на других, пройдёт бесшумным шагом, останавливаясь рядом с тобой. Посмотрит бесстрастно, секунда за секундой, твои ладони превращаются в каменные кулаки. Треск пощёчины, щека пылает, и ты смотришь в сторону, куда направил этот оскорбительный удар.   
– Ясно. Одно и то же каждый раз, жизнь одного человека для вас ничего не значит. Я могу прочесть ответ в ваших глазах, вы все говорите об этом. Сложная ситуация? Проблемы на мировой арене? Что на этот раз?  
Трещит ещё один удар, неприятный всплеск, а внутри ты з а к и п а е ш ь.   
– Мне нужен вертолёт и разрешение на взлёт.   
– Ты приказываешь мне?   
[float=right]http://funkyimg.com/i/2zM6Y.gif[/float] – Я прошу вас. Разве мы не обязаны . . . провести спасательную операцию, если исчез гражданин нашей страны?   
– Если понадобится, мы обязательно сделаем это.   
– Если . . . это отказ? Тогда зачем всем вам . . . занимать свои должности? Если вы не можете сделать самое простое, самое элементарное. Сказать одно слово . . .  – рука замахивается.   
– Вы же поклялись однажды перед всеми! – застывает в воздухе. А ты еда сдерживаешься, глаза совсем красные, тело в крупной дрожи. Нестерпимо.   
– Я прошу вас, дайте мне разрешение на взлёт, – голос дрожит, где-то на срыве, где-то на высоких тонах и глаза в глаза. Я прошу вас . . . спасите . . . меня.  
– Убирайся. Немедленно. 
Твой мир рухнул. 
Твоё уважение к этим людям рухнуло. 
Ты разбился. 
Потерпел крушение. 
Но ставить точку в начале предложения не в твоих правилах. 

«Мне нужна твоя помощь. Я буду ждать . . .  »

Захваченный эмоциями, сгораемый в багровом пламени, не замечаешь н и ч е г о вокруг, не замечаешь ничего странного, застывая взглядом на дороге. Ты мог бы встать на колени, но почему-то не сделал этого. Ты мог бы умолять, опуская себя ниже земли, зарывая под землю, уничтожая себя на глазах этих людей. Но не стал. Почему, Джун? Почему, если её спасение — это единственное, что управляет тобой, это единственное, о чём ты думаешь. Что происходит, Джун? 
Сворачивает на дорогу, ведущую по наклону к берегу, когда-то излюбленное место, куда приходили вместе, выпустить пар, выпить пива и поговорить о трудностях жизни. Правда, чаще всего Чихун слушал бесконечную болтовню о Хегё, о её парнях, о неразделенной любви и том, как больно бывает смотреть на поцелуи любимой девушки с другими. Место, пропитанное воспоминаниями и той, порой беззаботной юностью. Душит что-то, слёзы, наверное, а тебе просто перевести дух понадобилось. Ты перестал верить в справедливость. Перестал доверять людям, которые всегда направляют. Ты не веришь более всему миру. Твоё неверие растёт с каждой секундой. Обернись, Джун. Последствия прибыли, не заставили ждать. 
Яркий свет фар слепит, заставляет прищурится, а лиц не видно. Чёрных машин несколько, люди в чёрных костюмах, закатывают рукава, выползают медленно. Ты понимаешь всё довольно быстро, понимаешь, что бесследно н и ч е г о не проходит в этом мире. И когда понимаешь, возникает усмешка, отступает страх, надвигается глупое бесстрашие. Когда понимаешь, сам, добровольно делаешь шаг вперёд. А они со всех сторон наступают, разминают кто шею, кто руки, с насмешками в глазах.   
– Пришли убить меня? Что? Не те ощущения, да? Давай. Сделай свою работу и вали отсюда. Бесит меня твоё лицо, слышишь? 

Я не мог позволить им убить себя. Сначала я должен найти тебя.   

– Джун! Идиот! Дурак! Кретин ты ненормальный! Психопат! Они чуть не убили тебя! Дружище, эй, эй! Посмотри на меня! Посмотри же на меня! Видишь? Сколько пальцев? Кто я? Как меня зовут? Как зовут твою жену? Какого числа вы поженились? Придурок . . . . 

Дверь распахнётся, грязные следы от кроссовок на вымытых, светло-бежевых полах. Идёт быстро по коридору, из одного в другой, проходя мимо, не оглядываясь, на осматриваясь по сторонам. Одна цель. Свет где-то впереди и рука тянется, пытается прикоснуться. Больно. Позади кто-то бежит, кто-то хватает за руку, за плечо, пытается остановить. Вырывается, продолжая идти быстро и со всей решительностью. Бесстрашие перерастает в серьёзное, безрассудное, когда готов на любое безумие ради чего-либо. Готов. Совершить любое безумие. Голос знакомые и родные становятся чужими, и ты сам — ч у ж о й.   
– Джун, умоляю тебя, не делай ещё больше глупостей! Ты знаешь, чем всё закончиться! 

Вспышки в глазах. Они наваливаются тяжёлой кучей, и ты пытаешься отбиться, пытаешься вырваться, пинаешь ногами, уворачиваешься. За каждую попытку получаешь ответ, продолжаешь сопротивляться. Продолжаешь. Слишком упёртый, слишком своенравный, любитель создать ещё больше проблем.   

– Ты потеряешь должность! Если не уволят, то понизят до рядового. Одумайся!   
Останавливается на мгновение, стреляя злобным, диким взглядом.   

Удар в челюсть, губы разбиты в кровь. Отбрасывает в сторону на твёрдую землю, волна боли по спине. Они зачем-то ждут пока поднимешься, усмехнёшься с подбитым глазом. Вибрирует всё тело, рёбра будто посчитали ударами, застонать хочется, но сдерживаешься, потому что тебя учили, тебя приучали, тебе говорили так будет, пыток не избежать.   

– Что ты скажешь? Моя жена пропала без вести, мне надо её найти? Тебе ли не знать, они ненавидят, когда нами движут личные чувства. Они дают задания пользуясь нашим патриотизмом. Джун . . . 

Твои удары теперь м и м о, ты замахиваешься, но вылетаешь в холодную, тёмную пустоту. Тебе наносят удар ещё один и ещё, а ты скалишься, усмехаешься широко кровавой усмешкой. Ты разбит внутри, ты разбит снаружи. Ты разбит. На землю повалят снова, забивая ногами, снова остановятся наблюдая за тобой с любопытством. Приподнимаешься, упираясь ладонями в сырую землю, откашляешь кровавый комок, ухмыльнёшься вновь. Словно щенок, забитый с разодранными жилами, скалится как-то забавно для тех, кто смотрит с высоты. Беспомощный малый. Задыхается. 

– Остановись, Джун. Не надо, как друга прошу, как сослуживца . . . как капитана на которого все равняются! 

Остановитесь. Больно. Тебе больно, потому что ты всё еще не знаешь, где она, что с ней, что с вашим крохотным чудом. Тебе больно, потому что кто-то ногой руку прижимает к земле. Тебе больно, потому что тёмно-фиолетовый небосвод кружится, потому что тело изнывает от побоев и удивительно, как кости целыми остались. Тебе хочется остановить планету, которая кажется, вращаться начала быстрее. Завыть от нестерпимой рези, заскулить как тот самый, беспомощный, побитый, разодранный собаками щенок. Ты никогда не плакал во время какого-либо побоища, всегда терпел до последнего, оставался в сознании несмотря ни на что, а сегодня сверкнула звезда в небе и блеснула в глазах. С каплей крови холодная слеза скользнула по щеке, а глаза закрылись.   

– Кем ты станешь для других? Позорище для командования, повод насмешек и шуток для солдат. Ты слышишь? Думаешь, Гё это всё понравилось бы? 
Наверное, Хун пожалел о последних словах, вздрагивая от внезапно вспорхнувшего взгляда чёрной птицей. Мрачный, яростный, злобный. Ты темнеешь, словно улетаешь в какой-то другой мир мрака и холода, где на голых ветках кривых деревьев кричит одинокий ворон. Ты сам хочешь закричать, не подозревая вновь, что р а н о.   
– Она беременна.
– Что?   
– Хегё беременна.   
– Погоди . . . погоди . . . что ты сказал? Мне послышалось? 
– Я не говорил, я хотел иначе сообщить об этом. Она беременна, Хун. Пропал не один человек, пропало двое. А это уже причина перевернуть здесь всё.
– Ты готов поднять вертолёт вопреки всему, ради . . . двоих? . . .   
– Ради двоих я готов поднять всю эскадру, я не буду ждать, пойми наконец.   
– Хорошо, давай поменяем твой безумный план, вовсе не похожий на план. После всего . . . после того, что было ночью . . . ты как? Сильно болит? Ноги . . .   
– В порядке. У меня нет времени . . .   
– Подожди! Я пойду. Когда просят двое, внимания обратят больше. Ты думал, что можешь сделать ещё? Мне могут отказать. Но . . . Джун, прости, я был неправ. Мы вернём их, обещаю. 

«Твоя задача получить разрешение на взлёт и спасательную операцию. Убеди их в том, что это важно для нашей страны. Скажи, что мы знаем маршрут и где искать. Я прошу тебя, сделай всё, что сможешь. Я буду ждать.»

http://funkyimg.com/i/2zMa7.gif http://funkyimg.com/i/2zMa8.gif

Отражение в зеркале и взгляд невзначай касается зеркальной поверхности. За ничтожное время из человека в существо мрачное, с бледным лицом, ты способен превратиться. Заколдованный будто, окутанный зловещими чарами, и как в любой сказке чтобы их снять нужен кто-то. Нужен кто-то тёплый, нужен тот, кто значит больше мира и тот, кто любит. Тот, кто позволяет жить и дышать изо дня в день. Я верю в любовь. Она спасает нас. Ты лишь начинаешь свой путь, а уже становишься не тем Джуном, становишься чужим для всех. Всматриваешься, а взгляд болезненный какой-то, мёртвый, с каплями безумия, которое в любое мгновение станет необъятным морем. Опускает веки, вдыхает глубоко. Настенные часы отбивают секунды, минуты, гулко, эхо расползается по углам. Просыпается словно, отходит и взгляд касается фотографий на полках, а потом подходит к холодильнику — розовый стикер. Я найду вас. С вашим папой происходит нечто ужасное. Но он справится. Обещаю. Надевает чёрную кепку, подхватывает рюкзак, запирает дверь на все замки. Спускается быстро по ступенькам, переходя какую-то черту. А за ней . . . всё будет иначе. 

Дождись меня, я скоро, я обещал возвращать тебя всегда. 

Отстранённый, отдалённый от мира, отвечающий кратко и быстро, неживым голосом. Смотрящий на людей будто машина запрограммированная. В ушах гудит, гудит всё, размывается в одно пятно, он сам размывается, отдаляясь всё дальше. Ближе к новому повороту. Ближе к своему спасению. Самолёт пронесётся в облаках, сядет через пятнадцать часов. Ты пытаешься давать отчёт самому себе, ты пытаешься взять ситуацию под здравый, трезвый контроль рассудка. Ты пытаешься.   

– Господин Сон у себя?   
– Кто вы? Как вас представить? 
Окатывает холодным взглядом, совершенно равнодушно, молча игнорируя, проходит вперёд по коридору, протягивая руку к двери. Две секунды на осознание, а потом за спиной высокий голос с едва уловимыми нотами паники. 
– Подождите! Мне нужно доложить!   
Переступает порог, вырывает руку из слабой хватки молодого солдата, почувствовав себя вдруг д о м а, свободно слишком. 
– Это . . . здравия желаю! Вы . . . немедленно покиньте кабинет! Посторонним можно приходить по записи или в определённый день! – не унимается, указывая рукой на стенд в коридоре с какими-то распечатками и записями. А Джун не слышит, всё ещё отрешённый, закопавшийся в самом себе. Смотрит из-под козырька мрачным, выжидающим взглядом на обернувшегося мужчину. Минута, вторая, служащий пытается оттащить за дверь, хватаясь за рукав.   
– Выйди, Джейк, – последует ровно и строго. 
– Так точно, – опускает голову виновато, поглядывает на Джуна с какой-то обидой в щель закрывающейся двери. 
– Не ожидал. Сколько мы уже не говорили? Не созванивались, а тут такой сюрприз. Что же привело тебя сюда, сынок? – отходит от окна, наблюдает за ним с лёгким любопытством и нескрываемым волнением. Я рад увидеть тебя снова, пап. Зрительный контакт установлен. А что же дальше?

Тебе стыдно. Тебе хочется сбежать. Ты мнёшься как мальчишка, не знающий с какой стороны подойти к строгому родителю. Ты под давлением груза одной огромной проблемы и одного осознания — я беспомощный. Кепку снимешь, выпустишь из руки лямку рюкзака, продолжая тонуть в собственном молчании и трясине мрачных чувств.   
– Помоги мне. Пожалуйста. Помоги.
Закрываешь глаза, выдыхаешь шумно, потому что не можешь, не можешь сломать себя и смело продолжать это. Смотреть на него, вспоминая что сказал в тот день, вспоминая о чём почти поклялся. Никогда не просить помощи. Мне не нужна твоя помощь. А теперь, осознаёшь собственную глупость и наивность, собственное, низкое ничтожество и бессилие. Спотыкаешься, а подняться сам не в силах, понадобилась чья-то надёжная рука. Ошибаешься раз за разом, заставляешь себя признать свою же вину, на колени становясь. Понимаешь вдруг что на ребёнка похож, только тебе уже тридцать, только играм места больше нет, и терпение каждого родителя когда-нибудь заканчивается. Боязно. Страшно. Трясёшься. А вдруг он тоже откажет? А вдруг . . . Ноги подкашиваются, падаешь на колени уже совсем обессиленно, а губы дрожат, слова вымолвить не можешь более. Отец посмотрит сначала удивлённо, потом мягко, снисходительно. Ты не заметишь с н о в а.   
– Встань сначала. Я не Господь Бог чтобы на колени вставать.   
– Я был неправ. Прости.  
– Встань. 
Протягивает руку, ты смотришь с каким-то недоверием, лишь потом хватаешься, принимая помощь, поднимаешься, не сводя пристального взгляда с его лица. Сегодня тебе, потерявшему доверие ко всему миру, невозможно трудно п о в е р и т ь. Ты не врёшь, пап? 
– Я предполагал, что это произойдёт, думал ты сам справишься.   
– Ты всё знаешь? 
– Мне доложили давно.   
– Что планируешь делать?
– А что делает правительство в таких случаях? Спасает. 
– Не каждое . . . правительство . . . спасает, – усмехаешься отчаянно.   
– Чего ты хочешь? Тебе не дали разрешения? Что с твоим лицом? 
– Побили немного, ерунда, царапины.
Отец пыхтит тихо, ёрзая в своём кресле за рабочим столом. Хмурится, сам мрачнеет и впадает в какую-то серьёзную задумчивость.   
– Ты отправишь своих ребят? Я хочу полететь с ними. Не важно, кто спасает, я должен найти её и убедиться в том, что всё хорошо. Я должен сам это сделать. Увидеть своими глазами. Пожалуйста.  
– Ты знаешь, что это неправильно, даже немыслимо. Об этом могут узнать.   
– Я прошу тебя . . .   
– Джун, это не игры, это взрослая жизнь, ты понимаешь? Здесь не получится так, как хочется.   
– Тогда почему кто-то играет с чужими жизнями? Все власть имущие . . . играют в детские игры. Почему мне нельзя сыграть хотя бы один раз? Иначе я не смогу, иначе . . . я самостоятельно отправлюсь искать её. 

Вертолёт, подготавливаемый техниками ко взлёту, шумит лопастями, группа солдат строится, чёрная, плотная ткань надёжно прячет лицо от холодного, ночного ветра, свободно гуляющего по опустевшим площадкам. Полночь. Приблизительно посадка должно произойти к половине шестого. Джун следит за временем, отсчитывает каждую секунду, поглядывая на часы, объявшие кисть руки. Уверенно шагает вперёд, только ветер сильнее, ветер будет сильнее. Ты главное, держись.  
– Капитан?  
– Да, капитан Сон. Меня предупредили что вы придёте. Взлёт через десять минут.   
– Не сдавайте меня. Я просто . . . Джун.   
– Добро пожаловать на борт. Джун. 

Веки тяжелеют, изнеможение полное одолевает, когда наконец-то получаешь то, чего упорно и тщетно, добивался. Когда уже на верном пути прямиком в точку, где потерялась она. Немного расслабляется, выдыхает, опуская плечи, потому что понимает — это лишь начало пути. Капитан группы крутит карту в руках, которую Джун начертил за два часа. Отметил каждый пункт, каждую точку, которую помнит так хорошо, чувствует так хорошо, затянутое, долгое послевкусие будто, касаний её губ. Только сейчас это сводит с ума, только сейчас об этом думать всё равно что добивать себя медленно, но верно.   

– Джун, эй! Проснись. Вертолёт идёт на посадку, мы садимся на базе в Картахене. База небольшая, но для нас нашлось местечко. Дальше возьмём внедорожники. 
– Капитан, думаете в этом есть смысл? Стоит лезть в самый ад из-за трупов?   
– Заткнись, – стряхивает сон мгновенно, стреляя ненавистным взглядом на молодого бойца. Тебе права не давали, но изнутри закипаешь снова, ловишь неодобрительный взгляд капитана, отвечаешь равнодушием. Тебе всё ещё п л е в а т ь абсолютно на всё. Только не на слово труп, не на слова о смерти, о том, что вся группа убита какими-то дикими хищниками. 

Я верю, ты ждёшь меня. Осталось немного, ещё немного.
Картахена – Вильявенсио – Пескадо – Альто Пасадо

http://funkyimg.com/i/2zMcf.gif http://funkyimg.com/i/2zMcB.gif
 
– Снаряжение проверили? 
– Так точно! 
– Чёртовы дикие звери, у нас должен быть хороший запас патронов. Всё на месте? Рюкзаки с продовольствием?   
– Всё на месте.   
– Все на месте?   
– Все!   
– Поехали, Джун? 

Знаешь Гё, пробираться сквозь заросли на машинах едва ли возможно, но мы каким-то образом выискивали дороги. Знаешь, я видел всё своими глазами и едва ли верил, что ты была здесь, что ты пыталась выжить здесь. Это осознание раздирает меня на куски похлеще ягуара, от которого отстреливались солдаты. Он кинулся за машиной, но в итоге был ранен тремя пулями. Ты знаешь, мне так жаль, невыносимо жаль, что тебе пришлось пройти сквозь этот зелёный, сырой и дикий ад, кишащий хищными существами, высматривающими всё что, движется из надёжного укрытия и незаметной засады. Мне так хочется найти тебя скорее, но среди зарослей это почти невозможно. Иногда мы делали остановку, обследовали тщательно местность, стреляли в воздух чтобы нас кто-то услышал, но отвечал лишь крик птиц, сорвавшихся с веток. Отвечали звуки, совершенно непривычные, пугающие на самом деле. Как оказалось, никто из нас не знаком с выживанием в таких местах. Мы все трусами оказались. Всё, на что способны — отстреливаться. Верно, у нас же много патронов.   

– О мой бог! – нарушая воцарившуюся тишину, солдат вскрикивает, когда большие, мясистые листы огромного, тропического растения зашевелились. Группа мгновенно реагирует, каждый в своей позиции, дуло пистолета в цель и Джун замирает с какой-то глупой надеждой в сердце. Когда же я найду тебя? Присматриваются, снова шевелится, снова шаг вперёд и прицел более точный, а кто-то курок вот-вот зажмёт.   
– Кто это там? Кто-то крупный. Может, обезьяна?   
– Какого чёрта . . . куда занесло этих археологов ненормальных?!   
Вздрагивает, когда пистолет внезапно наведён прямо в лоб, поднимает руки.   
– Заткнись, – ты, Джун, немного сумасшедший, на человека прицел наводишь, но болтает он слишком много, уже который час, голова побаливает.   
– Опять шевелится!   
– Мы как идиоты целимся на этот куст уже десять минут. Оставьте это, нужно двигаться дальше, на ночь здесь оставаться не вариант. 
Опускают руки с оружием, кто затылок потирает, кто всё ещё косится на шевелящиеся растение, а Джун не сводит взгляда с болтливого парня.   
– Знаешь, болтливых убивают в фильмах ужасов и не только, в первую очередь, – шепчет, наклоняясь к плечу, усмехается и запрыгивает на внедорожник с открытым верхом. Теперь кто-то будет смотреть на тебя перепугано и очень косо, а другие спешат двинуться дальше, чтобы добраться хотя бы к полудню до первой деревни, отмеченной на карте. Успевают отъехать на несколько метров, а потом позади раздаётся громкий свист. Резко оборачивается, видя на проложенной толстыми шинами дороге, маленького человека со смуглой кожей. Почти на ходу спрыгивает на влажную землю, проросшую травой, очень осторожно и неспешно подходит ближе, чтобы не спугнуть как зверей здешних. Пугливые тоже встречаются, что они успели узнать и запомнить. Остальные наблюдают как-то напряжённо, пока Джун крадётся к этому парню в растянутой футболке и шортах, босиком по грязным лужам и мягким островкам травы. Точно местный, выследивший чужих из куста.   
– Ты кто? Знаешь английский? Английский? – следит за тёмным лицом, светлыми глазами, которые сияют очень ярко непониманием, видимо.   
– Он меня не понимает . . . кто-то из вас знает испанский?  
– Английский . . . я . . . жить здесь, – мягкий, сипловатый голос прорывается, а в душе что-то тихо запело. Надежда? Надежда на то, что она найдётся теперь быстрее. 
– Деревня? Дома . . . разрушенные дома? Покажешь дорогу? Дорога домой. 
Парень шустро кивает, Джун совсем слабо улыбается за чёрной маской, которую снимать пока нельзя. А хочется вдохнуть глубже, хочется немного ожить. Кажется, тебе лучше.
Ещё несколько часов внедорожники гудели и распугивали местных существ, пока не выбрались из густых зарослей в одну из деревушек. Но их новый знакомый Данни объяснил с трудом, что обитает чуть дальше, а к тому времени подступает неспешно ранний вечер, капитан заметно нервничает, готовый сорвать операцию поиска в любой момент.   
– Прекрасно! Теперь мы должны ещё доставить этого гуляку домой. Мы не служба такси, мальчик. Слышишь? Осмотреть здесь всё, немедленно! – голос рвётся, солдаты одновременно спрыгивают на ровную, более утоптанную, наконец-то, землю и разбегаются по всем углам деревушки. Данни улыбается довольно-благодарно, глянув на фото, которое Джун взял с собой, пожалуй, машинально, кидается сам искать. 

И вот, ужас в глазах застывает, когда видит лицо с фотографии, правда измученное, ведь не кажется, точно не кажется. То ли от испуга, или от желания вмешаться, от потерянности застывает у двери, наблюдая за столь неприятной картиной. С минуту подумав, убегает, размахивает руками, привлекая внимание Джуна, обыскивающего ещё один разрушенный дом. Замечая, настораживается, ладони машинально превращаются в кулаки. Снова. Предчувствие. Не может объяснить самому себе, но чувствует . . .   
– Там! Плохой парень . . . девушка . . . фото . . . он . . . touch . . . 
Хватает лишь несколько слов. Хватает лишь мгновения чтобы сорваться и бежать без оглядки, бежать потому что ты нашлась. Начиная с этого момента, Джун теряется. Джун остаётся собой и становится кем-то другим, чужим, в одночасье. 
 
 
Ты нашлась, Гё. Я нашёл тебя. Но там был плохой парень. 
Очень. Плохой. Парень.
 

Выстрел. Сердце неистово колотится, дыхание перекрывает, главное добежать, главное успеть. Машинально, по какой-то программе, бежит к этому дому где прогремел выстрел как огонь в кромешной темноте. Как знак что она т а м. Дверь выламывает ко всем чертям, а она и так держится едва, только оттолкнуть успеет. Оттолкнуть под прицел, под пулю в живот. Замирает. Отчего-то перепугано смотрит на человека, скользящего по стене на пол из твёрдой земли. Перепугано, когда второй выстрел прогремел слишком близко, слишком, чудом не задев его руки. Оборачивается. Знаешь, что больно? Видеть тебя такой, замученной смыслом этих слов 'пропала без вести'. Знаешь, что больно? Видеть пистолет в твоей руке и ладонь на животе. Знаешь, что очень больно? Найти тебя так поздно, когда что-то у ж е произошло. Грудью и душей всей хватаю свинец, замирая, не двигаясь с места. Я могу лишь смотреть на тебя, смотреть и постепенно убиваться изнутри, позволяя какой-то отраве разъедать. 
 
 
Твоё Джун сводит меня с ума прямо сейчас. 

[float=left]http://funkyimg.com/i/2zMeC.gif[/float] Взрыв разрывает внутри, но снаружи ты спокоен, снаружи ты смотришь неотрывно в её глаза, забываясь. Тебе страшно, потому что на мгновение н и ч е г о не чувствуешь, лишь тонешь в родном, любимом взгляде, который способен исцелить. Прикосновение сквозь плотную ткань — вздрагивает сердце, вздрагиваешь ты, какое-то мягкое сияние в уголках глаз. Ощущает, ощущает то, что она р я д о м, она позволяет дышать, снимая маску, обнажая лицо побитое. Это я, Гё, я пришёл за тобой. Гё . . .  И мира не существует, и потерянность окончательная, потерянность в ней. Облегчение некоторое, просторы в груди, лёгкие воздух впитывают — ты можешь жить. Нашёл, нашёл, нашёл! Однако, стоишь всё ещё не двигаясь, смотря в глаза, всё ещё будто равнодушно, но это лишь необъяснимый грим, который не можешь смыть. 
Неверие в любимых глазах, блеснувшая, одинокая слеза по щеке — это больно. Лицо дёрнулось, брови хмурятся, а её надорванный голос выдающий в с ё — нестерпимо. Прости, что заставил быть сильной. Прости, что отпустил. Не должен был, нет. Прости. Чувства оживают вновь, ползут мурашками по рукам, обвивают скользко, захватывают и съедают. Теперь чувствуешь, теперь впитываешь её боль в себя, проникаешься ею. Чуть дёргаешься, когда падает, но остаёшься стоять, держа спину ровно. Почему? 

Я так устала. 
Прости, милая. Ты не должна . . . 
Забери нас
Заберу прямо сейчас. Заберу. Только не п л а ч ь.
Твои слёзы невыносимы.

 
Опускаешься, протягиваешь руку смахивая слёзы с щёк, большим пальцем невольно касаешься уголка губ, ощущая шершавую, засохшую ссадину. Ты быстро забываешься, переключаешься на определённое время, когда пробуждается вновь то ч у д о в и щ е, когда разъедает мрак и холод изнутри, существо неконтролируемое. Когда видишь это, вспоминая злосчастное слово touch. Касался. Какая-то размытая картина обретает чёткость, пазл собирается, пистолет в её руках и тот выстрел, вероятно, в пустоту. Хотел многое сказать, хотел быть б л и ж е, хотел успокоить, если бы не осознание, ударившее в голову молнией. Поднимается, теряя всякий рассудок, всякий контроль над собой, оборачивается резко. Цепь будто срывается, удержать никак. Тебе и самому мерзко, тебе неприятно быть таким на её глазах. Ты вовсе не хотел показать ту часть себя, воспитанную, закалённую службой. Для неё это были всегда полёты, не жестокость, не страшные пытки и избиение. Ты не позволял и не позволишь ей узнать больше, чем н у ж н о. Но приоткрываешь завесу, потому что сдержаться не можешь.  Потому что я ненавижу, когда мужчины рассматривают тебя во всех подробностях. Я ненавижу . . .  Всё быстро происходит, в жалкие секунды.   
[float=right]http://funkyimg.com/i/2zMeD.gif[/float] – Ты бил её? Как ты посмел . . . поднять на неё руку?! – за одежду хватаешь, тянешь на себя, смотря в глаза, а взгляд пылающий и свирепый, пальцы крепко сжимают ткань, сам трясёшься от злости. Улавливаешь насмешку и бесишься ещё больше, внутри вскипаешь, кровь бурлит, невозможно, до крайности горячая от этих испепеляющих эмоций.   
– И не только . . . бил . . . – насмехаться над твоими чувствами опасно, прикасаться к твоей женщина — за последствия никто не способен ответить. Ты внезапно всё понимаешь по взгляду какому-то похотливому даже сейчас, когда живот в крови, когда пуля прошла сквозь кожу. Ты понимаешь, поднимаешься, не сводя пронзительного взгляда с наглого лица.   
– Дрейк, выведи её отсюда, – ты солдат, немного командующий иногда, слишком привык командовать и тон приказной. Когда реакции никакой не следует, как и действий, стреляешь суровым взглядом в его сторону. Да плевать мне кто он, искренне.

Прости, Гё, прости, я не так должен найти тебя. 
Я не так должен успокоить тебя.
 
Прости.

Ты бываешь жестоким, бываешь под действием эмоций, стоит только подумать, только представить. Ты бы решил, что этот человек бессмертный, посмевший п р и к о с н у т ь с я к ней. Бессмертный, поэтому решаешь забить до смерти? Бессмертный, поэтому хватаешь за ворот и смотришь в глаза, ожидая то ли извинений, то ли искреннего раскаяния. Тебе безразлично на неравное положение, на кровоточащую рану и обилие крови, которую неспешно впитывает земля. Твоя жестокость в том, что добиваешь почти убитого. Потому что в ушах всё ещё её громкий, сорвавшийся плач, перед глазами измученное лицо, рука на животе. А что было бы с ней? Что было бы с нашим ребёнком? Срыв, падение, снова и снова. Пока рука, окровавленная не потянется за пистолетом, оставшимся на земле. Всполохи в глазах, пламя какое-то всепожирающее, не замечаешь, наклониться успеваешь, пропуская пулю в пустоту. Остановись. Нет. Остановиться это выше твоих сил?   
– Всё дело в том, что ты мог бы избежать своей верной смерти. Если ты, придурок, выживешь каким-то чудом, запомни . . . у каждой женщины есть тот, кто рано или поздно придёт по твою душу. И не только по неё . . . тебе повезло, я не буду опускаться ещё ниже.
Оттолкнёшь от себя, пнёшь ногой, а пальцы снова сожмутся в кулаки. На этот раз тебя остановят, но тебе ничуть не легче. Тяжесть заливает, неистовая ярость зашкаливает всё ещё до крайности, ты себя сам боишься, боишься посмотреть со стороны, а глаза избитого до смерти почти, чуть приоткрытые, выражают какой-то дикий испуг.   
– Капитан! Что вы делаете, чёрт возьми? Вы издеваетесь? Вы сумасшедший? Это же нам отчёты писать, – солдат, влетевший неожиданно, размахивает руками, выплёскивает своё недовольство абсолютно всем. Подходит совсем близко, пристально всматриваясь в твоё разглаженное, источающее безмятежность, лицо.   
– Да. Считайте меня сумасшедшим, капитан Роджерс. В этом случае, я могу его добить? – поворачиваешься лицом к нему, говоря об этом слишком просто, слишком, само собой. Едва заметно усмехаешься удивлению мужчины, медленно скользишь взглядом на избитое тело, испачканное кровью.   
– Капитан Сон, не забывайте на каких условиях вы здесь . . . 

. . .

Тёмные брови отца как две свинцовые тучи на небе в хмурый, очень пасмурный день. Он не смотрит в глаза, смотрит сквозь, на горшок с комнатным деревом в углу кабинета. Тишину сбивают лишь тяжёлые вздохи и выдохи, а потом увесистый взгляд едва поднимается, падает на лицо, выражающее ожидание и нетерпение. Выражающее одно огромное пожалуйста
– Знаешь, сколько людей могут пострадать? Ладно, я уйду в отставку через несколько лет, а что насчёт моих ребят? Все будут под ударом за то, что прикрывали тебя.   
– Я не могу один ответить за всё?   
– Скажешь, что угрожал группе спецназа пистолетом? Или мне? Всё слишком сложно, Джун. Никто даже не поверит твоим словам.   
– Я буду тенью на этой операции, обещаю. Меня никто не увидит. Пап, ты сам учил в детстве, помнишь? Когда ты приезжал на выходные, у нас был курс юного бойца. Я умею прятаться, просто поверь мне, прошу тебя.  
– Обещаешь? Будешь тенью, никуда не высунешься? Только попробуй показать своё лицо хоть людям, хоть диким зверям! Ты их тень, не более. Если не дай боже, ты погибнешь . . . знаешь ведь, чем всё закончится. Это будет не героическая смерть, а смерть, выдуманная твоим правительством. Ты знаешь. Я сообщу Роджерсу, подожди снаружи. 
Облегченно выдыхает, вторя что всё равно, всё равно как умирать, главное найти её, главное увидеть её и можно умирать, а до того момента обязан ж и т ь. Всё равно на выдуманную смерть, всё равно не глупое геройство, от которого совершенно никакого смысла. Ты герой, если найдёшь, спасёшь свою жену и ребёнка. Только тогда ты герой.   
– Подожди . . . – прорывается родной, мягкий голос, когда пальцами ручки двери касается. Оборачивается, а отец ближе подходит, обнимает вдруг, похлопывая по спине.   
– Прости сынок, я тоже был неправ. Если тебе так хочется делать всё самому, я не буду против, делай. Заработай больше денег, хотя, не уверен что после это выходки . . . Я только надеюсь, что ты хорошо прячешься. Позаботься о своей семье, сейчас она нуждается в тебе как никогда. Я буду ждать вас. Возвращайтесь. 

. . .    

Ты помнишь. Ты слышишь его голос до сих пор, чувствуешь тёплые объятья, подарившие силы и уверенность в том, что всё будет хорошо. Ты благодарен отцу. А сейчас опускаешь веки шумно выдыхая, оседая на дно, охлаждая вспыхнувшие ненавистные эмоции, начиная ощущать чужую кровь на руках. Гё, если понадобится кого-то убить, позволь сделать это мне. В последний раз безучастно смотришь на избитого человека, ухмыляешься криво.   
– Если вы сами его не добьёте, станете такими же . . . бесчувственными существами.  
– Вы решили нам приказывать?   
– Нет, я даю вам совет, дружеский. Удачи, – ухмылка выливается в безумную улыбку, хлопаешь по плечу, не затягивая более времени, выходишь, трёшь ладони потому что омерзительно это, неприятно до тошноты. Чужая кровь. Кровь человека, совершившего ужасное, достойное наказания — смерти, как считаешь ты. Будь твоя воля, ты бы добил, ты бы довёл до конца собственное правосудие, но под сомнением твоё спокойствие

Из пальцев выскальзывает пакет на землю, молча усаживает её на поваленное дерево, бревно, которое от него осталось, осторожно надавливая на плечи. Смотрит вниз, куда угодно, только не в глаза. Стыдно? Опускается на колени, бережно снимает обувь, потрёпанную этими днями выживания. Из пакета вынимает пару белых кед точно по размеру, нога скользнула легко. Завязывает шнурки как-то медленно, не решаясь что-либо сказать. Быть может, стыдно за всё. За то, что пришел так поздно. За всё.   
– Прости. Прости меня, – поднимает взгляд, растаявший, полный сожаления. Ногу всё ещё придерживает, спустя долгую минуту отпускает, снова смелость теряя, и голос, оседающий ниже, с каждой секундой.   
– Теперь будет удобнее? Прости, тебе пришлось быть сильной всё это время. Не стоило тебя отпускать, ты права. Ты так хотела . . . – на выдохе и слеза покатится по щеке, носом шмыгнёт, смотря на чистую, белоснежную обувь. Всё равно быстро испачкается. Всё равно . . .   
– Прости. Но, ты так смело боролась за себя и нашего малыша. Ты старалась как могла, я верю, я видел. Ты сильная, Гё, ты не слабая. Плакать, разве это слабость? На меня посмотри, – поднимает голову, когда прозрачная пелена застилает глаза, улыбается слабо. А потом рядом садится, протягивает руки, тянет к себе, захватывая в объятья.   
[float=left]http://funkyimg.com/i/2zMdQ.gif[/float] – Это я, твой Джун, а это ты . . . точно ты, моя Хегё, которую я так долго искал, кажется, вечность, – обнимает крепче, крепче сжимая плечо, касаясь губами волос, пропитанных запахом тропических лесов, влагой и сыростью. Однако, аромат любимой женщины сильный, едкий, слышится даже сейчас, действуя словно успокоительное. Легче. Дышать.   
– Прости, я не очень пунктуальный, опаздываю. Прости что так поздно, прости, любимая, – веки опускаются, жизнь подступает к сердцу кажется, а существо, бодрствующее всё это время, растворяется в глубоком мраке. Хотелось, чтобы навсегда. 
– Всё хорошо. Ты никого  . . . не убивала, – это сделал я. – Забудь обо всём, постарайся забыть, это не то, что ты должна помнить. Теперь всё будет хорошо, потому что я рядом, я нашёл тебя, нашёл . . . – разрывая объятья на малое расстояние, берёт в ладони её лицо, невесомо проводит большими пальцами по щекам, на которых всё ещё высыхают солоноватые слёзы. Ничто так не убивает, ничто так не ранит, как её слёзы. И сердце болезненно сожмётся сейчас, воскрешая первые минуты встречи и плач, слишком похожий на с р ы в. Прости.  
– Если ты захочешь поплакать, у тебя есть моё плечо. Хорошо? Никак иначе. Спасибо, спасибо за то, что храбро боролась, я очень благодарен за это . . . – прорвётся нежная улыбка, а взгляд мягко засиявший, вспорхнёт к тёмно-синим небесам. Указывает пальцем на небо, на миллионы загоревшихся бесстыдно, звёзд.   
– Я просто заберу тебя. И больше никогда . . . не отпущу.

Ещё пять минут в тишине густой ночи, ещё пять минут в крепких объятьях, над куполом звёздного неба, над картой, по которой я следовал за тобой, в поисках тебя. Ещё пять минут, я отдам тебе свою любовь, безмолвно благодаря Бога за то, что ты сейчас в моих руках. Ещё пять минут вдыхая твой аромат, прижимаясь губами к запутанным волосам и сжимая плечи. Ещё минута и мой шёпот, моё успокоение . . . 

Я с тобой. Я рядом. Я заберу тебя. 
И никогда не отпущу.

Когда Нейтана увидит, подойдёт, руку протянет смотря очень серьёзно.   
– Спасибо, спасибо за всё, – за спасение моей жены и нашего чуда, спасибо. Рукопожатие крепкое, а потом позади недовольный взгляд капитана, торопящего всех усесться на места, взволнованного положением дел, потому что недобитый человек на его совести.   
– Что мне делать с этим идиотом? Он доживёт до города, думаете? 
Джун смотрит совершенно равнодушно, придерживая Гё за плечи, отводит к машине. Усаживает на место, пристёгивает ремнём безопасности, вызывается ко всему сесть за руль. По словам Данни и других местных, к городу можно выехать через деревни и более ровные дороги. Прямо сейчас я забираю тебя отсюда. Прямо сейчас.   
– Будем ехать без остановки, я не собираюсь сдохнуть здесь, – не очень повезло с пассажиром на заднем месте, а именно с капитаном группы, который, вероятно не привык к такой работе. А моя работа всегда заключалась в спасении. Я благодарен своей работе. Гё. Я нашёл тебя. Ты чувствовала то же, когда нашла меня?   
– Я надеюсь, ты теперь доволен, просто Джун? – вопрос с нотой какого-то подвоха, а взгляд американца скользит в сторону Гё. Не отвлекается, смотрит вперёд, на дорогу, хорошо освещаемую большими фарами. 
 
 
Доволен. Я счастлив. Я могу жить. Я могу дышать. 
Я нашёл тебя.
 

Местные не ошибались в том, что до Картахены можно доехать по ровным дорогам и за несколько часов, не останавливаясь. Мы бежали, не оглядываясь от одной трудности, прямиком в лапы к другой. Однако между тем, что происходило и будет происходить если отличие — я рядом с тобой, а ты рядом со мной. Я смогу держать твою руку всегда. Внедорожники поднимаются по склону, одной полосой выезжают на бетонную дорогу, и в этих чертах появляется связь с базой.   
– Роджерс на связи, приём. Приём? Чёртовы колумбийцы, приём! – громкий голос с примесью знакомого бешенства, а в ответ слабое шипение и молчание.   
– Идиоты! Едем на базу, Джун. 
Ты снова натянешь чёрную маску, снова будешь человеком в чёрном, будешь бороться с этим чувством — она боится. Но меня ты не боишься, правда, Гё? Попытки связаться с кем-то обречены на провал до самого конца пути. А в конце пути яркие вспышки, яркие разрывы, в конце пути небольшая база, на которую скидывают б о м б ы.   
– Поворачивай! Быстрее поворачивай! – очередное указание с задних мест, и резкий поворот, потому что территория военной базы разгромлена и сейчас пылает беспощадным пламенем. 
– Вернёмся в город? Скорее всего это . . .  
– Началась война. Если бомбят базу, будут бомбить город. Поздравляю, ребята, мы попали в очень неудобное положение.   
– Не бойся. Чтобы не случилось, – накроешь ладонью её руку, сожмёшь очень сильно. – я буду рядом, я буду защищать тебя, всегда. Доверься мне. 

 
Доверься мне, потому что я не позволю погибнуть нам троим.
Я не позволю.

Однако и возвращение в сам город сулит новую опасность, новые разрывы и серьёзные угрозы. Район, отброшенный на окраину осел в подозрительной тишине, и лишь каждые десять минут за домами и зданиями, гремят взрывы, а к чёрному небу вздымается дым, вздымается красное пламя, перемешанное с криками и паникой людей. Их настигла война. Машины останавливаются, потому что на них теперь новая ответственность за собственные и чужие жизни. Теперь они должны спасти себя. Они должны подумать, пока есть время, пока бомбы скидывают где-то в другом конце города. Джун спрыгивает, расхаживает в замешательстве из стороны в сторону, прислушиваясь к быстрой английской речи. 
– Наш вертолёт разбомбили к чертям. 
– А что я говорил? Соваться сюда опасно! Ради кого . . . 
Резко подходит ближе, смотря прямо в глаза с явной угрозой.   
– Я предупреждал. Должен быть выход . . .   
– Капитан! 
Иногда можно и случайные встречи обозначить ч у д о м, выходом из самого сложного положения. Иногда родной голос, родное и привычное капитан исцеляет, заставляя едва заметно улыбнуться. В водовороте неразборчивых событий, не очнувшись после всего, что б ы л о, он как-то невольно стягивает ткань с лица, улыбается в забывчивости, потому что видит их, друзей. Всего двое, но счастливые отчего-то, всего двое, но в форме и с касками в руках. Значит . . .   
– Мы искали вас! Сначала с воздуха заметили машины . . .   
– Потом нас чуть не подбили, приняв за вражеский вертолёт.
– Мы получили разрешение. Но как я вижу . . . поздно?   
– Идиот.   
– Вы в порядке? Я обещал, Джун, что помогу тебе, но сейчас у нас проблема. В центре бомбят, в воздухе бомбят, мы не сможем взлететь.   
– Есть выход. Корабль. Можно сбежать на корабле, но и здесь загвоздка, расписание . . . 
– Откуда ты всё знаешь?   
– Проверил заранее, – Хёнук улыбается довольно, выпрямляя спину.  – корабль отплывает утром. Даже если они решат из-за ситуации в городе отплыть раньше, нам нужно двигаться в сторону порта.   
– А это значит, под шквальным огнём.   
– У нас нет другого выхода, в любой момент . . . бомба может упасть на это место. У вас есть карта? В городе должны быть места эвакуации, убежище, что угодно, если война здесь — обычное дело. Нужно держаться этих мест.
– Кто-то должен остаться . . . наш вертолёт. Я останусь, а вы завершите операцию, вы же старшенькие.

Нам придётся начать спасательную операцию.
А спасать мы будем самих себя.

Оглушительным фейерверком ещё одна бомба, люди постепенно выползают из домов, смотрят на небо, запятнанное алым пламенем. От очередного, приглушённого взрыва Джун вздрагивает, оборачивается. Ты будешь спокоен, если она будет рядом, только так. Подбегает к ней, хватая за руку.   
– Не отходи от меня, не отпускай меня, хорошо? Всё будет хорошо. Мы втроём . . . – смотрит мельком на друзей. – сможем защитить вас. Мы справимся, – теперь ты в состоянии улыбнуться, теперь ты в состоянии жить, когда твоя жизнь может быть отнята в любое мгновение. Однако ты не позволишь этому случится, чтобы до последнего быть для неё защитой и непробиваемой стеной. Верь мне, любимая, верь.

Совершенно неожиданно, одним днём где-то просвистела пуля. Совершенно неожиданно, пока мы искали друг друга, где-то случились серьёзные потасовки. Совершенно ожидаемо, пока мы находили друг друга и пытались поверить, что это не сон, разорвался первый снаряд. Судьба усмехается нам, насмехается нагло, создав ещё один поворот, закрыв прямой путь к спасению, решив, что н е д о с т а т о ч н о. Мы не знаем ничего кроме того, что должны выбраться отсюда живыми. Мы не знаем, как проведём эту ночь, мы не знаем, но я обещаю — я буду твои убежищем до самого конца. Я обещаю, я буду защищать нас
Потому что совершенно ожидаемо . . . 

людей настигла война.

+1

6

Наверное, это мой рай — искать его отражение в предметах черного цвета и слышать в голосе апрель. Так близко кажется небо, когда глаза цвета… рай. 
Ге пальцами в земляной пол впивается, загоняя грязь под ногти, трясет головой, плечи то и дело вздрагивают. Не может остановиться, потому что до этого так много останавливалась, сдерживалась и нажимала на красные кнопки. Срывается, руки то и дело в кулаки сжимаются, тряска неконтролируемая, внутренний голос посылает жалкие сигналы. Остановись же, остановись. С т о п.
Ладонь по лицу горячему, слезами залитому. Его ладонь. Его ладонь, которая так привычно, так по-родному слезы смахивает бесконечные кажется, готовые только от этого действия с новой силой из глаз вылиться очередным потоком. А Ге все хочется всмотреться в его лицо, как бы тяжело ни было.
Мне больно смотреть на тебя, потому что я сделала… я сделала тебе больно, я не должна была уезжать. Прощаться. Останься я. Останься я мы бы сейчас были дома, читали книги, смотрели бы, как весна постепенно приходит, помогали бы родителям делать кимчхи. Ты бы все также встречал бы меня с работы, я бы все также бесконечно долго зависала в магазинах с детской одеждой. Мы бы спорили какие обои лучше наклеить в детской комнате, а потом рассмеялись бы: «Еще семь месяцев, а такое чувство — завтра роды». Почему я понимаю, что такое счастье, только когда его рушу… почему? Почему, Джун?
Не ты виноват, нет. Во всем что случилось и случится дальше.
Ге силится сказать хоть что-то, но с губ срывается лишь свист жалкий. Закашливается.
Большим пальцем по ее сухим, искусанным губам. Разумеется… ты заметил. Заметил эту отвратительную ссадину, заметил мои разбитые губы. Просто приклад у пистолета оказалось бьет больнее, чем я думала. Или кожа у меня слишком нежная, или я сама… не дотягиваю.
Не надо тебе было этого видеть. Не на-до. Я просто хочу уйти. Я хочу уйти с тобой. Я просто хочу к тебе.
— Джун…
Ге повторяет это как заведенная, а теперь, когда эмоции забивали рассудок и любой здравый смысл вообще больше ничего сказать не может, как и остановить. Остановить от любого опрометчивого действия, о котором будет потом жалеть. Вся штука в том, что если бы этого человека вдруг не стало… никто из нас не стал бы жалеть. Пусть мои руки все еще дрожат.
Твое имя — все, что я могу сказать, Джун. А ты в ярости.
А он в ярости. Ге голову в плечи вжимает, как-то загипнотизировано рассматривает вены на собственных руках и головы поднять уже не может. Она не может его остановить. Вроде бы хочет крикнуть: «Не надо, оставь». А из груди всхлипы и хрипы. Все только ухудшается. Рука правая сомнет ткань одежды влажной \в джунглях вообще редкость — ходить с у х и м\ прижмется ладонью к животу так сильно, что даже больно станет от давления.
Чего я хотела? Увидеть тебя? Я увидела. Почувствовать тебя? Твой запах ни с чем не спутаешь. Услышать твой голос? Услышать, как ты зовешь меня по имени в реальном времени, а не во сне или отголоском моего собственного эха? Я услышала, правда не свое имя. Я услышала твои эмоции, от них тоже по-своему срывает крышу, мотает из стороны в сторону. Больно.
Чего я хотела? Я хотела оказаться  в твоих руках.
Не уходи \а ты ведь стоишь, Джун\, не уходи, не уходи. Не выключай небо, неожиданно засветившееся звездами призрачными над моей головой.
Я хотела, чтобы меня спасли. Нас спасли. Прости, Малыш, я забылась. Да-да, давай просто представим, что ничего не было.
«Выведи»
«Ее»
«Отсюда».

И сразу вспоминается другое.
«Не оборачивайся», шепотом горячим сказанным.
Ге силится сказать «я все понимаю», а сердце хрупкое и, если честно совсем нездоровое, так предательски замрет. Местоимение. Будто и не о ней вовсе. Чуждо, пусть и отлично знает причину, но сознание слишком воспаленное и не хочет ничего воспринимать, кроме настойчивого, бьющего по вискам: «Не надо», «Пойдем со мной», «Обними меня».
Это же я.
Это того не стоит.
Не стоит… ли?
Дрейк сжимает плечи, все еще трясущиеся, а вечерний воздух окутывает, позволяя судорожно втянуть себя в легкие. Все еще дрожишь, губы бесшумно шепчут: «Спасибо», или ей так кажется — Нейтан отмахнется, мол, «и так все понимаю». Не о том сейчас. У Ге набатом в голове стучит: «Он там был». Там же. Джун. Её Джун, осязаемый, теплый, кажущийся разбитым немного_много \я в глазах у тебя трещины находила, одну за другой, но была слишком сильна разбита сама, чтобы попробовать о них… сказать\. Он там… есть, он там сейчас. Хватает воздух ртом, словно рыба на берег выброшенная, руки все еще подрагивают, руки все еще помнят холод пистолета и в то же время так хочется протянуть эти руки и обнять. Желание безумное обнять по-настоящему, желание забыть обо всем, желание прикоснуться еще раз, чтобы развеять последнее сомнение, черной птицей в голове маячащее: «С о н».
А в ушах звенит: «Выведи ее отсюда». Не обидно нет, не больно. Сил нет на то, чтобы обижаться. Я все еще отчаянно нуждаюсь в тебе, теперь, с удвоенной силой всего своего замученного существа. Потому что я, этим существом смогла почувствовать… т е б я. И это было таким чудом, что я… не успела его даже оценить. Мне опять дали слишком мало времени.
Я не обняла тебя. Я ничего не сделала, у меня зубы стучали, я забывала выдыхать, а слезы душили соленым потоком. Я не обняла тебе крепко. Я не поцеловала тебя. Я не сделала ничего из того, что хотела сделать как только увижу тебя  \а я ведь всегда знала, что увижу\. Такие жалкие несколько минут. Губу саднит.
Я успела словить твой взгляд, Джун. Кажется, когда-то уже видела… Джун, это не твоя вина. Это я виновата. Слишком многого захотела.
— Нейтан… — хрипло, лицо покрасневшее, всхлипывая. — Скажи мне…
— Что?
—… что это не сон. Что ты тоже его видел.
— Мужа твоего? Выглядел живым. Меня по фамилии назвал. Точно командир.
— Капитан вообще-то…
У Ге даже сил усмехнуться нет, просто глаза прикроет болезненно, выдыхая так тяжело, будто грудь камнем придавили. Неразборчивые глухие крики несутся изнутри, к которым волей неволей прислушиваешься, а потом вздрагиваешь, дергаешься от выстрела. В воздух, Джун? Или же… В него?
— Это… все… из-за меня.
— Это все из-за того, что кто-то был плохим мальчиком и подарков на Рождество ему не видать. Что поделать. Не надо о таких жалеть. Лишнее это. И думать о том из-за кого все случилось. Никому самокопание пользы не приносило. Меньше сантиментов, профессор. Иначе будет совсем паршиво.     
Ге дернется еще раз, будто холодно, обхватывает руками плечи, покачиваясь из стороны в сторону, пытаясь делать один глубокий вздох за другим. Раз. Вдох. Два. Выдох. Дыши, Ге. Дыши же. Еще немного, еще пара мгновений и все закончится.
Джун, дай посмотреть на тебя еще хотя бы одно мгновение, прошу. Я хочу разглядеть тебя. Еще одно мгновение. Чуть дольше. Мне м а л о. А еще… дай мне забыть. Обо всем. И еще. Ты не виноват. Что бы внутри этого дома не происходило. Коленки подкашиваются. На коленках синяки. Болят руки, которые прижимали к кровати хлипкой еще какие-то несколько минут назад жалких. Тело ломит непривычно, все еще мутит отчаянно от одной мысли. Забыть такое не просто, а Ге вместо того, чтобы отвращение испытывать к прикосновениям, хочется, наоборот, почувствовать, только не омерзительные, те самые, а… родные. А губу все еще саднит предательски. Шмыгнет носом, погладит по животу все еще плоскому.
Умоляю, Боже, пусть все будет хорошо.
Боже, я готова встать на колени, только… спаси. Нас троих.
Позволь всем выжить до конца. Я хочу домой. Мы хотим домой.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2zNuc.gif[/float]Она оборачивается слишком порывисто, продолжая пальцами впиваться в плечи собственные, безразлично небо над головой до этого рассматривая. В голове продолжало стучать, думала, что как только увидит второй раз скажет все, а если не скажет, то хотя бы подбежит и обнимет, обнимет, а сердце будет вторить: «Я больше никогда и ни за что не уеду, потому что все что мне нужно — это ты. Потому что в конце моего пути всегда ты. Потому что я нашла все, что искала». Но обернувшись порывисто до болезненности, снова лишь жалко замирает на месте. Предательски кольнет в груди, а глаза будут всматриваться, всматриваться бесконечно в лицо, бегая взглядом по фигуре и снова к глазам, глазам, глазам.
Я могла… тебя потерять. Нет, не могла, я не теряю. Я нахожу.
Ге невероятно податливая, хотя плечи кажутся каменными, но садится послушно, а глаз все еще не сводит, только на этот раз взгляда поймать не может и хмурится невольно, сердце удар пропустит один за другим, а в голове ворох вопросов. Очень глупых вопросов, Джун.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2zNue.gif[/float]А он снова завязывает ей шнурки, а обувь удивительно по ноге. Удивительно белая. Такой здесь не носят — ничего не останется. Чувствует прикосновение к ступне, вдохнет рвано и снова в глазах слезы встанут — удержишь на этот раз.
Может быть, ты не можешь посмотреть на меня потому что я натворила все это, хотя, возможно этого и можно было избежать. Или потому что… или потому что понял, что случилось в этом домике маленьком и разваливающимся по частям прямо как… я все это время, пусть и пыталась не дать самой себе сломаться. Но сломалась. Не говори мне только, что ты не можешь смотреть на меня. Быть может я… просто не та, на кого ты хочешь смотреть? Глупость конечно, но у меня вместо сердце рана открытая, все, что меня на ногах держит — ч у д о. Я все хочу сказать «прости», а слышу его в итоге от тебя, а с губ срывается тихое, умоляющее:
[float=left]http://funkyimg.com/i/2zNui.gif[/float]— Посмотри на меня, — сипловато, но голос больше не дрожит. Просто устало бесконечно. — Пожалуйста.
Только так я могу… вздохнуть. Только так я смогу жить заново. Мне нужно взлететь на небо снова, потому что я пташка подстреленная. Только так я могу голову держать над водой, пойми.
Ге наконец с его глазами встречается, встречается и пропадает, закрывая свои. Не ты, не ты Джун должен просить прощения. На самом деле не ты. Подожмешь нижнюю губу, отвернешься, чтобы не разрыдаться снова просто от взгляда одного.
— Что… с лицом? — уголки губ жалко вверх вздернутся. Снова вопрос не впопад, рука нерешительно оторвется, потянется к лицу. Замрет все в той же нерешительности.
Да, да, да, мне самой от себя не по себе, мне ужасно отмыться хочется, только не уверена, что получится. Он вроде бы ничего не сделал… п о ч т и ничего, а я чувствую себя как минимум проклятой. Не чистой, нет. И дело не в крови у меня на руках. Дело в том, что касался меня кто-то кроме тебя. Мне стыдно, мне невыносимо от этой мысли. А еще невыносимо теперь вблизи тебя рассматривать и понимать, что избитый — это все равно заметно, пусть все заживает уже. Прикоснешься все же ладонью с парой царапин на внутренней стороне к щеке. — Кто это… сделал? Как это случилось, мм? — и не заметишь, как слеза одинокая снова скатится со щеки предательски. Не удержишь. Зато заметишь слезы… у него.
Джун, я знаю, что ты не любишь плакать. Ты считаешь, что не можешь плакать, что тебе нельзя. Но сейчас я вижу слезы. Из-за меня?
Ге продолжит улыбаться, перед глазами тоже пелена. Каждый раз хочется заплакать сильнее, хочется обнять тебя, хочется прикоснуться. На каждое твое «прости».
— Тебе же… больно наверное было? — игнорируя все, продолжая диалог будто находится в какой-то параллельной вселенной. — А я… а я просто хотела вернуться. Очень. Я не сильная, Джун. Я не сильная без тебя… — а он, наконец, обнимает. — Я такая идиотка, Джун… Такая идиотка…
Обними меня. Обними меня так, будто от этого зависит твоя_наша жизнь \моя точно зависит, даже не сомневайся\. Обними меня, иначе я не справлюсь, иначе я умру. Забери меня, если не домой, то хотя бы к себе. Что-то внутри согревается, что-то внутри отзывается мгновенно, что-то встает на место и ты понимаешь запоздало… насколько сильно скучала. Настолько сильно на самом деле, что только сейчас начинаешь дышать, только сейчас сердце бьется по выверенной схеме \из груди, правда, рвется, но это не страшно\.
«Это я»
«Твой Джун».
Да, это ты, Джун. Не важно, в какой одежде, не важно в каком состоянии, все равно это ты. Это ее лучший друг, это ее муж, это отец твоего не рожденного ребенка, которого вы очень ждете и за которого ты так боишься безумно.
«…точно ты, моя Хегё».
«…которую я так долго искал, кажется, вечность».

— Я знала, что найдешь. Ты же часть моих суперспособностей, ты же… — слезы потихоньку глаза окончательно глаза застилают слезы, приходится жмуриться, а они стекают прохладными каплями по щекам. —… мой Джун.
Руки чуть смелее плечи обхватывают, уткнется носом, снова почувствует, в который раз убедится, что это он, что у нее не бред и не лихорадка, что все закончилось \никогда не ошибалась так жестоко, а следовало бы привыкнуть, что так легко и просто ничего не заканчивается\. Она чувствует его дыхание, чувствует прикосновение к волосам собственным, спутанным. Шмыгнет носом, еще более судорожно и крепко цепляется, будто бы боится отпустить, будто за последнюю надежду хватается.
Не «будто бы», Джун. Так и есть.
— Я голову не мыла уже неделю, или больше, аккуратнее, — улыбается как-то несчастно, в жалких попытках шутить \неужели хватает сил?\. — Ты как раз вовремя, если бы не пришел… я бы пришла. Я бы вернулась… — начинаешь подрагивать снова, слышишь это «прости» и теряешься, теряешься в любимом, бесконечно любимом голосе, хочешь раствориться. Забываешь на какой-то момент о том, что вокруг все еще джунгли непроходимые, отзывающиеся хлопаньем крыльев, криками вечерними птиц, стрекотанием громким. Пахнет тропиками повсюду, влажной землей. Ты и сама сыростью земли вроде как пропахла, неприятно, наверное, а он все равно обнимает. Ты и сама выглядишь сейчас не самым лучшим образом, со спутанными немного отросшими волосами, темными кругами, которые под глазами легли и этой подбитой губой, с запекшейся бордовой корочкой крови в уголке. А он все равно обнимает. Она пулю человеку в живот всадила, а он все равно… обнимает. 
И его «любимая», пожалуй, стоит в с е г о.
Я так давно этого не слышала, Джун. А я ведь так люблю, когда ты меня так зовешь. До безумия, ты знаешь? До дрожи в коленках, до головокружения. У меня сердце замирает каждый раз и так хорошо становится, будто уже дома. Просто дело в том, что твои объятия они как дом. И нам, с Малышом теперь х о р о ш о. Теперь спокойно.
«Эй, Малыш, смотри мы дождались. Эй, Малыш, смотри — это ведь правда твой п а п а. Я знаю, ты тоже хотел, как и твоя глупая, бесконечно глупая мама его увидеть, или в твоем случае почувствовать. Малыш, мы почти что дома. Я очень люблю вас. Вас обоих. Как же я… люблю вас».     
— Я не буду… я не буду вспоминать, не хочу. Прости меня… Прости, Джун.
Прости, за то, что заставила пережить все то, что переживала сама несколько месяцев назад. Прости, что заставила ждать, хотя отлично что значит ждать человека с пометкой «пропал без вести» \и ремаркой: скорее всего мертв\. Я отлично знаю, как трудно бывает просто упрямо верить в то, что почувствуешь, если того, кого любишь не станет. Я знаю, что такое отправлять СМС в пустоту, в какой-то странной надежде, что они все же однажды получат статус: «Прочитано». Прости, я все это знала, а заставила пережить это тебя. Это было последнее, что я хотела.
Ге вроде бы хотела поехать в эту поездку, вообразив себя той молоденькой студенткой без какой-либо ответственности, желающей сделать очередное важное открытие в жизни. И она сделала. Поняла, что не нужны ей уже никаких открытия, встряски и новые впечатления. Это, пожалуй, самое важное открытие в ее жизни. Ге так хотела поехать, что… чуть не умерла, чуть не потеряла ребенка, чуть не потеряла все вместе ради призрачных сокровищ давно умершего пирата, ради легенд и исторических фактов. Из-за такого она могла лишиться и своего личного ч у д а и возможности еще хотя бы раз в глаза смотреть… в его глаза. Вот как сейчас.
У него все равно ладони теплые, а у нее слезы еще не высохли до конца. Ге все еще видит себя в его глазах, а голос родной оседает где-то под сердцем. И на какую-то секунду короткую представить получилось, будто ничего и не было. Не было ни джунглей, не было неизвестности, не было этих прикосновений, губ, дыхания смрадного. И выстрела тоже не было. Не слышит голосов на заднем плане \предположительно говорили на английском\, даже крики птиц заглушаются биением собственного сердца, которое теперь может биться в полную силу. Это как птицу в небеса выпустить. В такие моменты понимаешь насколько сильно ты л ю б и ш ь. Насколько сильно боялась потерять \да-да и такие мысли проскальзывали, признаюсь\. Насколько сильно боялась больше «никогда не…». И становится еще обиднее на саму себя за «привычку», за эту чертову привычку к хорошему. Нет, нельзя к тебе привыкнуть. Нельзя привыкнуть к твоей любви.
— Да, просто забери. Прошу, просто забери. Нас. Мы соскучились, Джун.
К себе забери. Не важно, что там на горизонте за марево или какая звезда погаснет сегодня. Не важно, что ждет нас на следующий день или через десятилетия. Забери к  с е б е и этого будет достаточно, поверь мне.
Там, где ты дом.
Там, где ты не может быть страшно по определению.
Там, где ты — любовь.
Их время всегда отчего-то ограничено, причем всегда — жестко. Прикрывает глаза, вслушиваясь вовсе не в разбушевавшиеся джунгли вечерние, а в его шепот тихий, едва различимый, но убаюкивающий какой-то, а еще к биению его сердца.
Дело в том, что у нас сейчас бьется не одно, не два, а т р и сердца. Я читала \слишком много я читаю\, что сердце уже бьется. Даже несмотря на то, что прошло два месяца с небольшим. И я хочу, чтобы оно продолжало биться. И я хочу чувствовать, что еще одно маленькое сердечко бьется. Я хочу быть в этом уверена. И я все еще хочу сделать для этого все. Только… дай мне посмотреть на тебя еще раз. Я обещаю, что не буду плакать.
— Спасибо, что нашел…— тихо-тихо, одними губами.
Спасибо, что спас меня. Спасибо, что любишь меня. Нас.

— Что собираетесь делать дальше?
— Мадагаскар.
— Серьезно?
— Ну, сначала домой, хорошо. Остановлю очередной бракоразводный процесс. Я вообще-то военных терпеть не могу, у нас с ними отношения не сложились… но пока придется потерпеть. Любят они… командовать, а?
Все покрыто пеленой шуток, но этот юмор, пожалуй спасает. У Дрейка рассечена бровь, руки покрыты порезами от все тех же листьев с острыми краями. Ге поправит лямку рюкзака потрепанного, которая теперь постоянно съезжает куда-то нелепо, совершенно расхлябался, а на одном из карманов дыра нелепая. Нейтан был ее кумиром на протяжении почти всей жизни. А сейчас… а сейчас это уже даже не кумир.
Ге силится сказать спасибо, пусть они еще и не прощаются вроде бы. Дрейк привычно похлопает по плечу, губы растянутся в улыбке мальчишеской.
Нейтан чуть выше Джуна на пару-тройку сантиметров, поглядит на протянутую руку секунду, усмехнется и протянет свою. Пожмет.
— А мне-то говорили, что ревнивый, — взгляд лукавый на Ге, которая поспешно и непосредственно руками замашет, вспоминая эти долгие разговоры у костра, которые отвлекали от… достаточно мрачных мыслей, которые по ночам наплывали, подкрадывались к изголовью и не давали вздохнуть спокойно. — Ну, теперь моя помощь не нужна по крайней мере. Но, нет проблем. Было не очень сложно. Сами справитесь теперь… Капитан.
No problems.
Проблем было выше крыши, но мы выкарабкались, мы смогли.
Спасибо, правда спасибо.
Просто… устала.

— О, господи…
Вспышка на небе была слишком яркая, вспышка в глазах отразилась испуганных, в животе отдается вибрация страшная. Это тебе не фейерверк, раскрашивающий небо снопами искр разноцветных. Это черно-оранжевое марево. Взрывы, которые в лучшем случае видела по телевизору или в документальных фильмах. Война…
«Колумбия это же не Африка».
«Давай не будем думать ни о чем страшном».
Сколько раз я ошиблась?
Ухватишься за ремень безопасности, вцепишься, натягивая, пока машина делает резкий поворот, а где-то позади все горит оранжевым пламенем. Сердце испуганно-безнадежно рухнет куда-то. Из одного ада в другой? Судьба, что ты делаешь с нами? Или кому-то так уж принципиально… разлучить? Это так необходимо? Стоит повторять слово: «Не суждено» через каждую строчку? 
Я бы могла взвыть от отчаянья, потому что все это так болезненно, невыносимо просто. Я бы могла удариться головой о машинное стекло, я бы могла возненавидеть небеса, я бы могла устать настолько от всего этого, что желания бороться просто не было бы. Будь я одна. А у меня есть ты, Джун. А у нас есть чудо. Рано проклинать небеса.   
Ремень натянется еще сильнее, глаза смаргивают, брови хмурятся невольно. Нет. Она выбиралась из джунглей с таким поразительным упорством, не позволяя себе раскиснуть не для того, чтобы терять кого-то снова. Нет. Она не для того за оружие схватилась, чтобы и с п у г а т ь с я сейчас. Страх липнет к гортани, Трясешь головой. Прикоснешься к груди, где все еще на удивительно крепкой веревочке носишь п е р в о е кольцо.
Так было суждено.
А значит — мы выберемся. А значит — я тебе верю.
Не может быть здесь даже мыслей о гибели, Джун.
Ге обернется, выпуская ремень, оставивший полоски на ладонях, из рук, всмотрится в глаза, окинет фигуру в черном, но нет, не пугает. Даже в черном не пугает, пусть этот цвет и ассоциируется совершенно не с тем.
— Так какой у нас план?
…Выживать?

Картахена не похожа сама на себя, совершенно не тот шальной портовый город, со старинной архитектурой и запахом моря, вперемешку с сигарами, ромом и фруктами. Тут пахнет металлом теперь, дымом. А страх ощущается в воздухе практически физически. Война здесь вроде бы и не заканчивалась, также как у них, с Северной Кореей, да только все равно никто не ожидал т а к о г о. Черный едкий дым к небу поднимается, заволакивает. Звезд теперь не увидишь. Горло першит, Ге откашляется. Затошнит. Сдержится. Пока она не перешагнет порог квартиры родной, в Пусане она будет продолжать сдерживаться. Ради всего святого…
Машины останавливаются, а тебе бы сидеть на месте, но не ты не умеешь так, соскакивая со своего места. Американцы, военные, хмурый Нейтан. Выцепляет взглядом Джуна, выдыхает. Ей необходимо его хотя бы видеть, пусть и не слышать о чем все говорят. Можно догадаться, в общем-то. Их с Дрейком всего двое \трое\ можно подумать, что ради двух человек (а не целой группы археологов, как предполагалось сначала) и напрягаться не стоит. И их можно понять. Сидели бы сейчас где-то дома, делали бы барбекю или смотрели футбол у телевизоров.
Дрейк рвет и мечет не меньше, слишком разозленный этой ситуацией, несколько раз выругался, только потом извинился, все также хмуро.
— Похоже, профессор, пока мы ходили по джунглям, многое пропустили. И не нравится мне это затишье.
— Наверное… — кашлянешь в кулак. — Бомбят где-то не здесь, нам же лучше.
— Еще не вечер.
— Почти ночь.
— Оптимистично.
Ге наклонится, завяжет шнурки покрепче. В неразборчивой поспешной и раздраженной английской речи, которая за эти недели стала почти родной и привычной \я забыла, когда разговаривала на корейском его же здесь кроме тебя все равно никто бы не понял\ неожиданно различает что-то такое знакомое, что вздрагивает и выпрямляется.
— Свои? А у нас отличная компания подбирается.
Да. С в о и.
Пересохших губ истерзанных коснется улыбка слабая, различая и даже узнавая, слегка глаза сощуря. Никогда еще, наверное, корейский не казался таким красивым. Выдыхает, стоя все в том же отдалении.
Джун, для меня ты всегда будешь просто Джун, но я также знаю, как важно было услышать это громкое и четкое, взволнованное слегка: «Капитан». Я не знаю какой ценой \да и не время сейчас задумываться о цене, как говорит Дрейк «лишние сантименты»\ удалось ко мне прилететь и найти меня. Я все еще не знаю, почему у тебя ссадины на лице. Я могу лишь догадываться, что все это тяжело и может стоить дорого. Я могу лишь догадываться, от чего, возможно пришлось отказаться.
— Сколько не думаю об этом… думаю, что это мой последний раз, — неотрывно наблюдая за встречей, улыбаясь слабо.
— В завязку?
— На покой. Буду детям рассказывать потом. Я…
Ты не договоришь, Ге.
Где-то рядом, оглушительно, по перепонкам ударит раскат глухой, но ощутимый, все существо испуганно  сожмется, снова кто-то выругается, кто-то в сторону чертыхнется, а в ушах крики людей, испуганные и надорванные, отчаянные. Паника… тоже вещь страшная по своему. И почему-то очень некстати вспоминается сон собственный. Там тоже люди кричали. Это вот об этом был сон? Точнее ночной кошмар. Покачиваясь в этой общей суматохе, до которой лучше бы не доводить вовсе, Ге снова находит е г о. Своего Джуна. И этого вполне достаточно, чтобы мир перестал качаться. Чтобы мир перестал быть таким пугающим.
— Не отпущу.
Ни за что, Джун.
Не твою руку.
http://funkyimg.com/i/2zNud.gifhttp://funkyimg.com/i/2zNuf.gif
Ге держится за спиной, за его спиной, взгляд напряженный, не позволяя себе отвлекаться и не позволяя себе… оборачиваться. Это так странно, когда город, казавшийся несколько недель назад пристанищем солнца погрузился во тьму в совершенную. В этом районе в домах нет никого света — перебои с электричеством уже начались, очевидно и не поймешь сколько всего еще повреждено. Запах неприятный попадает в нос. Ге морщится невольно, прикрывает рот рукой, а куда-там — тошнит не по-детски, как только гнилостный запах из труб почувствует. Под ногами вода какая-то, нестерпимо пахнет канализацией и еще чем-то. Сдержится в сороковой раз. Малыш, пожалуйста, останавливаться сейчас по крайней мере немыслимо. Нечистота, железный привкус на языке, который за эти месяцы солнца, за эти месяцы счастья успела забыть – снова на языке. Чем дальше, чем дальше вглубь потемневших улиц, освещаемых вспышками периодическими, тем неуютнее, тем больше под ногами крупных камней и обломков. Обломков чьего-то дома. Только собираешься сделать еще один шаг, забываясь на секунду, привыкнув вновь к относительной тишине \скоро, стоит признаться, тишина будет пугать даже больше, за тишиной — вечно что-то следует\. Кто-то покажется из-за угла, также быстро скроется восвояси, похожий скорее на тень. Обернутся — никого. Тишина напряженная, Ге молчит, перешагивает через очередной обломок. Идти в такой напряженной и давящей тишине — сложно, невыносимо практически.
Я никогда не думала, что неба можно бояться. Я никогда не думала о том, насколько военная техника может быть пугающей. Для меня небо — ты, а не сыплющиеся на головы бомбы. Для меня полеты — ты, а не цель, чтобы уничтожить что-то \кого-то\ на земле. Просвистит совсем недалеко один, разрывая тишину напополам. А потом еще один. И еще. Нужно было чаще голову к небу поднимать. Еще один совсем близко, какие-то щепки в сторону полетят — на землю. То ли падаешь, то ли специально, моля бога, чтобы не задело.
Джун, ты прикрываешь. Ты прикрываешь, а я чувствую спиной гальку, какие-то камни, больно ударяясь о землю лопатками чуть выпирающими \снова придется набирать вес\, бороздя по ней, а руками за твои плечи цепляясь, а ты придержишь за голову, руку под затылку. Всполохи огненные везде, даже в твоих глазах отражаются \свои я, увы, не закрыла, не могу\. Я помню, помню, что падать нельзя, а что делать.
— Пожалуйста… — прошепчешь, а вокруг чистейший ад.
Разрывается по барабанным перепонкам, уши закладывает, в голове звенит.
Пожалуйста, дай мне выжить, Боже.
Нам дай.
Пожалуйста, никого не отбирай у меня.
Не его.
Не ч у д о.
На самом деле, Боже, у меня же их два. Не отбирай ни то, ни другое.
Крепче пальцами вцепишься, стараясь дышать ровно, а как выясниться, ты вовсе дыхание задержало. И губы прошепчут: «Не страшно». С тобой — не страшно. Главное — с тобой.
— А теперь медленно поднимаемся, — чей-то голос выведет из состояния транса, когда все вроде бы уляжется, а уши таки разложит. Дым будет рассеиваться нехотя, едкий, свербящий в носу.
— НАР.
Ге нахмурится, совершенно в этом не разбираясь \оно и к лучшему\. Следуя терминологии.  Неуправляемые авиационные ракеты. Одна из которых так удачно лежала в метрах десяти от нас. И не разорвалась.
Поднимаясь на ноги, хватаясь за его запястье почти судорожно, придерживая живот руками. Все что я могу, Малыш, защищать тебя вот так.
— Джун, давай, когда вернемся домой никуда в ближайшие пару месяцев не уезжать вообще. Ты… — взглядом по руке. Разодранная. Ухватишься, приглядишься. — у тебя кровь. Смешно, Ге. Повсюду война, а у тебя кровь. Не у тебя. У него. У тебя почти паника. — Больно?
Смешно, Ге.
Ему ведь наверняка было больнее. Гораздо больнее.
— Вам крупно повезло. Если бы эта «дура» разорвалась… Разговаривали бы сейчас с апостолом Петром у ворот рая.
Нет, Джун, в рай я пока не готова.
Без тебя по крайней мере. Если оставаться с тобой, то живой. Пусть и в аду.

На каких-то улицах уже целые завалы, приходится перебираться. И постоянно в любой прохожей тени из-за угла видеть потенциальную угрозу. Ге неудачно спотыкается на каком-то увесистом обломке или балке – не разберешь, еще и темно ко всему прочему, а излишнее внимание привлекать как-то не особенно хочется, подсвечивая себе дорогу. За эти несколько часов устаешь безумно, напряжение эмоциональное кажется стало больше в разы.
Джун, ты знаешь я мастер быть может выживания в джунглях. В джунглях я знаю, что нужно делать, чего остерегаться. А на войне… нет. И я не смотрю себе под ноги, когда следовало бы, я не замечаю, я не слышу предупреждений вовремя, я… слишком устала. Уже. А еще идти… а сколько идти еще?
Проволока тонкая, прозрачная и практически незаметная. Нет, не так — незаметная абсолютно. Мина-растяжка. Взрыв как раз и происходит при задевании за эту самую проволоку. Нет, Ге понятия не имеет как это называется, просто когда делает очередной шаг, с запозданием понимает, что это может быть и последний шаг вообще \мне потом любезно объяснят\. Покачнется, к сожалению вперед, а нужно всего-навсего перешагнуть, вот и все. А ты не можешь, а ты совершенно потерянная, еще бы немного и задела бы в этом странном трансе, еще бы немного и… И не нужно думать о том, что не случилось. У тебя всегда были сильные руки, Джун, ты всегда меня... ловил. Я знала, что подхватишь, я знала, что запнуться не дашь. Подхватывает, практически насильно, под руки, перенося через чертову растяжку.   
— Прямо как невесту, ей богу.
Шмыгнешь носом, неловко, утыкаясь в грудь.
Три секунды.
У меня было три секунды чтобы не умереть.
Дайте мне три секунды, чтобы жить дальше.
Я не сильная, Джун, нет. Я только притворяюсь.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2zNug.gif[/float]Никогда не поймешь откуда именно стреляют \это я, точнее не понимаю никогда\. Говорят, из проломов в стенах, а еще говорят, что форма это как красная тряпка для любой из сторон особенно… их называют «Черными орлами» и знает Ге о них ровным счетом столько, сколько дается в новостях и Интернете. Кирпичные стены простреливаются из пулемета легко — за ними прятаться бесполезно. После одной из таких перестрелок, от которых только разве что отбиваться нервы сдадут снова, в который раз. Взглядом долгим, останавливаясь чуть ли не посреди улицы \да-да, знаю, сумасшествие, ей богу\.
— Джун, пойми. Если с тобой что-нибудь случится смысл потеряет слишком многое! А мне-то что делать?! Тогда…
\\Я не знала тогда, что потом буду повторять эти слова снова и снова, но уже не в этом месте. Сначала ведь… «женщины и дети». Я не знала тогда, что выбирать придется, что судьба будет насмехаться снова и снова, как заведенная, стараясь то сблизить, то отбросить к чертям. Но только без тебя, Джун, всегда был не вариант\\.
У тебя ребенок, Ге.
У тебя ребенок, а значит бороться и не срываться все же… придется.
Как и выбирать.
Человек лежал на стороне улицы, где, очевидно проходили перестрелки, на раздробленном тротуаре, в темноте надвигающихся сумерек было не видно больше ничего, просто… человек. Он еще был жив, судя по сдавленным стонам. Нужно помочь, наверное, но как только делаешь шаг, вырываясь чуть вперед, то понимаешь, что вступаешь во что-то липкое, во что-то… Английский вопрос стандартный и глупый: «Вы в порядке?», в горле застревает, как только приглядываешься.
Его рана так глубока, что биение его сердца не видно, а слышно, кажется. Шарахнешься в сторону мгновенно, разворачиваясь и утыкаясь в грудь Джуну, мотая головой, потому что затошнит, потому что смотреть на это просто невозможно и невыносимо. Он еще жив. Он даже умудрялся попросить помощи, на ломанном, хриплом английском. И это «help» в ушах застрянет, но слышишь от кого-то:
— Гиблое дело, дальше идем.
Вспоминаются зачем-то тем самые птенцы, которыми пришлось пожертвовать. Если останавливаться, если пытаться помочь кому-то безнадежному, то, они сами окажутся в положении еще более безнадежном, чем можно было ожидать. Еще и темнота эта. Ге трясет головой, но все еще отчаянно вцепляешься в него, в какой-то странной боязни идти дальше, ноги идти отказывались. Надо. Должна. Вспомни джунгли. Но здесь другое. Мы жертвуем всем, чтобы выжить. Или помочь тем, у кого шансов больше.
— Может быть на этот раз… добить и было бы милосерднее.
Война не любит сентиментальных.
Ге замутит сильнее, как только оторвется, отчаянно боясь, что умирающий, умирающий безнадежно ухватится за ногу, это какой-то фильм ужасов. Только глаза зажмурить, только забыть, прячась уже по какой-то привычке за спину Джуна и стараясь не оборачиваться. На углу улицы \может быть это был перекресток, не знаю, не разбираю, тут развалено все, металлом пахнет, запинаюсь о балку железную светофора\, она остановится. Где-то сбоку послышится шорох странный, на один миг покажется, что следит кто-то, но быть может у тебя паранойа всего лишь. Вскинутся, ушей твоих коснется уже знакомый звук затворов. Не одной тебе все это время к а з а л а с ь эта слежка. Потому что она не казалась. Потому что даже во время войны, черт возьми, кто-то не может оставить в покое мысль о… наживе?
— Нет, я отойду. Тошнит, это уже невыносимо. Простите.
Она итак сдерживалась все это время. Ты чувствуешь недовольство, ты чувствуешь, что задерживаешь. Но поделать ничего с собой не можешь. Нейтан тоже отходит, вытряхивая из обуви мелкие камни \его кроссовки таки продырявились\ острые. Ге удержится за угол дома. У нее итак в животе пусто, а тошнит все равно, что же это такое, ей богу. Слабость накатывает, уши снова закладывает. Закладывает и не сможет услышать чьих-то чужих шагов.
Трудно не почувствовать единственное, как только выпрямишься — оружие в спину собственную, а потом и у виска. Снова. Чужое. Такое чувство, что Варгас и после смерти своей… не оставит в покое.
— Да твою ж… — Дрейк не закончит предложения, а ему в ответ лишь осклабятся. — Еще немного и я решу, что Эвери проклял свои сокровища.
— О сокровищах речь и пойдет… — насмешливо, видимо у своего босса дурной привычкой заразившись. — Варгас говорил, что ты в курсе, жаль все сорвалось, а мы ждали. Но давай без глупостей. И это ко всем относится.   
— Нашли время…
— Не раздражайте меня! — нервный голос улавливаешь. Нервничает. Руки дрожат.
Отходить, наверное, идея тоже так себе была. 
Джун, прости. От меня беды. Одни беды. Вечные беды.
Я бы хотела спросить сейчас: «за что я тебе?», но не стану. Голова подкруживается, после очередной «прочистки» ноги еле держат. Странно ощущение, когда уже все равно. Нет, не так, страшное ощущение, Джун.
Их где-то пятеро, не так уж и много и они об этом отлично знают, зачем им иначе заложник \как это все же трусливо\. Попробуешь выстрелить в того, кто держит и удерживает — не факт, что не попадешь в меня.
Прицел к прицелу.
Взгляд к взгляду.
А знаешь, это еще больнее. Смотреть тебе в глаза с того самого расстояния, с которого не дотянуться и видеть в твоих глазах… что я только там не вижу, Джун. Боль, ярость и за всем этим с ног сшибающим ураганом эмоций я все равно вижу себя. В какой-то момент плечи расслабляются, в какой-то момент ты устанешь бороться настолько, что, к ужасу ситуации, ты бы даже не отбивалась, если бы… глаза закрываются. В какой-то момент пуля в виске перестает быть чем-то удивительным, руки разжимаются, обессиленно. Сил нет. Нет, Джун. Все эти ситуации… их бы не было вовсе, если бы нам не захотелось найти что-то давно утерянное. В какой-то момент выдыхаешь, силишься сказать прости \последнее ли?...\, когда откуда-то сзади прогремит выстрел, а на твоей одежде капли крови появятся. Снова не твоей. Никто больше не удерживает. У кого-то в затылке пуля, а неуверенных ни в чем, такое чувство товарищей разлад. Замешательство. Этого замешательства вполне достаточно, чтобы огонь открывать уже не поражение.
Это не люди, нет. Я жалеть не стану.
Успеешь практически только только в сторону отползти.
А потом послышится то ли свист, то ли писк. А потом прогремит взрыв совсем рядом.
Перевернешься. Чернота.
Контакт потерян.
И сквозь временную отключку услышишь:

— Что ты здесь делаешь?!
— Пытаюсь с тобой не развестись!

Из бессознательности вырывает голос. Это твой голос, Джун, отчаянный и твой. Такой отчаянный, почти несчастный. Наверное, услышав твое: «Ге», таким тоном сказанное, я бы, наверное, вернулась бы не то что из обморока, но и с того света. Только бы… не бросать. Я очень долго, хотела, чтобы ты назвал меня по имени, я просто очень хотела твой голос услышать и вот, услышала снова.
Первое, что в голову приходит, первое действие, как только глаза открываются — за живот ухватиться \сколько раз я это делала?\.
Второе, после того, как подаешь вполне явные признаки жизни:
— Я… в порядке. Нормально. Мы, вроде нормально.
Кажется локоть ободрала.
Миссис Дрейк была намного ниже Нейтана, блондинка с зелеными глазами \в темноте сложно, если честно понять, но Нейтан описывал свою жену\, туристическим рюкзаком и… кажется пистолетом в руках. Ге приподнимается, отряхивая одежду от бетонной пыли. Где-то виднеется воронка от снаряда, который на этот раз разорвался таки.
— Елена, скажи мне, какого черта ты здесь забыла? — у Дрейка руки сильные, он ее встряхивает, а она практически раздраженно их стряхивает. Передергивает плечами, на вид хрупкая совсем по сравнению с тем же Нейтаном.
— Да, вот стоит тут один передо мной. Его и забыла.
— Миссис Дрейк…
— А вот насчет «миссис» я бы не спешила, — у нее американский акцент явный, она говорит быстро и прерывисто, прожигая на муже дыру, смахивая челку со лба. — Я так и знала, что вляпаешься.
— А мы вам не мешаем?
— Нет, но спасибо, что спросили. 
Все еще звенит в ушах немного, но ты уже можешь ясно соображать, протянешь руки к Джуну, поднимешься с земли.   
— Где Мелоди?
— Дома с родителями. Я здесь с самого начала этой заварушки и с каждым днем все хуже. Так и наткнулась на этих ребят, — неопределенный взгляд куда-то в сторону тел… или того, что от них осталась. — Услышала твое имя, проследила и, пожалуйста, не зря.
— Откуда у тебя оружие?
— У меня свои способы.
Она, вообще-то военный корреспондент, они так и познакомились с Дрейком, когда его занесло в Ирак, а у нее был репортаж. Но только по таким разговорам можно подумать, что она как минимум контрабандист. И пистолет в руках доверия не внушает. Если бы Ге не знала о ней от самого Нейтана.
— В любом случае, вы же на корабль? Легко догадаться, других способов нет — аэропорт сегодня отправили на воздух. В прямом смысле. Мне удалось достать билеты.
— И куда?...
— Куда, милый? Домой, в Штаты. Форт Лодердейл к вашим услугам. Тот что рядом с Майами. А оттуда. Домой. Я сказала. Сейчас в порту черт знает, что происходит. Люди за любую возможность ухватятся, чтобы сбежать отсюда и неудивительно, обстреливают каждый час… За эти билеты, — достанет из внутреннего кармана куртки билет, покажет. — люди готовы продать родину. И информацию тоже. На войне, как обычно, умудряются спекулировать. Достать эти билеты. Проблема.
— Не думаю, что для американских военных здесь, в Колумбии, учитывая отношения стран будут…
— Да будь вы хоть Господом Богом, — прерывает бесцеремонно, чисто  по-журналистки. — Сейчас это не важно. У вас же есть карта?... — деловито.
Елена держит фонарик на весу, тычет пальцем в бомбоубежище прямиком под зданием администрации округа.
— Сюда вам нельзя. Я оттуда. Не вы одни такие умные. Это бомбоубежище занято «Черным орлом». Место для них удобное. Оккупировали правительственные войска и заперли там. Вход у бомбоубежищ, как правило, один, но проникнуть внутрь можно также через шахты вентелляционные. На чьей стороне перевес сложно сказать…
— Что ты… там делала, не говори мне что…— Нейтан не унимается.
— Я подумала, что нельзя терять случай и сделала пару кадров. Это эксклюзив, «Нью-Йорк Таймс» не пропустят такое. Не о том сейчас, — переведет палец с одного место на другое на карте. — Есть вариант вот этого, оно старое еще с 1967-ого, но в этом районе по крайней мере не было перестрелок. Максимум — бомбили. Но где сейчас не бомбили.
— И откуда ты все знаешь...
— Работа такая.
И правда, такое чувство, что бомбили уже везде, земли не оставляя совершенно. Страшно подумать, что с историческими памятниками сделали… нет, Ге не это страшно, не это.
— Так это… вы стреляли?
— Я мастер спорта по стрельбе. Издержки отца военного.
— Теперь понимаете, почему я военных терпеть не могу?  — Дрейк усмехнется, шепнет на ухо, прежде чем забрать у жены пистолет.
Приходиться ускоряться. Если не хочется снова попасть… если не хочется снова попасть под град. И разбить себе еще один локоть.

Слишком много людей для такого помещения, а все еще смотрят с таким подозрением и недоверием в глазах, смотрят непримиримо на вновь пришедших. Лишние рты на бутылки с питьевой водой и редкое продовольствие, которое здесь должно было быть. Они — те, кто займут и без того ограниченное пространство. Возможно в том убежище, под зданием администрации места было бы больше, но судьба играет против них и козырей у нее почему-то больше. А это убежище, сохранившееся, как говорит Елена еще с 60-х, когда тут тоже заварушка была и люди прятались. Оно и видно – потолок трясется, почему оно вообще не глубокое? А мы не в том положении, чтобы выбирать. В уши влетает испанский. Люди громко здесь не говорят, постоянно прислушиваются к тому, что снаружи творится. Картахена — огромный город, интересно, куда люди побежали в первую очередь. Кто-то спрятался по подвалам, кто-то в канализацию, лишь бы под землю, лишь бы подальше от громовых раскатов и огня шквального. Спрятаться. Переждать. 
«Те, кто не видел, как взрывается ФАБ-1500 или ОДАБ-500, могут быть очень неприятно удивлены. При взрыве образуется воронка более 20 метров в диаметре, а всем находящимся на расстоянии 150 метров от эпицентра взрыва обеспечена контузия с кровотечением из ушей и носа. А из-за сильных ультразвуковых колебаний может и печень разорваться. Не думаю, что нас устроит такая перспективка. Так что лучше перекантоваться где-то». Нет, серьезно, иногда военные знают о чем рассказать, чтобы снова потянуло вычистить и без того совершенно пустой желудок, в комок сжавшийся. Будет удивительно, если она не заработает язву, а антибиотики не та вещь, которую хотелось бы пить при беременности. При беременности даже жаропонижающие то не особенно разрешаются… Свободное место находится у стены. А сидеть на полу \тут таки просто не протолкнуться\ ей не привыкать. Девушка рядом большеглазая, кареглазая с длинными иссиня-черными волосами, кожа загорелая. Ребенок грудной на руках еще совсем.
Война жестока. И выбирает тех, кто может и умеет… выживать.
Зачем людям войны? Неужели мира мало?
Ненавижу. Войну.
Только времени нет, чтобы лечить боль от наших ран. А шрамы становятся одеялом. Это наша война. Это наша любовь.
Здесь взрывы слышатся лучше, чем должны, выстрелы раскатистые слышны чуть хуже, звучат дробно. Абстрагироваться бы, серьезно. Все это время, все это сумасшедшее время, когда единственной мыслью в голове было нигде не споткнуться и не выпустить его руки из своей, постоянно по сторонам смотреть и не забывать смотреть в небо. Небо… тоже пугающим может быть. Затылком к стене, складывая руки на животе, а потом оборачиваясь к нему. Хмуришься. Я знаю, Джун. Мы думаем об одном и том же. Это не самое надежное укрытие из тех, что могло быть. И в любой момент… не хочу я использовать здесь слово «конец».
Взглядом по лицу, серьезнеет, а потом улыбается \вроде бы легко\ краешками губ. Ссадина уже почти не болит.  За все это на поговорить времени не было попросту. Ей кажется, что у нее самой меж бровей складка пролегла, а губы всегда были сжаты в тонкую полоску. Не улыбнуться. А сейчас… пытается. Пытается улыбаться в этом мире, который «на ниточке», который еще немного и обрушится им на голову снарядами, чередой автоматной очереди и небом с запахом жженой земли. И крови. Земля пропахла кровью. 
— Так кто это сделал? И почему ты вообще позволил себя избить? Может подать на них в суд?
Я хочу, хочу сменить тему. Я вспоминаю о том, как сгорая от болезни в тесной камере с низкими потолками, тоже пыталась говорить о всякой всячине, но только «сейчас», в отличие от «тогда» я не собираюсь умирать.
— Починил обогреватель? И скажи мне, что не ходил расстегнутый. У нас не Колумбия, в конце концов. Не думаю, что настолько тепло было, — пальцами по волосам коротким, ладонью к щеке прикасаясь.
У меня на руках до безобразия сухая кожа, а на подушечках пальцах кое-где и вовсе потрескалась. У меня царапины на руках, у меня кожа бледнее некуда, наверняка с каким-нибудь сероватым оттенком. Освещение в убежище не очень, где-то поодаль слышится голос Елены возмущенный и спокойный Нейтана.
Джун, скажи мне, что ты ж и л  и без меня. Иначе одна только мысль о том, что ты этого не можешь приводит… в ужас. Когда тебя не было, я пыталась жить, жить, потому что ты бы этого хотел. Джун, ты должен б ы т ь. Мне было бы так легче. Скажи мне…
— Тяжело было, да? — голос глохнет, теряется немного, но не плачешь. — Но ты же глупостей не делал? Мне даже в глаза тебе стыдно было смотреть,  По многим причинам. Из-за того, что бросила, из-за того, что волновался, из-за того, что рисковал. Из-за того, что меня касался кто-то другой но… Мне так хотелось, чтобы ты был в порядке. Серьезно… Обои в детскую выбрал? — шмыгая носом почему-то, хотя слез нет, все давно высохли. — А как родители? Рассказал?... Я все еще думаю, что нужно дождаться УЗИ, а потом всем расскажем. И моим и твоим Ты же был в порядке? — неожиданно снова.
Я не хочу говорить тебе о том, что боюсь этого УЗИ и того, что там могут мне сказать. «Нам очень жаль…», «Это не удивительно, после того, что вы пережили…», «Сердце не бьется…», «Поврежден…», «Еще родите…». Иногда в своих беспокойных снах я лежала на кресле и слышала только голоса на разный манер и на разных языках говорящие об одном и том же. Я не хочу говорить тебе, чего я боюсь. Ты знаешь, что не высоты, ни крови, ни диких животных, быстрой езды. Я даже выстрела не испугаюсь, или по крайней мере не признаюсь. Я выдержу. Я потери не вынесу. Я не могу потерять… вас.
Я вот думаю, девочка это или мальчик. На свадьбе решили, что девочка. А мужчины, говорят, хотят сыновей. В какой-то книге читала. Ты не забывал ужинать? Ты же был в порядке? — снова тот же вопрос, которым все заканчивается.
Не обманывай себя, Ге.
Она все говорит, говорит и говорит, голос глушат периодические глухие хлопки, а потом зловещие раскаты. Ей нужно говорить, потому что все это время она по большей части молчала, казалось в одно время, что говорить и вовсе разучилась. Кое-где опадет штукатурка. Потряхивает легко, будто сидишь рядом с железной дорогой. Легонько так. Рассматривает белые \грязно-серые, если честно\ кеды. Душно здесь, помещение на такое количество человек не рассчитано.
— Хорошо-хорошо. Знаю, что тяжело. Знаю, что невыносимо было.  Знаю, что… не в порядке. Знаю, потому что я сама жила, умирая каждый день без тебя, а в итоге не смогла, желая найти отчаянно. Взывая к тебе отчаянно. И я нашла. Я смогла тебя найти. А еще… — возьмешь руку, рассмотришь. Костяшки разбиты. —… не люблю когда ты ранишься. Тем более из-за меня. Мне бы аптечку… — продолжая шмыгать носом пороется в рюкзаке, забывая о собственном разбитом локте и царапине на виске, прикрываемой волосами, на дне которого остался пластырь и влажная салфетка, которая уже совершенно не влажная. Обработать бы, но тут даже антисептика нет. Все ушло \и даже не хватило\ на собственные ноги пока по джунглям пробирались. Думали, что спасетесь. — Ты ведь знаешь… — головы не поднимая. —… что я бы вернулась. И к тому моменту ты должен был быть в порядке. И не думать… не думать о глупостях.
Я помню тот мост в 2011. Я помню тебя, сгорающего вместе со мной в Африке. Я не видела, что с тобой происходило д о м а и был ли этот дом. Домом. Но сейчас, мысленно прокручивая в памяти мутные секунды первой встречи, когда все казалось болезненно-несбыточным сном… Ты был таким же разбитым и сломанным, как и я.
Положишь голову на плечо, выдохнешь, прикрывая глаза.
Иногда полезно. Не думать. Вообще не думать.
— Мы же выберемся? Хочу домой. Безумно. Ничего больше не хочу.
А еще забыть хочу. И Варгаса, и человека в крови, и дуло пистолета около виска, и звуки непрекращающиеся взрывов, сирен, рев двигателей. Забыть бы… все. Только тебя не забуду. Только встречу с тобой.
Ты обещал забрать меня. Ты выполняешь свои обещания, я знаю. 
В голову что-то ударяет, замолкает, вертит головой: «Все нормально, бывает». По крайней мере больше не тошнит.
Есть еще хочется. И спать… несмотря ни на что… С тобой спится. Просто. Ты знаешь?

[float=right]http://funkyimg.com/i/2zNuh.gif[/float]Нейтан появится откуда-то из дальнего края, скажет хмуро, что с едой здесь проблемы давно не обновляли по-видимому, но воду привезли, а вода тоже на весь золота \хочется вспомнить Африку, точнее нет… не хочется вспоминать\.
Встрепенется соседка рядом сидящая, а потом сядет снова. Народ шумит на непонятном тебе языке, толпится, расхватывает эту воду. Ге в толпу идти не хочет, голова побаливает.  Девушка посматривает на толпу все с тем же немым отчаяньем. Ге поднимет голову с плеча р о д н о г о.
— Нейтан, спроси у нее, она одна здесь?
Дрейк переводит, переводит удивительно бегло \иногда английский не спасает, Ге\.
— Одна. Растерялись с мужем пока бежали сюда. У нее еще сын с ним был.
А выглядит такой молоденькой. Впрочем, это в Корее раньше тридцати замуж не выходят, предпочитая всему этому карьеру, достойную зарплату. А дети…
Война не только убивает. Она разделяет. И не понятно — что страшнее.
— Я могу побыть с ребенком пока. Можешь сказать…
Не понять. Какая бы на то ни была причина, я не могу понять, что толкает людей на убийство. И я не хочу этого понимать. Не нужно особенных поводов, чтобы протянуть руку незнакомому человеку. Не нужно особых причин, чтобы кого-то спасти. Чтобы спасти кого-то не нужна причина. Только это делает нас людьми.
Он не дослушивает, говорит что-то, та колеблется, а потом, на последней фразе вдруг кивает, очень аккуратно протягивает сопящий сверток ей в руки. Ге думала, что дети чуть тяжелее. А нет, совсем не тяжело. Одеяло сборится в руках. Расправишь складки кружевные, удивительно белые \наверное новое одеяло\. Дети… не важно какой они национальности — прелестны.
«Дети — это очень мило».
Дети — слишком невинные создания. Самые невинные здесь, пожалуй.
— А что ты ей сказал?
— Что ты тоже беременна. И больше ничего и не нужно было. Ее Адора зовут.
— Это девочка? А перевод?
— Любовь.
— Любовь… Если бы приехала к нам можно было бы назвать… Саран.
На самом деле приятно ощущать этот вес на руках, стараясь, чтобы руки при этом не дрожали. Девочка зевнет во сне, совершенно очаровательно. Детские сны совершенно безмятежны, даже в таком месте как это. Главное — не разбудить бы. Не разбудить бы только. На какое-то время забываешь дышать, совершенно загипнотизированная. У девочки уже удивительно длинные реснички, которые трепещут едва-едва. Кряхтит. Совершенно очаровательно, очаровательно настолько, что на какой-то момент забываешь и о чертовом  Варгасе  \его лицо еще долго будет в кошмарах сниться, серьезно\ и что где-то над головой все еще продолжают  взрываться снаряды, лететь осколки. Что снаружи все еще выстрелы, гул техники и самолетов. Покачиваешься, похлопывая, медленно-медленно, кажется нежно до невозможности.
— Я кажется влюбилась… — улыбнешься, улыбнешься совершенно искренне, а не болезненно-вымученно. —… зачем же люди… Воюют, мм? — шепотом,  будто спрашивая у этого несмышленыша, а на самом деле будто у всего мира сразу. —  Когда в мире есть такое чудо… Зачем нам война? Оно того стоит?
А в ответ получишь неожиданный грохот, песок вместе со штукатуркой снова осыпется на голову, чисто машинально крепче прижмешь к груди. На улице, наверное, глубокая ночь. Что-то прогремит еще ближе. Что-то происходит. Вот и ответ. Ответ в людях, которые руководят всем этим.
Вспоминая свой опыт общения с древними пещерами, все слишком похоже на…
[float=left]http://funkyimg.com/i/2zNuj.gif[/float]— Мне, кажется, нас сейчас завалит, — коротко, по какой-то инерции, поднимается на ноги, снова хмурится. Ребенок завозился. Лихорадочно обводит глазами толпу народа испуганную. — Что-то такое было, когда мы были в Перу я… Нет, это очевидно, — в душе что-то срывается, разбивается снова, но одной рукой нашариваешь в темноте \свет в убежище отключился сразу же, как только начало трясти\ его руку, сжимаешь. Паника охватывает всех, а это самое плохое, а это всегда самое страшное. И снова кричат.
Может быть, тебе снился сон именно об этом? В твоем кошмаре было темно. Была паника, точно знаешь, что была.
Это даже не твой ребенок, а ты прижимаешь его к себе так, будто от этого зависит жизнь твоя собственная, будто это может спасти если что. Кто-то выругается на испанском, послышится английский. Не разобрать. Кто-то в темноте тронет за руку.
Мама девочки. Протянешь почти на ощупь.
«Спасибо» на всех языках можно понять.
Я говорила, что спасибо слово узкое и его всегда недостаточно. Но не в этом случае. В этом случае его мне хватило совершенно полностью.
Затрясет сильнее, что-то \или кто-то\ на землю упадет, ты и сама покачнешься, кто-то в довершение всего в спину толкнет, люди пробиваются к выходу. Ходить по головам… тоже девиз войны? Равновесие почти что потеряешь, но Джун ухватит под локоть до того, как упадешь вперед. А на живот тебе падать никак нельзя.
Мир… рушится на глазах, Джун.
Я уже ничего не понимаю, я просто знаю, что нужно выбираться отсюда, а там снаружи продолжается ад. А если останемся здесь… окажемся погребены под землей и никто не придет спасать, если мы здесь будем вдвоем. Тяжело.
Еще немного и все развалится, еще немного и рассыплется. Никогда предчувствия не обманывали.
Так темно, мне кажется я слепну.
Кричат. Слишком громко. Не-хо-ро-шо.
Даже если руку отпущу…
Нет, не дай отпустить. Не теперь.
Не… отпускай моей руки. Никогда.

+1

7

Прости. 
Он подхватить успеет, подхватить душей испепеляющий огонь, ощущение как сердце болезненно сжалось, а достаточно лишь взгляда. Достаточно посмотреть ей в глаза, чтобы возненавидеть весь мир, возненавидеть войну за э т о. За тихое пожалуйста, за каждое падение, за каждый удар о землю, отдающийся болью. Я знаю, что больно. 
– Прости, – приглушённый шёпот дрожащими губами. Веки опущены лишь на мгновение, разрывы где-то в затылке, разрывы где-то, лишь бы не здесь. Медленно выдыхает, осматривается по сторонам, а в сером дыме рассмотреть хотя бы что-то непросто. А ты знаешь, городские бои самые сложные и это одна из причин — н и ч е г о не видно. Ты слепой будто и выжить надо, надо, надо, иных вариантов просто нет.   
– Договорились, дома тоже неплохо на самом деле, – другой рукой придерживает, тянет на себя, а взгляд невольно падает вниз, а взгляд на ладони, придерживающей живот. Я знаю, ты сделала всё, что было в твоих силах, ты сделала очень много, ты спасла нас, Гё. Он не чувствует, не замечает, опасливо смотря по сторонам, и, если бы не голос родной, если бы не паника почти, такая естественная здесь и сейчас. Не заметил бы.   
– Всего-то царапина, – кидает машинально, и уже по шустро выработанной привычке, придерживает за руки, за плечи, отводит за спину. Ответственность за т р о и х. Внимательность предельная, глаза чистые, не замутнённые эмоциями, разъедающими всё это время. Не до этого теперь, теперь ты на войне самой настоящей и должен держаться как боец, а не один из тех, кто наводит панику. Ты должен держаться ради них и для них. Ты должен.  
– Вы в порядке? Рановато на тот свет отправляться, – Чихун кинет недовольный взгляд в сторону, нахмурится как-то забавно, поправляя каску, которая постоянно съезжает на глаза. Джуну достаточно услышать голос друга, чтобы расправить плечи немного и чуть уверенней шагнуть вперёд. Спасибо что ты здесь, Хун. Тот шагает позади, потому что настойчивый капитан вперёд никого, никогда не выпускает, считая это своей обязанностью всегда. И сейчас, даже сейчас, друг отчего-то улыбается, наблюдая за ними сзади.   
– Джун, если понадобится кому-то пулю всадить, ты только скажи, у меня пистолет заряжен,– посматривает на американских военных косо и с каким-то подозрением. А ты всё пропускаешь мимо, раскидывая пристально-напряжённый взгляд по тёмным углам и поворотам, прислушиваешься не к тому гулу позади, а к тому, что бесшумно поджидает на следующем перекрёстке. На каких-то улицах своё догорают уличные фонари, где-то спутанные провода тянутся к земле, где-то небольшая компания парней в чёрном прошмыгнёт, а у кого-то в руке сверкнёт железная труба. Потому что война, потому что люди приобретают облик существ, звереют, зная, что наказания не последует. Подхватываешь, удерживаешь, ведь падать ей нельзя, особенно на живот, н е л ь з я. Осматриваешь каждый раз, когда спотыкается, когда запинается, а взгляд задаёт безмолвно один и тот же вопрос ты в порядке? 
Руку протягиваешь в сторону, Чихун точно знает и послушно выполняет — знак стоп, группа военных пойдёт дальше, игнорируя. Вынимаешь свой пистолет за долю секунды, прицелиться не успеваешь — стреляешь сразу под ноги и выстрел растворяется в очередном, гулком разрыве где-то за домами.   
– Ты идиот?! – Роджерс отпрянет назад, размахивая руками и выпуская наружу свой гнев, едва контролируемый, однако вы оба в одинаковых положениях. Ты тоже в ярости, ты не любишь особо командную работу с этими ребятами. Только если что-то вынуждает.  
– Во-первых, ты не будешь рад встречи с группой наркоманов с поехавшей крышей, а во-вторых . . . смотри под ноги, – ровным, холодным тоном, а друг осторожно опускает руку, в которой крепко держишь пистолет, всё ещё нацеленный в лоб американца. Он знает наверняка, что лёгкий порыв ветра снесёт прочную стену и курок щёлкнет, слишком просто. Слишком просто совершить ещё одну ошибку, Джун.   
– Джун, не надо . . . Джун! 
Ты подрываешься и реагируешь мгновенно, ловишь её на автомате, зная и понимая лишь то, что она должна выбраться отсюда живой и невредимой. В руках держишь крепко, прижимая к себе невольно, потому что порой так надо, так необходимо почувствовать — рядом, здесь, всё ещё твоя Хегё, всё ещё твоя жена и подруга. И ты в ответе за две жизни. Едва заметно, мельком улыбнёшься ей. Всё ещё не так плохо.   
– Даже во время войны цветут и пахнут цветы, – Чихун качает головой, ловко переступая проволоку, как нечто обычное, что переступаешь изо дня в день, руки за спиной складывает. А потом расхаживает рядом, пока Джун теряется где-то в любимых глазах, высматривает опасности поблизости. Для этого и нужны друзья, правда ведь? 

Если с тобой что-нибудь случится . . . 
Многое потеряет смысл.
Поверь мне, милая, я тоже хочу увидеть рассвет, я тоже хочу вернуться домой, хочу взять на руки своего Малыша. Поверь, я сделаю всё возможное и невозможное, кажется, что бы так и было.   
– Гё . . . – не страшно что посреди улицы, не страшно н и ч е г о. Ты смотришь на неё пристально, хмуришься и мрачнеешь вновь, а боль в твоих глазах уже нескрываемая, порой слишком яркая, вспыхивает посреди полутьмы этой зловещей ночи. Ты пойми её, Джун, пойми и успокой. Ты должен. Ты должен и за свою жизнь нести ответственность. Иначе, что ей делать? Выстрел прогремит где-то в кирпичных стенах, на себя потянешь, сильно запястье сжимая. Обнимаешь крепко, ещё крепче, наклоняясь и лицо пряча в плече и спутанных волосах, немного пыльных, немного порохом пропахших. 
– Этого не случится, я не могу оставить тебя. Я останусь с тобой, слышишь? Доверься мне сейчас, Гё, всё будет хорошо, – отстранившись, сильно плечи сожмёшь, заставляя посмотреть в глаза, когда прольётся полоса жёлтого, мутного света. 
– Ещё немного . . . – только не ложь во благо, нет, не успокаивай так, ты не знаешь, как твоё немного растянется, затянется, и покажется что надежда бесповоротно погасла. – Ты тоже должна справиться, ты должна держаться, хорошо? Помоги мне этим, и просто . . . не отпускай, – взглядом умоляешь снова и снова довериться. 

Моя рука протянута лишь для тебя. 
Мои силы направлены лишь на твоё спасение. 
Моя спина прикроет только тебя.

Война жестокая, ты знаешь. Война вынуждает каждого глушить человечность в определённой мере. Если ты не стреляешь, даже если ты спасаешь, тебе придётся выбирать кого оставить в живых, кого добить, и кто-то верно подметил, это проявление милосердия. Война вынуждает следовать простым принципам и способам выживания. Ты цел, здоров и невредим почти, значит продолжай бороться, а этого несчастного оставь в покое. И ты знаешь, Джун, смотришь на всё со стороны, впервые, пожалуй, не являясь частью боя. Впервые являясь жертвой, которая будет выживать несмотря ни на что по одной причине. Она, Хегё и есть причина. Война делает людей обезумевшими, отрезает порой от разумной деятельности, от человеческого прогресса. Война. Сегодня ты её ненавидишь всем своим существом. Война приглушает не только тех, кто стреляет, но и тех, кто бежит от верной смерти, от града пуль. 
Ты смотришь на человека, силы которого на исходе, их хватает лишь на то, чтобы руку оторвать от раздробленного бетона. Ты смотришь совершенно спокойно, может показаться, бесчувственно, совершенно неосознанно обхватываешь её своими руками. Ты не должна видеть это, нет, только не ты, Гё. Не смотри. Не оборачивайся. Яркими вспышками воспоминания, яркими вспышками поражения и сослуживцы с разодранными животами, с разодранной грудью в которой сердце добивало вялый ритм, добивало в последний раз. И с каждой секундой тише, тише, ещё тише. А потом ты прислушивался, не желая верить, ты глотку раздирал, желая получить ответ. Война жестокая, ты знаешь. Кто-то опустит ладонь на плечо, вздрогнешь, очнёшься, кидая потерянный взгляд на Чихуна.   
– Я знаю, о чём ты подумал. Нужно идти, Джун. 
Крепче обхватишь, словно сама жизнь в твоих объятьях, а на самом деле, так и есть. Она как сама жизнь, в её глазах можно всегда рассмотреть звёзды, даже сейчас, когда мелькают огненные всполохи в чёрных небесах, когда уставшая и измученная до крайности. Она всегда будет причиной жить и выживать. И тебе придётся равнодушно перевести взгляд, бережно взять за плечи и подтолкнуть вперёд. Тебе придётся в с ё оставить позади. Способы выживания тоже жестоки, ты знаешь. Нужно идти. Дальше. Не останавливаясь. Нужно идти.   

– Гё . . . – сорвёшься, а взгляд зацепиться за её отдаляющуюся спину. Всё дело в том, что отпускать её нельзя, нельзя, нельзя выпускать из своих рук, нельзя отводить взгляд, потому что ловушки расставлены повсюду. Потому что, предчувствие прорезалось снова, отвратительное, мерзкое, будто кто-то идёт по твоим следам, по твоим шагам точь-в-точь. Осматриваешься обеспокоенно, пытаясь высмотреть, Чихун настораживается, вынимая свой пистолет неспешно. К чёрту всё, Гё, надо было идти с тобой. Надо было не отпускать её. Надо было многое. А теперь в очередной раз поздно, в очередной раз опасно, в очередной раз больно. 

Ты дёргаешься мгновенно, не вникая в произошедшее всего лишь за несколько минут, выставляешь руки, крепко сжимая рукоятку заряженного оружия.   
– Джун . . . спокойно . . . не вздумай стрелять, у того парня слева тоже пистолет, – ты пытаешься слышать, ты пытаешься слушать и прислушиваться, ты пытаешься скинуть плотную пелену со здравого рассудка. Чихун сильно хмурится, стоит рядом и тоже на прицеле держит, но понимает, что бесполезно. Вас двое, опытных и сильных, но вы снова ничего сделать не можете. Тебя это выводит до последней капли терпения, до красных глаз и лёгкой тряски. Снова взбешён, снова задыхаешься, закипаешь в пожирающем и уничтожающем гневе, а ведь скоро от тебя останется один только п е п е л. Сгоришь. Однако никто не в состоянии понять тебя, понять, что творится внутри, когда к её виску подставляют дуло пистолета. Кода в оковах опасности твоя любимая женщина и твоё чудо, которое ещё не увидело света. Ты готов сделать всё чтобы увидело, чтобы узнало мир с какой-то иной стороны, если в нём она осталась, эта прекрасная, удивительная сторона. Осталась ли? Ты сомневаешься прямо сейчас, сомневаешься, что на этой планете существует ж и з н ь. Теряешь контроль медленно, но верно, поддаёшься безрассудству, мысленно выстраивая очередной план. Мысленно спасая в очередной раз, а внутри выворачивает, выкручивает в тугой узел, ты внешне уже не в себе. Нет, Гё, ты не можешь закрыть глаза. Нет. Я просил тебя помочь мне. Я просил держаться! Готов выстрелить, не успеваешь, выстрел где-то в стороне. Замираешь на секунду, оцепенение полное, на секунду. Не она. Не её кровь. Другое тело на земле, над вязкой, тёмно-алой кровавой лужей. Вы реагируете машинально, как обычно, как привыкли, открывая огонь. Тот парень с пистолетом нацелится, Хун оттолкнёт, выпустит пулю в живот. Прости, Гё, ты и это видеть не должна. Прости. Американцы подбегут, своими пулями помогут, вероятно забывая о нудной работе — писать отчёты. Однако вы и без них почти справились, вы отстреливались как могли и не позволили сделаться жертвами, жестоко расстреливая. А всё было довольно просто. Не стоит угрожать женщине на глазах её мужа. Не стоит угрожать на глазах её Джуна. 

А потом пистолет откинешь в сторону как нечто омерзительное и грязное, сорвёшься, падая перед ней на колени. Падать на твёрдую землю не больно, больно видеть тебя с закрытыми глазами. Больно даже мысль допустить что . . . Больно. Руки сильно трясутся, губа дрожат, слова вымолвить не можешь, только звуки рвущиеся из сдавленной груди. Лицо, испачканное пылью, почерневшее влажной, солёной плёнкой покроется. Что с тобой, Джун?   
– Гё! Милая . . . – поднимешь, укладывая на колени, возьмёшь в руки её лицо, говорящее об усталости от в с е г о.  – Гё! Ты слышишь меня? Открой глаза! Сон Хегё! Гё! Посмотри на меня! Посмотри . . . на меня, пожалуйста . . . – отчаянно. Иначе ты не можешь, только голосовые связки разодрать в кровь, только бы дозваться. Ты слишком испугался, быть может, зря, но слишком. Ты вдруг подумал, что всё потеряет смысл, если с ней что-нибудь случится. Нет, нет, нет, этого быть не может, нет.  – Прошу тебя, – шмыгнёшь носом, наклоняясь к лицу ещё ближе, а сердце продолжает звать, продолжает биться дикой птицей в клетке.   
– Гё . . . – судорожно выдыхаешь, накрывая руку на животе, сжимаешь крепко.  – Вы в порядке? Всё хорошо? Я же просил, не отпускай меня. Никогда не отпускай меня. Держись за меня крепче, Гё, я прошу тебя . . . пожалуйста.
 
Никогда не отпускай меня. 
Будь то рука или вся жизнь. Никогда.
 

Чихун складывает руки на груди, наблюдая за женатой парой с каким-то неподдельным, искренним интересом. Расхаживает вокруг, осматривается будто охраняет, и даже не будто, он действительно всегда насторожен, всегда готов прикрыть или сообщить что опасность рядом. Прислушивается к разговору, хотя эта парочка говорила довольно слышно, громко, Джун тоже ухватывает какие-то важные фразы из диалога, эмоционального, пожалуй. Помогает Гё подняться, подходит ближе, сосредотачиваясь снова.   
– Я думал это вы отчаянные, оказалось бывает и хуже. У нас есть билеты на корабль. И нас терпеть не могут, ты знал? Да-да, эта штука в руках женщины очень опасна, – тычет пальцем в пистолет, качает головой, вырывается вперёд, тормозит резко.   
– Простите, я забылся. Вас пропускать вперёд, капитан?   
Джун поднимает взгляд какой-то уставший слишком, вымотанный, покрасневший и воспалённый. Всё довольно очевидно и Хун добродушно улыбается. 
– Останьтесь за моей спиной, я буду вас защищать. Вас троих. Всё я знаю,– кинет косой взгляд на американцев, на женщину, из рук которой, благо, забрали пистолет. Вырвется вперёд, прокладывая за собой путь, кажется, безопасный. Джун придерживает Гё за плечи, и это ощущение что отпускать нельзя, выйти вперёд нельзя, нужно держать крепко и до самого конца.   
 
 
Ни за что не отпущу тебя. 

Ненадолго успокаивается, чрезмерное волнение оседает постепенно, глаза бегают по углам и стенам, выискивая свободное место. Всё ещё держит за плечи, пробирается, пробивается, извиняясь короткими кивками и чуть виноватым взглядом. Хотя, стоит ли извиняться, Джун? Здесь тоже выживают, немного иначе, но выживают. Для тебя даже эта обстановка привычной и обычной оказалась, даже эта, где воздух спёртый, множество испуганных глаз и почерневших от пороха и дыма, лиц. Множество проблесков, тихих слёз и удивительного мужества. Ты один из них сегодня, один из них. Продолжает протискиваться к тому свободному месту, чуть надавливает на плечи, проводит рукой едва касаясь стены. Холодная и влажная, пропахшая сыростью. Скидывает чёрную куртку, опускает на её спину, и убеждаясь, что всё в порядке пока что, выпрямляется. Ловит взгляд Чихуна, тот тычет пальцем в спину Роджерса, гримасничает, пинок под зад даёт, шутливый конечно же. По губам улавливает, читает останься с ней, я скоро вернусь. Выдыхает, опускаясь рядом, совсем рядом, потому что места катастрофически не хватает, потому что детей здесь немало. Теперь, проваливаясь в спокойствие на некоторое время, восстанавливая силы и потерянный рассудок, осматривает помещение, понимая, что ненадёжное. Понимая, что и отсюда в один момент придётся б е ж а т ь. А потом бежать не оглядываясь, потому что за крепким на вид, но хрупкими в действительности стенами, стреляют и бомбят. Автоматная очередь проносится, показалось, очень близко, хмурится ещё больше, не пытаясь даже скрыть своих мыслей и чувств, снова разъедающих медленно. Только слышит голос, поворачивает голову в её сторону и это предел, предел того, что может сделать, ответить. Прости, я о многом не могу рассказать тебе. Прости. Смотрит очень серьёзно, на слово 'суд' почему-то криво усмехается, а потом веки опускаются невольно. Когда прикосновения родные, когда пальцы в волосах и на щеке — тепло. Прости, но лучше тебе знать какими были те дни без тебя. Забудь, Гё. 
 
Прости, но я не жил, без тебя не могу. 
Прости, но я не расскажу тебе как это было.   
Я глупостей наделал.

 
– Гё . . . – хотел возразить, хотел прервать, руку перехватывая и сжимая в своих ладонях. Не может, слушает дальше, пропадает в любимом голосе, который всегда успокаивает, даже сейчас. Ты же был в порядке? Нет, прости. То самое, первое узи, вспоминает стикер на холодильнике, вспоминает с каким энтузиазмом записывал дату и улыбался искренне-счастливо. Смотрит на живот, спрятанный под одеждой, но всё равно плоский. Смотрит продолжая молчать и слушать. Малыш, тебе тоже нравится слушать маму? Она прекрасная у нас, правда? Ему тоже бывало страшно, очень боязно лишь от одной мысли о потере. Он думал, думал не один раз, думал, когда избивал то существо, не человека, нет. Задавался вопросом всё ли будет в порядке с нашим ребёнком? Я знаю, Гё, страшно. Ты не скажешь, я сам пойму потому что тоже боюсь. Я хочу увидеть наше чудо, Гё.
– Что за глупости . . . девочка . . . будет красивая девочка, на тебя похожая. Я буду гордиться своей дочерью . . . – пропадаешь, голос сиплый оседает всё ниже, всё тише. На остальное не отвечаешь, п р о п а д а я. Её голос снова захватывает, мягко окутывает, почти усыпляет. Мне так нравится тебя слушать, слушать, слушать бесконечно. Я чувствую, что ты рядом, когда слышу, Гё. Говори пока можешь, я хочу тебя слышать.
– Кто бы говорил . . . наш малыш должен чувствовать себя хорошо, – перехватывает руку, вырывает пластырь и салфетки, потому что так надо, Гё. Он считает неизменно, что переживёт, потому что не впервые, потому что царапины незначительные. Он так считает, потому что ничего не чувствует, одно только ощущение, большое и сильное, подталкивает. Она должна быть в порядке, потому что ребёнок . . . ребёнок. Протирает локоть, осторожно клеит пластырь, а потом выпускает из сильной хватки.   
– Не из-за тебя. Я тоже не хочу, чтобы ты винила себя. Виноватых нет, Гё. Думаешь, Малыш не чувствует, когда тебе плохо? Позаботься о себе в первую очередь. Тогда я справлюсь, буду в порядке и не буду думать о глупостях, – смотрит в глаза снова серьёзно, слишком серьёзно, даже сурово. А иначе не выйдет объяснить важные вещи. Пойми же меня, Гё, это важно. Отвернётся, снова возьмёт руку в свою, начнёт прислушиваться к взрывам и стрельбе за стенами, пытаясь хотя бы что-то связать в одну здравую мысль.   
– Обязательно. Мы вернёмся домой, как ты и сказала, никуда не будем выезжать несколько месяцев. Мы будем . . . – пересиливает себя, возникший в горле ком, проглатывает с усилием. Почему говорить трудно стало? Только не это, нет. – мы будем наблюдать как растёт наше маленькое чудо, из рыбки в крохотного человечка. Нам есть чем заняться дома, поэтому . . . мы вернёмся, любимая, обещаю.

 
Забудь обо всём хотя бы на мгновение. 
Потому что моё плечо лишь для тебя. 
Для твоего спокойного сна.

 
Пока Гё говорит с Нейтаном, высматривает Чихуна в неразборчивой картине из толпы, не находит, возвращается взглядом и вниманием, а у неё на руках маленький, прелестный свёрток с кружевными складками. Знаешь, Гё, ради этого стоило бороться. Ради этого стоит бороться. Чтобы увидеть в твоих руках н а ш е г о ребёнка. На самом деле, Джун, ты вдруг стал человеком, самым настоящим. Над твоей головой раскинулось безоблачное небо и души коснулись тёплые лучи солнца. Эта иллюзия хрупкая, но приятная, зачаровывает. Ты готов поверить в неё, ты готов раствориться в возникшей нежности. Уголки губ потянутся в ласковой улыбке, а взгляд станет совсем мягким, излучающим добродушие. Я сам участник войны, и сам же до сих пор не знаю, Гё, зачем люди воюют. Зачем людям война. Боюсь, ответа просто нет. Саран. Саран. Вздрагивает. Так похоже на . . . Сара? То, что тянется из детства. Однако Саран её голосом, родным и любимым голосом, оседает в сердце, в самой глубине, навечно. Саран. Трогает невозможно, до слёз, которые сдерживает по многим причинам. 

Под грохотом войны, под свистом пуль, под салютом разорвавшихся бомб, под фонтаном крови невинных, в крайнем беспорядке и крайней опасности, ты, моя Гё, качаешь на своих руках ребёнка. Я забыл обо всём и подумал лишь об одном. Ты станешь прекрасной матерью. Ты станешь лучшей матерью. Ты уже оберегаешь наше ч у д о. Ты уже прекрасная мать. Кажется, я тоже влюбился, влюбился снова. Влюбился в тебя, в любящую маму нашей прекрасной . . . девочки? 
И я подумал вдруг снова, достоин ли? Мои руки далеко не чистые, Гё. А ты тот человек, который готов оставаться им всегда, ты человек, готовый кому-то помочь, даже сейчас. Ты та, кто под шум войны покачиваешь чужого ребёнка на руках.   

– Кажется, у вас любовь . . . эй, как же я, – ты будто проснулся, Джун. Опускает голову ей на плечо, пытается примоститься, превращаясь в ревнивого ребёнка. Ты пошутил, кажется.  
– Воюют не люди, воюют даже не звери, это нечто . . . существа, которые явно созданы не для жизни на земле. Потому что человеку достаточно посмотреть на такое чудо, чтобы опустить оружие и сдаться, – сила мыслей бывает мощная, затапливает, и он исчезает снова ненадолго, засматриваясь на крохотное, безмятежное личико, на свёрток, тихо посапывающий.   
– Гё, давай . . . – что-то происходит, по стенам трещины, стены как-то мучительно скрипят, будто умоляют людей выйти отсюда и побыстрее. Потому что они не продержатся дольше, даже на секунду, даже на пол секунды, рухнут в своё время. И ты, как и она, понимаешь что . . .  
 
Давай назовём нашу девочку — Саран.   

– Джун! – знакомый голос из толпы, прорывается сквозь нарастающую панику и одинокая, тонкая полоса света от фонарика. Чихун кидает рюкзак ему в руки, а потом растворяется в л ю д я х, но умудряется даже подшутить мол 'вы наступили мне на ногу, дамочка'. Знаю, друг, ты тоже спасаешься как можешь, ты шутишь чаще и это способ. Иначе что ещё остаётся? Рука в руке снова, рюкзак закидывает на спину, пытаясь собраться. Собраться за несколько секунд. Смотрит на ребёнка, а это приводит в некоторое замешательство. Я рассмотрел Гё, как ты прижимаешь этот свёрток. Я видел всё. Только у нас своя история. Своя любовь.   
–Гё! – голос снова прорывается отчаянно, когда едва успевает подхватить. Внутренний голос панически твердит, доказывает, что нужно выбираться, но он и без того знает. Он знает. Оборачивается резко, щурится, пытаясь рассмотреть хотя бы что-то в дрожащей темноте. Против течения тоже непросто, но слишком опасно, слишком глупо надеяться выплыть с толпой. Раздавят. В этом разгроме каждый будет спасаться своим способом.   
– Я прошу тебя, не отпускай мою руку! – кидает за спину, кидает очень громко и с мольбой, как если бы умолял на коленях. Бежит в другую сторону совершенно, и кажется, за ними следует стремительный обвал. Глина с песком оседает на губах, в горле, неприятно саднит и першит. Рука тянется к пистолету и всё равно, если придётся стрелять, потому что стреляют повсюду. Там была дверь, а единственный выход заваливают куски бетона, заваливают хороня заживо. Крики истошные, страшные, невыносимые. И сквозь человеческий крик снова в ы с т р е л. Там была дверь, которую чудом высмотрел в полумраке. Хватается за ручку — заперто. Обстреливает периметр, последний выстрел по замочной скважине — выбивает ногой. Тянет её на себя, всего лишь секунда и позади рушится потолок, опадает огромными кусками, заваливая когда-то у б е ж и щ е. Дальше по широкому коридору и ступеньки, тусклые лампы мгновенно угасают, по стенам и потолкам продолжают плестись трещины, извиваются, становясь всё глубже. Всё опаснее. Ты можешь только бежать, бежать вперёд и крепко держать её за руку. Это всё, что ты можешь ради жизни. Громкий, оглушающий взрыв, вас относит, выбрасывает словно мощной волной на берег. Ударяется об асфальт. Не страшно, не страшно, Гё. Спина заноет, ощущение точно кожу разодрал, внутренности разодрал б о л ь н о. Но руки крепко прижимают её к груди, крепко обхватывают, удерживают. Машинально и крепко. Выдох судорожный, глаза закрыты, но кривится заметно, дёргая плечом. Мне нужно только понять, только почувствовать, что смогу подняться.   
– Успели . . . господи, успели . . . – зашепчет, утыкаясь носом в её грубоватые волосы, пахнущие войной ещё больше, с каждым разом, больше, ощутимее.   
– Джун! Джун! Гё! Вы где . . . ооо! Ребята! – Чихун без задней мысли выкрикивает, потерянно выискивает и подбегает наконец, осматривая их с каким-то ужасом в глазах. Протягивает руки, помогает ей подняться, осматривает внимательно.   
– Всё хорошо? Ранена?   
– Живот . . . – нога согнётся в колене, глаз открыть не может, боль пульсирует по всему телу, а это слово само по себе вырывается, хриплое и сдавленное. Мгновенно понимает, руку останавливает в сантиметре от её живота, отдёргивает и смотрит недовольно.   
– Джун! Я думал, ты ревнивый. Как живот? Не болит? Ты не падала на . . . живот? Это ты хотел спросить? – кивает едва заметно, а Хун срывается, падает рядом за руку хватая.   
–Только не говори, что подняться не можешь. Давай, давай же, пульс в норме . . . тебе ещё семью кормить, дурак! Вставай! – тянет за обе руки, Джун стоит на ногах не очень уверенно, пошатывается, голова кругом убегает куда-то, как и весь тёмный мир с проблесками войны.   
– Я в порядке, в порядке говорю . . .  – отпихивает ощутимо, выпрямляет спину.  – спина болит, не берите в голову, нужно убираться отсюда. Как ты додумался сюда прибежать?   
– Я тебе тыкал на эту дверь несколько раз, не знаю, заметил ли. Дверь точно заметил. Остальных мы видимо, потеряли. Не пропадут, американский спецназ хорош в таких вещах. Теперь нас трое.   
– Четверо, – почти перебивает, смотрит на Гё и улыбается вымученно, но от самого сердца, которое всё ещё бьётся, всё ещё гулко и с желанием жить

Переберутся из опасной точки в более спокойную, где автоматные очереди и взрывы немного приглушены, где эхо бродит, предвещая разруху и здесь. Улицу освещают два фонаря тусклым светом, около брошенного ещё с вечера, кафе. Снаружи железные столики и стулья, Чихун первый усядется, развалится, вытягивая ноги. Джун не изменит себе никогда, посадит Гё, надавливая на плечи настойчиво и ощутимо.   
– Сколько у нас времени?   
– Минут двадцать и сюда переберутся, воон то здание, видишь? Вероятно, с него начнут, вспомни тактику боя в городе.   
Смотрит на здание похожее на заброшенное с каким-то равнодушием, вынимает из рюкзака бутылку с водой и шоколадные батончики с орехами, говорят, необходимость в экстренном чемоданчике, потому что питательные.   
– Знаю, сладкое не очень хорошо, а что делать? Нам нужно ещё пройтись, а тебе нужны ещё силы. Только ешь медленно . . .
 
– Чтобы назад не полезло, – как-то легко перебивает Хун, смотря задумчиво в одну точку. Постукивает пальцами по железной поверхности, постукивает ногой, но вскоре ловит очень недовольный взгляд Джуна, говорящий прямо раздражаешь.   
– Там есть ещё . . . да, вот это. 
Следом достаёт набор аптечки, мысленно благодаря друга за предусмотрительность, но виду не подаёт конечно же. Становится прямо над ней, смахивает волосы с виска, осторожно промокает ватой с антисептиком царапину. Проводит пальцем по пластырю, чтобы плотнее и надёжнее приклеился. За руку берёт, поднимает, то же самое делает, сняв старый, потрёпанный уже пластырь с локтя. 
– Ещё десять минут . . .   
– Заткнись, а.  
– Можем пойти прямо сейчас, не проблема . . . мне только Гё жалко. Ладно, молчу. 
Чихун был прав, примерно через двадцать минут разрывы гранат послышались совсем рядом, совсем близко, и это знак что пора уходить. Это первая весточка о том, что на месте уличного кафе будет раздробленный бетон и поваленные здания. Джун крепко возьмёт Гё за руку, снова, поведёт за собой вдруг уверенным и решительным шагом. Хун развернёт карту, прикидывая сколько идти до конечной точки, и взрывы, грохот войны, падающие с неба бомбы становятся чем-то обычным и привычным совершенно. Позади. Всё позади. 

А по улицам встречаются догорающие своё, фонари, догорающие своё, окна домов. По небу вновь и вновь разливается красное пламя, разбрасываются снопы искр, гудят самолёты, сбрасывающие своё тяжёлое снаряжение чётко по времени. А по улицам разбросаны цветы около цветочного магазинчика. Умирающие, засыхающие цветы, когда-то впитавшие тёплые, приветливые лучи солнца. Теперь мёртвые. И ты почему-то смотришь на этот красный цветок, смотришь как увядает, отмахиваешься, крепче сжимая её руку. Всего лишь цветы, пусть и умирающие, всего лишь. По улицам встречаются люди, бегущие спасаясь, бродящие бесцельно. Во время войны на улицах появляются в с е, не только те, кому хочется жить, те, кто отбирает эти жизни в мирное время. Поэтому на каждого случайного прохожего смотришь пристально и с огромным подозрением, провожаешь взглядом, боясь будто нападения сзади. Теперь ты опаслив как никогда, быть может, потому что ощутил свою собственную слабость. Нет, ты готов защищать её до последнего, но осознаешь, смотря правде в глаза, что можешь потерять эту возможность. Можешь разбиться в кровь на асфальте. Только чудо спасает. 
Глубокая, бездонная и казалось, бесконечная ночь постепенно отходит и таит. Постепенно во время разрывов гранат и бомб, светлеет с большей силой. Большие всполохи и небо чёрное сереет, принимает к себе дым струящийся от земли, впитывает в себя запах крови, как и земля, давно ею пропитанная. Небо ясным теперь не станет, в небе будет лязгать броня, и по земле будет стоять гул, утра не наступит, будет ночь пока не утихнет последний разрыв, пока не опустится последний осколок кому-то под сердце. Привычного дня здесь тоже не будет, всё в серой дымке и это сумрачное утро, под которое показалось, война притихла. Или шум войны за ночь стал слишком обыденным, а тишина забылась, хотелось верить, что не навсегда. Так хочется тишины, так хочется . . . 
– Осторожно! – голос прогремит, за ним пулемёт по асфальту и каждый должен успеть отпрянуть, каждый должен успеть спасти себя сразу же после этого слова. Чихун снова исчезает, растворяется в сером тумане, а Джун тянет Гё за собой, толкает вперёд, куда-то в щель между многоэтажными домами, где сыро и прохладно. Едва умещаются оба в этом тесном пространстве, дышать невозможно снова и снова, он дышит ею. Если кислорода не станет, у меня будешь ты. Замирает, слишком близко, слишком вплотную, прижимает к кирпичной стене и дышит в лицо. Оказывается, потерять голову так легко даже во время взрывов, во время в о й н ы. Ты сводишь меня с ума всегда. Рассматривает лицо вблизи, поднимает руку, пальцами касаясь царапин, опускаясь к заживающей ссадине в уголке губ. Прикосновения болью отдаются и на языке вертится всё то же прости, любимая, я опоздал. Даже когда бомбы осыпаются градом, когда мир дробят на куски бетона, когда небо гремит раскатами, хочется п о ц е л о в а т ь. Наклоняет голову очень медленно, отбирает расстояние у времени, беспощадно отбирает, но очень осторожно. Снова боюсь спугнуть тебя. Снова. Содержание каждой секунды теперь прониклось трепетом и нежностью, которая отражается в его глазах, открывшихся широко. Расстояния нет. Целует мягко и невесомо нижнюю губу, отрывается и целует снова, руками придерживая плечи. В этой тесной щели, в пелене утра, пропитанного дымом и запахом огня, в путах прохлады, он отдаёт ей нежный поцелуй, перетекающий в нечто нежно-страстное, кричащее я безумно скучал по тебе. 
– Я скучал . . . – глубоко вдыхая, отрываясь от сухих губ, отрываясь на мгновенье. Поцелует в последний раз решительнее, обхватывая руками и прижимая к себе крепко. Так, словно выйдя из укрытия меж стенами к о н е ц. 

Но мы оба знаем, конца не будет.
Я не позволю.

Улица плывёт в полутьме, по затылку бьют разрывы, осколки будто в голове, салютами гремят снова и снова. Янтарные всполохи, огненные брызги, оглушает. Тебе кажется не привыкать, тебе кажется — твоя стихия в этом шуме быть постоянно, рассекать небо тяжёлыми, военными самолётами и вертолётами, сбрасывать бомбы. Находится в самом эпицентре пылающего, пожирающего а д а. Только не сейчас, не сейчас, когда её рука в твоей. Хочется вынырнуть, хочется вдохнуть, но грохот снова, щуришься. Чихун идёт по другой стороне, вас снова разделяют п у л и. Вас замечают чьи-то острые, внимательные глаза и голос чужой заставляет остановиться. Только ты не послушаешь, не останешься на месте. Срываешься сразу же, а между вами и чужим огненная стена, столб густого дыма. Здание пустое, недостроенное видимо, дверь пропускает в какой-то коридор, а дальше лестница на второй этаж. Тянешь её за собой, проталкиваешь вперёд, а снаружи торопливые шаги и чьи-то голоса. Оборачиваешься, смотря на дверь с испугом и опаской. Толкаешь дальше, крутой поворот и снова лестница. Останавливаешься, как-то машинально прижав к стене, палец к губам, затаиваешь дыхание. Прислушиваешься. Шаг за шагом. Кто-то очень осторожно подкрадывается, а ты совсем не дышишь, прикрываешь её полностью своей широкой спиной. Шаг. Ещё один. Поворот. Опускаешь веки начиная м о л и т ь с я. Пожалуйста. По телу разливается чуждая слабость, осознание что биться не сможешь, если их несколько и оружие мощное, не сможешь. Пожалуйста, господи. Врывается ещё один голос, отзывает опасность, шаги опять торопливые, а ты хмуришься понимая, что не просто так. За этой стеной грохот, взрывается бомба, трясёт всё строение, тебя трясёт, слабеешь прямо у неё на глазах. Так не должно быть. Шумно выдыхаешь, осматриваешься, как-то лихорадочно, как-то нездорово. Хватаешь за кисть руки, ведёшь за собой, вовремя, потому что на вашем месте теперь обвал крыши из досок и кусков бетона. По деревяшкам прыгают огоньки, прыгают по стенам где ободранные обои и какие-то картины, и не понять, что здесь было раньше. По лицам пламенные, янтарные отблески, сначала тепло, а потом становится ж а р к о. Сгореть заживо здесь ты не можешь, ей позволить тоже не можешь, ты не можешь быть настолько слабым, Джун. Спускаешься на первый этаж — выход завален кусками стен и потолка. Осматриваешься перепугано, крепче сжимаешь руку, кидаешь шёпотом не бойся. Ты странный, ты глупый, разве можно . . . не бояться? Пожар мечется, песок осыпается на чёрные волосы, доски превращаются в уголь и пепел. Времени нет. Взгляд вздымается к потолку, тот дрожит, покрытый глубокими трещинами. Хватаешься за пистолет, пускаешь пули верх, подбивая то, что едва держится. Часть потолка обвалится, разрушит стену, появится проход в другую комнату, кажется. О п а с н о слишком, но успеешь её толкнуть вперёд, сам успеешь выкарабкаться, пока позади всё окончательно не рухнет. Цепляешься за окно, снова стреляешь, теперь по раме, потому что жалкие секунды, потому что выбить нужно быстрее. Стекло бьётся, рассыпается снаружи. Выпрыгивает, руки протягивает к ней.   
– Быстрее! Давай же, Гё! – немного осталось, вру, но хотя бы из этого горящего ада осталось немного. Тянет на себя, хватая за руки, равновесие удерживает едва, когда относит в сторону. Обнимает крепко, прижимая к себе, прижимая к быстро колотящемуся сердцу.   
– Всё хорошо, – горячим шёпотом вторит, проводит ладонью по волосам. Испугался. За неё испугался. Это пытка. Это невыносимо. Это больно. Чихун возникнет рядом, оттащит за какое-то здание, где пока не стреляют. Джун всё равно вторить будет что всё хорошо, сердце всё равно колотится неистово. И сквозь неразборчивый шум, сквозь гром, громко прошепчет, опаляя шею горячим дыханием . . . 
 
 
Я люблю тебя. 

Все уставшие, вымотанные хождением, иногда казалось, бесцельным по улицам. Иногда приходится идти в обход, иногда приходится отдалятся от цели ради спасения жизни. Все побитые самой судьбой, но каждый знает, что ещё немного и . . . Джун держит её рядом с собой, крепко сжимает ладонь, часто оборачивается чтобы посмотреть в глаза, чтобы безмолвно спросить ты в порядке? Улицу неспешно заливает грязно-голубой свет, ночь растворяется, раннее утро подкрадывается, всё же светлеет, всё же серое утро с оттенками голубого. На этой улице удивительно тихо, до того удивительно, что Джун начинает обеспокоенно осматриваться по сторонам. Засада? Убежище снайперов? Чихун ловит взгляд, качает головой, потому что решили не говорить о таком при ней. Совершенно неожиданно из-за угла выбегает женщина и хватает за руку, поднимает глаза, переполненные слезами. Без того заплаканные, покрасневшие, и всё равно блестят, всё равно влажные дорожки по щекам. 
– Прошу вас, спасите!– спасите. Ты, Джун, сильнее руку Гё сжимаешь, проглатываешь собственные, внутренние слёзы и боль, вставшую поперёк горла. Поймите, я не могу спасать . . . я не могу.  – Мои дети . . . – дети. Повторяешь мысленно, едва сдерживаясь от того, чтобы вырвать руку и быстро пойти дальше. 
– Я вышла из квартиры, а дверь открыть не могу, мои дети остались . . . внутри. Прошу вас . . . нам нужно бежать отсюда . . . умоляю . . . – она говорит на английском с акцентом, но разобрать сквозь плач можно, можно вырвать главное. Ты хотел сказать, что не можешь, хотел если бы не голоса и топот. Ужас в глазах застывает, но сам теперь двоих толкаешь в подъезд дома где всего три этажа. Чихун успевает за вами, тихо прикрывает дверь, высматривая в щели группу вооружённых солдат.   
– Где ваши дети? – в низком голосе слышен металл, тяжёлый и грубый, иначе не можешь, иначе тебе хочется бежать как можно дальше, тебе хочется вернуть её домой и вернуться самому. Смотришь на Гё как-то хмуро, как-то извиняясь. Знаешь, почему, Джун? Почему ты согласился вопреки всему? Хотел стать хорошим отцом. Тобой можно управлять, используя лишь одно слово дети. Твоё сердце болезненно сжалось от заплаканного, распухшего лица и мысли, что дети могут сгореть заживо в запертой квартире. Эта смелая женщина не знала кто ты, но кинулась молить о помощи. Гё, я могу помочь ей? 
Осторожными, бесшумными почти шагами поднимаются на третий этаж. Снова протягивает руку, выходя вперёд. Хун предложит стрелять, но ты покачаешь усиленно головой. Стоит попытаться заглянуть за дверь, стоит прислушаться к тому самому, плохому предчувствию.   
– Просто помоги выбить её, можно стукнуть здесь . . . твоим пистолетом. Быть может, получится.  
– И чем мы занимаемся . . . ладно, на счёт три . . . 
Выламывают, выбивают сразу попадая в небольшой зал, посреди которого трое детей на полу с завязанными ртами, а у одного мальчишка синяк под глазом.   
– Руки верх! – человек в чёрной маске дёргается, поднимая тяжёлую винтовку. Тебя трясёт снова, снова, потому что опасность хищным зверем бродит поблизости, бродит и усмехается, обнажая острые клыки. Пожалуйста, нет, господи, пусть это закончится быстрее.  
– Гё, стой за моей спиной, не вздумай двигаться, – говоришь тихо, чуть поворачивая голову в её сторону. Сбежать вы вряд ли смогли бы, теперь под прицелом. Переступают порог с поднятыми руками, а кто-то второй закрывает дверь, которую выбить окончательно не вышло. Человек в чёрном следит пристально, поглядывает на детей, уже не перепуганных, а уставших. Это тоже больно, смотреть на невинных, мало смыслящих во всём этом, и видеть безразличие в тёмных глазах. Слишком жестоко.   
– Свяжите всех! Их папочка объявился, – кто-то отдаёт приказы на ломанном английском, остальные кидаются выполнять. Женщин связывают быстрее, бросают к детям на пол, а над вами решают поиздеваться слегка, подбить, сложить пополам и только потом руки завязать. Тишина оседает, когда дверь хлопнет, Хун ноги вытянет, пыхтя недовольно. Лицо неприятно режет ткань, обтянутая очень плотно, движения ограничены совсем, но хуже всего то, что говорить никто не может. От Хуна только очередной тяжёлый, приглушённый вздох, говорящий ненавижу тебя, Джун. Начинаешь нащупывать верёвку, опускаешь веки, представляя этот узел и каким образом можно распутать. Спина к спине, не очень удобно, когда друг начинает толкаться мол быстрее давай. Рыкаешь что-то в ответ, чтобы помог. Вас учили в армии этому, только не всегда получалось, особенно с нетерпеливым Чихуном. Одно ведь неверное движение, потянешь в другую сторону и узел ещё крепче. Ты забываешь снова обо всём, ты знаешь лишь то, что надо выбраться любой ценой, и даже собственные чувства оглушены будто тяжёлым ударом. Уже не бесишься, не звереешь, не вскипаешь, принимая очередной раз как должное. Но на грани сумасшествия всё же балансируешь. Есть! Верёвка спадает, на запястье красные следы останутся.  Стягиваешь ткань, откашливаешься от неприятного першения в горле. 
– Идиоты.   
– Думаешь, военные? Слишком глупые военные. Не помню, когда меня унижали так в последний раз, рот завязывая.   
– Ты в порядке? – падает на ковёр коленями возле неё, развязывает узел на руках. Верёвка сильно впивается в кожу, и на её запястьях остаются следы, по которым нежно проведёшь большим пальцем.  – Всё хорошо, мы выберемся отсюда. Не плачьте. С вашими детьми всё будет в порядке, – переключается вниманием на женщину, тихо рыдающую, а дети рассматривают новые лица весьма любопытно.   
– Там есть машина, внедорожник, если постараться, можно угнать. Тут до порта осталось совсем ничего, как глупо умереть здесь, Джун, перед самым спасением. Правда, пистолет забрали то.   
– У меня есть твой. Я поменял наши, магазин опустел. На улице тихо?   
– Смею предположить, сюда ещё не добрались и здесь базируются группы, поэтому у нас есть шанс, вдруг повезёт и на дороге не попадётся какая-нибудь взрывоопасная гадость.   
– Последний рывок, Гё. Ты справишься, – крепко сжимает руку, потом быстро освобождает детей из сильных узлов. Нежная, детская кожа совсем покрасневшая, местами посиневшая, вероятно, от побоев. Девчушка ухватывается за руку и мотает головой, сжимая плотно губы. Всматриваешься. Она испугалась тебя? Или она хватается за тебя как за спасение?   
– Не бойся. Я хочу помочь тебе и твоей семье. Ты можешь доверять мне, – неспешно, почти по слогам, а она понимает, на удивление понимает твой медленный, тихий и спокойный английский. Кивает отпуская, ползёт по ковру, хватает мягкого зайца с большими, длинными ушами, прижимает к груди. Это не люди, Гё, даже не звери, те, кто бьют детей и отнимают даже минуты их прекрасного детства. Я ненавижу эту жестокость. Этих существ. Понимаешь? Поднимается на ноги, осматривая собравшуюся, новую команду. Дети держатся рядом с мамой, цепляются крепко, хотя один, старшенький мальчишка вырывается вперёд, смотря серьёзно на Джуна. Смотря как настоящий мужчина, который доверяет настоящему мужчине постарше. Однако взгляд смелый, уверенный, и возможно теперь понятно почему ты должен хотеть сына. Поэтому. Когда-нибудь сын позаботится о тебе, о твоей жене, смотря на кого-то вот таким взглядом.   
– Хун, будешь идти сзади, дети в центре, мы выберемся, – ловит его кивок, вытягивает руки, в которых снова пистолет, снова рукоятку сжимает до проступивших, белых костяшек. Подходит к двери, смотрит в глазок — чисто. Плечом выбивает дверь, возможно, ещё один раз она не выдержит и сорвётся с петель. Осматривается внимательно, направляя дуло во все тёмные и светлые углы. Утро проникает в подъезды, серое, пепельное утро, лишённое солнечного света. Спускается проверяя площадки, кивает— можно идти следом. Оказавшись на улице, сталкивается с широкой спиной, а взгляд цепляется за ключи в руке. Тихо подкрадывается, пользуясь отрешённостью мужчины, замахивается, больно ударяя прикладом по шее, попадая по точке сонной артерии. Ключи Чихуну кидает — ловит, подмигивает улыбаясь озорно. Совсем расслабился. Дети успевают усесться, а ему главное, чтобы успела она.   
– Заводи . . .   
– Джун, а ты? . . .   
– Я сказал, заводи! – срывается, потому что из-за поворота гулкий топот и четверо в чёрном возвращаются. Направляет очередь пуль под ноги, едва успевает добежать, запрыгивая в машину. Оборачивается, продолжает отстреливаться и н и ч е г о уже не важно, не важно в какую точку попадаешь — сердце или живот, лоб или висок. Тебе в с ё равно, ты отрезаешь ровно хвост, выдыхаешь облегчённо, а мальчишка вдруг лезет под руку, обнимает, улыбаясь благодарно.   
– Оторвались?   
– Да. Ты знаешь куда ехать?   
Щёлкает пальцами, улыбается довольно, а тебе остаётся лишь позавидовать этому оптимизму. Похлопываешь ребёнка по спине, усаживаешься на заднем сиденье нормально, всё ещё скользишь по улицам внимательным взглядом, поддаваясь страху угодить в очередную ловушку. Качаешь головой, отмахиваясь от назойливых а вдруг, а если, смотришь на Хегё и улыбаешься, измученно, но улыбаешься потому что казалось, спасение б л и з к о. 

А в порту своя война, за билеты. А в порту полнейший беспорядок и даже выстрелы в свинцовое небо. Ты нахмуришься снова, потому что почувствуешь ответственность за всех. За неё и троих детей, которые теперь держатся рядом с тобой, ощущая некую защищённость. Чтобы дотянуться до спасения, придётся из остатка сил ещё побороться. Все хотят спастись, все хотят жить, и ты уже не будешь, не можешь уступать. Перед самым концом ада ты не можешь сдаться. Ты посмотришь на неё, на свой свет в железной тьме, ты увидишь звёзды, которые должен оберегать. Ты почувствуешь, что силы есть, ты улыбнёшься и прошепчешь всё хорошо, всё почти закончилось. Осталось через ад перешагнуть. 
А потом затишье перед бурей. 
Никогда эти слова так буквально и живо не звучали. 

Главное, не отпускай меня, держись за мою руку. 
Потому что я лишь для тебя.

Я держу тебя крепко. Я не позволю тебе отпустить своей руки
ни за что.

+1

8

Один день. Это много или мало? Один день спокойствия, один день наедине. Нет, мы тогда не знали, что у нас есть всего лишь один день. Море за бортом корабля было таким обманчиво-спокойным, обещавшим безмятежность, обещавшим возвращение д о м о й. Море терялось в небесах, ветер приносил с собой запахи вовсе не гари и пороха, а пирожков с черешней из ресторана на верхней палубе лайнера. Черешня перемешивалась с запахом теплой морской воды, волн, что о борт разбивались плавно. Корабль шел на полном ходу, покачивало слегка, но практически неощутимо. Казалось, что все закончилось и впереди еще целая вечность. Дети играли с мячом, его постоянно сносило к борту, кто-то заливисто хохотал, а я думала о том, что забыла, как звучит с ч а с т л и в ы й смех. Один день — это много или мало?... Учитывая то, что вечности с тобой будет мало, одного дня не может быть достаточно.
Один день вместе, укутываясь шумом моря, музыкой саксофона и голосами друг друга, которые не заглушали ни крики диких животных ни автоматная очередь. 
Море было нашей единственной надеждой, раз путь в небо оказался заказан.
Море нас обмануло.
А мы и не знали, что были обмануты, поддаваясь сладостной иллюзии слов «теперь все хорошо».
Наше время… и с т е к л о.

Мир продолжает на глазах рушиться, мир продолжает осыпаться и грохотать, мир тонет, утопает в людских отчаянных криках. Смешиваются голоса в полумраке, заденешь чье-то плечо, кто-то навалится, но только крепче руку сожмешь. Его голос в ушах, перекрывая испуганные вопли людей несчастных по сути, пришедших сюда, чтобы переждать бурю, но попавшие в иной шторм. Говорят, от судьбы невозможно убежать, а сейчас не знаешь чего бояться больше — обрушения или того, что банально затопчут. Жить хотят все и иногда любой ценой даже… чужой жизни. Главное выкарабкаться, пусть и по чужим телам, распластанным на земле. Наступят на кого-то, побегут дальше — людям не важно, а ей важно только его руки не выпускать и больше вообще ничего не волнует. Бегут в противоположную сторону, барахтаясь против течения будто бы, сталкиваясь с людьми постоянно. Сталкиваясь и о т т а л к и в а я, а что еще остается? Неразбериха, паника. Песок в волосах, попадает за ворот рубашки, от которой уже итак пара пуговиц отлетела, у которой кровь на плечах темными бордовыми пятнами \ и при этом все равно, кажется, пахнет железом\. Рывок в сторону, от обсыпающегося на головы бетона хлипкого убежища, которое никогда таковым не являлось.
Оказывается в кромешной темноте, в ушах все еще выстрелы пистолетные, лампы тусклые теперь и вовсе потухли, но все еще вокруг трескается. И выхода, кажется нет, но если он продолжает держать ее за руку, значит выход всегда е с т ь.
Джун, даже в этой тьме, напоминающей конец всего света разом, если я могу ощущать твою руку, сжимающую мою ладонь — все хорошо. И я буду бежать за тобой туда, куда скажешь, туда, куда позовешь так было всегда.
Даже в детстве, когда мы только узнавали друг друга, общаясь ломаными английскими фразами и жестами, я все равно бесстрашно лезла за тобой, мальчишкой, который протягивал мне ладонь прежде чем перелезть через какой-нибудь забор, чтобы потом забраться в дом с приведениями \если честно в том заброшенном доме, кроме щенка, скулившего где-то между балками мы так и не нашли никаких приведений\. Держаться за руки было не чем-то вроде дразнилки «тили-тили тесто…», а совершенно нормальным, обыденным и привычным с самого первого раза. Я спотыкалась на каких-нибудь деревяшках, а ты хмурился забавно, еще по-детски, поднимая с пола и обещая, что «успеет поймать в следующий раз». Я знала, что если ты идешь куда-то, значит так надо, так правильно и шла за тобой, если звал. Потому что я верила тебе всегда.
Ге кашляет судорожно, припускает еще быстрее по этому коридору, который бесконечным кажется. Еще секунда. Еще вторая за ней. Три. Дверь. Взрыв. Ге не успевает ни слова вымолвить, она просто издает какой-то тонкий вздох-выдох, чувствуя, что закладывает уши, что звуки теряются, а в голове неразбериха. В такие моменты только одно чувство остается в голове, только одна мысль звенит в голове настойчивей некуда: «У вас будет ребенок», «У вас ребенок».
У нас
Будет
Ребенок
Так просто и сложно, так прекрасно и неожиданно в тот день в январе она повторяла эту фразу. И сейчас хочет повторить губами, на которыми застряла бетонная пыль. Горько. Снова хочется откашляться.
Чувствуешь его руки, чувствуешь рваный ритм чужого сердцебиения, когда вас сносит на асфальт. Что-то рвется, Ге глаза открывает не сразу, вцепляясь в его плечи. Дрожь. Пыль. Копоть. Живы.
Слышит его голос, чувствует его дыхание. Волосы в пыли, спутанные. Приоткроет глаза. Вы успели выжить. А он… а он снова успел поймать. В какой раз. Не просто поймать, Ге. Вытащить.
Просто из любого ада, меня \нас\ твоя рука обязательно вытянет. А потом… ад уже и не страшен.
Ге слышит все еще плохо, не сразу понимая, чей голос зовет их на заднем плане. Трясет головой, взгляд все больше фокусируется, глаза слезятся то ли от песка и мелкой пыли, то ли от осознания ж и з н и. И только потом, поднимаясь, опираясь на руку Хуна приходит осознание, что…
— Я в порядке, только может быть плечом ударилась, Джун…
Ему больно, ты понимаешь это мгновенно. Крови не видит, но вспоминает запоздало, как выбросило волной, как отбросила, заставляя его спину пробороздить по бетону несколько метров подряд. Слова в горле застревают, выдох судорожный на его «живот». Все мысли, вся нерешительность, все теряется и забывается. Забывается, как коснуться не решалась, как пугалась, что «не та и не про то».
— Я не падала. Я не падала. Не на живот. На тебя я упала, Джун. Джун, все хорошо? Хорошо? Надо посмотреть, обработать, это серьезно может быть! Джун… — быстро, поспешно, испуганно, даже когда он поднимается. — Голова не болит? — ухватывает под локоть, в глаза всматривается, ловит, что… б о л ь н о и морщится сама. — Никакой не в порядке, твоя спина… Спина… — хватая лицо в ладони, совершенно забывая о каких-либо сомнениях собственных, о собственных монстрах и призраках.
Я не люблю, когда ты ранишься, пусть это и чертова война, где без этого никак, Джун. Но если бы без меня, может все было бы иначе. А останься я дома… а останься я дома… Комок в горле встает, кольнет что-то в районе живота.
Да, Малыш, да.
Мне тоже не нравится.
Мне тоже больно.
Хорошо, мама успокоится. Успокоится, чтобы… хотя бы ты был в порядке, раз папу уберечь до конца не в состоянии.
— Надеюсь с ними все нормально. Нейтан спас мне жизнь. И нашему чуду спас. Но они не одни. И все умеют стрелять.
«Даже его жена окажется полезнее им, чем я вам сейчас».
И его «четверо» неожиданным теплом разливается, удерживая ненужные слезы. Его улыбка, бесконечно-родная, бесконечно-измученная воскрешает и… убивает.
— Четверо, — повторяет, будто на вкус смакуя.
Я думаю, наш Малыш будет очень смелым. После всего этого.
Даже тебе, мое чудо придется быть смелым. Вместе со всеми нами.
Малыш. Ты просто будь.
Смелой буду я.
Из последних жалких сил.

Выстрелы остаются где-то в стороне, Ге все еще буравит взглядом его спину, периодически посматривая под ноги и разрешая себе по сторонам взглянуть – но как-то неприятно больно. Постоянно кажется, будто из-за стены выбежит кто-нибудь, вылетит, пуля у виска просвистит. И с запозданием немым понимаешь, что была здесь, была здесь, когда у этого кафе играла музыка, когда здесь стояли чьи-то велосипеды, а мимо проезжали машины, сигналя оглушительно. Люди пили крепкий кофе, ругались на испанском с нерасторопной официанткой, а Ге рылась в своих бумажках, забывая обо всем, на каком-то автомате отправляя себе в рот кусочки яблочного штруделя. А теперь здесь… пусто. Она даже сначала не успевает толком узнать во всем этом места. Красивое старинное здание напротив… разрушено.
Если человеческая жизнь не свята.
То исторические ценности тем более, верно?
Остановятся, пропускает вперед себя. Усаживаешь. Снова. Снова твои руки на плечах, снова меня первой, а я не успеваю сказать: «А ты?...» Да, Джун, я немного забываю о том, что тебе не в первой. Но это не отменяет того, что ты себе спину разодрал до кровавых ссадин \а быть может и серьезнее\. Это не отменяет того, что ты не бессмертный, что тебе тоже б о л ь н о. Я хочу помочь, но не могу ничего сделать.
— Может поторопиться тогда, я…
Не договоришь, получаешь в руки батончик.
Батончик.
Помню, в парке в 2012 тоже протянул мне свой, только кофейный. Такое чувство, у тебя всегда для меня есть шоколад.
— Как это не очень? — слабо усмехаясь, отпивая воду из бутылки, прочищая саднящее горло. Откашляется. — Я всегда любила сладкое — это лучше чем… Мясо обезьян. Протест из груди поднимется, Хе Ге не закончит. Лучше не знать, Джун. Как я жила без тебя и что приходилось сделать. —...ничего. Я постараюсь… — на словах Хуна закашляется снова. — Эй! Ничего не могу с собой поделать, побыли бы сами беременной женщиной в конце второго месяца с сильно выраженным токсикозом… Насчет «обратно не полезло» ничего не обещаю, не со мной нужно тут договариваться, — пожимает плечами, как-то лукаво усмехаясь.
Шоколад… оживляет.
Или просто оживляет временная тишина, передышка и осознание того, что ж и в ы.
Хе Ге замолкает, как только он достает аптечку.
«Я надеялась, что для себя, но… когда ты что-то начнешь делать для с е б я?». Нахмурится, а потом, когда оказывается достаточно близко от ее лица п р о п а д е т. Глаза забегают, уставится куда-то в сторону все того же разрушенного здания. Щиплет. А я снова хочу спросить…
…а ты?
А ты, Джун. Мои царапины тоже не смертельны, я даже чувствую себя относительно неплохо мне бы не падать толком и не волноваться \но это невозможно\.
— Я в порядке.
Ты ведь также говоришь.
А мне нельзя?
И сердце гулко прошепчет оглушающее: «Спасибо».
Спасибо, что ты есть. В моей жизни.
Кто еще кого не заслужил…

Ге переставляет ноги, идет вперед, идет за ними, чувствуя почти физически напряжение, настороженность. Ночь отходит, ночь, которая, кажется, никогда не кончится. Становится чуть светлее, но небо все равно над городом в этом районе все в тучах свинцовых. И все еще свербит в носу неприятно от запаха пороха. Она забывается, голова тяжелая, мутная, просто идет за ним, периодически поглаживает живот. У б а ю к и в а е т. Осторожно, Ге.
Выхватывает его рука из пелены задумчивости опасной, вместе с пулеметной очередью куда-то под ноги. Даже вскрикнуть не успеешь. Так легко теперь… умереть не издав даже звука малейшего. Впрочем, не о смерти речь.
Прижимается к бетонной стене, оказываясь в полумраке пространства. Вы с двух сторон стенами зажаты, тут прохладно, почти что холодно. Неожиданно сыро. Поведет плечами. Места так мало, что… перекрывает кислород, как только ты так близко оказываешься в этом грохочущем неприютном мире, так близко оказываешься от н е г о. Вдох судорожный, ресницы дрогнут. Это безумие, наверное, безумие. Безумие, когда все здесь на ниточке, все такое хрупкое, что… а может не безумие, а, наоборот, в самый раз. Может быть самое время, потому что никогда не знаешь, что будет через секунду и будешь ли ты жив… почему бы не использовать эту возможность?...
Она взгляд опускает, чувствует прикосновение, чувствует его пальцы на своей губе, на корочке подсохшей, которая напоминает о… Джун, мне так жаль. Мне так противно до сих пор, я не могу, я пойму если ты, быть может и… не хочешь. Я сама не та, не своя, я знаю, я наделала глупостей и поплатилась, но…
Поцелуй меня.
Первым.
Ты глупенькая, ты всегда была глупенькой.
Почему я всегда терялась, еще с первого раза из-за твоих поцелуев? Почему сейчас, среди громовых раскатов, среди разрывающихся бомб, выстрелов и криков, я теряюсь опять, как только ты целуешь, касаешься нижней губы с этой чертовой ссадиной. Потому что ты будто изначально знал чего я жду, чего я жажду от любого поцелуя. Я перед твоей нежностью… п о г и б а ю. И весь мир, заключенный между серыми домами, мир в тебе и в этом поцелуе.
Ресницы дрожат, секунда проходит, а твои руки на плечах и целует снова, а  она отвечает сама того уже не понимая, забывая теперь уже совершенно обо всем. Льнет. Душа, губы, тело кричат, кричат бесконечно: «Я так скучала я…»
А он будто улавливает будто и произносит вслух, заставляя глаза слезами наполниться. Сама не понимаю, почему плачу, почему это было так важно.
Тебе все еще хочется меня целовать. Все еще хочется меня обнимать. Тебе все еще хочется со мной быть, а я забуду спросить: «Почему?», потому что ответ ясен. Я забуду, а ты поцелуешь меня снова, прижимая к себе крепче. Трещит грудная клетка, а рука несмело поднимется, коснется его груди, позволяет опереться на плечо.
«Я так скучала по тебе, Джун. Я тоже скучала».
Не скажешь ничего, слова в горле застрянут.
Слов недостаточно.

Нам никогда не было спокойно, не могло быть. Убегая от одного разорвавшегося снаряда, к земле припадая, едва не получая дробь в спину, от осколков уворачиваясь, мы натыкались на что-то другое и все это было слишком тяжело. Люди, действительно страшнее всего.
Она чувствует его дрожь, она чувствует его отчаяние, сама прислушиваясь к приближающимся шагам н е и з в е с т н ы х, но наверняка не дружественных людей. Друзей здесь и вовсе нет. Ге молчит, дыхание задерживает. Кажется, что и сердце стучит непозволительно громко, потому что кажется и его услышат. Снова ее спина к стене, а его спина прикрывает её. И пока они в немом испуганном молчании стоят у этой стены очередного дома, она, вместо того, чтобы бояться за свою жизнь разглядывает его лицо.
Джун, мы все имеем право бояться. Мы все имеем право оказаться слабыми. И нам всем может быть тяжело. Я смотрю на тебя, я люблю тебя, я бы хотела, чтобы я могла окрылять в прямом смысле слова, чтобы мы могли взять… и улететь. Я бы хотела спасти тебя также, как ты спасаешь меня сейчас. Я верю, что мы выберемся, потому что мы так стараемся. Мы ждем чуда. Господь не может нас… з а б р а т ь. У меня есть ты. А значит Господь со мной. А значит выберемся, слышишь? Ты так хочешь спасти меня, а я ничем не могу помочь, кроме как пытаться не дышать. Ничтожно мало, Джун.
Шаги отдаляются.
Ад только приоткрывает двери свои для нас, судьба на прочность испытывает.
Сердце опустится в пятки, когда снова начнет трясти и мир угрожающе покачнется перед глазами. Снова все обваливается, глаза испуганно прикрываются, а губы беззвучно прошепчут: «Будь осторожнее». Будь осторожнее, когда тебе на голову сыпется песок, а огонь совсем рядом. Будь осторожнее, когда остатки стекла и щепок летят в твою сторону. Будь осторожнее, потому что ты нужен нам. И поэтому должен быть осторожен вдвойне.
Ге подберется. Залезать куда-то, куда-то высоко или спрыгивать откуда-то – не в первый раз. Только сейчас опаснее. Нельзя тебе особенно. Прыгать.
Он протягивает руки, она опирается о подоконник, свешивается,  точно зная — поймает. Он протянет руки, потянет на себя с силой, она снова окажется в объятиях, в объятиях крепких, отчаянных.
Он повторяет судорожно «все хорошо», а у нее сердце разрывается.
От благодарности, от любви, от страха. От всего.
— Все хорошо, если ты любишь меня, глупый.
Мой.
Ты спасаешь меня просто тем, что обнимаешь. Это тоже исцеляет.
Только будь осторожнее.
Я не так уж о многом просила, нет?

— Джун… — предупреждающе, делая акцент на имени, крепче за руку хватая и эгоистично удерживая около себя. — Джун, может лучше… не надо? Мы не знаем, чем это закончится. Джун, я тоже хочу помочь, но сейчас лишний раз нельзя рисковать. Прошу. 
Мы столько пережили, осталось совсем немного на самом деле. Осталось совсем немного до порта, от которого отплывет корабль и нас увезет отсюда. Да, я знаю, трудно перед слезами устоять, слезами человека, которому еще можно помочь, который не безнадежен, как тот бедняга с грудью разорванной. Но пойми, сейчас, когда спасение ближе чем казалось час назад, когда устал до предела, когда лишней опасности можно и з б е ж а т ь — я хочу, чтобы ты не рисковал.
У нас. Будет. Ребенок.
И я не вижу ничего важнее этого.
Но…
«Дети».
И я поняла, что ты поможешь. Я поняла, что все мои уговоры теряются, как и аргументы любые п р о т и в. Я поняла, что мы не бросим эту женщину, как бы опасно это ни было, а мне сердце говорит, кричит о том, что опасно. А мне сердце материнское, не знающее ничего кроме слова: «Мой ребенок» вопит о том, что: «Не отпускай — потеряешь». Ге поджимает губы, взгляд отводит.
«Что бы я не сказала, ты ведь все равно пойдешь?»  — какая-то детская обида, перекрывающая здравый смысл.
Будто бы ты простила себе, если бы мимо детей прошла. Ты ведь мимо детей теперь спокойно пройти не можешь.
«А если это ложь, Джун, хорошая актерская игра вот и все? Хотя невозможно так играть». Ге, ты ведь уже знаешь, что это правда. Чувствуешь своим материнским сердцем чужое материнское сердце и знаешь — правда.
Уже перед дверью, шепотом громким попытаешься в последний раз, неожиданно чувствуя, неладное всем существом, попытаешься судорожно, но тщетно. Твое «все будет хорошо» не всегда работает, знаешь ли.
Я не люблю это говорить , но… 
— Говорила ведь… — устало-безразлично до комичности, когда видишь людей в черном, слышишь что-то про руки и примерно уже знаешь сценарий.
Мы бы не хотели, чтобы это быстрее закончилось, если бы… это никогда не начиналось. Но нет. Хочу превратиться в Елену Дрейк сейчас и… пообещать развестись, как только вернемся совершенно эгоистично. Врачи что-то про гормоны говорили и эмоции во время первого триместра? Ну вот, спишем это желание на них.
Я всего-то хотела, чтобы ты был осторожнее, а теперь мы связаны и!… Взгляд касается детей. Троих детей, старшему от силы лет двенадцать. Обвинения застревают в горле, на языке остаются. Воюют не люди, а существа. Ты прав, Джун. Ты прав, что мы не могли их бросить здесь, потому что мы должны оставаться людьми, но…
Больно ударяется о вытертый ковер, когда п а д а е т на пол. Джун, мне же нельзя падать. Все в порядке с этим?
Глаза болезненно скользнут по нему, когда по коленям ударят. В августе так же делали. А если бы выстрелили в вас, решив устроить самосуд не разобравшись? На моих глазах. А если бы решили добиться какого-нибудь признания, угрожая… мною всегда было легко угрожать. А если бы случилось с тобой что-то страшное, когда спасение было так близко? Сердце останавливается, сердце напугано.
Эгоистично думать исключительно о себе и своем ребенке?
Я в человека \спорное утверждение\ выстрелила, чтобы защитить этого ребенка. Я обещала, что украду и убью, но спасу. Я бы всем пожертвовала, чтобы спасти. Нет, это не эгоистично. И все же…
Встречается взглядом с другими, детскими, недоверчивыми и усталыми, какими-то взрослыми для такого возраста. Война делает нас взрослее, а у этих отобрали детство. Узел болезненно натирает кожу на руках, а у детей эти веревки, наверное уже несколько часов на руках. Нельзя так. Бесчеловечно. Немыслимо.
Встречается с его взглядом случайно, отворачивается.
Не то чтобы я обижена до крайности — это по детски.
Я просто пугать не хочу. Я просто напугана. Я боюсь за тебя, боюсь за своего ребенка и мне этих детей жалко до крайности. А ты должен выбраться. Не обращая внимания на меня пока не распутаешься.
Ну и я немного… злюсь. Совсем немного. Чуточку.
— Нет, не в порядке. — неожиданно резко получилось, потому что внутри все клокочет в испуге. Отвернешься, осторожно руку выдергивая, потираешь запястье и помогаешь развязать остальных детей. Детей, боящихся людей в форме или же наоборот... слишком много о них знающих. 
И ведь знает, что все вроде правильно сделали.                         
Это ведь... дети.
— Я ни в чем не уверена, Сон Джун Ки, если тебе интересно, — губы поджимая.
Конечно я справлюсь, Джун. Конечно я очень редко тебя полным именем называю.
Я просто чувствительна до крайности. Я вдвойне чувствительна, слышишь?
Выпрямляется, оборачиваясь к детям, улыбаясь. Детям нужно улыбаться.

— Давайте, забирайтесь, — стоит около автомобиля, который так удачно "отвоевали" и, если честно уже все равно каким способом. Нейтан прав. Не до сентиментальностей. — Первый, тебя как зовут? Хуан, Лаура, Фернандо, давай, забирайся, — по английски, старшенький мотает головой, маму пропуская вперед.
В сыновьях есть своя прелесть, наверное.
Все еще не знаю кто родится у нас.
"Джун, а ты?"
Вот именно, Джун, а ты?
А ты?
Нет, нет, пожалуйста, ты тоже должен забираться. Ты не можешь меня оставить. Мы почти выбрались даже отсюда.
Прикусывает губу, когда замечает черные силуэты, слышит выстрелы. Опрометчиво.
Джун, откровенно говоря, как бы ужасно не звучало — мне все равно как, но пожалуйста, не дай попасть в себя. Твоя основная обязанность оставаться живым \невредимым вряд ли, вспоминая твою спину, руки, полоски на запястьях, на лбу царапина, боже...\. И не важно каким способом.  Сердце или живот, лоб или висок. Не дай в себя попасть. Не дай догнать.
Черт возьми, Джун, останься в живых! Останься... со мной. Я когда-нибудь просила о большем?
Ге отвернется к окну автомобиля, сдерживая слезы накатившие, Лаура, младшенькая теребит своего игрушечного зайчика, а ты машинально по плечу погладишь. Ластится доверчиво.
Спасибо, что выжил.
Но необязательно так пугать мое сердце. Оно не железное.

В порту не протолкнуться и еще страшнее от этого становится, по инерции судорожнее хватаешься за руку, вцепляешься крепко, напоминая себе испуганного ребенка, которого привели в большой торговый центр впервые. Где-то впереди кораблей несколько, сверкают белоснежными боками, сверкают окнами кают. Лайнеры, предназначенные для круизов по Карибскому морю, в которые обычно отправляются американские пенсионеры теперь становятся единственной надеждой, охваченной агонией предсмертной, Картахены, дымящейся и пылающей за спиной где-то. Кто-то кричит, кто-то ругается, кто-то плачет, прижимая к себе ребенка. В кассе безразличный холодный ответ слышится: «Билетов нет». Ответ, который лишает надежды окончательно.
«Мы можем провести вас на корабль, заплатите только…»
И ни у кого не находится столько денег, а кто-то отдает последние торопливо, только бы с б е ж а т ь. Нам, чертовски повезло. Повезло. Губы тронет улыбка измученная. Не самое точное определение для всего того, что с ними произошло. Толпа гудит, замученная и усталая, разозленная. Когда остается только один шанс — становится уже всё равно на что пойти, только бы его не упустить. Когда не оставляют выбора — становишься готов на всё. Когда нечего терять — это тоже страшно по-своему.
Захнычет кто-то сзади, послышится детский голос высокий, заставляя во всей этой суматохе остановиться. Мне кажется, Джун, теперь я услышу детский плач, я непременно не удержусь, слишком сложно тут… удержаться. Мне просто каждый раз мерещится, что это мой ребенок плачет, сердце обрывается. Разрывается. Невыносимо.
— Зайчика потеряла? Подожди… Подожди, Лаура сейчас мы его найдем.
Детский плач заставляет даже твою руку отпустить, пусть я и зареклась этого не делать. Искать мягкую игрушку в сущем аду, в такой суматохе — идея безумная. Лаура просто сказала, просто упомянула, утирая ладонью лицо, что: «Папа», кажется подарил. А это решило все окончательно. Это может быть и мелочь для кого-то, так пустяк, секунды драгоценные утекают из под пальцев, в кто-то внутри скажет: «Корабль ждать не будет, они мечтают поскорее отплыть отсюда ко всем чертям». И все равно упрямо повернешь обратно, смотря себе под ноги.
Зайца безбожно в портовой пыли истоптали чьи-то тяжелые ботинки, уши длинные примялись к земле, одно надорвано. Вата торчит. Но это лучше чем ничего, а она тянет к нему руки и снова к груди прижимает. Не зря. Значит не зря. Джун, я знаю, что и ты сделал это не зря. Просто… просто все равно страшно.
— Что? Тебе можно, а мне нельзя? — в глаза не глядя, вырываясь чуть вперед, руки на груди складывая. Чуть вперед — чуть ближе к кораблю, к которому тянется длинная очередь из тех счастливчиков, которым удалось получить билеты, как им — заранее, или выхватить последние.
Мы снова разговариваем? Господи, Ге нашла время тянуть обиду. Сейчас совсем не время.   
Корабль не будет заходить ни в какие порты и страны, превращаясь не в круизный лайнер, а в необходимое средство передвижение. А из Форта Лодердейл разойдутся кто куда. Добраться бы только. Корабль красивый. «Атлантис». Атланты небо держали. Надеюсь, и на нас небо не упадет. А небо над портом удивительно голубое. Даже к такому небу теперь придется привыкать заново. К чистому небу. Которое не через верхушки деревьев проглядывает и не через пелену дыма и огня. К обычному небу. Я скучала. По обычному небу. В который раз споткнешься на ровном месте, пока с остальными по трапу будешь пробираться собственно на корабль. Ге молчит, хмурится, хмурится чуть сильнее, когда натыкается на полоски красные на его руках.
«Мне… не нравится, не нравится, Джун. Мне не может нравится, когда тебе б о л ь н о».
Губу прикусывает невольно, когда кто-то в спину толкнет. Все торопятся.   
А на лайнере, кажется будет переполнение. Людьми. Кажется, взяли больше, чем должны были…

«Атлантис» не был самым большим лайнером компании, осуществляющей круизы по Карибскому морю. Так, небольшой корабль размером с многоэтажный дом, 9-ти палубный, обещающий развлечения на любой вкус и цвет во время плаванья \только теперь всем немного не до них\, а его компания Royal Caribbean International наверняка сорвала куш за билеты.
— Смотрите, ваша каюта находится палубой ниже, вот в этом секторе, — Ге медленно, на английском пытается объяснить им новым знакомым куда идти. Лайнер огромный, многие толпятся около схемы корабля, всматриваются в свои билеты и через чур оживленно как-то разговаривают. Облегчение? Стоит обернуться, а за спиной все тот же горящий город, из которого так торопятся сбежать, пока порт еще… цел. — Нужно будет дойти до лифта и спуститься вниз на этаж. Палуба F. Поняли?
Получает кивок не самый уверенный, но все же кивок. Опускается на колени перед троицей.
— Фернандо, ты же понял, куда нужно идти?
Старшенький кивнет серьезно-серьезно, снова нахмурится, выпрямит спину, расправляя плечи. — Ну и молодец, — совершенно забываясь говоришь на корейском, ерошишь волосы темные. — Позаботься о своих, хорошо? У тебя же младший брат и сестра. Ты тут ответственный.
Снова кивнет важно.
Погладишь по щеке Лауру, которая все также прижимает к себе свою драгоценную игрушку, смотрит с любопытством.
— Не теряй своего друга, хорошо?
Она смотрит немигающе, а потом неожиданно обхватит за шею, совершенно непосредственно, так только дети умеют. Ге проглотит ком в горле образовавшийся, проглотит слезы непрошенные. Похлопает по спине. У детей самая искренняя благодарность в мире, которая, конечно же стоит в с е г о. Да, Джун, я понимаю, я знаю, что ради таких детей стоит рисковать. Чтобы остаться человеком. Просто… а мне все еще страшно, что могло случиться. А может я хотела, чтобы ко мне прислушались.
— Если что-то… случится Хотя не дай боже наша каюта 6250. Палуба D, — обращаешься к матери семейства, выпрямляясь. — А мы… — бросишь взгляд поспешный на Джуна. О т в е р н е ш ь с я. — ...тоже пойдем к себе.
«Я хочу кое-что сделать, а то смотреть больно».
Не только смотреть.
Мне просто за тебя больно, ты пойми.

Коридор длинный, кажется и вовсе бесконечным, пассажиры продолжают толпиться, толкаться, проверяют номера кают, прежде чем как-то нерешительно дернуть за ручку и попасть внутрь. Лампочки круглые в потолке освещают желтоватым светом пространство. Двери, двери, двери бесконечные. Ге просто идет вперед, протискивается, забывает извиняться, обгоняет его, удаляясь на расстояние внушительное, не собираясь шаг сбавлять, бегло по номерам на дверях пробегаясь. 6247,  6248, 6249… Останавливается около их каюты, проводит ключ-картой пластиковой. Дергает на себя. Не поддается. Еще раз. Та же история. Ге хмурится непонимающе, но упрямая дверь не собирается отчего-то открывается. Смешно, Ге.
Он берется за ручку.
Нужно не на себя толкать, Хе Ге. От себя. Все двери зачастую открываются именно так.
Протискивается внутрь, усмехаясь про себя, а внешне все также продолжая хмуриться, губы поджимая. Каюта темная, пахнущая свежим постельным бельем, деревом, мылом. Как в отелях бывает, очень похоже. Ге нашаривает рукой выключатель. Небольшая совсем, но разве много нам надо. Кровать двухспальная, дверь, ведущая очевидно в душ \о боже, наконец-то. Душ.\ Трюмо с зеркалом, пара кресел, мини-холодильник, на котором стоит телевизор. Диван необычно яркий, оранжевый, бросающийся в глаза. Честно говоря, главное не стреляют. Главное взрывы не разносятся над головой, ничего не обсыпается. А еще тут сухо.  Главное есть, где вытянуть ноги. И даже есть окно.
Сбрасывает истерзанный этим путешествием рюкзак с плеч, лямка рвется окончательно — безразлично. Шторы раздвинешь до безобразия тяжелые, солнце в глаза ударит, а тебе вид на море откроется и на удаляющийся постепенно город. Дым. Все еще видишь дым. Сердце удар пропустит отчаянно. Отвернешься от окна, задергивая шторы обратно. Вот когда останется за плотным толстым стеклом иллюминатора только горизонт и море, которое с ним соединяется — тогда, пожалуй, она снова посмотрит в это окно. Развернешься. Здесь так непривычно уже тихо, что оглушает. Тишина оглушает.
Никогда бы не подумала, что тишина может быть такой приятной и необычной. А еще тишина все еще настораживает, заставляет напрягаться, заставляет ожидать чего-то плохого. У меня уже привычка, что после чего-то хорошего обязательно будет что-то плохое. Именно поэтому к хорошему нельзя привыкать. Нельзя мне… к тебе привыкать. Я уже ни в чем не уверена, Джун.
Здесь уютно на самом деле, здесь почти рай, на самом деле. А может быть все дело в том, что он здесь. Рядом с ней. Нет, Джун, я не злюсь. Я просто… безумно боюсь за тебя. Я просто безумно переживаю. Я просто безумно люблю тебя.
Ге поведет плечами, наконец, посмотрит в его глаза, посмотрит и пропадет, снова и снова убеждаясь, что скучала, что скучала так, что сердце разрывалось. Эй, Малыш, если ты меня слышишь, ты должен знать, что твоя мама никогда не будет злиться на твоего папу. Твоя мама слишком любит твоего отца для этого. Твоя мама такая глупая, что могла потерять это. Потерять звезды свои собственные, остаться в темноте.
Джун, я тоже ловлю твои звезды в твоих глазах. Я всегда их ловила.
Вздохнет тяжело, подойдет к нему медленно, в глаза продолжая всматриваться, останавливаясь в нескольких сантиметрах. Б л и з к о. Снова всматриваясь в лицо, снова задаваясь вопросами бесконечными. Твои глаза, твои губы, твое в с ё создано вовсе не для этого, Джун. Я знаю, ты скажешь, что это твоя работа. А я тебе скажу, что мне всё равно.
— Сними это, — коротко, серьезно до невозможности, руки на груди складывая, взглядом буравя. — Я серьезно, раздевайся, — она отворачивается, оставляя на какое-то время в неведении относительно того, что собирается делать. Привстает на цыпочки, открывая шкаф сразу над холодильником. Если брошюра на английском не врала, то где-то здесь должна быть большая… аптечка. Снова разворачивается, держа в руках увесистую по размеру. — Повернись, — коротко снова, отрывисто почти в приказном порядке. От тебя научилась, Джун. Подчиняется, а она невольно ногтями в ладони вопьется. А она невольно глаза прикроет, ком в горле встанет.
Невыносимо это, Джун. И ты говоришь, что «нормально», «царапина». Я молчу о содранной коже спины, которая еще тогда, около бомбоубежища пробороздила по бетону несколько метров. Я молчу о ссадинах и порезах. Мне… сказать не о чем. Мне сказать нечего. Я вообще… не имею права ничего говорить. И рука все еще на костяшках содрана. У меня сердце разодрано, точно также как твоя спина. Ты прикрывал н а с, но этого бы не пришлось делать, если бы я, черт возьми… если бы я… Что изменит твое если бы теперь?
— Отлично, — практически горько, практически болезненно. Комок продолжает стоять в горле, выдыхаешь судорожно. — Надо промыть все сначала. И даже не думай сказать, что «я в порядке». На этот раз. Как бы я не хотела это услышать. И не спорь со мной, — прерывая пререкания любые, слишком категорично, почти что холодно. — Мне на тебя сейчас… смотреть больно.

Ге слишком часто ранилась сама, постоянно разбивая себе коленки, локти, получая синяки или ссадины, ноги сбивая из-за своих экспедиций. Волей неволей станешь разбираться в том как накладывать повязку или что лучше в каком случае: йод или перекись. 
Осторожно тампоном обрабатывая, морщась каждый раз, интересуясь серьезно-тихо: «Не больно? Щиплет?», дуя постоянно на обработанную ссадину, а потом хмурясь. Болезненно прикусывает губу так, что кажется кровь пошла, во рту появляется железный привкус. Безразлично. А ей все еще… невыносимо. Невыносимо смотреть на тебя, избитого этой войной настолько — мне кажется, что избили меня. Мне кажется, что это мне больно. Может быть, Малыш попросту все чувствует и поэтому я реагирую в два раза более остро. Пинцет в руках задрожит, продолжаешь кусать губы, сводить брови в ниточку, задерживать дыхание каждый раз, шептать про себя, словно молитву какую-то: «Потерпи».
Я понимаю, Джун, может быть ты и привык. А я отказываюсь. И я очень рада, что ты ко мне спиной сидишь — не видишь, что у меня в глазах слезы стоят. Наша судьба в том, чтобы вечно волноваться друг за друга, видишь в чем штука.
Выдыхаешь.
— Тут есть медицинская станция, — хмуро, боясь, что прорвет снова. — Я не врач, может нужно… может быть этот недостаточно, может быть… нужно что-то еще, только там наверное сейчас не протолкнуться, —  справляется с порывом, проглатывая очередной комок в горле.
Знаешь, если бы это помогало, я бы каждую твою рану зацеловала, но все, что я могу это хвататься за ватные тампоны, перекись и бинт, пахнущий нестерпимо лекарствами. Знаешь, мне бы обнять тебя сейчас, поцеловать в плечо и постараться не расплакаться. Рука свободная потянется было к плечу, замирает в воздухе, пальцы проскользят, замирая в этой странной нерешительности. Что-то внутри неожиданно обрывается, летит в какую-то пропасть. Опускает. Отпускает.
— Болит? Может нужно будет рентген сделать?
Да, мне бы прислонится щекой к твоей спине, просто дышать тебе в шею, просто целовать тебя, пока я могу это делать, пока не случилось еще что-нибудь, пока судьба позволяет. Судьба, может и позволяет… а я себе нет.
Только вот… я вдруг вспоминаю снова совсем не о том и… я вообще могу это делать?             
— Развернись, — крем с антисептиком и заживляющим веществом \если посмотреть на инструкцию\ на палочку ушную. Ге набирает в легкие побольше воздуха, мужественно сдерживаясь… в который раз и из последних сил. Слез не видно, дрожащих плеч не видно, болезненно сведенных в одну линию бровей. Сосредоточенно наносишь на лоб, ближе к виску, стараясь взглядом не встречаясь, но разве можно… не смотреть в его глаза, по которым скучала столько времени, выбираясь из очередной зеленой «ловушки» совершенно непроходимой, как казалось.
— Я все еще зла на тебя, если что.
Ложь. Я люблю тебя все еще, слышишь? И может быть сильнее, чем когда-либо.   
— Я все еще хочу стукнуть тебя.
Поцеловать я тебя хочу, слышишь? 
— Я все еще напугана, как подумаю об этом.
Я хочу, чтобы тебе не было больно, слышишь?
— Вот же. Ты всегда был таким упрямым?
Я знаю, что ты всегда был таким прекрасным и таким м о и м.
Подбородок задрожит предательски, голос дрогнет вместе с ним, она тряхнет волосами спутанными и без того \мне бы тоже в душ\. Руку перехватит, разглядывая корочку запекшуюся. Положит к себе на колени. Склонится, волосы лицо спрячут.
Бесконечные бинты, запах аптечки. В носу защекочет.
— Я все еще считаю… — пауза, наблюдая за тем, как перекись пенится, — что ты… правильно поступил. Что ты им помог. Я могу злиться сколько угодно, но я считаю, что злилась бы куда больше, если бы мы прошли мимо. Потому что мы тоже станем мамой и папой… когда-нибудь. И это «когда-нибудь» так болезненно режет по сердцу, отзываясь в животе, за который ты хваталась столько раз. Не «скоро». А «когда-нибудь».  Продолжишь, продолжишь несмотря ни на что. Кажется, «несмотря ни на что» скоро станет девизом жизни, не иначе.
—Хочется смотреть в глаза своим детям и ни о чем не жалеть. Хочется стать таким родителем. И не стыдиться себя. Я все понимаю, но… — наконец отрывается, наконец несмело как-то глаза поднимает. —… но чтобы м ы жили дальше, ты нам тоже нужен. Я тогда успела… Подумать обо всем. Ты забыл, возможно, так вот я напомню. Без тебя никак. Без тебя уже никак. Без тебя всегда никак. И я буду это повторять, — дернется рука, пальцы сожмут остатки бинта крепче. Ге может и хочет дотронуться своими руками, может быть хочется п о к а з а т ь, что скучала, что любит, что не злится ни капли, просто напугана была до безумия. Спрячет бинт в аптечку вместо этого. — Совсем необязательно пугать так мое сердце. Совсем необязательно давать мне представить свою жизнь без тебя. Так себе развлечение.
Захлопнет аптечку, встанет с дивана.
— Я в душ.
Уже на входе в душевую окликнет неожиданно, в глаза всматриваясь и улыбнется наконец:
— Спасибо, что нашел нас… Иногда находить сложнее, чем терять. Передай мне мой рюкзак, там должна быть какая-никакая одежда, по крайней мере… без крови, — Ге морщится. Подпускает к себе, останется неподвижно стоять. Получает свой рюкзак несчастный в руки, вытаскивает оттуда одежду, роется недолго, вытянет кепку, недолго думая на голову натянет. Рассмеется. Как-то хрипло выйдет. — А тебе идет! Я молодец и еще… — пауза коротка. — Я люблю тебя. Мы будем любить тебя что бы ни случилось. Потому что это мы. Но дверь я все же закрою.

Дверь закроется, она облокотится спиной, навалится, склоняя голову, подбородком прижимаясь к грудной клетке и прикрывая глаза. Улыбка медленно сползет с губ, уголки опустятся. Шумит вода в раковине, заглушая тяжелый вздох, вырвавшийся совершенно невольно и протяжно из легких. Руки сминают пропахшую сыростью помятую одежду — выбирать не приходится, а запах крови, если честно осточертел.
Я могу шутить сколько угодно, Джун. Только мне все еще… не-смеш-но. Прикрывает лицо ладонью, гипнотизируя взглядом кафельный пол, тряхнет головой. Теперь, когда опасность где-то за пределами корабля, медленно и плавно уходящего из порта прочь, снова начинаешь д у м а т ь, а до этого все существо было направлено только на то, чтобы выжить, спасти. Выжить удалось. Спасти… она не узнает этого до конца. Подойдет к раковине, опуская руки под струю воды. Щиплет немного расцарапанную ладонь. Медленно глаза поднимет к зеркалу, усмехаясь своему отражению болезненно обреченно:
— И кто вообще придумал зеркала, если они показывают такое…
Взгляд уставший, последние искры погасают. Все еще некрасивым бардовым пятном застыла в уголке губ все та же ссадина, так красноречиво напоминающая о маленьком полузаброшенном доме и дыхании, увы, чужом.  И только сейчас, дотрагиваясь до предплечий, замечаешь синяки, синими отвратительными пятнами на коже появляющиеся. Вцепится в края раковины, дрожь внутреннюю сдерживая. Было бы неплохо, если бы кожа не оказалась такой… нежной. Было бы неплохо, если бы синяки на бедрах появились от бесконечных падений, впечатываний в полуразрушенные кирпичные стены. Было бы неплохо, чтобы чьи-то грязные руки \по локоть в крови, я боюсь что\ не касались ни рук, ни шеи, ни живота. Только это не так. Только все было. Было, было. Встряхнет запястьями с красными полосами, въедающимися в кожу. Такое чувство, что на тебе живого места не осталось, Ге.
Я чуть было не умерла в том маленьком домике с железной кроватью и земляным полом. Но, как я говорила, я не могу и не хочу в рай без тебя, Джун. А еще…
Проведет ладонями по животу, всматриваясь все в то же зеркало, которое, кроме разочарования ничего не принесло пока что. Все еще плоский, так и должно быть? А если… Судорожно мотая головой, прижимая ладони чуть сильнее, чуть отчаяннее, всматриваясь в это зеркало так, будто от него уже зависит жизнь. Глупости, Ге, живот не может вырасти за жалкие несколько недель, а тебе все равно кажется, что что-то не так.
Малыш, пожалуйста, ради своей бесконечно глупой мамы — ты должен быть там в порядке. Хотела бы я, чтобы ты хотя бы как-то намекнул бы мне… о том, что… ж и в. Я не могу потерять тебя, я слишком многим готова была пожертвовать ради тебя. Я уже люблю тебя. Нет, не так. Мы уже любим тебя. Мы полюбили тебя еще тогда, когда я прилетела \мне кажется в прямом смысле, потому что у меня крылья выросли благодаря тебе, Малыш\ на авиабазу, забывая вообще обо всем. Так вот,  Малыш, ты знаешь и я знаю подавно… если не ради меня, которая ради диссертации и желания тряхнуть стариной \хотя божилась, что делать этого больше не буду\ подвергла всех нас опасности смертельной, да еще и… еще и… Касания другого мужчины в принципе казались мне чем-то противоестественным с тех самых пор, когда приехала в аэропорт. Только это были не просто касания, Малыш. Если не ради меня, то ради своего папы. Его мы любим оба. Малыш, пожалуйста… ты наше первое чудо, самое первое о котором я не жалела ни разу. Ты должен расти, развиваться, превращаясь из маленькой рыбки, размером с лимон в человечка, умильно потягивающегося и разжимающего и сжимающего крошечные ручки кулачки. Пожалуйста, слышишь, иначе все было зря.
— Пожалуйста… — прошелестят губы, а вода продолжит шуметь. Ты как-то и забыла, что в душ собиралась, Ге, продолжая к груди прижимать одежду, в которой смешались запахи войны и джунглей и рыдать.
Никогда не думала, что можно рыдать беззвучно, но так… ощутимо. Вздрагивают плечи, голову запрокинет, проглатывая слезы, которые не льются.
Я не буду в порядке, пока не узнаю правду. Но, если честно, сейчас ложь для меня… приятнее. Если честно я боюсь услышать правду. Я… не хочу ничего знать, продолжая остатками своего существа верить в то, что мы вернемся домой… втроем.

+1

9

Ben (벤) – Can't Go
Хе Ге елозит полотенцем по волосам, вдыхая с каким-то наслаждением запах местного шампуня. Вообще-то, запах самый обыкновенный, но о банальном душе ты мечтаешь уже не одну неделю, поэтому сейчас все находится на уровне какого-то божественного наслаждения практически. Волосы вьются, совсем влажные, в каюте есть фен, нужно бы высушить.
— Нужно будет сходить пообедать, столько людей на борту вдруг нам не достанется, как думаешь? Джун? — практически беспечным, бодрым тоном и лицо свежее, посветлевшее, без копоти и… слез.
Мы чертовски… устали. Когда оказываешься в месте, которое кажется безопасным ты просто… отключаешься невольно, едва коснувшись головой подушки. Может быть потому что, наконец можешь дышать свободнее и точно знать, что все будет хорошо теперь \по крайней мере мы хотели в это верить\. 
— Уснул без меня. Вот же, — с нежностью почти рассматривая лицо, откладывая полотенце влажное на диван. — Тогда не буду включать фен. И так высохнут.
Вдруг… разбужу. 
Матрас прогибается, а она уже и забыла как приятно спать на кровати, а не на земле, как приятно касаться головой подушки, а не жестких кожистых листьев. Как приятно видеть напротив его спящее лицо, родное и знакомое, в котором узнаешь каждую случайную черточку. Ге опускается неслышно, ложится на свою подушку, чувствуя, как постепенно расслабляются плечи. Так хорошо с тобой засыпать, так хорошо смотреть на тебя и знать, что никто не отберет, зная, что это вроде как не сон. Только вот перед глазами твоя разодранная спина. Только вот перед глазами твой взгляд разбившийся, сломанный. Только вот… Джун, тебе стоило продолжить фразу, начинающуюся с: «Ты можешь…» и я, наверное бы не устояла. А я ведь знаю, что это ради меня было. Чтобы у меня сомнений не возникало, потому что ты знал, как мне хотелось поехать. Это снова все ради меня, как и в августе. Почему я вечно путаю «ради» и «из-за»? Почему, даже находясь так близко от тебя, я приблизиться не могу, меня изнутри что-то сжигает практически. Ты нашел меня, нас нашел. А осталась ли я? Остался ли мы? Мы останемся прежними? А если нет? Я никогда не признаюсь, я никогда не признаюсь в том, чего боюсь. Давай… не будем признаваться в этом.
Колени к животу прижмет, взгляда не отрывая от лица. Ге вроде бы тоже устала до смерти, если честно и думала, что как только окажется в горизонтальном положении уснет сразу же, провалится в сон без каких-либо сновидений, а вместо этого продолжает его лицо разглядывать в какой-то странной невозможности дотронуться даже.
Я помню однажды, еще давно, еще в то время, которое ты, Джун, не любишь вспоминать, я делала точно также. Тянулась и… не решалась.
Просто вдруг… вспомнила.
А ты, наверное, об этом и не знаешь, Джун.

— Ты протираешь эту тарелку уже минут 15, знаешь, еще немного и протрешь в ней дыру, — Тэ Хи отправляет еще одну дольку мандарина в рот, критически рассматривая Ге.
У последней руки все еще мыльные от моющего средства, нестерпимо пахнущего лимоном и, как обещает производитель, увлажняющего руки. Но даже после замечания подруги, у Ге все еще отсутствующий вид и брови нахмурены.
— Это так странно… — себе под нос, не замечая, как свои мысли вслух проговаривает, а вода продолжает течь из крана, увеличивая ее будущий счет за коммунальные.
Тэ щелкнет пальцами, пытаясь привлечь к себе внимание, постучит чайной ложкой по бокалу, Ге вздрогнет, едва не уронив скрипящую и блестящую тарелку на пол. Поспешно поставит ее сушиться от греха подальше, вытирая руки о свою футболку \полотенце же есть, а мне так удобнее\ растянутую непонятного цвета. Ге с уверенностью может сказать, что когда-то она была голубой, а сейчас из-за частых стирок превратилась в нечто среднее между серым и зеленоватым. Изображение Эйфелевой башни, когда-то покрытое стразами поблескивающими теперь стерлось, стразы практически все отлетели. Больше не блестит, а Ге все равно ее таскает. По крайней мере, этой футболке не страшны пары капель соуса красного с кимчхи или пена от зубной пасты, капающая со щетки. Ты носила её в 22, ты носишь ее в 26. Заберется на стул, очищая последний оставшийся мандарин \у Тэ Хи слабость перед этим фруктом, отвернешься – всю вазочку обчистила\. Под ногти оранжевые ворсинки забираются, по комнате запах мандаринов проносится, щекочет ноздри, а за окном темно, за окном февраль. Взглянешь – и захочется поежиться. Ге любит тепло и побаивается зиму, вечно шмыгает носом, вечно старается куда-нибудь спрятаться от холода, находя в зиме только один плюс — Рождество, а потом снова теряясь в холодных и ветреных узких улочках родного Пусана. Забирается с ногами на табуретку, купленную в IKEA на распродаже. Табурет жалобно скрипнет от такого отношения к своей пошатывающейся персоне. Ноги в смешных «пчелиных» носках \как сейчас помню желтые, с широкими черными полосками — чудесные махровые носки, даже тапочки не нужны были\ дрогнут, но Ге легко равновесие сохраняет, горбится, запихивая в рот половинку от мандарина целиком. Щека забавно оттягивается. Взгляд, все такой же тяжелый и бесконечно задумчивый буравит небольшой круглый столик, на котором кожура от мандарина перемежается с пачками вскрытыми с крабовыми чипсами и парой пачек с сушеными кальмарами. Типичные выходные, когда Тэ приходит, они вскрывают пару банок пива, разговаривают о жизни \а если честно мы просто откровенно потешаемся и сплетничаем безбожно\ и критикуют плохую игру главного героя очередной бесконечной семейной дорамы. Расслабляются, как могут. Опустишь одну ногу на пол, пороешься в карманах свободных тренировочных штанов \не сказать, что я занималась в них спортом, если честно…\, достанешь оттуда шуршащий фантик от вишневой сосательной конфеты, прицелишься, кинешь в сторону мусорки. Мимо. Потом подберешь – не суть. Выходные — вещь ленивая по определению. Выходные с каждым разом становятся все мрачнее и мрачнее, если честно. Выудишь из кармана второго телефон с царапиной по экрану \не стоит пытаться приготовить рамен и одновременно телефон в руках держать…\ проведешь по нему мизинцем, чтобы не заляпать. Телефон мигнет, покажет экран блокировки с фотографией, сделанной еще каким-то прошлым летом, но ты все еще не удосужишься ее сменить, потому что она тебе нравится. Ге на фотографии щурится, солнце слишком неудачно светило в глаза. Пропущенных нет. СМС — нет. И это уже слишком непривычно, это как обычно говорит о том, что «что-то опять происходит», а что именно происходит — она понятия не имеет, может только догадки строить бессмысленные. Февраль в этом году кажется до невозможности мрачным и неуютным. Брови хмурятся сильнее, качает головой как-то недовольно, шарит руками по столу, не отрывая взгляда от экрана, гипнотизируя его практически. Подруга вздыхает, пододвигает к ней ближе пачку с кальмарами, Ге все еще не глядя вытягивает, тянет к губам, прожевывает медленно, на каком-то автомате.       
— Морщины появятся. Так и будешь горбиться? Когда ты голову мыла в последний раз?
— Выходные, отстань…
— Безнадежный случай. Тэ Хун-то в курсе, что его девушка грязнуля?
— Почему он не звонит…
— Тэ Хун? Ну, ты же говорила у него проблемы с кандидатской и он занят ужасно на выходных…
—  Джун. Это что-то странное.
— Так ты про Джуна? Ясно…
Лицо Тэ Хи становится непроницаемым мгновенно, она откладывает от себя очередной выпуск VOGUE, складывает руки на груди, закидывая ногу на ногу. Красивые глаза сощурятся, только на мгновение по лицу проскользнет тень какого-то… понимания, практически снисходительная. Ге не заметит, она вообще ничего вокруг не замечает, полностью погруженная в свои размышления и экран телефона.       
— Так что с твоим… лучшим другом? Что там с твоим Джуном? — подруга делает паузу странную перед «лучшим другом», будто спотыкается, а губы трогает усмешка какая-то, но Ге снова не заметит, отмахнется, оживает мгновенно с готовностью и энтузиазмом пытаясь выложить все накопившиеся за это время мысли.
— В последнее время что-то явно не так, я не могу объяснить точно, я просто вижу. И дело даже не в этих зависаниях в барах с бутылкой соджу…
— С такой работой я бы тоже с соджу зависала. Каждый день.
Ге машет головой отрицательно, волосы вперед перекидываются — она бы заспорила, но времени нет, слишком торопится объяснить то, что накопилось за это время.
— Так вот, дело не только в них, пусть это и необычно слишком. Я его хорошо знаю, ты пойми! Дело во всем сразу — я уже не говорю о чувствительности этой. И эмоциональности, мы даже ссориться начали! Раньше созванивались на выходных, а теперь вечно что-то происходит и мне не спокойно, потому что теперь любой звонок это: «Можете забрать, я продиктую адрес…»! Я думала над этим, что с ним происходит в последнее время, может… из-за девушки?
Со всей серьезностью, на которую только способна, поджимая губы и сводя брови над переносицей. Ге говорит это таким тоном, будто это какое-то очень важное откровение, нечто удивительное, нечто, на что можно сказать: «Вот это поворот!». Тэ Хи удивленно присвистывает, выгибает бровь. Пальцы простучат по столу, она кивнет медленно, внимательно разглядывая серьезное и взволнованное новым открытием лицо Хе Ге.
— Я удивлена даже… твоей догадливостью. Неплохо, правда. Ты делаешь успехи, кажется в психологии.
Ге подберется, неловко покачиваясь на стуле, в итоге падая с него, теряя равновесие, но поспешно поднимаясь.
— Вот! Вот ты ведь тоже думаешь, что это может из-за девушки? — запальчиво, снова за стол усаживаясь, перекидываясь, пододвигаясь ближе к Тэ. Звучит как-то заговорщически. — Джун не встречался ни с кем, но поклонницы были. Может… не встречался, потому что кто-то нравится?
— Ты продолжаешь удивлять. Я-то думала, ты безнадежна в этом плане…
Хе Ге глаза закатывает, машет рукой, мол: «Дослушай меня».
— Неразделенная любовь? Трагичная любовь? Мне только интересно… кто это может быть? И почему он тогда мне не рассказал? Обычно мы все рассказываем друг другу. Обидно даже, — пожмет плечами, еще один быстрый взгляд на экран. Ничего. Джун, ради всего святого, что на этот раз случилось? — Мне все всегда хотелось, чтобы он тоже был счастлив, не думаю, что я бы стала осуждать его выбор каким бы он ни был. И мне действительно интересно что же это за девушка! Зачем страдать в одиночестве?
Тэ Хи качнет головой, удивление с лица исчезнет, тяжелый вздох вырвется из груди. Рука потянется к виску, а выражение лица меняется на: «Нет, беру свои слова назад, ты безнадежней некуда, подруга». 
— Действительно, мне тоже интересно, что же это за девушка такая… Честно говоря у меня даже идей нет… Общается только с тобой постоянно, но девушка появилась таинственная… Даже предположить не могу, кто это может быть, — в голосе Тэ сквозит ирония, только глухой не услышит. И Ге не слышит, слишком погруженная в свою теорию, слишком взволнованная, у нее теперь все… «слишком». — И зачем ему тебе сообщать об этом? У него же должна быть личная жизнь… без тебя. Как и у тебя. Ты же не рассказываешь ему о том, что тебе твой парень на годовщину подарил или сколько раз поцеловал. Или я чего-то не знаю? Вы же, как ты говоришь, лучшие друзья. И вам нужно личное пространство. В таком случае. Как друзьям. Вы же… не… п а р а.
Пальцы соскальзывают как-то безвольно с банки холодной с пивом темным, которое уже давно выветрилось. Губы трогает какая-то невольная улыбка, Хе Ге кивнет, вроде бы соглашаясь со словами про: «У него же должна быть личная жизнь без тебя», но выходит как-то предательски неуверенно, она как-то эгоистично спотыкается об это «без тебя» и оно как-то болезненно режет по внутренностям, грудную клетку раскраивая, оставляя странную пустоту. Самое болезненное, что Тэ Хи права.
— Но мы же… друзья, — тебе 26, а ты звучишь словно ребенок, хватающийся за последний аргумент, который кажется очень весомым, но на Тэ не действует. — Мы друзья, а друзья нужны, чтобы помогать в любой ситуации. И мне обидно, что я сейчас ничего не могу сделать.
— Иногда, лучше ничего не делать и это будет лучшей помощью. Иногда лучше… оставаться на расстоянии, не давая ложных… надежд. Если шансов нет.
— Да о чем ты… — раздраженно почти, но тут телефон завибрирует, заиграет итальянская песня. Номер незнакомый совершенно, что рождает сомнения смутные, но ответит со всей поспешностью на которую способна. — Сон Хе Ге слушает. А кто это…
Брови хмурятся невольно и снова, встает со своего места, глянет на Тэ, одними губами скажет: «Вот, вот я же говорила!», продолжит разговор с каким-то уставшим \надеюсь не от жизни\ мужчиной. Хрипловатый голос уже даже не возмущается, просто коротко пересказывает факты и заканчивает коротким: «Мы закрываемся уже».
— Да, да хорошо продиктуйте мне адрес. Я постараюсь приехать побыстрее. Да-да. Простите-простите, мне правда жаль, что доставляем вам неудобства. Да… — прижимает телефон щекой к плечу, машет Тэ, чтобы ручку дала, выхватывает практически из рук подруги, записывая несчастный адрес на стикере на холодильнике, еще раз извинится, нажимая на сброс.
— Choryang 2-dong, Dong-gu… Это же другой конец города, ну вот куда тебя вечно заносит, а?... — выдыхая безнадежно, почти несчастно, но берет себя в руки, наберет в грудную клетку побольше воздуха. Справится. — Возьму такси, чтобы побыстрее, — рассуждает вслух, игнорируя взгляды Тэ, которые не шепчут, которые кричат о какой-то двусмысленности.
— И куда ты собралась?
Ге натягивает свитер поспешно, продевая одну руку, пытаясь параллельно надеть джинсы.
— За ним. Владелец паба позвонил, сказал, что им пора закрываться. Надеюсь они подождут и на улицу не выгонят. Холодно же. Я поседею когда-нибудь, если он продолжит в той же духе убиваться. Или потрачу все деньги на такси, — продевает вторую руку в рукав, прыгает на одной ноге, стягивая свои махровые носки с ног.   
Она скачет по собственной маленькой квартирке, слишком забавная, поскальзывающаяся на линолеуме, скидывая какие-то вещи вроде кошелька в сумку в случайном порядке. Из рук что-то выпадает, а она таки умудряется ногу вдеть во вторую джинсину.
— Почему тебе постоянно звонят? — Тэ наблюдает за Ге и ее сборами сумасшедшими все с тем же снисхождением, будто за ребенком или вовсе душевнобольным.
— Обычно проверяют быстрый набор и считают, что этот человек почти наверняка родной или ну… точно придет, — Ге сдувает волосы со лба, пытается их поспешно собрать в хвост.
Длинные волосы — иногда проблема. Волосы лоснятся под пальцами.  Все же нужно было их помыть что ли — ну суть. Резинка рвется, Ге ругается, Ге в какой-то панике. На улице ветрено, темно, а если не успеет не дай боже? Нет, Джун, не думаю, что у тебя слабое здоровье настолько, но никто же не застрахован… от всего. Застегиваться ты иногда не умеешь такое чувство. А ходить в пальто на распашку — к чему это приведет, если не к воспалению легких? Или я перегибаю. Но там дождь обещали ночью.
— Точно, зонтик! — срываешься, бросая волосы, хватаясь за зонтик, мирно лежащий на тумбочке. Полнейший беспорядок везде. Шпильку зажимаешь губами, волосы убираешь наконец, слегка небрежно, но по крайней мере так не стыдно на улицу выйти. А, впрочем, не о том сейчас.
Нет, Джун, ты меня с ума сведешь когда-нибудь.
— Так ты выходит на цифре «1» у него.
— Наверное, он у меня тоже также. Я уже привыкла.
— А Тэ Хун на какой?
Ге поправит свитер красный, вязаный, очень мягкий. Любит она… укутываться. Развернется на секунду к неподвижной Тэ Хи, спокойно попивающей пиво.
— Тэ Хун-то причем здесь? — пробегает в коридор, набрасывает на плечи пальто драповое, синие.
— Ну, просто я думаю, что бы твой парень тебе сказал, когда узнал, что ты посреди ночи летишь на другой конец города к своему… лучшему другу. Хотя можешь его другу перезвонить и сказать все.
— Так я и есть его друг, — Ге нахмурится, остановится на секунду, выходя опять в гостиную, совмещенную с кухней. — В чем проблема? 
— Какая заставка у тебя на телефоне?
— У меня нет времени…
— Тэ Хун твой парень уже несколько лет, у вас все серьезно. Но его у тебя на быстром наборе нет. И заставка у тебя… Не думаешь, что пора уже и поменять? Но, серьезно у вас какая-то неразбериха происходит. Не думаю, что он был бы в восторге, учитывая его отношение…
Ге хмурится, выражение лица меняется, мрачнеет. Становится отстраненнее раза в три. Холодно отвечает, застегивая крупные черные пуговицы на пальто.
— Я люблю Тэ Хуна, правда. Но, если он любит меня также, он смирится с тем фактом, что Джун важный человек в моей жизни и я всегда буду приходить, если ему больно и пытаться помочь. Я знаю Тэ Хуна с 2010. А Джуна я знаю всю свою сознательную жизнь. И это меньшее, что я могу сделать. Если я могу помочь, хотя бы как-нибудь. То я помогу. Как лучшая подруга. Я уверена, он поступит также. Я вернусь поздно.
— Да куда уж позже…

Почему я никогда не знала до конца — что у тебя на сердце, Джун?  Меньшее из того, что я могла для тебя сделать — это понять тебя. Почему я причиняла боль раз за разом, скажи мне? Ни тогда, ни сейчас, Джун. Я не знала ничего до конца. Не знала, как тебе больно, а могла лишь догадываться. Я же читала «не уезжай», но закрыла глаза плотнее и уехала. Я же читала «я люблю тебя», но закрыла глаза и решила, что этого не может быть. Я называю себя твоей женой, но не смогла удержать от глупостей. От боли спасти. Я называла тебя твоей лучшей подругой, а в итоге не знала о тебе ни-че-го. Я та, кто причиняет тебе боль. И ничего не может с этим поделать. Помочь? Было ли это помощью? Я лечу раны, которые ты получил приехав за мной. Я отвозила тебя домой из баров, в которых ты пропадал из-за меня. Прости меня.
Ге подложит руку под голову, продолжит вглядываться в его лицо, которое всего-то в каких-то нескольких сантиметрах, всего-то на подушке напротив. Протяни руку и дотянешься, будто до сна… самого прекрасного сна. Протянуть руку… иногда и это сложно сделать. Ге потянется было, замрет в воздухе рука, а потом снова опустится на мягкое одеяло безвольно. Она может разглядывать его, когда он спит, разглядывать собственные руки, теперь уже окончательно потерявшие нежность как таковую.  Где-то болью внутри чужие руки, где-то желчью дыхание на коже. Не отмоешься. И самое страшное, Джун, что я предательски чувствую, что не жалко… Не жалко, даже если умер вероятнее всего — судя по тому, что успели рассказать его шестерки. Мне. Не жаль. Человека. Это нормально? Но можно было этого избежать.
Если бы я не поехала — тебе бы не пришлось спасать. Если бы тебе не пришлось  спасать — твое лицо, твое тело, твоя душа была бы в порядке. Если бы не исчезла — ты бы жил дальше. Если бы я не поехала, мы бы не боялись, что с Малышом что-то случилось. А если с ним что-то случилось я никогда. Никогда не прощу себя. Есть выражение «не достоин». А я-то тебя заслуживаю? Т е п е р ь? Мне кажется, будто я заболела снова, мне кажется, будто дотронусь и заражу чем-то. Мне кажется, будто я заразная. Мне невыносимо от себя, а внутри все сжимается, когда смотрю на тебя теперь, во мне борется это желание дотронуться самой и… я не могу, кажется.
Иногда лучшее, что мы можем сделать, если любим — не делать ничего. Не уезжать, не бередить старые раны. Ни-че-го.

Но спасибо, Джун. Спасибо, что по крайней мере ты как обычно делаешь шаг п е р в ы м. Как бы эгоистично это ни было, а без твоих рук я умру. Что бы там ни было, а в твоих руках я воскресаю. По крайней мере ты… будь тем, кто смелее. И даже если я не обнимаю в ответ… все равно обнимай меня. Чтобы я жила дальше. Оставайся со мной, Джун, какой бы я не была. Оставайся со мной. Оставайся, даже если я не та Ге, к которой привык. Оставайся тогда, когда заболит, и оставайся тогда, когда в груди снова восстанет израненное живое. Оставайся силуэтом в оформлении оконных рам, оставайся теплом в моих ладонях и теплом, коснувшимся постели. Оставайся со мной — восхищенно и беспощадно, оставайся со мной тогда, когда уйдут все остальные и ничего уже будет для нас не важно. Оставайся хотя бы полусловом в недоступности взгляда. Оставайся со мной — в маленьком космосе, где любовь очеловечивает жизнь. Просто оставайся со мной. Прошу.

***
Ге точно знает код, выдыхает тяжело, дыхание сбилось.
— Ровно стой. Вот же! — замахнется, пытаясь держать за плечи, чтобы не падал никуда и не сползал по стене медленно вниз. — Убила бы, серьезно! Зачем столько пить надо было? И одному… Айщ! Сон Джун Ки, с каких пор ты такой проблемный? Это последний раз, клянусь! Дальше будешь сам… с этим… разбираться!
Пальцы не попадают по панели с первого раза, она недовольно пищит, режет по ушам, а вокруг квартиры, где наверняка люди спят. Ге шипит, жалея о том, что у нее всего две руки, а поддерживать его за плечи приходится обеими. Не помешало бы еще две.
2211*
Это самый простой код из тех, что можно было бы придумать, поэтому она его легко запомнила с первого раза, даже записывать как-то не пришлось. Обычно мы связываем свои кодовые замки с какой-нибудь датой или событием, а иногда это просто рандомный набор цифр. Ге подозревала, что ее лучший друг просто не хотел заморачиваться. Ведь так? Любят в Корее эти кодовые замки.
Но ты ведь тоже знаешь мой. Код. Все равноценно.
— Ты мне будешь должен больше, чем обед…— задыхаясь уже почти, опуская \роняя на кровать, прости, не очень аккуратно, но сил у меня нет\ — Как ребенок, когда спишь… — замечая между делом, выгибая спину и разминая затекшую шею. 
Ты вроде как собиралась уходить, Ге. И уже даже развернулась в сторону двери, но затормозила у выхода из спальни, снова разворачиваясь. Нельзя спать в верхней одежде – раз. На утро будет болеть голова – два. Да, ты может и собиралась уйти, закрыть дверь, вернуться домой, посмотреть какую-нибудь ночную трансляцию, допить свое пиво и заснуть, не просыпаясь до следующего дня. Но нет. Ты просто… не можешь уйти, что-то держит.
Аккуратно голову приподнимая с подушки, шарф стянешь \я натянула на тебя свой, почему ты таскаешься по улицам зимой в таком виде?!\, в ответ услышишь мычание только лишь, качнешь головой.
Ты всегда был очень послушным, когда был сонным.
И даже сейчас, стянув с тебя ботинки, пальто и собственный шарф — не можешь уйти.
Ге присядет на противоположный край кровати, заберет себе одну подушку, уляжется рядом, устало, но очень внимательно наблюдая за ним, спящим. Рукой потянется к лицу осторожно.
«Серьезно у вас какая-то неразбериха происходит…»
Остановишься.
— Джун, неужели есть то, что ты не можешь мне рассказать и так мучаешься от этого, мм? — тихо, замирая. — Есть то, что я не должна знать? Тебе же… больно, а я ничем не могу помочь.
Рука упадет на одеяло.
Не коснешься.
Не сможешь.
Имею ли я право вот так касаться, если… мы лучшие друзья? Возможно, это кого-то запутывает.
У нас ведь должно быть личное… пространство. А я возможно, немного, забываюсь. Сердце колотится. Переживает…наверное. А иначе… необъяснимо.


Ге лежит настолько неподвижно на этой самой кровати, что кажется, даже дышать забывает. Продолжая разглядывать его лицо, продолжая болезненно разрываться от собственной невозможности, от собственного с т ы д н о и этого необъяснимого чувства вины.
«Джун, неужели есть то, что я не должна знать?»
Я смотрю на твое лицо и мне больно.
«Кто это сделал?»
Без ответа.
Я все еще помню твою спину, которая столько раз прикрывала меня и мне все еще больно.
А еще может быть поэтому, я продолжаю плакать, даже когда ты рядом, вот как сейчас…
По переносице скатится слеза, одна единственная, совершенно невольно, как только взглядом зацепится за мелкие царапины на лице, как только посмотрит на забинтованную руку, а осознание завопит громче и отчаяннее: «Осталась бы дома, дома, дома, дома!».
Мой вопрос неверный, Джун.
Не «кто это сделал?»
А…
«Из-за кого это случилось?»
Я боюсь, что знаю ответ.
Я могу только смотреть на тебя, я все равно люблю тебя, ты знаешь? Я снова, как и тогда ничем не могу помочь, потому что тебе каждый раз было больно. Из-за меня. Морально и физически, Джун. А я все равно эгоистично требую твоей любви, требую бесконечно.  Я ничем не могу помочь тебе. Почему ты так меня любишь, Джун?
— Прости меня… Ты же был в порядке, когда я уезжала… И лицо было в порядке… — шепотом надорванным, чувствуя размеренное дыхание напротив. Спит. — Прости меня, я люблю тебя, Джун. Мой Джун, — рука снова потянется, останавливаясь в миллиметре каком-то от лица, сердце забьется гулко в груди, захочется разрыдаться, но это совершенно безответственно. Нельзя. Сожмется в кулак ладонь.
— Тебе же… больно, а я ничем не могу помочь… Прости, что втянула нас троих  в  э т о.
Руку отдернет, как будто и правда может заразить.
Имею я вообще на это право?
Что тогда, в холодном и непонятном \читай непонятом\ 2011, что сейчас — ты разговариваешь с ним тогда, когда он видит десятый сон.
Еще одна слеза беззвучно скатится, скрываясь в постельном белье, которое пахнет кондиционером лавандовым кажется… Лаванда. Закладка. Падение в любовь. Ночь перед свадьбой…
Возможно, коснуться я не могу. Возможно, смотреть тебе в глаза я не смогу никогда, если что-то произойдет. Но пока ты спишь… Пока ты спишь…
Ге подтянется ближе, подтянется так близко, что теперь кажется снова может разглядеть всю ту же родинку на шее и услышать биение сердца.
— Я тоже… скучала по тебе, — с этими словами губы едва-едва коснутся краешка губ, а потом осторожно прижмутся чуть плотнее, касаясь верхней губы. Кажется, станет чуть светлее и непонятно — это из-за полоски света, которая настойчиво пробивается сквозь плотно задернутые шторы, или это в душе что-то загорается. 
Ты снова плачешь, кажется. Ты не почувствуешь, Джун \или же мы оба притворяемся, что спим?...\, не узнаешь этого странного прикосновения с нотами соли и моих запоздалых извинений.
Отрываясь, и снова оказываясь на своей половине кровати. Плотно закрывая глаза, отгоняя старательно воспоминания, стараясь не дрожать и только потом вспоминая об одеяле, поспешно забираясь под него, закрываясь с головой, вжимаясь в подушку. Я не плачу, нет. Я тоже должна уснуть. Я тоже должна поспать.
Отдыхай, Джун.
Отдыхай и… прости меня.
Я не знаю, на что имею право. А на что нет.       
Но ты… оставайся со мной.

Солнце настойчиво пробирается сквозь шторы, тонкая полоска света касается лица — ворочаешься, мычишь что-то во сне и ловишь себя на мысли, что необычно… тепло. Тепло и сухо. Бровь дергается, когда слышит мерный стук настенных часов на стене. Тик. Так. Это звук часов, это не взрывы, не стрельба, не гул самолетных двигателей над головой или свист снарядов. Просто. Звук. Часов. Мерное тиканье часов, совпадающее в биением тонкой вены на побледневшем виске. Сознание, провалившееся в глубокую черноту сна, отказывается по началу воспринимать все это всерьез. Отчего-то кажется, что это все еще сон. Елозит щекой по подушке, обнимая последнюю крепче, не желая расставаться будто бы с теплотой этого сна… Сонное урчание уюта и тихого счастья, разливающегося по телу — чувство давно забытое. Осознание приходит не сразу, как только глаза нехотя раскрываются и слегка мутный взгляд встречается с его лицом. Глаза раскрываются шире, раскрываются полностью. Наконец-то ты, проснулась раньше. Редкий случай. Ге снова дыхание задерживает на какое-то время, взгляд постепенно фокусирующийся падает на собственную руку в его руке. А я и не заметила, что во сне взяла за руку, нашарив и снова найдя \а может быть это и не я, а ты, только я спала до безумия крепко, я ужасно хотела вот так… уснуть\.
Ты мое потерянное и вновь обретенное, Джун. 
Как приятно просыпаться с тобой,  ты бы только знал.
Как приятно разглядывать тебя все такого же спящего.
Как можно к этому привыкнуть… не понимаю.
Моя семья. Мой один единственный человек, стоящий рядом, плечом к плечу, понимающий и поддерживающий всегда, как бы не сложился этот расклад крапленых карт, именуемых судьбой. Тот самый, кто засыпая каждую ночь рядом со мной, по утрам кажется особенно близким, беззащитным и таким невыносимо родным. Настолько невыносимо, что снова плакать захочется.
— Доброе утро… — шепот тихий, ты не хочешь будить это не твоя прерогатива.
Доброе утро. На самом деле уже добрый день.
Доброе утро. За этими словами, простыми, банальными, привычными \нет ничего привычного между нами, слышишь, н е т\ стоит куда больше, чем за изощренностью стихов, некоторые из которых я могла бы процитировать, правда с запинками. За ними стоим мы, живые люди, порой смешные, порой немного грустные, но всегда — влюбленные друг в друга до неразрывности душ, до дрожи рук, до глубины глаз, до единства одного глотка воздуха на двоих. И поэтому… Доброе утро. И не важно какое сейчас время суток. Всегда хотела сказать это первой.
Разглядывая тебе вот так хочется сказать, хочется прокричать \в моем случае прошептать\, пропеть на всех известных тебе языках: «Вместе». В тишине и дневном полумраке каюты, в которую сумели забраться еще ранним утром, проспав до середины этого дня, продолжающегося казаться иллюзией.
Я слишком хорошо поняла этимологию слова в м е с т е.
Вместе — это когда твоя кровать ограничивается одним метром от стены, дальше начинаются чужие локти и коленки. Одиночество — это когда твоя кровать то место, где ты лег, будь то пол или диван.
Вместе — это когда ты точно знаешь, что тебя всегда ждут. Одиночество — это когда ты всегда ждешь, ничего не зная.
Вместе — это когда мы рядом. Одиночество — это когда тебя нет.
— Обед уже… — себе под нос, а потом взгляд поспешный на часы. Не просто обед. Еще немного и еды в ресторане для пассажиров не останется, учитывая то, сколько народу оказалось на борту. Ге подорвется с места, почувствует легкое головокружение с непривычки \или батончик уж больно быстро переварился и кто-то требует добавки\, ругаешь себя мысленно за беспечность, потягиваешься. Медленно. Ге с минуту еще будет рассматривать его спящего.
«Ты наверное плохо спал все это время?»
«Ты вообще спал все это время?...»
«Ну как же можно быть таким, как можно тебя оставлять, если ты т а к о й?...»
— … дурачок, — с предельным содержанием нежности в голосе.
Пока ты спишь, Джун. Пока ты спишь. Осторожное движение, стремящееся сберечь, защитить, прикрыть, касание пальцев, полное нежности, скрытой страсти, желания. До конца. Пока ты спишь я, все же, коснуться. Посмею.
Похлопаешь себя по щекам, снова потерявшим естественный оттенок заставляя себя отвернуться. Ге, ты снова бледный призрак, у которого ко всему прочему в животе урчит.
Не хочу тебя будить.
— Ну, Малыш, давай немного прогуляемся и найдем нам троим поесть. А папа пусть спит.
У меня уже устоявшаяся привычка разговаривать с н и м. Именно поэтому я даже думать не могу о… прерывании. Душа обрывается сразу же.

По лифту на верх, где встречают официанты, снующие туда сюда с подносами уже п у с т ы м и, из-за чего в животе урчит чуть громче и чуть настойчивее. Нижние прогулочные этажи, с дорогими светильниками, мягкими диванами и креслами, телевизорами, которые никто не включает. Все хотят тишины. Лобби, холлы, какие-то выставки, на которые сейчас всем в принципе все равно. Каждый раз, пересекая один холл за другим, Ге замечает выражения лиц людей — одно настороженней другого. Впрочем, все разговаривают друг с другом спокойно, дети выпрашивают дополнительную порцию мороженого и не верится, что еще несколько часов назад они находились в сущем аду, а теперь… а теперь в открытом море.  Чтобы Вы не забыли какой сегодня день недели, заботливая команда меняет коврик в каждом лифте с названием Дня недели. Сегодня Четверг. Спасибо, что напомнили, я, если честно успела потеряться в этом времени, которое превратилось в набор бессмысленных кадров, каждый из которых был хуже предыдущего. На третьем этаже по периметру судна идет открытая палуба. Она закольцована, и здесь можно погулять и заодно дойти собственно до главного ресторана \я очень внимательно изучала схему, словно карту… не зря, наверное\. Ге хвалит себя за то, что умудрилась нигде не потеряться. Поторопиться бы мне, Джун, а то и правда ничего не останется, пусть вся кухня и работает скорее всего в режиме нон-стоп. А еще, чтобы ты не проснулся, хотя я что-то сомневаюсь…
Ветерок касается лица и уже, кажется, приятно. На палубах многолюдно все равно, кто-то успел занять шезлонги, кто-то перекидывается почти через поручни и ловит ветер руками, кто-то просто… просто на море смотрит, куда-то за горизонт, быть может оставив в пылающем и уже изрядно измученном городе кого-то родного. Остается только радоваться, что они там никого не оставили. Главный ресторан судна огибает \да и он закрыт\, идет прямиком к ресторану самообслуживания, где еще что-то должно остаться, хотя колокольчик «на обед» уже прозвенел, судя по расписанию… час назад. Да-да, на таких кораблях еще есть мелкие кафе и даже собственные пиццерии, да только она торопится и хочется чего-то… нормального. А шведский стол на то и шведский… не верится, что горячую еду чувствует, не верится, что глаза видят нормальную пищу, пусть и с остатками.
— С собой можно забрать? Тарелки верну, — на английском, с каким-то не понять откуда взявшимся акцентом. Приходится повторить несколько раз.
Устало дает отмашку — мол, берите. Все как на иголках, заработались совершенно.
— Отлично… Возьмем всего понемногу. Главное все унести. Может контейнеры попросить было… — себе под нос, останавливаясь около столов, сглатывая.
Так приятно заниматься вот такой вот ерундой вроде выбора еды, а не пытаться выжить в кромешной тьме джунглей или бетонных построек. Это… безумно приятно. И почему мы не ценим таких пустяковых вещей? Жить обычной жизнью, пропуская ее сквозь пальцы и даже… улыбаясь. Здесь так х о р о ш о. Я успела на секунду поверить, что все это до конца продлиться сможет.
— О, смотри-ка, ризотто с курицей. Итальянская кухня у твоей мамы в привилегии. А чего-то острого нет… корейский менталитет прижимает, малыш, я знаю, что вредно. Что тут у нас… салат с креветками. В круизах должны быть свежие морепродукты, а я бы что угодно сейчас съела, если честно. Возьмем.
«Смотри-ка», «возьмем». Привычка. Так проще. Так надо. Я не хочу и не могу думать иначе. Я не могу этого лишиться, пожалуйста… Ге отмахнется, встряхивая волосами, неожиданно легкими. Хватит.
— О, десерты.
Внимание переключается, тарелки итак уже переполненные, но все существо продолжает требовать сладкого чего-то \с большим содержанием шоколада желательно\, что улыбка губы трогает невольно. Нет, ну если так сильно хочется, значит, мое чудо, ты еще в порядке.

Ге таки дали контейнеры, после ее неудачных попыток открыть дверь ресторана — все руки были заняты \Джун, я думаю они подумали я не в себе, но как объяснишь, что мы не ели нормально тонну времени?\. Ускоряет шаг по палубе, заворачивает за угол, на лифт. Еще быстрее. Джун, я забыла, нет, даже почему-то не подумала, что ты… можешь меня потерять.
Знаешь, где-то в июле 2013 незадолго после того, как тебя объявили в списки на в ы б ы в а н и е из жизни, мне часто снились сны, которые я, откровенно ненавидела. В этих снах все было так хорошо, даже слишком хорошо. Эти сны были до боли реальны и от этого еще более… жестоки. В этих снах мы снова просыпались вместе на одной кровати, ты готовил завтрак, а я сидела за твоей спиной, готовилась к лекции вслух проговаривая все \может поэтому ты знаешь курс археологии для первых курсов?\. А потом мы по берегу моря гуляли, утопая ногами в песке и мягкой теплой воде, волны лениво берег вылизывали, а солнце совершенно макушку не жгло. В этих снах мы держались за руки, читали друг другу вслух, в этих долгих снах ты даже из университета меня встречал. В этих снах я постоянно проживала целый день, невыносимо счастливый день, переживала мгновения в м е с т е, а потом… просыпалась с улыбкой блаженной на губах. Просыпалась смотрела в потолок, разворачивалась туда, где обычно спишь ты и… реальность обрушивалась страшной, черной тучей, вызывая желание разрыдаться сразу же. Это еще хуже, когда тебя обманывает собственное сознание вот так. Это до боли жестоко.
Я может быть… тоже показалась сном на какой-то короткий промежуток времени. Я может быть… успела напугать снова, не знаю даже.
Прижимаешь к себе контейнеры, все еще теплые, что важно, подходишь к лифту, который опускает и поднимает на жилые палубы, жмешь на кнопку.
— Джун?... А я успела сходить нам за обедом, мне кажется меня еще долго там не забудут, но я не могла выбра… — не договорит, а он обнимает, обнимает так отчаянно, будто действительно задумался на секунду задумался о том, что все было глупым и жестоким сном. Комок в горле застрянет, слова растеряются, руки едва контейнеры не выронят. Шмыгнет носом, дернется — еще крепче. Еще немного и разрыдаешься, непременно разрыдаешься. — Эй, — улыбается, а в глазах застынут слезы предательские и неожиданные. Удержишь, смаргивая. — ну что это такое. Я просто проснулась раньше от твоего храпа вот и все! Как вообще можно так храпеть? Хотела в тишине побыть!
На самом деле без понятия храпел ты или нет, мне просто нужно было… пошутить, а иначе снова буду плакать.  А тишина без тебя… слишком болезненна.     
Отрывается, губы тянутся улыбнуться. Искренне.
— Там был пирог с яблоками точно такой же мы в Америке ели. Мы не могли выбрать чего хотим больше и взяли всего понемногу. А еще, я подумала… мы почти в круизе и надо пользоваться. Только давай сначала поедим.

Лучшее место для наблюдения за морем — на корме, особенно если качает. Ге впереди, шнурки на твоих о т н о с и т е л ь н о белых кедах не развязываются \просто Джун, ты всегда хорошо завязываешь\, разворачивается то и дело, потом и вовсе идет вперед. Тепло. Даже несмотря на ветер — тепло. Несмотря на февраль, который берет свое этим ветерком прохладным. Тепло. Уютно. А еще он идет прямо перед ней и этого вполне достаточно. Ге то отходит, то приближается, волосы треплет ветерок, они щекочут шею, а она улыбается, улыбается бесконечно. Солнце светит ей в глаза, щурится. Солнце пахнет улыбкой любимых губ, озорным блеском смеющихся глаз. Солнце пахнет морем, пронзительной солью, растворившейся в воздухе, загадочной поверхностью мирового океана. Солнце пахнет миром, рожденным в его лучах. А ты… ты пахнешь солнцем. Ты пахнешь миром каждый раз, когда я оказываюсь рядом. Я осторожно за руку тебя беру, тяну за одежду, о с т о р о ж н о, будто постоянно разрешения спрашивая. Под локоть, за запястье. Необычно, но что я могу поделать?
К самому борту, не собираясь, впрочем, сцену из «Титаника» разыгрывать — слишком банально. Всмотрится в море голубовато-синее, отчего-то взволнованное, море не спокойное. Ветер чуть усилится, ухватится за поручни. Вокруг все что есть — небо, море и больше н и ч е г о. Тут даже людей не так много удивительно. Быть может по каютам разошлись. Вокруг нет огня, крови тоже нет, разрушенных зданий. Здесь… просторно. И говорить снова х о ч е т с я. Не молчать, нет.
— О, смотри-смотри-смотри! Дельфины! Дельфины же… Нет, ну правда дельфины! — с восторгом детским, за которым скрываешь все то, что накопилось за это время. — И фотоаппарата нет… — разочарованно протянет, продолжая следить за проплывающими совсем рядом дельфинами. — Разве нам не повезло? Нам во многом повезло. Так хорошо.
Так хорошо, что можно дышать.
Так хорошо, что… что уже странно. Птицы прокричат над головой, засмотришься. Облака побегут по небу чуть быстрее.
— Наверное, будет шторм… Птицы в сторону берега летят.
Твой отец провел в море всю свою жизнь, пару раз брал на лодку и тебя \мама ругала его потом почем зря\. Твой отец бы точно сказал, что будет не просто шторм. Будет б у р я. Нужно было чаще брать меня с собой в море, папа.
— Подожди меня здесь. И я серьезно. Подожди. Я не исчезну, даже не собираюсь.
Знаешь, Джун, я теперь наверное больше… вообще никогда не исчезну.
Возвращается через некоторое время, касается банкой с кофе щеки. Ты помнишь, Джун, когда-то в сентябре мы тоже плавали на корабле, только куда меньшем. Я делала точно также. Будто все это вчера было.
— Бесплатный кофе за счет заведения… Что? Вдруг ты призрак? А я, может, боюсь призраков! Я проверяю. Но ты вроде настоящий.
Мне было 22. А я все равно помню. Каждое слово своё… помню.
— И я настоящая. Вроде бы, — взгляд задумчивее становится, пальцы крепче ухватятся за поручни, голос заглохнет. Мотнет головой. — Кстати, как думаешь, я поправилась? Смешно. К третьему месяцу что-то должно быть заметно или не всегда так… И думаешь Хуну не одиноко в его каюте? Может стоило вместе пообедать? Или… — усмехаясь. —… трехместную каюту брать?  Нельзя же бросать друзей.

— Профессор! — уже знакомый голос, заставляет развернуться, заставляет обрадоваться. — Вам удалось, значит. А мы боялись, что останетесь в городе. Мы сами… после бомбоубежища еле выбрались. Волей неволей полюбишь военных после этого, но мне отказались отдать оружие, как будто я в них могу попасть, честное слово! Но вы выглядите неплохо.
У Нейтана разбита бровь, но вид как обычно бодрый. 
— А ваша жена?...
— Все хорошо, вон она, — кивнет куда-то за спину, где Елена с фотоаппаратом фотографирует море и… людей. — Она репортер, конечно, но у нее лучшие кадры военных действий в свое время были. Она любит людей фотографировать… — Нейтан посмотрит с какой-то нежностью затаенной, отвернется снова.
— Все хорошо?
— Средней паршивости. Но живые и ладно.
— У тебя каюта с балконом, а ты недоволен, — голос мелодичный, грудной. Не поднимает головы, быстро щелкает по кнопкам, удаляя кадры, которые совсем не получились. — Добрый день. Выбрались значит. Я даже не сомневалась почему-то. Может вас сфотографировать? Когда еще удастся побывать в плавании на круизном лайнере по Карибскому морю? Давайте-давайте, — с настойчивостью журналиста, машет рукой, отходит на расстояние, Нейтан только плечами пожмет: «Ничего поделать не могу».
Ге усмехнется, представляя примерно как на самом деле выглядит, не так плохо конечно как до этого, но все же… Безразлично, просто хочу сфотографироваться с тобой. Та же история, что с танцами.  Не важно как — главное с тобой, пойми. Ге под руку возьмет осторожно.
— Друг на друга посмотрите… Отлично! Мне все интересно было… сколько вы уже женаты?
— Месяца три…
— Что? — удивление проскользнет на лице, как только закончит фотографировать. — Я думала как минимум лет пять, чтобы так… такие отношения. Никогда так не ошибалась.
— Ну, чисто теоретически мы знакомы уже 15 лет. А свадьба это… то, что официально закрепило.
— Тогда все понятно.
Понятно, Джун, что я все еще знаю тебя всю свою сознательную жизнь. Понятно теперь, Джун, что потерять тебя значит потерять всю свою жизнь, потому что слишком много завязано на тебе. Понимаешь, мы срослись душами. Я оглядываюсь через плечо, мне чудится твой смех… Понимаешь, мы проросли друг в друга. Вещами, словами, мыслями, чувствами, делами, телами. Ты уже не задумываясь угадываешь меня в толпе, в том, что я только собираюсь сказать, во всей жизни, а я интуитивно обнимаю твои плечи, без конкретной цели, просто так, ведь иначе уже нельзя. Угадывай меня дальше. В твоих глазах отражаюсь я и это… божественно. Я всегда буду переживать о тебе. И я постараюсь не исчезать из твоей жизни. Никогда. Даже если вдруг, захочешь, если стану… не той. Я не буду торопиться исчезать.

Я знала на гитаре ровно три аккорда и то, которым меня научил ты \мы просто отвлекались постоянно, что поделать…\. Говорят, на трех аккордах можно сыграть целую песню, так почему бы и не проверить, если гитару удалось попросить. Пальцы проскользят, неловко как-то, подушечки все еще немного побаливают в царапинах. Ничего страшного. Вспомнить бы еще. Ладно. По лавочке постучишь.
— Если я буду ошибаться — даже не думай смеяться, я серьезно! — по струнам еще раз проведет, первый аккорд зажмет.
Ге не была певицей, но тут как с танцами — нравится, значит сделает. Мелодично отзовется инструмент, когда попадет в нужный аккорд. Четко.
— Я постараюсь по крайней мере.
Я постараюсь, я всегда была примерным учеником. 
«Когда смотрю на тебя, наворачиваются слезы. И я не знаю, почему. Неужели ты вернулась ко мне — любовь, от которой не убежишь».
«Я всё равно тебя отыщу. Не отпускай меня, будь рядом со мной. Прошу, не покидай меня. Не покидай меня»
Я не особенно умею петь, Джун, а играть на гитаре и подавно. Я действительно хочу все забыть все, я хочу, чтобы все закончилось и закончилось хорошо. У меня действительно на глаза слезы наворачиваются, когда я смотрю на тебя. Мне все еще бесконечно ж а л ь. Мне бесконечно жаль, но я сейчас, заканчивая петь понимаю, что мне не достает кое-чего, Джун… Я причинила массу неприятностей, но… Я попробую перешагнуть через свое с т ы д н о. Прямо сейчас.   
— Я тут вспомнила, что в Колумбии над джунглями очень красивое было, звездное. Я желания загадывала очень много раз, но, пожалуй, захочу использовать только одно. Можно я задам странный вопрос?...
— …могу я… тебя поцеловать?...
Конец света? Не страшно. Если кончится свет, то я научусь тебя любить во тьме. Музыка вроде бы закончилась… А она для меня только начинается, когда ты со мной. Потянется, гитара в руках все еще, рука проведет по струне еще раз, по инерции. Брыньк. Будто бы снова целую тебя сама в первый раз. Я не знаю на что имею право, Джун, особенно если п о т е р я ю. Не дай мне потеряться. Руки все еще не решаются дотянуться до тебя, все еще сжимают гриф гитары, губы оказываются чуть смелее. И как только касаются, как только касаются не во сне, а наяву, то… Дыхание второе открывается. И звучит тело в твоих руках, и теряется взгляд в твоем взгляде. Когда ищу губами твои губы, когда кружится голова от восторга и запаха горячей кожи. Руки, плечи, слова, мысли, чувства, Все, все, все, все, все.. Бери.
Потянешься неловко, нерешительно к руке. На свой живот положишь. Тепло.
— Мы действительно… скучали по тебе, Джун. Прости, что уехала.
Один день. Это много или мало?
Хотя бы один день. Хотя бы один день я хочу почувствовать счастье, почувствовать «все хорошо» в полной мере.
С тобой… даже минута вечностью становится.
Разделенной на… троих.

0

10

– Сочувствую, – ровным тоном, а руки деловито сложены на груди. Чихун наблюдает сверху и мгновенно всё понимает, только ловит неодобрительный взгляд, пожимает плечами.   
– Женщины. Нас в разные каюты заселили, что ж, наслаждайся, – хлопает по спине, улыбается очень сдержанно, ловко обходит столпившихся пассажиров, оставляя Джуна с нерадостными мыслями и каким-то убитым выражением лица. Знаю, Гё, я виноват и даже не один раз. Но мы справимся? Это . . . нормально? Нормально, не вырываться вперёд, брести посреди коридора с опущенной головой и руками в карманах брюк? Нормально, молчать, принимая всё как есть? Нормально, не пытаться что-то исправить? Он будто отрешённый, воспринимает всё поверхностно, а тело просто заныло от какой-то усталости только ощутив спокойствие и безопасность, только шагнув в тишину. Оглушающие разрывы и вспышки остались позади. Смертоносные ракеты, бомбы и всепоглощающие пожары — позади. Ему не привыкать, а сбежать оттуда хотелось, не привыкать, а вымученность до крайности терзает. Быть может, на своих операциях я никогда так не волновался за чьи-то жизни. Быть может, война впервые стала чем-то инородным, чем-то сильно отталкивающим." "Война — это у ж а с н о. Поэтому медлит на каждом шагу, несильно хмурится, волнения в глазах не скрывает. А за что ты переживаешь сейчас? Причин найдётся много, на самом деле, очень много. И ему бы посмотреть на всё широким взглядом, а внутреннее что-то принимает как нечто нормальное, это её поведение, дверь которая не открывалась, молчание и взгляд, постоянно убегающий от него. Или ты не в силах теперь переубеждать? Просто побудь послушным. Ничего не потеряешь. Злиться, обижается — ты бы тоже так сделал на её месте, да?
 
Непозволительно так смотреть в глаза — запрещённый приём.

Оба пропадают и это становится маленькой неожиданностью — взгляд во взгляде. А что если я скажу, как не хватало этих глаз? Как невыносимо было без твоих глаз, без этих драгоценных минут, перемешанных с тишиной и нашими звёздами. Хочется шагнуть к тебе, хочется стать ближе, а ты всё ещё злишься, милая? Ты знаешь, как сильно я влюблён в твои глаза? 
Он остаётся на месте, врастает словно, а она подходит. Он не шевелится, не слыша замирающего сердца, а она невозможно близко. Невозможно, когда с к у ч ал. Исчезает всё, исчезает ощущение самого себя, только любимые глаза, любимые губы в нескольких сантиметрах. Любимая . . . Внутренний голос вторит серьёзно-сурово снимай — помедлит. Отвернётся — скинет изодранную, чёрную одежду американского спецназа, чёрную футболку, неприятно прилипшую к телу. Просто побудь послушным. Сделай как она говорит. Догадывается что собирается сделать, когда аптечку видит, склоняет голову, поворачивается, слушаясь приказного тона и даже это привычно. 
Не хотел я показывать тебе э т о. Не хотел пугать э т и м. Не то, что тебе стоит видеть, о чём стоит знать, Гё. Так будет всегда и мне слишком сложно позволить тебе волноваться. Ты тоже меня пойми. Говорят, рана — награда для воина. А я защищал свою семью, своё самое бесценное, что люблю больше жизни и это принимаю как должное, как нечто нормальное. Я сделал всё возможное чтобы защитить вас. Так и должно быть, Гё.   
– Я не в порядке. Так лучше? Я устал и хочу поспать хотя бы немного. У меня не осталось сил спорить с тобой . . . – пусть я месяцами бывает скрываюсь от падающих бомб, отстреливаюсь, бегу от огненных волн или брожу по минным полям, а сейчас просто сил нет

Мне тоже бывает больно. Мне тоже сейчас . . . больно. 

Сидит не двигаясь, застывая полностью, впадая в вязкое, тянущее ко дну беспамятство, когда не чувствуешь, не слышишь, когда точно умираешь, но продолжаешь каким-то образом существовать. Устал. Просто устал. Просто опасается, что она и дальше будет злиться, беспокоиться, только беспокоиться нельзя. Об этом любой знает — нельзя. Из-за меня твоя рука дрожит. Из-за меня тебе невыносимо. Из-за меня. Не больно. Не щиплет. Даже открытые раны, даже содранная кожа — н и ч е г о.  Голос спасательным кругом, вытаскивает из какой-то трясины, наполовину чтобы слышать, чтобы дышать. Слышит. Только, понимает ли что слышит? Послушает ли, когда услышит? Отстранённый, не замечающий, что наряду со всем происходит что-то ещё. Ты мог думать, что всё подходит к завершению. Ты мог ошибаться.
– Наверняка болит . . . конечно болит, я просто не чувствую. Когда вернёмся . . . схожу с тобой в больницу заодно, ты же будешь сдавать анализы, – а о большем даже подумать страшно, эгоистично страшно. Я свято верю в то, что всё будет хорошо с нашим чудом. Снова послушно повернётся, опуская руки на колени, опуская взгляд с замиранием сердца, потому что она снова б л и з к о. Присматривается, а потом внимательно всматривается, пытаясь понять как она. Наверное, не очень, Джун. Наверное, ей тоже больно, ей тоже очень непросто. Наверное, в её глазах всё ещё слёзы.  

– Ты можешь злиться, это нормально. Но я люблю тебя. 
Я люблю тебя.  
– Я знаю, чего ты боишься и всё ещё люблю тебя.   
Я очень люблю тебя. Ты заботишься обо мне. Прости.   
– Что есть, то есть? Даже такой упрямый, я люблю тебя. 
Изменить себя так сложно. 

Снова прислушивается к голосу, снова внимательно наблюдает и что-то нестерпимо больно ударяет по затылку. Что-то, кажется, когда-нибудь. Когда-нибудь. Ты не позволишь себе злиться на неё, но внутри неприятно заденет, рассечёт напополам глубокую рану и не хватает только щепотки соли чтобы сойти с ума. Когда-нибудь. Ты можешь попытаться её понять, но будешь отвергать это всеми силами, со всем упорством, будешь твердить мысленно обратное. Когда-нибудь — это невозможно обидно, но ты знаешь,  обижаются малые дети, а не взрослые люди.  Ты знаешь, что вы оба пережили этой ночью, что стерпела она до вашей встречи. Но не можешь смириться вопреки всему с этим когда-нибудь.   
– Я помню . . . – вырвется повышенным, твёрдым тоном, а брови заметно нахмурятся. Поступил ли правильно, поступил неправильно — не слышит, не понимает, не желает слышать. Звучит теперь неутешительно, теперь всё кажется, немного бессмысленным. Он лишь смотрит с недопониманием, лишь смотрит хмуро и мрачно, сдерживая то, что хотелось бы сказать.   
– Я не раз говорил, что выполняю свои обещания, и я обещал не оставлять вас. Тебе стоит меньше думать, тебе стоит просто довериться мне, – но ты, Джун, знаешь, как это нелегко, знаешь, что она едва сможет сделать это. 
– Извини что . . . испугал твоё сердце, – извинения бывают разными, бывают сломанными, но ясными и твёрдыми. Ломает себя, тон голос держит где-то на планке чуть выше середины, добавляя больше серьёзности. Извинения не всегда приятны. Понимать друг друга не всегда просто, даже если любите безумно. Даже если внутри повторяете как любите. Безумно. 

Иных вариантов быть не может. Я должен находить вас. Я буду находить вас. Потому что, находя вас, я нахожу и самого себя. Находя вас, я нахожу жизнь.

В этой кепке хмурый, наверное, забавный, слегка улыбается на хрипловатый смех. Слегка улыбается и сердце отзывается гулким ударом на три важных слова. Я ведь тоже тебя люблю. Я люблю. Я говорил. Люблю. Но говорил мало, необходимо ещё говорить.   
– Я помогу, – дверь придерживает всё ещё очень серьёзный.  – чтобы точно закрылась. Мы знаем, чем заканчиваются открытые двери, – уголок губ дёрнется в усмешке, дверь сам начнёт закрывать, опуская глаза, в которых постоянно мелькает большая усталость. Даже чувство юмора тебя не особо спасает сейчас. Даже шутить не можешь, а ведь обычно этим так легко прикрываться. Наверное, сейчас вовсе не до шуток. 
Шум воды приглушает и как бы не прислушивался, не разобрать, как бы не присматривался к двери, не увидеть, что за ней. Как бы не хотелось обнять и прошептать всё хорошо, остаётся незримая преграда или попросту дверь, за которой она о д н а. Знаешь, что больно? Догадываться что там происходит. Не быть рядом. Не обнимать. Не успокаивать. Не держать за руку. Это по-настоящему больно, а не разодранная спина. Ты отказываешься верить мне, Гё. 

Отойдёт, падая на диван, щекой на большую, мягкую подушку, пропитанную запахом порошка и лаванды. На этом в с ё, на этом погаснет свет в глазах, а в сердце будет тлеть беспокойство. Осознание что она в безопасности позволяет уснуть. Осознание что бомба здесь не разорвётся позволяет у с н у т ь. Прости, не дождался. А сон глубокий, безмятежный, как погружение в бесконечное спокойствие и кромешную, вовсе не пугающую, темноту. 

Знаешь, что больно? 
Когда по моей щеке скатывается твоя слеза.

Когда начал слышать? Когда начал понимать? Сон казался таким крепким и несмотря ни на что, в темноту врываются полосы света с её голосом. Существом своим даже во сне ощущает её р я д о м, ощущает дыхание и тепло, такое необходимо, отнятое на всё это время. Вернись ко мне, вернись умоляю, вернись ко мне. Тонуть в темноте теперь неожиданно страшно, страшно. Почему страшно? Я ведь, не могу тебя потерять. Я не потеряю тебя? Брови, привыкшие хмурится, дёрнутся, безмятежность сотрётся, чёрные тени выступят на лице. Даже надорванный шёпот, даже касания, которые обрываются в последний миг. Баланс где-то между сном и реальностью, между иллюзией и тем, что осязаемо. Вырви меня из этой тьмы, прошу, иначе чем дышать? Ты не виновата. Только не ты. Почему ты? Нет. Я не соглашусь с этим. Нет. Тёплое, родное прикосновение словно во сне, во сне. А веки дрожат, пальцы сжимают в кулаке светлую простынь, режущее чувство берёт сердце в тиски. Ты спишь или нет? Ты чувствуешь или нет? Ты чувствуешь, но не разберёшь сон или явь. Ладонь сожмётся сильнее. И я бы простил тебя тысячу, миллион раз, бесконечно, признай твою вину. И я люблю тебя, поэтому не могу о многом сказать. И я скучал до безумия, только хочу касаться тебя, когда ты сама этого х о ч е ш ь. Только когда время пройдёт, шуршание стихнет, руку найдёт, открывая глаза на несколько секунд. Мы крепко держались за руки вопреки всему. И однажды, словно хлынул страшный, жуткий сон — её ладонь выскользнула из его руки. А я всё ещё не могу спокойно спать б е з тебя. Я всё ещё не могу. 

Он более ничего не слышал, ничего не чувствовал кроме необъяснимого беспокойства, ничего не видел кроме странных снов в последний час перед тем как проснуться. Свет касается глаз — неприятно, раскрывает медленно в надежде увидеть рядом её лицо. Это было чем-то привычным, чем-то естественным и тем, что было и будет. А теперь это то, на что надеешься. Проснуться вместе. Что-то одним ударом отрубает всё произошедшее ранее, всё, что ощущал в хрупком, беспокойном сне. Гё. Где она? Сон или явь? Приснилось? Быть не может, а сознание словно подыгрывает этому раздирающему чувству. Быть не может. Вспомни. Не могу. Вспомни, Джун. Я просто не могу вспомнить н и ч е г о. Неконтролируемая паника накрывает. Окутывает пелена, туманит рассудок, а сердце бьётся быстро, быстро, сердце заходится и ещё быстрее от с т р а х а. Больше всего я боюсь потерять тебя, ты же знаешь.   

– Гё? – как-то осторожно, а отвечает тишина.  – Гё? – оборачивается, лихорадочно выдыхая.  – Гё! – срывается и цепляется за дверь ванной комнаты как за последнюю надежду.  – Хегё! – распахивает, сталкиваясь с темнотой и до смерти пугающей тишиной.   
– Не может быть, нет . . . – рука срывается с ручки, кидается к другой двери, но кто-то опережает, открывает первым. Кто-то кого потерял, кто-то кого звал, кто-то кто всю жизнь значит. Рвётся вперёд, всё, что она говорит пропускает мимо, обнимает. Обнимает потому что всерьёз испугался, потому что всерьёз потерял и ещё одного раза точно не выдержит. А снится мне — это так жестоко, милая. Спасибо что ты не сон. Спасибо.  
– Напугала, – выдыхает шумно, опуская веки и обнимая ещё крепче, обнимая со всеми своими чувствами.  – Ничего не говори, не говори, – прижимаясь к плечу, целует сквозь ткань одежды, сильнее прижимает к себе, шепчет словно в лихорадке. Я не могу тебя потерять. Я не хочу видеть сны с тобой похожие на реальность. Я хочу тебя обнимать.  
– Только ты не оставляй меня. Я обещаю никогда не оставлять тебя, а ты . . . – отстраняясь, смотрит серьёзно и взволнованно, руку берёт в свою и целует тыльную сторону ладони.  – тоже пообещай. 

Растворяясь в тёплом воздухе, подставляя лицо прохладному ветру и охватывая взглядом линию светло-голубого горизонта, неспешно шагает вперёд. Непривычно, когда она позади, а не рядом. Непривычно, когда за руки не держатся. Знаешь, слишком много 'непривычно' за прошлую ночь и половину дня. Что . . . случилось? Забывается с этим вопросом, теперь машинально идёт вперёд, смотря то на безоблачное небо, то на доски под ногами. Что случилось? Пахнет морем и солнцем, отдаёт лёгкостью, голубизна приятная, волны мелкие. А кто бы подумать мог что очень скоро всё изменится. Кто бы подумать мог, что на важные вещи осталось всего несколько часов. Всего несколько жалких часов. Время всегда жестоко к нам. Однако возвращается всё тот же вопрос, настойчиво дёргая — что случилось? Он особо внимательно наблюдает, особо внимательно прислушивается к её движениям и поведению сейчас. Непривычно осторожно. Непривычно, будто вопрос а можно? Непривычно так, словно вернулись в прошлое, на какое-то первое свидание, когда свыкались с мыслью 'больше чем друзья'.  Слегка недовольным станет, подойдёт к поручням, опираясь руками. Не заметит, как море забеспокоится, не заметит, как небо чуть потемнеет, как и его лицо, не заметит, как всё кругом начнёт готовиться к б у р е. 

– Правда дельфины? Ты серьёзно? А что если, меня беспокоят другие вещи больше дельфинов? – не смотря даже в сторону беспокоящегося моря и дельфинов, которые так ловко плывут по волнам. А волны чуть больше, чуть выше, чуть сильнее бьются о белые бока лайнера.  – Если тебе так нравятся дельфины, давай сходим в дельфинарий, – конечно, это совсем другое, Джун, конечно есть разница, но ты беспокоишься всерьёз. Отворачивается, спиной к морю, смотрит на Гё с каким-то наигранным подозрением.   
– Нам повезло, потому что удалось сбежать, – отрезает резко, выражая недовольство, наверное, тоже наигранное. Шторм . . . Она слишком легко об этом сказала. Слишком просто. Шторм. Это плохо? Облака наплыли, нахмурились и теперь плывут быстрее, мрачнеют больше как его лица снова, как его тёмные брови.   
– Конечно иди, куда я денусь? Посмотрю на дельфинов, они же такие интересные, – проводит всё тем же, слегка недовольным взглядом. А знаешь почему? Твои осторожные прикосновение. Твой вопрос о разрешении. Почему? Я пытаюсь понять . . .  Мысли смешаются, возьмётся за поручень крепче, высунется вперёд, видя вместо дельфинов беспокойные волны, которые всё выше, всё сильнее бьются, разбиваются в белые капли. Нет, не может быть. Ерунда какая. Мотнёт головой, вдохнёт поглубже, резко отворачиваясь.   
– Сон Хегё. Ты уверена, что всё хорошо? Быть может это неуместным покажется, но твоему мужу недостаёт твоего внимания. Подумай об этом, – подходит ближе, забирая горячий кофе, отводя взгляд к горизонту. 
– Твоему настоящему мужу, именно настоящему. Ты тоже настоящая, вполне, – несильно щипает пальцами щеку, несильно оттягивает улыбаясь слегка довольно. А расстояния снова почти н е т. 
– Я не разбираюсь в этом, если честно, Меган сообщила о своей беременности на пятом месяце, когда стало заметно. Думаю, ты ещё успеешь поправиться, и будешь ещё прекраснее, чем когда-либо. Если наш малыш будет требовать больше сладостей. Это неизбежно, – мотает головой, остаётся серьёзным, иногда щурясь от светлой полосы горизонта, иногда улыбаясь от мысли о крохотном чуде под её сердцем. И эта мысль способна на многое, она способна воскресить, способна дать сил, когда их казалось, больше нет. 
– Ты слышала, что я сказал? Твоему м у ж у нужно внимание, а не твоему мужу и другу твоего мужа. Ты такая заботливая, Хегё. Уверен, он развлекается где-то в бассейне с какой-нибудь светловолосой красоткой. Ты не подумай, я не считаю их красивыми. Поэтому подумай хорошенько, кто кого бросил, он даже первым ушёл . . . – резко поворачивает голову в сторону, откуда уже знакомый голос, уже знакомое, давно знакомое лицо.   
– Только посмотрите, как она радуется . . . – тихо и ворчливо, только замечая радость на лице Гё. Качает головой, выражая некую ревность, пожалуй, больше в шутку. Смотрит пристально на неё, мельком поглядывает на Нейтана, а потом его жена появляется с предложением сфотографироваться. А ему всё равно интересна о н а. А ему хочется смотреть только на неё, на свою единственную и бесконечно любимую Хегё. И даже мысли не возникло сопротивляться, словно этот снимок что-то значил бы, словно это нужно сделать без причин. Кто же знал, что этот снимок они н и к о г д а не увидят. 
Мгновенно поворачивает голову к ней, смотрит непонимающе, снова чувствуя это осторожно. Мы не увидим этот снимок вблизи, на экране ноутбука. А на нём я смотрел с огромным непониманием и недоумением. Почему, Гё? Что случилось? Стоит на месте, за их спинами, пропуская разговор мимо ушей, падая в один бесконечный вопрос, сильно хмурясь. Вот именно. Мы знаем друг друга всю сознательную жизнь. Я знаю тебя. Я знаю, что-то не так. Я знаю . . . 
 

Что случилось?   

– А ты умеешь ошибаться? – ты умеешь ошибаться, Гё, я вскоре узнаю об этом. – Иначе что? Что ты сделаешь мне за мой смех? Мы можем снова потренироваться. Люблю наши тренировки, – садится рядом, смотря вперёд, смотря не на неё, даже не пытаясь намекать — пытается прямо говорить.  – Слишком длинное вступление. Ты слишком много говоришь, ты слишком много думаешь, Гё. Улыбается давая понять, что шутит, улыбается как-то добродушно и легко, поворачивая голову в её сторону. Только улыбка неспешно сползёт с лица, только сердце сожмётся и снова будет не до шуток. 

Я рассеиваюсь в твоём голосе. Твой голос самый красивый для меня. Твой голос льётся приятным потоком, уносит в наше счастье, только слова вырывают оттуда и несут с бешеной скоростью в темноту. Мне всё ещё больно, как бы не залечивал твой голос. Мне всё ещё больно. Пальцы крепче сжимают лакированную доску лавочки, а взгляд тяжелеет. Ты мне веришь, любимая? Ты веришь, что не отпущу и не оставлю? Ты веришь? Ты веришь, что слёзы твои невыносимы? Ответь же мне. Что происходит? 

После её странного вопроса словно озарение, после вопроса словно объяснение и ответ на не дающий покоя, вопрос. После её вопроса чувства самые разные, смешанные и вдруг бурлящие. Что ты чувствуешь, Джун? Это необъяснимо. Это горсть обиды, это желание получить больше доверия, это чувство я скучал, это необъятная любовь и нежность к ней. Это мир внутри перевернулся с грохотом, это то, что нужно перешагнуть, преодолеть и действовать. Возможно, я понял, что случилось. Глаза не закрывает, ещё немного ошеломлённый, ещё немного в непонимании, чувствует родные и тёплые губы на своих. Почему же ты хмуришься, Джун? Успеет только руку протянуть и придержать ладонью чуть ниже плеча. В растерянности посмотрит на её живот, почувствует тепло, очень медленно начнёт поднимать глаза, касаясь ими лица. Что-то дёрнется на лбу, брови следом, напряжение сковывает, головой едва заметно мотнёт. А потом рывок вперёд, потом поцелует уверенно губы, только что так аккуратно касавшиеся его. Не остановится. Ближе пододвинется, её обхватывая рукой, придерживая подбородок бережно. Поцелуй отчаянный, поцелуй как те объятья в каюте, поцелуй, доказывающий обратное. Поцелуй, молящий об ответе. 
 

Ответь мне. Обними меня. 
Прикоснись ко мне.
 

Он закружится и потеряет голову в этом страстном танце, в этом поцелуе, лишающим рассудка, опаляющим губы, шею и грудную клетку. Он не остановится, будет целовать до покрасневших, воспалённых губ, будет крепко обнимать и ладонь прижимать к щеке. Оторвётся на секунду чтобы вдохнуть, чтобы в глазах утонуть и быть ослеплённым снова, звёздным блеском. Снова потянется, снова унесёт за собой в головокружительную страсть, теперь с примесью нежности. Потому что я хочу бесконечно целовать тебя. Потому что я безумно скучал. Потому что я люблю эти поцелуи и твои губы. Не хочу останавливать э т о.   
– А мне стоило спросить разрешения? С какого момента . . . – всё ещё касаясь подбородка пальцами, целует нижнюю губу нежно.  – мы спрашиваем? Ты ведь сама однажды сказала мне, что о таком не спрашивают. Так в чём дело, Гё? – всматривается, находя её прекрасные глаза.  – Не спрашивай больше . . . – расстояния снова нет, воздуха снова нет и лёгкие сгорают, но ему х о ч е т с я целовать ещё. Он не может отпустить, не может оторваться. Безнадёжный. Только кто-то мимо пробежит, кто-то ещё мелькнёт, Джун поднимет веки, смотря в сторону откуда люди появляются, правда занятые своим, обеспокоенные своим, даже не замечающие целующуюся парочку на лавочке. Мельком улыбнётся, поглаживая кожу щеки большим пальцем и смотря с неисчерпаемой нежностью. 
– Идём отсюда, – шёпотом. Гитару оставляет на своём месте, подхватывает на руки, не дожидаясь согласия или ответа. Только не сейчас, только не в этой странной ситуации со странными вопросами. Я хочу всё расставить на свои места. Быть может . . . это из-за меня? Лабиринты из коридоров чудятся бесконечными и потеряться т а к легко, а он потерялся не там, он потерялся в ней снова. Отпуская, поцелует в каком-то тёмном углу, потянет её руки к своим плечам, вырываясь вперёд, ещё ближе. Точно чудом нашёл верный путь к каюте с номером 6250, постоянно отвлекаясь на любимые глаза, желанные, исцелованные губы и руки, столь необходимые. Ты нужна мне, понимаешь? Ты необходима мне, Гё. Ворвутся маленьким ураганом с обжигающими порывами страсти в поцелуях, дверь громко захлопнется, а вместе с ней впервые прорычит мрачнеющее небо. Не услышат, не увидят, плотные шторы повсюду, комната затягивает точно трясина, в густую темноту, и он растворяется в ней, растворяется в аромате любимой женщины, в поцелуе затянувшемся н а д о л г о.  Ловко выныривает из серой футболки, потому что тело г о р и т, потому что ж а р к о. 
– Забудь обо всём . . .  – горячим шёпотом, невесомо касаясь губами щеки.  – слышишь? Забудь . . .  – сиплый голос обрывается, рвётся, когда напухшие губы снова целует с более властным порывом. Её ладонь крепко прижимает к своей груди — слышишь? Сердце неистово колотится, сердце беспокоится, сердце к твоему взывает и просит ответа.   
– Ты должна обо всём забыть, – ты знаешь, о чём, ты ведь знаешь, Гё.

Он неизменно твёрд в своём мнении. Ты сделала всё, что могла. Он уверен в каждом действии, оставляя пламенные поцелуи на тонкой шее. Ты всё ещё нужна мне. Содержание каждой секунды красноречиво и громко заявляет я не могу без тебя.
 
 katy perrykiss me

Ты необходима мне сейчас. Ты необходима мне в е ч н о. 
– Я не смогу без твоих рук, Гё . . . я не смогу дышать . . . – без твоих прикосновений.  – я так сильно люблю тебя, – голос дрогнет, теперь он не выпустит из сильных объятий, теперь сообщит что не собирается отступать. Я хочу забрать тебя полностью. Я хочу, чтобы ты обо всём забыла. Я хочу вернуть тебя к нашим звёздам. Сияющие глаза ищет во мраке, попадает по гипноз, уверенно теряет, отпускает рассудок, отдавшись мощному порыву чувств. 

А ты знаешь, как приятно тебя целовать, когда невозможно скучал? Ты знаешь, как приятно держать тебя в своих руках и ощущать в полной мере, что ты рядом? Ты знаешь . . . 

как мне хорошо с тобой, Гё?

Я безумно люблю твою тонкую, белоснежную шею. Я безумно люблю твои гладкие, светлые плечи. Я безумно люблю твои руки, для меня всегда нежные, для меня всегда исцеляющие. Я безумно люблю твои красивые ключицы и каждую родинку на твоём теле.   
– Я безумно люблю тебя, – горячим шёпотом в обнаженное плечо. 

Прикоснись ко мне смелее. 
Это он становится воплощением смелости, он уверенно раздевает, подталкивая куда-то вперёд. Он целует воспалённые губы, подхватывает и кружит в темноте, к себе крепче прижимая. Он кидается доказывать, что без её касаний выжить не сможет, её руки к своему пылающему телу прижимает. Совершенно решительно, не давая места сомнениям, не позволяя себе остановиться даже на мгновение. Нечто фантастическое происходит, уносит сильными и долгими порывами. Звёзды рассыпаются повсюду в темноте, влажно-горячие поцелуи осыпаются на её красивое тело. Он будто готов открыть ей глаза, готов вести к яркому свету, готов поднять к плеяде звёзд и делает это впервые с настойчивостью, впервые слишком властно, с острым осознанием что она только мне принадлежит. 

Поцелуй меня, Гё.
Я никогда не просил об этом.

Я прошу сейчас . .
.

Дорога всегда одна — к небесам, которых ты не должна бояться. Доверься мне и в это мгновение. Я сделаю всё, чтобы ты з а б ы л а. Мы не заметим, увлечённые пылким вальсом из поцелуев и касаний, как тёмно-синие тучи будут наступать, как окружат, лишая всякого шанса на спасение. Я ослеплён собственным чувством и желанием дышать тобой, слышать только тебя, прикладывать ухо к твоему сердцу, которое отзывается ударами. Мы не услышим, как за стеной загремит, быстро отвыкшие от грохота и раскатов. Потому что я буду падать в тебя казалось бесконечно, я буду теряться в тебе и нашей любви б е с к о н е ч н о. За окнами начнёт восставать ветер, губящий жизни, не разбирая. Во мне другая буря из пламени и желания быть только с тобой остаток этого дня

Простыни зашуршат, изомнутся, успокаивающий, расслабляющий запах лаванды ласково, услужливо окутает, лишая всякого сознания. И уже никто не услышит наступающий раскат, первый рык грома и сверкнувшую где-то на горизонте молнию. Он до крайности желает доказать обратное, он мысленно не раз проговорит я не смогу без тебя. За плотными шторами будут густо собираться тучи, набирающиеся свинца. Взволнованные взгляды к небу, сосредоточенные лица, спешно остывающий воздух и холодный ветер, начинает выть, бродя голодным волком по палубам. Для него в с ё важность потеряет, для него она одна останется, одна во всём огромном мире. Одна. Собственный шторм внутри, собственные волны, выплёскивающиеся наружу пылким чувством. Собственные вспышки молний и собственное волнение волн в сердце. Только не остановится, слишком уверенный, слишком решительный, крепко держит её в своих сильных руках. 

Наверное, будет шторм . . . 
Шторм уже случился.
Внутри меня.

Мы позволим времени потерять своё существование вновь. Мы позволим стихии взять верх. Мы позволим себе насладиться друг другом в последний час перед первой волной. Ты прости, что люблю тебя до безумия, но это необратимо, это неизлечимо. Зависимость тобой не без последствий, зависимость вынуждает желать б о л ь ш е. Ты прости меня за моё опоздание, а теперь обо всём з а б у д ь. Эта близость как никогда прежде головокружительна, эта близость сводит с ума, покачивая точно на волнах. Эта близость ослепляющая и оглушающая, мы находим лишь друг друга. Я нахожу во мраке лишь тебя, твои губы и плечи, свою, нарисованную карту на твоём теле — нахожу, ослеплённый, руками и губами. До последнего вдоха и тяжёлого, шумного выдоха. До последнего порыва и влажного поцелуя, до последнего чувственного касания. Я не спросил разрешения, а надо было? А тебе хорошо, как и мне? 

В собственном водовороте небывалой страсти мы не заметили, как за плотными шторами разошлась беспощадная стихия. Наша ошибка или наше верное действие. Наше поражение или наша победа. Мне просто необходима была ты, мне был необходим воздух и теперь даже под водой я смогу дышать, я смогу выжить. Я смогу. Благодаря тебе.

Поцелует нежно пухлые, ярко-красные губы. Прижмётся щекой и ухом к её грудной клетке, дыша прерывисто, обессилено. Прислушается к биению сердца, улыбаясь слабо. Руки всё ещё ласкают тело, красивое и бесконечно любимое, он тонет, уносимый волнами проснувшейся нежности, опускает веки, а улыбка блаженная заметнее с каждой секундой. Немного взмокший, довольный отчего-то, замирает слушая стук в груди, не слыша грозного раската за стеной, не слыша взволнованных голосов с верхних и нижних палуб. Оставляет мягкий поцелуй в ложбинке, ощущая внутри приятную лёгкость. Переворачивается на спину, протягивает руку к светильнику на прикроватной тумбе — желтоватый свет касается её лица. А ты пропадаешь, Джун, снова! 
– Ты чертовски сексуальна, Гё . . . и божественно красива, – сменяя серьёзность восхищением и восторженной улыбкой, опускает голову на подушку, не отводя от неё взгляда. Невозможно. Она — сплошной запрещённый приём. Особенно в этот миг в мягком, янтарном свете, хочется п р и к о с н у т ь с я. 
– Я точно спас страну в прошлой жизни. И буду спасать, чтобы ты всегда была моей, – потянется к ней, захватывая в объятья, утыкаясь носом в волосы, пахнущие здешним шампунем, но её аромат он слышит о т ч е т л и в о.   
– Знаешь, сколько бы не думал об этом . . . мне хочется воскресить его и убить снова. Ты сделала всё, что могла, я видел. Перестань винить себя во всём, это бессмысленно. Виноватых здесь снова . . . нет, – прошепчет, наклоняя голову, касаясь взглядом её лица. 
– Ты же веришь мне? Ты же веришь, что я . . . мы не сможем без той Хегё, которая была всегда. Если ты не будешь меня обнимать, я задохнусь однажды. Подумай об этом, – приподнимается чуть, уголки губ тянутся в улыбке, рука тянется к плечу, поглаживает нежно.  – Я верю, – скользнёт на живот, ладонь впитает приятное, родное тепло.  – что всё будет хорошо. Я рад, что вы скучали по мне, – проведёт по животу, наклонится, целуя плечо. Растворится в минуте. В минуте до . . . 

Я не буду жалеть ни о чём. Я не буду жалеть о том, что провёл это время с тобой и был близок как никогда. Я лишь буду желать стать ещё ближе. Я буду верить в наше будущее. 

Стук в дверь отвлекает, глянет на неё, подорвётся, подхватывая одежду. Знакомый голос сообщит 'это я', стряхнёт внезапно возникшее беспокойство. Джун одевается быстро довольно, её вещи собирает, как-то аккуратно лежащие на ковре. Бросает ей в руки, подбегает к двери, резко останавливается, оборачивается на громовой грохот, от которого едва заметно задрожали все предметы на поверхностях.   
– Джун! Открой же! 
Осторожно приоткрывает, на Гё поглядывает, а потом протискивается в образовавшуюся щель, отгоняя Чихуна на несколько шагов.   
– Что случилось? Почему так гремит? Погода испортилась?   
– Да, – отрезает недовольно.  – А ты много пропустил, погода давно испортилась. Гадкое предчувствие у меня, лучше сейчас взять спасательные жилеты . . .   
– Что?   
– Не притворяйся, Джун! Ты всегда был реалистом среди нас, корабль носит из стороны в сторону, незаметно, но носит. Похоже погода на этом не остановится, выйди, сам посмотри. К тому же, – Чихун заметно беспокоится, глаза потерянно бегают из угла в угол.  – есть ещё проблема, один ребёнок из тех троих пропал.   
– Как . . .   
– Ты не знаешь, как дети пропадают?! Они просто пропадают!   
– Его нужно найти . . . – сам теряется, сам теперь принимает волну беспокойства, вздрагивая от очередного грохота где-то за стенами.   
– А . . . Гё . . . – запинаясь договорить не успевает, Джун закрывает дверь спиной с очень грозным видом.  – Можешь ничего не объяснять.   
– Я и не собирался. Жди здесь. 
Ровным тоном обрывает разговор, оглядывается по сторонам, ещё раз предупреждающе смотрит на друга и скрывается за дверью, захлопывая крепко. А что теперь?    
– Оделась? Всё хорошо? – улыбку пропускает, а на его 'всё хорошо' снова гремит, снова лампа подрагивает и как только шаг делает, комната мгновенно тонет во мраке — успевает протянуть к ней руки, подхватить с каким-то нешуточным испугом. Две секунды — снова разливается по предметам тускло-янтарный свет.   
– Я скоро вернусь, подожди меня здесь, ладно? Чихуну помощь понадобилась. Не бойся, наверное, погремит и перестанет, – ты ошибаешься или утешаешь так неловко? Касается ладонью щеки, по губам проводит большим пальцем, попадая под минутный гипноз. Мы же не прощаемся в конце концов. Чересчур оживлённо и бодро улыбается, будто за этим что-то скрывает, а потом резко отходит, оставляя её о д н у.   

– Пистолет взял?   
– Зачем? 
– Может понадобится и осторожнее с запасом.   
– Чихун!   
– Я видел очень странных типов, их нужно навестить. 

Тогда я понял, что . . .
Шторм уже грянул.

Волны неистово бьются о белые бока — выше и сильнее. А они снова не замечают, забывая об опасности, нависшей над всеми. Джунки пристально рассматривает из-за поворота мужчину, в которого Хун тыкнул пальцем, назвав очень подозрительным типом. Высокий, смуглый с щетиной и в чёрной, разодранной кое-где куртке, оглядывается опасливо. Друг по неизвестным причинам настаивать проследить, настаивает будто чувствует неладное. Но мне любопытно, когда мы хотя бы немного подумаем о себе? Осторожно идут по следам, держатся стены, дверей и поворотов в другие коридоры, чтобы незаметно и шустро спрятаться. Кидает недовольные взгляды на Чихуна, но особо упёрто следует за подозрительным типом, держа оружие наготове.   

– Восемьдесят процентов бандитов выглядят именно так. Смотри-ка! Идёт к лифту . . .   
– Не тормози, – шипит зло, одними губами почти, подталкивает вперёд. Осматривается, запоминая проложенный путь чтобы в е р н у т ь с я. Он пока что не представляет, что будет значить это возвращение
Чихун натягивает дурацкую улыбку, начинает сущий бред нести на корейском, делая из себя туриста которому определённо весело. Джун заходит в железный ящик следом, хмурый и раздосадованный, отказывающийся напрочь подыграть. Мужчина чуть отходит вперёд, откашливается, видимо не чувствуя два пристальных взгляда за спиной.   
– Говорю тебе, он . . .   
– Идиот, помолчи.  
– Он ничего не понимает.   
– Выйдем на одном этаже? Не будет слишком подозрительно? Кстати, мы спускаемся.   
– Если бы ты подыграл мне!
– Хочешь подраться прямо сейчас? 
Теперь Хун пыхтит от недовольства и казалось, собирался принять вызов, только тяжёлые двери расходятся в стороны. Подождав пару секунд едва успевают выскользнуть, прежде чем придавит и спина мужчины исчезнет за очередным поворотом.   
– Это нижняя палуба, жилая, а он идёт . . . к лифту для персонала.
– Будет странно идти за ним.   
– Ещё две нижних палубы. Успеем! – подумав про себя, срывается с места по направлению к лестнице, шустро спускается смотря под ноги, пока Чихун сзади спотыкается, выпуская одно ругательство за другим.   
– Хун! – громким шёпотом, тянет за рукав, когда тот выскакивает перед самим лифтом.   
– Нам повезло, двери были открыты и вот он, что здесь забыл?   
– Это грузовая палуба. Раз уж ты втянул меня в это, давай проверим что там. 
 
Ты прости, Гё, если не я сам, мои друзья постараются. 
Ты прости, что оставил тебя и снова . . .
 

Руки, крепко держащие пистолет отводит за себя, боком подходит к двери. Чихун, внезапно преобразившийся из друга в надёжного сослуживца, прожигает ненавистным взглядом дверь. Смотрят друг на друга, кивает головой, заржавелое что-то скрипнет, образуется небольшая щель. Оба в тисках напряжения, повышенной сосредоточенности и полного контроля над каждым действием. Джун становится за его спину, пытаясь что-то в щели разглядеть. Голос приглушённые, а по мелькающим рукам, жестам можно догадаться что вдали образовался горячий спор. А если присмотреться, если вплотную подойти, можно заметить . . .   
– Там есть дети. Там точно дети.  
– Но зачем? Как они это провернули? На круизном лайнере.   
– В такой обстановке слежка и контроль всегда ослаблены. Похоже, это профессионалы. Думаешь пропавший ребёнок там?   
– Не уверен . . .   

– Спасите. 

Позади тихий голос и он машинально оборачивается, оружие направляя вперёд. Опускает руки очень медленно, а перед глазами появляется ребёнок в порванной одежде, избитый, измученный и совершенно потрёпанный. Он знает одну фразу на английском, он хватается за одну фразу как за спасательный круг, как за последнюю надежду выжить. Help me.  
 
Ты скажи мне, Гё, я сейчас правильно поступаю? 
Ты будешь снова злиться?
   

– Скорее всего один ребёнок сбежал, они по ошибке взяли другого.   
– Странная догадка, Хун.   
– Тогда откуда этот малыш здесь? 
– Нам придётся вмешаться? 
– А если этих детей . . . перевозят для продажи на органы, м? Ты капитан и мы всё ещё спасаем заложника, который, надеюсь, остался в каюте. Решай, Джун. 

Решай, Джун. 
Ты примешь моё любое решение, Гё? 
В последнее время мне не нравиться решать.

Решать становится поздно с каждой секундой. Становится поздно. Прочные стены дрожат, непонятный шум, будто что-то прорвало доносится с последней, самой нижней палубы. Нет, только не это, нет. Решать становится поздно, когда открывается дверь и Джун оборачивается, мгновенно взяв под прицел того самого, подозрительного типа. Усмехается мерзко, а позади возникают ещё два похожих со своим оружием.   
– Если они профессионалы, будет туго.   
– Мы должна вытащить детей, Хун. Я буду стрелять, а ты хватай малыша и беги отсюда. 
– Джун! Давай сделаем наоборот, я не хочу попасть под горячую руку беременной женщины.   
– Я пожалуй . . . – голос предательски дрожит, ступает назад, целясь мужчине прямо в лоб. – соглашусь, – шёпотом, однако он услышал, он бодро улыбнулся, позволяя сбежать с менее тяжким грузом на душе.   
– Я только подниму его и вернусь, прошу, продержись здесь. 

Всё начинается. Подхватывая ребёнка под первый выстрел, жмёт на курок, пуская пули, не смотря даже какова их конечная цель. Это называется отстреливаться ради спасения собственной жизни. Это называется отчаянно спасаться.   
– Прости, малыш, – он извиняется тихо, как-то лихорадочно, прижимает к себе ребёнка крепче, выбегая на лестницу. Только всё начинается. Резкий толчок — больно ударяется плечом о стену из стального железа. Резкий толчок — отбрасывает в другую сторону. Лампочки мигают. Красные лампочки тревоги. Тревога сердца м и г а е т. Подрывается, закидывая исхудавшую кроху на плечо куда-то, бежит не глядя, просто бежит, а шумные выстрелы отдаляются, шумные выстрелы смешиваются с шумными порывами воды.  

Светит ясное осознание, когда судно качает из стороны в сторону, когда гром расходится по всему чёрному небу и эхом отдаётся внутри огромного лайнера. Является светлое осознание того, что начинается неминуемое крушение. Хун говорил об этом, стоило послушать. Хун был прав. Погода не успокоилась на шторме, погода вызвала беспощадную, неистовую бурю с волнами мощнее и выше самого круизного лайнера. Где-то палубы уже затапливает, где-то зажигается тревога и ползёт паника, где-то готовят к спуску лодки. Где-то бежит он, теряя за собой здравый рассудок от дикого беспокойства. 
 
Гё, я прошу тебя . . . 

Поднимается на их жилую палубу, ставит ребёнка на ноги, а тот, кажется шевельнуться не может, понимает его подожди меня здесь. Бежит к двери с номером 6250, бежит с надеждой увидеть её т а м.   
– Гё! – распахивает дверь, а ответ — тишина и медленно погасающая лампа. А в ответ безумство, тишина, сводящая с ума. Минутное оцепенение, какое-то неверие и непринятие того, что каюта п у с т а. Мотает головой, моргает несколько раз — тщетно. Никто не появляется, никто не отвечает я здесь
– Гё . . . – он, кажется, рвётся, а глаза сверкают с л е з а м и. Снова. Ещё минута и безрассудство, ещё минута и срывается, выкрикивая её имя, оборачиваясь, оглядываясь на людей, выбегающих из комнат в полнейшей панике.   
 
Простите, вы не видели её?
Простите, я потерял . . . свою жизнь.
   

Судно снова покачнет дикий и суровый, весьма мощный ветер, а вместе с ним Джун полетит в сторону, снова ударяясь, на этот раз спиной. Больно. Хрипло прошепчет её имя, дважды прошепчет, откроет глаза, поднимаясь на ноги. Ребёнок сам подползёт, ухватится за ногу и уже н и ч е г о сделать не можешь.   
– Я прошу тебя, умоляю, подожди здесь . . . мне надо найти её . . . – сожмёт маленькие плечики, а глаза большие посмотрят с той же мольбой, с теми словами надежды спасите меня. Снова подхватит на руки, привыкая к этой тяжести на плече — побежит пока есть возможность бежать. 
– Сон Хегё! – голос отчаянно прорывается, прорывается сквозь смешанные в одно, чужие голоса, сквозь разные языки, одно её имя.  – Сон Хегё! Где же ты . . . – он быстро катится к самому дну, быстро летит в пропасть сознание и здравый рассудок, потому что от дикого страха всерьёз сходит с ума. Зов выливается в отчаянный крик, голос хрипит, разодрать горло в кровь не страшно — страшно не дозваться, страшно не найти. Зовёт уже не разумом, а глупым сердцем, которое сжалось нестерпимо больно, из грудной клетки вырывается это громкое, это значащие всю жизнь, имя. На мгновение хочется закрыть глаза и понять, что это страшный сон. Только глаз уже не закроешь — это не сон, Джун.
Это не сон. 

Среди бегущей в н и к у д а толпы, среди сноп брызг и порывов, выбивающих окна, среди битого, сверкающего остро стекла, выискивает фигуру. Одна фигура, знакомая до боли, одна фигура, которую знает наизусть точно, которую очерчивал своими руками. Спасение от безумства, спасение от верной смерти. Нашлась! Подбегает, ребёнка опуская рядом.   
– Гё . . . зачем ты ушла? – обнимает снова отчаянно, снова крепко, а потом лицо расцеловывает не отпуская, лишь прижимая сильнее, успокаивая колотящиеся сердце.  – Почему ты ушла? Я опять испугался, я . . . испугался, любимая, – смотрит в глаза, ладони к щекам прижимает, трясётся всё ещё от испуга что потерял.   
– Всё будет хорошо, мы выберемся отсюда, – отсюда е щ ё надо выбраться, Джун.  – Наверняка уже готовят лодки. Ты знаешь, сначала женщины и дети. Знаешь ведь? Я отведу вас . . . – на одном дыхании выдаёт, заметно и слишком обеспокоенно, судорожно. Ребёнок снова за штанину ухватится, посмотрит жалобно-умоляюще.   
– Я отведу вас к лодкам, Гё. Мне нужно . . . кое-что здесь закончить. Не спорь со мной, не спорь . . . – палец к её губам прикладывает, мотает головой, глазами молит сделай как я говорю.   
– Я уверен в том, что снова поступаю правильно. А теперь . . . – оборачивается, сталкиваясь взглядом с неразборчивой паникой, где люди почти дерутся за спасение. Безусловно, спасательных жилетов на всех не хватит. Безусловно, выживет тот, кто умеет выживать. 
– Зачем вам два жилета? – хватает за руку мужчину с большими, перепуганными глазами. Паника съедает безжалостно, паника убивает остатки человечности и здравого ума. Джун рядом никого не замечает, кому бы второй пригодился, и пока отвлекается — получает косоватый удар в нос. Слабый, кровь остановится, но . . . Снова за руку схватит, заломит, заставляя боль ощутить, заставляя отдать тот, второй ярко-оранжевый жилет. Мы уже не выбираем как спасаться. Мы просто спасаемся.
– Надевай, быстрее. Надевай, Гё! Ты должна держаться, слышишь? Ты не забывала там, в джунглях что беременна, здесь тоже не забывай. Ты должна спасти нашего ребёнка. Посмотри на меня, – за плечи хватает, сжимает сильно.
– Ты должна. Теперь будем выбираться отсюда. Кое-где есть ещё дети, я приведу их к лодкам, пока не поздно. Тогда . . . всё будет хорошо.

Всё будет хорошо, слышишь? 
я обещаю.


Знаешь почему я уверен в правильности своих действий?
Я расскажу тебе. Я расскажу, что произошло однажды на войне . . .

Нас атаковал шквальный огонь, мы брошены в самое пекло, в самый ад и жизни наши берегла глубокая, довольно большая воронка. Мы находились в засаде вторые сутки, перебивались как могли, на жалких остатках продовольствия, на жалких каплях воды в железных флягах. Казалось, нам не привыкать, казалось естественно выживать и прятать лицо от обжигающего пламени. Первая и последняя миссия на которой командующий воевал с нами, прикрывая своей спиной, бок о бок шёл со всеми. Обычно мы вдвоём выбирали место засады и ждали сигнала, ждали выживших, ждали, когда придёт н а ш е время. Я услышал многое историй, я понял, что нами командует человек, достойный всех наград и главное, достойный называться человеком. О таких случаях верно говорят 'это был огромный, полезный опыт для меня'. Между нами не существовало званий, мы просто сидели в воронке, зарывались в сырую землю, делили последнее на двоих, что имели. А потом подкрался тот момент, разрывающий сердце, пожалуй, любого отца. 

Джун неспешно съезжает спиной по влажной стене из утрамбованной земли, неспешно впадает в сон, пока наступило время затишья. Кусты шевельнулись, командир вздрогнул, направил оружие, но быстро отвёл прицел, рассмотрев в полумраке знакомое лицо. Разговор слышит плохо, лишь обрывки вырывает, проваливаясь в темноту глубже.   
– Сын ваш . . .  что же делать? Мы можем его спасти . . . он не может . . .   
Дёргается, просыпается мгновенно, прижимая к себе оружие, которое вторые сутки наготове, в руках. Ёрзает, фокусируясь на двух лицах, испачканных землёй и порохом.   
– Вашего сына нужно спасать, – пытаясь стряхнуть сонливость, кивает решительно.   
– Нет, мы останемся здесь и будем ждать.   
– Командир! 
Договорить не успеет, снаряд разорвётся где-то в двадцати мерах от них, а толчок ощутимый, искры осыпаются огненным фонтаном.   
– Чёрт! Сколько можно, а? – ворчит, поправляя каску и поднимаясь с холодной земли. 
– Сын командира сейчас там, а ещё заложники . . . пять человек.   
– Мы пойдём за ними.   
– Как же ваш сын? Вы отец в конце концов.   
– Здесь не существует такого понятия, капитан Сон. Он — мой сослуживец, который тоже обязан в первую очередь спасти тех, кого клялся спасать. Таким образом он выполнит свой долг. А если умный, сам выберется.   
– Не понимаю вас . . .   
– Мы обещали, капитан, помогать беззащитным, а если кто-то может спастись, но упускает эту возможность — глупые люди, мне их жаль.   
– Я пойму вас, когда мне пятьдесят стукнет, пожалуй. Разве есть что-то важнее семьи? 

Он посмотрел на меня добродушно и с пониманием, даже с каким-то сожалением. Мысленно он пожалел меня, потому что я оказался недалёким в своих размышлениях. Этот взгляд собрал в себе всю мудрость мира, казалось. Этот взгляд говорил, как любит своего единственного ребёнка, и как сильно желает увидеть его ж и в ы м.

 
Поэтому, если родитель не спас собственного ребёнка, могу ли я попытаться помочь в последний раз? Ты будешь злиться? Быть может неправильно, быть может правильнее оставить и спасаться с тобой. Но ты знаешь, сначала женщины и дети. Ты знаешь, шанс у мужчины спастись намного меньше в л ю б о м случае. Ты знаешь, Гё. Однако я всё ещё верю в . . . 

наше спасение.

+1

11

Ге снимает крышку с кипящей кастрюли, лицо обдает пар с запахом бульона. Подчерпывает последний ложкой, дует, чтобы не обжечь губы, пробует. Вроде бы вкусно, но, наверное, стоит добавить еще соли \не переборщить бы только с ней, а то зная твои пальцы – вечно норовят подцепить лишнюю щепотку\. В университете так удачно наступают каникулы, а у нее появляется как никогда много свободного времени. Свободного от заполнения бесконечной документации, разбирательств с недовольными жизнью преподавателями \почему меня в свое время все устраивало, а теперь всем нужно что-то большее, чем любовь к профессии?...\, разработкой планов-графиков, разборки с местами для практики, отчеты на конференциях. И это, даже непривычно, пожалуй. Каникулы в университете и школе разнятся, поэтому даже обычных перепалок сверху не слышно большую часть дня или же бесконечной и беспорядочной болтовни, рассказов о том, что важного случилось за день, при этом жутко перебивая друг друга и снова ссорясь \а потом они находят какую-то интересную передачу по «Discovery» и зависают вдвоем перед телевизором\. Но даже сейчас, когда Саран и Тео дома — удивительно тихо \смею предположить, что они заняты домашним заданием, но садиться за него сразу не в их стиле\. И на это, есть одна причина.
Они приходят со школы в разное время, изредка возвращаются вместе, если у Саран тхэквондо не выпадает на этот день, или Тео не пропадает в своем кружке юного робототехника. Вот и сегодня заявились вдвоем.  Ге никогда не заставляла их брать внеклассные \не считая Саран, просто ее буйную энергию нужно было куда-то направлять\, просто сами захотели.
Завозится Каспер, послышится тяжелое дыхание, грузная походка сенбернара забавно-поспешная, напоминающая медвежью — он первым чувствует обычно, что дети возвращаются.
— Мы дома! — заученная фраза, мягкий девичий голос. Саран.
— Мам, я поднялся в рейтинге до второго места после результатов промежуточных экзаменов! А по математике у меня вообще высший балл! — с хрипотцой \голос стал ломаться\, мальчишеский. Тео. 
У Тео есть парадокс – он может делать все спустя рукава, но при этом с блеском на все отвечать и получать свои хорошие оценки. Таких называют талантливыми, везунчики, но Ге таких выражений избегает тактично, заставляя прикладывать младшего определенные усилия. Хотя бы.
— Пришли? — крикнет из гостиной, вставая с мягкого серовато-синего диванчика, встроенного к окну. Она всегда забирается на него прямо с ногами, подгибая под себя коленки \старые привычки молодости\, периодически отрываясь то от какой-нибудь книги — не важно читала она ее или это что-то новое, то от вязания \а ты все еще знаешь, что мне нравится книги в подарок получать, Джун\ и глядя в окно. С этого ракурса всегда хорошо видно вход, ровную лужайку перед домом, ворота и того — кто входит. С этого ракурса так легко и просто оказывается предупреждать приходы тех, кого любишь, встрепенуться все еще забавно-порывисто, взмахивая рукой и шептать: «Здравствуй» одними губами. А ты поймешь. Все еще понимаешь.
Дверь хлопнет, послышится лязг замка и звуки расстегивающихся курток. Выйдет из гостиной к детям. Саран скидывает на пол рюкзак, бренчащий значками и какими-то наклейками, которые постоянно отрываются \нужно меньше бить рюкзаком мальчишек по голове\.
— Как проект? Результаты же сегодня должны были стать известны? — всматриваешься  в лицо – прячет взгляд, бурчит что-то нечленораздельное. Тео из-за спины сестры усиленно жестикулирует и складывает руки крестом мол: «Лучше не спрашивай – у нее плохое настроение». Ге незаметно кивает, складывает пальцы во всем известный жест: «Окей – все ясно».
Дочь первой поднимается по лестнице молчаливо, наверх, в комнату, а Тео подбирает за своей сестрой оставленные вещи, протискивается следом, шепчет заговорщически: «Это фиаско, мам». Приобнимет его за плечи легонько, взъерошивая волосы, Тео как обычно нахмурится, уворачиваясь от ладони, которая еще немного и ухватит за щеку – не нравится. Приглаживает взлохмаченные густые волосы.
«Ты как моя мать, вам настолько нравятся мои щёки?» — послышится в голове голос.   
Он хмурится точно также как ты, Джун. Посади вас вместе и задай глупый вопрос — не приходиться сомневаться, что вы отец и сын.
— Домашки нет, я поиграю в приставку до ужина! — крикнет уже с лестницы, пыхтит, едва не выронив рюкзак, но все же удержавшись на верхней ступеньке.
— Руки помой только!   

Хе Ге отойдет от плиты, выключит достанет из кухонного шкафа напротив ровно четыре белых тарелки. В проход просунется голова Тео, который видимо либо устал от своей приставки, либо просто уже голоден.
— Отнеси тарелки в столовую, хорошо? — берется за кухонное полотенце, — И не таскай до ужина, ну же Тео! А кто будет папу ждать?
Тео, рука которого уже потянулась к тарелке с булочками, снова нахмурится, вздохнет до неимоверности тяжело, принимая из рук, к его сожалению, пустые тарелки и шаркающей походкой направляется в столовую вместе с этими самыми тарелками.
— А если это будет не скоро, ну мам? Ну хотя бы луковый блинчик, ну один! 
— Ну, с голоду ты точно не умрешь. И мы же любим ужинать втроем, не канючь. Сегодня он обещал приехать пораньше к тому же.
Тео любит все с луком, мы выяснили это на стадии, когда я поглощала луковые кольца в неограниченном количестве. Кто бы сомневался.
— Твоя сестра спускаться не будет?
Он неопределенно качнет головой, усаживаясь за высокий кухонный деревянный стул, задвинутый за длинный, белый стол, подпирает щеки двумя руками.
— Это несправедливо, я думаю, — выдаст Тео, наконец, после недолгих размышлений, сосредоточенно разглядывая стоящие на столешнице напротив многочисленные зеленые растения в горшках, которые в их доме повсюду. С ними легче дышится и как-то поживее. — Ее просто зарезали. Все из-за того, что оценивал тот учитель, которому она высказала, что он оценки занижает, а любимчикам завышает! Вообще уже!
— Обидно за сестру?
— Но у нее же был классный проект на этот раз! Она же долго снимала этот материал в школе. Целое расследование… нет, конечно монтаж так себе… — умничает. Любит умничать. — Но она все равно классная! Только ей не говори…
— Твоя сестра просто очень принципиальная иногда, — уголки губ взметнутся вверх, а в голове прорабатывается дальнейший план действий. «Прямо как твой отец». — Но давай ее вызволим из ее комнаты, окей?

Саран брынчит на гитаре что-то непонятное, сидя напротив камина, облокачиваясь на мягкую спинку кораллового дивана \мы все постоянно спорим какой у него оттенок и все не можем понять, ну, хотя бы не цвет смущенного лосося\. Ноги свешивает, кладет прямо на развалившегося рядом Каспера, словно на мягкую живую подстилку теплую – тот позволяет, только пыхтит громче. На ковре развалится Тео с радиоуправляемой машиной. Каспер подберется, вскочит, неуклюже устремляясь за игрушкой. 
— Мам, ты так и не научилась играть?
— Я знаю, как сыграть одну-единственную песню на трех аккордах. И этим горжусь.
— Но почему папа не научил? Меня же научил.
— Ну, он пытался… но мы постоянно отвлекались.
Немой вопрос в глазах, а потом они с Тео, одновременно и не сговариваясь затыкают уши, мотают головами, и морщатся: «Не хотим знать!». Успеют даже дать друг другу «пять» в воздухе. Наши прекрасные дети.
— Снова будет разговор по теме: «Жизнь продолжается?» — бурчит, поглядывает то на гитару, то на сенбернара, то на постепенно догорающий за окном день. Куда угодно — но не на Ге. Саран такова, что расскажет все равно  и напрямую в любом случае.
— Нет… — Ге сядет рядом, усмехнется, поправляет руками горловину у домашней мягкой до невозможности светлой кофты. Прохладно. — если хочешь мы можем поговорить о третьей мировой в твоей комнате… 
У Саран в комнате гитара акустическая, которая то в углу оказывается, то лежит на кровати, в окружении каких-то вырванных из тетрадей листков с записями, среди полного бардака вечного \творческого?\, но на полках при этом неожиданно аккуратно будут расставлены модельки самолетов. У нее пыль за компьютерным столом и на подоконнике иногда скапливается и можно запнуться о неудачно разваленные посреди комнаты книги, но эта полка всегда чистая, будто кто-то ее всегда протирает аккуратно влажной тряпочкой. Саран наполнена парадоксами – ей не хватает терпения совладать со старым инструментом  у которого древко уже трескается, а струны не натягиваются достаточно, но хватает скурпулезно, прикусив от старания кончик языка склеивать маленькие детальки, приклеивая одну к другой.
Тео тоже нравятся модельки, как и любому мальчишке, но он по большей части любит с ними играться \зато радиоуправляемые игрушки это точно его…а как долго он извинялся, когда сломал таки одну из ее драгоценных моделей, кажется, это был  бомбардировщик F18\, а у Саран… другое. 
Дочь усмехнется слабо, откладывая гитару в сторону. Посидит молча с секунду, склонится головой на плечо, заелозит \напоминает, напоминает, напоминает. Смотрю на наших детей и вижу т е б я\ щекой, утыкаясь, словно еще совсем маленький расстроенный ребенок. Ты и есть ребенок, мартышка.
— Это был последний раз! Больше даже пытаться не буду! Это конец! Почему у меня вечно ничего не получается? У Тео всегда все по маслу, а у меня нет! Я хочу, чтобы вы мной гордились, но я все порчу. Так что теперь точно в с ё! — с юношеским максимализмом, запальчиво, только руками тебя обхватит крепче, а ты поцелуешь легонько в макушку. Саран пыхтит, но не плачет. Не любит плакать, не любит это показывать.       
— Что за глупости, ну… — похлопываешь по плечам свободной рукой. — Посмотри на меня, — захватывая лицо в ладони. — конечно… учеба важна и все такое, я говорю это тебе как преподаватель. Но я и тем более твой папа любим и гордимся тобой не за это, поверь мне. Мы гордимся тобой за поступки и за то какой ты человек.
— Знаю. И все равно…
— Милая, знаешь… когда ты была еще совсем-совсем маленькой я часто думала, что вот-вот и конец. Мне казалось, что еще немного и все закончится. Ты же наша дочка. Тебе с самого начала пришлось быть очень смелой, знаешь об этом? «Знаешь ли ты, милая, насколько ты особенный ребенок?» — заведешь прядь волос за ухо. — Но мы смогли… справиться.
Мы не вдавались в подробности. Я не любила возвращаться к тому времени. Я не хотела пугать ими детей. Но…— Милая, пока ты пытаешься бороться — конец не наступит. Мы сами решаем, когда ему наступать. Твоя мама не опускала руки до самого конца и в итоге… у нас родилась ты. А потом Тео.
— Потому что «так было суждено»? Снова судьба?
— Нет. Потому что мы не сдавались и приложили все усилия какие могли. Мы сами создаем свою судьбу. Дело в нас. А не в судьбе. На этот раз.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2AgmS.gif[/float]Она еще раз шмыгнет носом, Ге большим пальцем уберет слезы обидные, собирающиеся в уголках глаз.
— И вообще, мартышка — чья ты дочка?
— Папина…
— Вот же,  — усмехаясь этому непосредственному, вырвавшемуся первым ответу. — А твой папа кто?
— Полковник Сон! — снова не задумываясь, быстро, звонко.
— А это значит что?
Саран вытянет из под кофты домашней синей с каким-то принтом непонятным подвеску с медальоном. В руках повертит.
— «NUNQUAM RETRORSUM». «Никогда назад».
— Значит ты пообещаешь своей маме, что не станешь бросать то, что делаешь и будешь пытаться снова? — она кивнет, а ты обнимешь крепче. — Умничка! — улыбается, а Саран улыбается в ответ, подставит кулак, мужественно выдохнет.
Раз. Сердце пропустит удар. Два. Взглянешь в темное окно. Три…
— А вот и ваш папа…
— Серьезно? — Тео, который до этого вырывал их пасти Каспера свою драгоценную машинку, встрепенётся подбегает к окну. — О, правда приехал! — понесется к входной двери, а Ге не успеет предупредить «осторожней на поворотах».
— Как ты узнала? Не видно же отсюда…
Как я узнала? Я тебя чувствую, мое сердце всегда слышит твои шаги и биение твоего сердца. Раньше я узнавала тебя со спины — глазами. Чуть позже по шагам, различая их, выделяя даже в толпе, только прислушаться бы. Позже — по дыханию. Теперь — по сердцу.
— Считай, что это моя суперспособность, — подтолкнешь, Саран и Каспер ринутся к двери, распахнут, впуская в н а ш дом ветерок с улицы, неизменные солоноватые запахи с моря, шум осенней листвы и… тебя.
А я улыбнусь, а мое сердце что шестнадцать лет назад, что сейчас все также… трепещет, как только я смотрю на тебя. Я все также falling in love. Я все также падаю. Только морщинки вокруг глаз появились, когда улыбаемся, да?
Я стою, облокотившись о дверной проем, отделяющий гостиную от входа. Я смотрю на тебя, смотрю и слушаю жалобы Саран, чмокающей тебя в щеку, как Каспер вокруг прыгает \того и гляди лапы на плечи поставит\, как Тео хвастается своими оценками. Как ты обнимаешь их.  И я рада… что когда-то давно я так старалась, я так боролось. До последнего дыхания, захлебываясь, спотыкаясь, ударяясь, с п а с а я с ь. Я рада, Джун. Как бы тяжело ни было тогда. Я рада, что постаралась выжить. Это стоило… всего. Я рада, что не отпускала твою руку до самого последнего… не-конца. А у меня все еще шрам на колене незаметный практически, но е с т ь. Как напоминание о том, что мы старались изо всех сил. Мы безумно хотели жить. И любить.
И я хочу сказать тебе… 
— Пришел?...


Мне снился один и тот же сон, явно навязываясь, но только сны для меня всегда оставались лишь снами, порой кошмарами. Этот же повторялся снова и снова, каждый раз лишь немного отличался от предыдущего, но неизменно: вода соленая в ушах, все голоса приглушенные, но, тем не менее, можно различить, что испуганные. Никогда не могла в этом сне разобрать — на каком языке говорят, все смешивалось в один бесполезный шум и гам. Я неожиданно оказывалась в пугающей темноте, протягивала руки и не находила поддержки, а потом летела куда-то вниз, сквозь холодную и вязкую синеву, в какую-то черноту. Глубоко. Я чувствовала, что это глубоко. Я чувствовала, что это в о д а. Одежда тянула вниз и как бы не барахталась – не выплыть.
Да, родной, в этом кошмаре я раз за разом теряла тебя. Это происходило по-разному: то в беснующейся толпе моя рука выскальзывала из твоей, то мы бежали в разные стороны и как только я оборачивалась — не могла различить где ты, а людской поток сносил беспощадной волной прочь. Я не понимала где нахожусь, но сердце стучало так, будто это и есть к о н е ц \пусть ты и обещал, что для нас все закончится не так, но я думала, что это всего лишь сон, Джун!\. В этом сне мы разделялись раз за разом, а людские, кажущиеся предсмертными, крики разбавлял стальной голос: «Сначала женщины и дети». Я даже не знаю на каком языке это говорилось. А потом эхо твоего, Джун, голоса, повторяло эту фразу. И от этого становилось еще страшнее, если честно. Ты знаешь, этот сон пугал и смущал. Ты знаешь, я совершенно не понимала к чему он, постоянно ожидая подвоха – когда же. А когда перестала ожидать подножки от жизни, она ловко подставила ногу и я споткнулась.
Чем разделяться так, как в этом сне уж лучше… уйти в глубину держа тебя за руку. Я устала быть сильной. Прости. Больше не смогу.
Но если я все же споткнусь – поймай меня.
Но если я решу, что больше не могу идти – подхвати меня и заставь идти дальше.
Но если я буду тонуть ты только позови меня из этой черной глубины и я, наверное вернусь. Нет-нет, я определенно вернусь. К тебе. Мой Джун.
Но не отпускай моей руки. Ты обещал мне.
Ты. Обещал. Мне.
А я буду бороться. С тобой.

Fallulah — give us a little love
Н е о ж и д а н н о. Только отрываешься, только секунду назад неловко извиняясь будто бы снова. Нерешительно признаваясь в том, что итак было очевидным уже столько времени. Секунду назад ты потянулась первой аккуратно и осторожно, с присущей тебе ласковостью, покладистостью почти, отравленной, впрочем все тем же: «А могу ли я?..».
«Такие вопросы не задают».
Ты и правда, не должен был мне позволять себя целовать, следуя моей логике  и моим же словам, но мы оба отлично знаем, что…
Я твоим поцелуям проигрываю, а ты мои просто… л ю б и ш ь.
И теперь уже она не закрывает глаза в первую секунду, оглушенная совершенная  его ответом на все ее: «А можно?». Ге теряется в первые секунды, чувствуя, как губы сминаются его губами, как грудную клетку что-то сдавливает мгновенно, а вместо кислорода начинает дышать им.
Над головой испуганно прокричит чайка, будто чем-то обеспокоенная, а Ге что-то глушит, что-то топит уже медленно и верно. Близко, ближе, чем она могла себе представить секунду назад, когда так неуверенно, словно вчерашняя школьница, касалась его губ поцелуем вопрошающем. Что же, ответ ты получила вполне исчерпывающий, да только это еще только начало ответа и где-то в глубине души внутренний голос п р е ж н и й, уже давно понимает, что это только н а ч а л о. Еще немного и…
Грянет шторм.
Он обхватывает за плечи, придвигается ближе, прижимается губами плотно, ее глаза прикрываются, она проваливается в какую-то черноту густую. Звуки палубы, чужих разговоров на иностранном, крики перелетных птиц и необычно сильный ветер откуда-то с запада — все растворяется, а ей хочется расплакаться, когда всем существом ощущает это касание отчаянное, до самой души достающее. Руки проскользит по его предплечью, упадет на колени, руки становятся слишком слабыми, чтобы держаться сейчас. Не чувствует ничего, кроме этого поцелуя длинной в целую вечность. Самую сладкую вечность. Ее вечность. Не чувствует ничего кроме его запаха, прикосновений к подбородку, дыхания горячего до невозможности, плавящего кожу. Когда чувствует, что оторвался \на мгновение лишь, а мне даже так не хотелось, нет, не хотелось, думаешь одному тебе м а л о?\, открывает глаза несмело, взгляд мутный, затуманенный, ресницы опущены. Еще так наивно какая-то часть тебя думает, что это з а в е р ш е н и е. Нет. Ошибаешься, знаешь ведь, что нет. Конца нет. Что все не так просто. Да, Джун, представь себе. Я могу ошибаться. А ты меня переубеждай. Вот так, как делаешь это сейчас.
— Я… — тихо, хрипло из-за того, что только сейчас начала нормально дышать, но договорить не успеет, потому что он поцелует снова, отрываясь всего лишь на секунду, снова разума лишая, снова заставляя не думать. Какой уж тут, думать.
Что я?.. Люблю тебя? Да, я уже говорила.
Что я?  Скучала по тебе? Да, я уже говорила.
Что я?  Благодарна тебе? Мое «спасибо, что нашел» уже наскучило.
Мы все еще молоды. И иногда действия куда красноречивее слов. И я чувствую, я чувствую, чего ты хочешь, но у меня мир перед глазами качается, будто корабль в разные стороны мотает. Я отвечу, Джун. Я отвечу, потому что ты, о боже мой, хочешь этого ответа. Очень… о боже, мой, хочешь.
Замедляясь, прикасаясь к ее подбородку, а она снова глаза открывает, только теперь полностью, только теперь снова смотрит напрямую, только теперь что-то со скрежетом проворачивается, что-то ломается с треском, медленно опадая в бездну осколками острыми, холодными. Что-то возрождается вроде бы медленно, а вроде бы слишком стремительно. Страхи, сомнения, «а можно?...», «прости меня» все растворяется с каждым новым поцелуем, с каждым новым таким родным, таким нежным касаниям. Джун, ты все еще… ты все еще…
— А я… — вроде бы в голос, языком по влажным губам проводя, тихо до нельзя, но он слышит, а даже если нет по губам прочтет наверняка. — …забыла, кажется. Об этом… — глаза сами прикрываются, когда губы, когда все тело, когда душа вся требует д а л ь ш е, когда невыносимо от этого, когда все встает с ног на голову и мир переворачивается с шумом, когда снова начинаешь видеть днем. Начинаешь видеть этот особенный дневной звездопад.
Джун, ты знаешь… если звезды однажды погаснут, ты обязательно осветишь мой путь. В минуты счастья или в моменты грусти, несмотря ни на что, ты будешь рядом со мной. Твои руки, твоя улыбка, все в тебе, не важно сколько пройдет времени, будут мне ближе всего на свете. Твое существование и есть мой дневной звездопад... Что бы ни случилось дальше, давай… подумаем об этом завтра. Иди не будем думать об этом вообще. Я всегда жила моментом. Я хочу за него ухватиться прямо сейчас также, как хватаюсь за твои плечи вот прямо сейчас, потому что… да, я хочу тебя коснуться, хочу. Хочу. Хочу.
— Хорошо, не буду… — голос повышается, снова податливой становишься, снова пропадаешь, но тебе и хочется пропасть, утонуть.
Если умирать, то только в твоих руках, только вот так.
Ге только кивает как-то беспорядочно, сама протягивает руки, позволяя на руки себя подхватить, а гитара, оставленная здесь же, на лавочке \хозяин нас простит, мне сейчас действительно все равно\, ветерок по струнам пробежится, а она снова, как в тот первый раз почувствует себя легкой, пушинкой практически. Внизу живота мгновенно что-то откликнется, голова закружится. Закружится от запаха теплого Карибского моря, черешни от все тех же пирожков, шампуня и геля для душа местного и е г о запаха. Мы оба теряемся в аромате друг друга, ты знал? Конечно знал. И о, нет, Джун, не останавливайся ни в коем случае. Да ты и не собирался. Ну и хо-ро-шо.

Палуба переходит в холл, потом и вовсе к лифту. Ге не сразу чувствует под ногами твердую поверхность, выдыхает тяжело, шумно, понимает каким-то краем мозга \не думать…\ шепчет ему в губы, шепчет ему в шею, шепчет на ухо, чувствуя поцелуи на собственной шее:
— В другую сторону…
Я и не знала, что хорошо изучить корабль окажется чуть ли не самым полезным навыком в моей жизни. Я перед собой только т е б я видела. Я под собой землю не чувствовала, зато чувствовала твои губы на своих, забываясь в сороковой раз.
Она не договорит, оказываясь в полутьме очередного коридора, оказываясь под гипнозом совершенным. Чувствует, как остановится, потянет на себя руки, заводит за шею, к груди прижимая, к губам прижимая. Чувствует, как оттягивает нижнюю губу, чувствует выдох горячий в приоткрытые от желания губы, улыбнется в перерыве слабо и надорвано.
— Ну и ладно, все равно куда… — снова поцелуи, снова ураган эмоций вертит и кружит.
Где-то там позже настоящий ураган закружит, где-то там грянет буря реальная, а не такая, которая сейчас внутри. А путь с палубы прогулочной до каюты занял чуть больше времени, чем мог. Снова отвлекаются на губы, на дыхание, на руки, а она тает, плавится, словно воск от свечки, прижимаясь случайно спиной к стене, когда в очередной раз поцелует, а вихрь страстный продолжает вокруг вертеться, туман томный повсюду. Коридор жилой палубы, потонувший в каком-то мраке и свете желтоватом от ламп накаливания и изящных светильников сохранит секреты, сохранит дыхание сбитое, сохранит вздохи красноречивые, сладострастные. Наш маленький секрет.
Малыш, просто твои родители и правда… безумно влюбленные. Безрассудно влюбленные. Это.. . любовь, малыш.
6250. Даже не поймешь толком, где именно оказалась, а запах постельного белья с запахом лаванды ударяет в голову, но его аромата все равно перебить не можешь. Руки все еще слабые, Прогремит что-то на заднем плане, но подумаешь, что это твое собственное сердце и разрывы внутри и в голове. Не поймешь ничего, подрагивая, глаза приоткрывая. Трепещут ресницы. Трепещет всем корпусом, наблюдает как футболка серая с тела слетит, глаза поднимает снова несмело.
А знаешь, почему? Потому что глаза тяжелеют. Потому что хочется… расплакаться, потому что слезы где-то внутри стоят, которые скрывала от тебя. Только не слезы потери, горечи, отвращения и безысходности. Я просто… счастлива вот сейчас. Ты ведь все еще… хочешь… хочешь…
Его шепот, его губы, его «забудь» действует в комплексе как наркотик, а еще трогают, затрагивают за живое.
Забудь о том, другом, который так бессовестно касался, который так больно сделал, успел ведь. Забудь о том, что стреляла в него, забудь о крови повсюду, забудь о грязи и бесконечных дождях.
Ты угадал, Джун, в чем проблема.
И поэтому слеза скатится горячая, нагретая по щеке, стекает за широкий вырез свободной футболки, поверх бриджей черных выпущенной. Здесь тепло все еще, а дома, интересно, как… также тепло, также ж а р к о, как в твоих объятиях?
Ладонь в его руке, ладонь на его груди, там, где бьется\рвется сердце любимое сердце. И снова наивно покажется \врачи меня простят\, что сердца бьются в один ритм, в один рваный и непонятный ритм и вырываются у обоих одинаково.
«Я так сильно люблю тебя»
А твоим ответом будет очередной вздох горячий и неровный. Не можешь и слова вымолвить, а он целует, целует бесконечно, бесконечно долго, бесконечно прекрасно.
Джун, а ты знаешь как приятно чувствовать твое дыхание в районе шеи? А ты знаешь, как невообразимо прекрасно чувствовать твои поцелуи, в которые я влюбилась с первого раза и по которым скучала? А ты знаешь как приятно быть в твоих руках в с е г д а, несмотря на то, что сама прикоснуться боялась? А ты знаешь…
…как мне хорошо с тобой, Джун?
Ты ведь все еще хочешь… хочешь… чтобы я до тебя дотрагивалась. Тебе все еще хочется, несмотря на все, что случилось, ты все еще хочешь… меня. Никакого отторжения. Ничего из этого. Ты все еще хочешь целовать мои руки с какими бы они царапинами не были – не замечаешь. Тебе все еще нужны мои руки, чтобы они не сделали. И я в сотый раз спрошу «можно ли любить так?». Я действительно такая, что меня можно любить т а к?
Видимо ответ тысячу раз «да».
Видимо такая. Ты ведь не врешь никогда, Джун.
Поцелуи на шее влажные, тянущиеся вниз, внизу живота также тянет, ничего не изменилось с последней ночи, кажущейся далекой-далекой, как свет огней на противоположном берегу. А Ге все еще позволяет делать в с ё, только не останавливаться, только не отпускать.
Падение вновь неизбежно, видимо.
Но я отвечу, чувствуя твои руки под футболкой льняной. Касания смелые, как никогда такие, что никакие разрешения не потребуются – слушать не станешь, не услышишь. Впервые движения почти резкие, «не как всегда». Разве можно к тебе привыкнуть? Отвечу, падая на кровать, которая прошуршит мягким покрывалом. Последнее сборится, тело почувствует поверхность мягкую, голова на подушках покоится. Лаванда смешивается с запахом неповторимым, растворится.   
Я отвечу, Джун.
Отвечу прямо сейчас, подталкивая вперед тобой. Отвечу, чувствуя, как снова заводишь мои руки за шею, отвечу не замечая как… уже отвечаю. Мне все еще жаль твою спину под моими руками, спину, которую обрабатывала еще с утра. Ты простишь меня, если больно, я просто… не могу мыслить здраво, мне и не нужно, а я просто опираюсь на твои плечи \а я просто люблю твои плечи\, а я просто забудусь в тебе, когда рука правая коснется позвоночника,  поясницы, поглаживая, когда уже обе руки ласкают, на коже остаются следы полумесяцы от ногтей. Я отвечу, отвечу и…
Придерживает за плечо на секунду, глаза приоткрывая, глаза все еще с застывшими слез алмазами где-то в уголках. Это от счастья, Джун. Это из-за тебя. Нет, не так – благодаря тебе. Я воскресаю сейчас благодаря тебе, слышишь?
Ты говоришь, что не можешь без меня.
Ты говоришь, что любишь меня.
Ты говоришь, что не можешь без меня.
Ты говоришь, что безумно любишь меня.
— Одного слова вполне достаточно, — целуя в переносицу и пропадая вновь, позволяя забрать себя туда — куда позовет.
В небеса — прекрасно, у нее крылья отрастают благодаря ему.
В глубины океана — чудесно, она дышать может за его счет.
Да, пожалуй, это впервые и это невыносимо насколько. Из груди вырвется стон, поцелуи снова везде: на плечах, на ключицах чуть выпирающих, на родинке на шее и на той, что прямо посреди все тех же ключиц, на груди не в меру чувствительной, на животе \теплом разливается, потому что х о р о ш о\. Руки удерживают \и правильно, иначе я наверняка улечу куда-то\ бедра, которые еще сохранили на себе синяки от чего-то т о г о, что осталось за границами сознания, там же теперь т в о и руки, Джун.
Да, Джун, о боже мой…
Да, Джун, о боже мой…

Как я люблю тебя, так, что даже… страшно.

— Капитан, шторм не прекращается. Ветер усиливается. Нам говорят остановиться и пережидать.
— В открытом море? Корабль достаточно устойчив, у него большое водоизмещение. Скорость ветра?
— Сэр, это ураганный ветер, скорость достигает…
—… с таким ветром…
…только молиться.
Спасите наши души. С.О.С.
Начинайте молиться, старший помощник. Проклятый рейс.
Стоп-машина.

Гремело небо — гремело сердце.
Сверкали разряды молний где-то снаружи, где-то вне нашего мира — сверкали вспышки ослепительные за прикрытыми веками. Последняя, самая яркая, последняя до содрагания, когда весь мир тоже содрогнулся.
Конец света, конец всего наступал, а мы воскресали в руках друг друга. Оправданные друг другом. Важно то, что мы живы. Здесь. Сейчас. Смотрим в небо, открыв глаза. Чувствуем лёгкий страх перед грядущим и склоняемся к тёплому плечу рядом с собой. И мы можем идти вперёд. Радоваться и грустить. Знакомиться с одними и прощаться с другими. Обещать, забывать, вспоминать... и отчаянно любить. Пусть проходят дни и ночи... Дни, когда сердце распирает от чувств, и ночи, когда не можешь удержаться от слёз... Вот, что время оставило нам...
Я… ни о чем не жалею, Джун. Я еще ничего не знаю, но ни о чем не жалею, поверь мне.
Поцелуй меня, будто в последний раз. А я поцелую тебя. Только крепче.

Губы опухшие, уставшие, а тело наливается истомой, частицами разряженными. Последний поцелуй ощущает на своих губах, улыбаясь впервые за долгое время вот так просто, вот так легко, вот так радостно. Как обычно, как раньше. Устало разве что, но уголки губ все равно вверх вздернутся. Она чувствует тяжесть приятную на груди, руку поднимет вновь отяжелевшую, будет волосы поглаживать его, взъерошивая. Любила это делать еще с детства самого делать, а сейчас приятно, а сейчас просто хочется отдать еще немного, успокоить.
Ты всегда была сосредоточением ласки, Ге. И тебе нравится вот так проводить ладонью по волосам, пальцами пробегать, будто убаюкивая и говоря тихо: «Спасибо». Спасибо, мне было хорошо. Мне было… божественно хорошо, Джун. Мой… Джун. Теперь и я могу дышать. Снова полной грудью. Теперь я могу вернуться к тебе совершенно полностью и совершенно твоя.
Вздохнет тихонько совсем, все еще чувствуя, как руки поглаживают тело нагретое, приятно касаясь всех мест желанных самых, тоже успокаивая. Ее сердце стучит чуть спокойнее, но не менее трепетно. Поцелуй оставит на груди, к выключателю потянется и комната наконец примет очертания к о м н а т ы, а не бесконечной звездной вселенной, а то ты уже начала забываться.
Ге под его взглядом снова начнет у л е т а т ь и т о н у т ь одновременно, смахнет волосы, прилипшие ко лбу.
— Ты смутить меня хочешь сейчас, выключил бы свет, я бы оделась… — подсмеивается, а в глазах плещется серьезность, а в глазах плещется все тот же хмельной дурман невыносимый. Тянет к себе одеяло, но останавливается в последний момент. Ты играешься, Ге. Совсем как раньше, еще после свадьбы. — Ну, тогда смотри на меня, а я буду смотреть на тебя. Как на своего лучшего друга, на мужчину который мне до смерти нравится. На мужчину, который всегда поступает правильно и которому я верю. А еще как на мужчину, который в любой момент оставался дико привлекательным, — в глазах промелькнет лукавое выражение. Совсем как д о м а. 
Почему у нас не было ощущения, что что-то произойдет. Мы были слишком заняты друг другом? Ни у тебя, ни у меня не проскользнуло в душе, что может случиться что-то плохое. С тобой  я напрочь забыла обо всех своих ночных кошмарах, Джун. И, ты знаешь мне нравится, что я о них забыла. Нас ничего не беспокоило кроме полуулыбок, полувздохов и наших собственных голосов. А каюта вдруг стала совершенно звуконепроницаемой.
Ге потянется рукой снова, лежа напротив него, одну руку себе под голову подкладывая другой случайные капельки пота с его лба убирая, пробегаясь по виску и серьезнея, только на миг серьезнея, а потом снова улыбаясь.
Он подтягивается ближе, а она глаза прикрывает, как только дыхание его чувствует в волосах.
— Ну, в этой жизни ты спасал страну, так что у тебя все шансы… Обязательно найди меня в следующей жизни, слышишь?
Приоткроет глаза, губы изогнутся в грустной улыбке на словах «убил бы снова». Да, тебе все еще не жаль.
Верю ли я тебя? Всегда верила, поэтому и шла за тобой что бы не случилось. Я верила тебе больше чем себе всегда в каком-то смысле. А еще мне нравится, когда твоя рука на моем животе. Мне будто-то бы спокойнее. Или может быть… все же… н а м.
— Нет, ты не можешь задохнуться, только со мной, — захлебываясь в этой нежности.
Утопая…
Кто же знал, что мы будем тонуть не только в глазах друг друга, но и в воде соленой? 
Забыла главное правило, да? Когда все с л и ш к о м хорошо это становится чем-то подозрительным и противоестественным. Когда так хорошо обязательно происходит что-то, что все разрушит. Откуда мне было знать, что все начнется со стука в дверь. Дорога в… никуда.   

— А вдруг это снова с требованием выкупа? У меня даже полотенца нет под рукой, — пошутит слабо, а сердце почему-то, наконец-то, удар пропустит и почему-то ухнет куда-то вниз. Стук очень настойчивый, почти нервный. Хун.
И только теперь, вместе с этим стуком заметишь, что лампочка как-то подозрительно часто мигает, а в толстое стекло окна ветер забрасывает пригоршни дождя. И только теперь нехорошие мысли поселятся в голове, и только теперь можно будет говорить о предчувствии, от которого постараешься отмахнуть, но… не выйдет.
Поймает свою одежду в руки, натягивая футболку, усмехаясь.
«Вот же, все равно скорее всего все поймет», наблюдая за тем, как Джун в проем протискивается. Неловко.
И неожиданно совершенно услышит, наконец, раскат громовой. Громовой и роковой. И передернется всем телом от неожиданности, хотя не боится гроз. Не боится штормов и бурь. Она боится совершенно другого как обычно.
Что-то, все же, не так. С кровати встанет, шорты отчего-то на живот жмут, подойдет к окну, отодвигая штору, но слишком темно, а небо периодически разрезается белоснежными электрическими змеями молний. 
Дверь захлопывается.
— Да, я же умею все делать быстро, когда это необходимо, — улыбнется легко, а внутри почему-то все сжимается. — Ты…
Темнота неожиданная, руками тянется к нему машинально и снова испуганно, мгновенно вспоминая, что это такое.
Свет возвращается быстро, тебе бы наругать себя за такую пугливость.
«Наверное погремит и перестанет…»
Почему снова тогда инстинкт, который еще в джунглях проснулся подсказывает, что нужно бежать, бежать куда-то наверх, а то будем погребены здесь. Мы же находимся ниже… уровня неба. Что за странное чувство.
— Что-то случилось? Ничего ведь серьезного?
«Как будто в последнее время случается что-то не очень серьезное».
Ге постарается улыбнуться, пропадая заново в его глазах и проглотит это предательское: «Ты можешь не уходить?». Я, может быть, боюсь. «Я скоро вернусь».
— Хорошо… возвращайся скорее.
Но я не успела сказать, что буду ждать.
Может быть… потому что не выдержу попросту?

+1

12

Садится на кровать, на которой все еще смятые простыни, все еще чувствуются их запахи смешанные, все еще ощущается «все хорошо». Но глаза не могут от окна оторваться, в которое продолжает ливнем закидываться дождь, в котором продолжают сверкать молнии и за которым, наверняка сильный ветер. С тумбочки прикроватной слетает будильник и с глухим стуком падает на ковер. С таким же глухим стуком падает вниз куда-то твое сердце. Мигнет снова лампочка, потом еще раз, быстрее.
Обхватит себя за плечи, расхаживая по каюте взад и вперед и чувствуя, как покачивает. Снова приложит ладонь к животу и нахмурит брови. Это шторм, шторма на море случаются, случаются даже в круизах. До Америки еще плыть и плыть, на самом деле, но почему так сильно качает? Если так сильно качает даже такой устойчивый лайнер, то… какие же там волны должны быть?
— Это же не «Титаник», Малыш. Мы не в фильме. Твой дедушка бы меня успокоил сейчас, наверное.
Или сказал бы, чтобы я немедленно садилась в шлюпку, как бы ни было опасно на верхних палубах, как бы вода не захлестывала именно туда, какими бы гигантскими волны ни были — если корабль пойдет ко дну те, кто внизу погибнут с большей вероятностью.
— Но мы же не собираемся тонуть. Это невозможно, нет. Глупости.
Ведь все было так х о р о ш о. Как можно вдруг взять и… утонуть? Жизнь, не смешно. Судьба — за что ты так с нами?
Поднимет глаза к потолку и увидит люстру раскачивающуюся и поскрипывающую. Это все не к добру, сколько времени прошло, Джун? Джун, где же ты? Где ты, родной? Где? Мне не нравится здесь, в этой каюте, которая из рая медленно превращается в клетку. Чьи-то шаги по коридору поспешные, торопливые. Кто-то бежит, кто-то с б е г а е т. Ге не долго думая дергает за дверную ручку, выглядывая в коридор. Пара человек европейской внешности спешат куда-то, останавливаешь женщину под локоть.
— Что-то случилось? — английский всегда спасал. 
— Случилось? Да, мы тонем кажется! Святая Мария! — вырвется, подхватывая под руку семилетнего мальчишку, побегут к лифту.
Крысу увидишь одинокую, спешно бегущую за ними. Крысы первыми бегут с корабля, как животные умные, старающиеся выжить. Крысы бегут с тонущего корабля.
— Нет, нет, нет, боже… — хватаясь за виски, чувствуя, подступающую к горлу панику и мгновенно ухватываясь за косяк, как только удар, как только дверь каюты захлопнется сама собой.
А если он не знает? Джун, а если ты не знаешь, что происходит, также, как до этого не знала я? Господи, Джун, где ты? Оставаться здесь невыносимо, небезопасно, прости, я непоседливая и никогда не слушаю, но… я обязана тебя найти. Пока не стало слишком поздно. Я не могу здесь оставаться зная, что где-то ты и ты в опасности.
Когда я была в джунглях я хотя бы знала, что ты д о м а и твоей жизни не угрожает ничего кроме… тебя самого. Но теперь другой случай, не требуй от меня того же. Единственное, что я могу пообещать это…
— Спокойно. Мы должны оставаться спокойными, волноваться нам нельзя. И падать нельзя. Волноваться и падать. Волноваться и падать. Волноваться и падать. Нам нельзя. Хорошо. Пойдем теперь.
И чем дальше по коридору будешь идти с мигающим освещением, будто в фильме ужасов \лучше сказать в фильме катастрофе\ все ярче и ярче осознание, что и правда тонете. Не сразу, не быстро, но тонете. Пользоваться лифтом — небезопасно, дергаешь на себя дверь, поддается не сразу, дергает с каким-то остервенением. Есть. Хмурит брови, руки сжимает в кулаки, снова впиваясь ногтями в кожу – не больно, помогает не думать о лишнем. Вспоминай схему, вспоминай и решай куда тебе дальше. Где ты можешь быть, Джун? На лестнице все гремит куда громче и сильнее, железные стены трещат будто, в какой-то момент отбрасывает в сторону жестоко, но ты ухватишься за перила железные лестницы крутой, помня свое правило. Не падать. Не волноваться. 
Дверь откроешь, сразу попадая в бурный людской поток бешеный, где на разных языках смешивается общее: «Спаси нас Бог». Какой это этаж, какая это палуба? Сосредоточься, ты должна, ты обязана. Ты снова обязана стать сильной в который раз. Кто-то толкает в плечо.
«Я пробежала несколько пролетов. Обстановка. Бирльярдные. Кафе-ресторан. Еще три палубы наверх. Если он конечно наверху. А если внизу? Куда тебя понесло? Ты знаешь, что происходит?».
Послышится треск страшный, судно снова накренится опасно на правый борт — крен по правому борту. И, наклоняясь, будто соприкасаясь с чем-то дернет так, что повалитесь все — без шансов здесь не падать, а Ге умудряется, намертво вцепляясь в колонну деревянную и вовремя. Стекло выбивается, осколки отлетают в разные стороны вместе с пригоршнями воды.
Когда выровняется толпа снова побежит кто куда, дороги не разбирая, а она все также стоишь около этой колонны, судорожно вцепляясь в нее и в лица людей. Вдруг… знакомое увидишь.
Назови меня… по имени.
Зови меня. И я найдусь.
— Джун, господи… — а он сжимает в объятиях так, будто снова не видел… всю жизнь и слова застрянут в горле. Сказать ничего не может и тогда, когда быстрые поцелуи, порывистые, отчаянные лицо покрывают, а она невольно заражается этим «а если бы не нашла?»… — Где ты был? Ты знаешь, ты видел что происходит? Я пошла искать тебя, оставаться там… выше моих сил, Джун… — но снова слова теряются, потому что он действительно н а п у г а н.
У нас одинаковые страхи, Джун. Мы оба боимся потерять. Друг друга.
И в этой панике людской \снова\, в качающемся корабле, в этой буре я обниму тебя крепче и скажу только лишь:
— Я здесь. Я здесь. Здесь.
И всегда буду. Не заставляй меня быть где-то еще, нет, вот это уже выше моих сил. И только сейчас ребенка замечает, жалобно цепляющегося за его брюки, не отпуская.
— Что… случилось? Откуда ребенок? Джун, я думала мы…
«Сначала женщины и дети».
И страшным осознанием накатывает наконец после этих слов. Ты повторил те же самые слова, что звучали в моем сне. И это… жутко. И теперь с пугающей определенностью понимаешь, что твой ночной кошмар наконец сбылся. Что все это время тебе снилось именно это. А это значит, что…
Судорожно за руку схватится. Не хмурится, а в глазах живой ужас.
Я пыталась не волноваться, но… ты же сам.
Понять тебя. Понять себя.
— Мне все равно, кто сначала, Джун, — железно, по сторонам глазами бегая, судорожно пытаясь придумать что делать. Клокочет все внутри. — Мы должны выбраться к лодкам, мы должны в них сесть! Мы и только так, мне плевать как положено и как правильно, слышишь?! — ее крик тонет в громовых раскатах, в криках, в новых звуках от разбитого стекла. Все снова, увы, рушится.
А твои слова и мой сон… невыносимы.
А мне снова нужно… выжить.
Мне снова нужно бороться до конца.
Hi-Finesse – Believe
— Вот же сволочь! — уже не стесняясь никаких выражений, глядя вслед мужчине, который расстался с двумя спасательными жилетами \с одним из них\, глядя на кровь под носом, закипая от негодования. Удерживает ребенка за плечи, совершенно незнакомого, забитого худенького… но ребенка. Я не буду ничего спрашивать, Джун. В твердом желании спастись в м е с т е. Я не дам случиться другому исходу. Нет.
«А ты… А как же ты?».
«Спасти нашего ребенка».
Поддается, надевает жилет через голову, застегивает. Шею натирает.
— Джунгли и сейчас большая разница. Я отвечала только за себя, я могла не переживать за тебя! А я всегда буду это делать! Я слишком много «должна»!
Совершенно не вовремя спорить сейчас, Ге.
— Я тоже надеюсь, что ты поступаешь правильно. Я верю тебе. Мы должны успеть к лодкам. Оба. Так нужно. И…
И не успеешь договорить, как свет мигнет который раз за день, а потом качнет с такой силой, давлением, что разряд послышится, что люстра ближайшая, красивая люстра и с л и ш к о м большая, сверкнет, искры посыпятся, а все, что ты успеваешь сделать чисто инстинктивно — толкнуть Джуна в плечо с неожиданной силой, тянет мальчика на себя, прикрывает лицо ладонью и, наконец, п а д а е т, пусть и зареклась не падать.  Падает, но не на пол. Даже в этом безумии очередном, где вместо разрывов снарядов гремит гром, а вместо вспышек от взрывов — молнии, ты меня поймал Джун. Чувствуешь предательскую дрожь во всем теле, вспоминаешь как было хорошо.
Ничего не кончится. Пока я не скажу. Я не позволю.
У нас. Будет. Ребенок.
А еще. Я люблю тебя.
И этого достаточно.
— Мы выживем, — снова железно, снова превращаясь в ту самую Ге, которой была там, в джунглях и которую я, надеялась ты тоже не увидишь, Джун. Потому что она смогла выстрелить в человека. Потому что она выживает любым способом, только бы сохранить то, что дорого. — Мы вернемся домой. Втроем. Мы выживем. Втроем, — с этими словами поднимешься, поднимешься с а м а, без помощи, чувствуя предательскую слабость в коленях.
Лампы мигнут в последний раз и… погаснут навсегда.
Я говорила, что если наступит конец света — я научусь любить тебя в темноте. Я говорила, что даже если наступит конец света — не отпускай меня. Как никогда актуально.
— Нам нужно наверх, шлюпки спускают с верхних палуб.
Нам нужно… к небу. И в самый ад, потому что там сейчас тоже… затопляет.
— Корабль кренится на бок, мне кажется мы на что-то наскочили, был толчок… На рифы скорее всего, это же не… Везде паника. Не уверена, но я думаю знаю, как можно подняться наверх быстрее. Если повезет. Если я не ошибаюсь.
Я верю тебе, а ты веришь мне?
В лобби почти не осталось цельных окон, все выбито силой г и г а н т с к и х волн и поднявшимся не штормом. А ураганом. Страшно подумать, что снаружи. Страшно подумать, что… внизу.
— Скажи мне, что я не ошибаюсь хотя бы на этот раз! — перекрикивая громогласность этой бури, в глаза глядя. Секунда. Больше времени нет. — Тогда ладно. Тогда я стану нашим гидом. На поверхность. И мы выживем. Со мной не потеряешься.
И я буду это повторять.

Улыбнется слабо… безумие?

Разруха и паника слишком напоминает военную, будем честными. Больно и холодно наблюдать, как по полу плавают картины, которые несколько жалких часов назад разглядывала, пока шла за едой. А где-то снова замечаешь труп \будем говорить прямо\ человека, разбившегося головой об острый угол стол, отъехавшего куда-то в сторону. В вестибюле грудами лежали обломки, от столкновения треснул и осыпался потолок. Разбившееся зеркальное стекло витрины магазина сувениров лежало на полу. Нет времени з а м е ч а т ь. Нет времени останавливаться. У Ге хорошая память. Ге помнит эту схему корабля. Ге хорошо разбирается в картах. Ге научилась не теряться, а сейчас это становится важным как никогда до этого. Пара пролетов, людей в этой стороне удивительно мало — все беснующейся испуганной толпой побежали к лифтам, которые работают отвратительно, не работают теперь вовсе. Хе Ге протискивается в коридор очередной, белый, длинный. Света нет, зато все грохочет, а под ногами… мокро. А под ногами вода, которая затекает сюда. Чем ближе к верхним палубам, тем на самом деле страшнее, потому что здесь ад темный, а там, наверху, ад сверкающий, бешеный и куда более опасный, но путь наверх это единственный из возможных вариантов выбраться. Дым, пыль, вода, смешавшаяся с липким чем-то \мазут?...\ заполнили коридоры палуб, сея повсюду панику и неразбериху.
— Еще немного и я подумаю, что мы в фильме ужасов. Темный коридор, зомби… — ей необходимо говорить, ей необходимо говорить хотя бы что-то, а глаза до болезненности всматриваются. Впереди зеленым горит EXIT. Шаг. Еще один шаг. Неудачно нога застревает в какой-то впадине образовавшейся в полу — дергается. Ни в какую. Еще раз. Не выходит застряла серьезно. Жуткий грохот, неожиданно мигнет вроде бы потухшая лампочка, снова искры где-то впереди, а заднюю дверь вышибает напрочь потоком. Да, чем выше — тем хуже. Так странно…
— Ну, давай же, давай, — отчаянно, пытаясь ногу высвободить конечность, потому что всем своим существом ощущает, что времени мало, мало катастрофически. Времени нет. Вода подступает, впадина ногу режет после нескольких не самых удачных попыток. А у вас еще и ребенок в прямом смысле на руках. — Не могу, не могу, не могу! — отчаянно, оборачиваясь. Поток воды сильный, лампа над головой дрожит вся того и гляди сломается и упадет к чертям, как все та же выбитая дверь.
Протягивает обе руки к нему, потому что выбраться самой бесполезно, едва не предлагает драматично: «Оставь меня — спасайся сам». Никто из нас таких слов не послушает. Понимаешь, в чем проблема, Джун? Ни-кто. Не только ты. Но и я тоже.
Дергает на себя, с силой дергает, нога из ловушки таки вырывается, правда без обуви на ней, но безразлично и времени нет.
— Вытащил, — одними губами, на выдохе, подбираясь не успевая даже спасибо сказать, просто нужно б е ж а т ь вперед. Тут только на свои ноги надежда и на то, что не запнется за какие-то коробки и ящики, путь преграждающие. А впереди еще одна дверь, которая закрыта, кажется. Месить воду ногами сложно, идти так сложно. Замок заклинило, заело механизм.
Если я завела нас в ловушку… если я завела нас в место, откуда не выбраться никогда — не прощу.
Выбивает, потому что ничего не остается, а Хе Ге обхватывает ребенка за плечи, выталкивает. Очень вовремя, впрочем. Иначе и эту дверь выбила бы с неожиданной легкостью и снисходительностью в о д а.
— Как плечо? — хмурится, поджимая губы, а мысленно соображает куда теперь отсюда дальше. Вы срезали по служебному коридору. — Хорошо, поговорим об этом д о м а.
У меня есть твердая уверенность, что до дома мы дотянем обязательно, слышишь? Я не позволю себе упасть, я собираюсь бороться до самого конца, пока около шлюпки не окажусь. Просто теперь ты за моей спиной. Нашему чуду и мне не нужно большего.
Сзади топот послышится, шаги людские, которые почему-то пугают. Крики, удары глухие, лайнер становится все более похожим на поле боевых действий, не меньше. Люди опаснее. Остервеневшие, в поисках спасательных жилетов слишком ярких, слишком в глаза бросающихся. Бежать прочь то ли от качки, то ли от ветра, то ли от воды, то ли от… людской жестокости, когда дело касается инстинкта самовыживания.
Дергают дверь, закрывая плотно, на всякий случай двигая к последней стол. Ресторан. Главный ресторан. Чем выше, тем сильнее покачивает, постоянно нужно ухватываться за что-то. Некоторые столы отъехали куда-то в сторону, скатерти длинные слетели, напоминающие, если честно с а в а н ы. Под ногами тоже вода. Одна нога наступает на что-то, Хе Ге болезненно ойкает, потирает. В толще воды не разглядишь. Стулья, столовые приборы. Ресторан двухуровневый.
Опасливо голову вверх, к огромной люстре — пожалуй, теперь у меня появится фобия светильников, ей богу. В темноте это место выглядит странно зловеще, но здесь можно перевести дух, спрятаться, п е р е ж д а т ь, перед новым ударом. Кто же мог знать, что это практически ф а т а л ь н о .

Ожидая падения неба, беспокоишься сильнее, чем от реального падения. А небо, кажется готово обрушиться прямо сейчас.
— Я думаю, мы еще не скоро отправимся в круиз после этого… — затылком прислоняясь к двери и выдыхая рвано, устало. — Как думаешь мы… — но закончить ей не даст неожиданный совершенно толчок, заставляющий снова ухватиться за то, что под рукой. Взгляд упадет к окну, большому и еще целому — от пола и до потолка. Обычно в этом ресторане были самые потрясающие виды. Они и сейчас такие… виды. На смерть.
— О. Мой. Боже…
Лучше бы не смотрела. Корабль даст пугающий крен, а в окно видится волна, видится близко, что осознание приходит мгновенно — опасная волна. Не из тех, что называют убийцами нет. Но так пугающе надвигается, становясь все ближе.
S.O.S.
«Спасите наши души», «Спасите наш корабль» или даже «Остановите другие сигналы»
— Ребенок!...- это последнее, что ты успеешь сказать перед тем, как мир обрушится, как все покатится в самое пекло, а стекла окажутся выбитыми сразу же, разбрасывая везде крупные и мелкие острые осколки. Но страшно даже не это. Страшна не люстра, которая только чудом не упала. Страшно то, что теряете равновесие, страшно то, что вместе с волной, поглотившей пространство, сбивающей с ног и затягивающей, отступая с собой — катитесь вы.
Ей… повезло. Повезло ухватиться за фортепиано в последний момент, цепко, намертво. Мальчишка, весь мокрый \мы все теперь вымокшие\ жмется, испуганно откашливается. Откашливается и Ге. Накренившееся судно не хочет выпрямляться, а ветер из огромного разбитого окна, которое теперь представляет лишь проем огромный в стене, сбивает с ног.
— Джун… — хрипло, отчаянно. — Нет-нет-нет. Джун!
Оглядываешься. Везде вода, какие-то обломки бывших предметов. Только тебя нет. И с ужасом холодным понимаешь ч т о произошло. Проем открытый. Открывающий всю высоту корабля, накренившегося вправо, открывающий целую бездну. Вода снесла прямо туда, удержишься за край этого проема.
Сколько ты сможешь так продержаться, милый? Сколько… Нет, нет, нет.
Дождись меня.
Обычно — это я та, кто полагается на твою руку. А теперь… дай мне протянуть свою. Моя рука слабее, мое плечо не такое крепкое. Но я смогу. Во что бы то ни стало.
— Послушай меня! — к мальчишке, незнакомому, безымянному. — Держись крепко. Крепко держись и не отпускай. Хорошо? — он удивительно все понимает, а она… отцепляет руку собственную.
Скользко. Равновесие стоя держать невозможно, а значит ползком, на ходу сдирая какую-то скатерть, скручивая в жгут.
Не так далеко, на полу осколки разве что, на пол опускаться нельзя, но выхода нет никакого. И плевать, что коленки режутся о к а ж д ы й, снова и снова. Больно. Страшно. Разгребая руками осколки в воде плавающие, постепенно уходящей. Останутся шрамы. Останутся, но все равно.
— Просто… держись.
Живи за меня. Ради меня. А мне осталось доползти совсем немного.
Перекинешься, чувствуя, как ветер мгновенно задувает в лицо, а снаружи все гремит и сверкает. Вы уже слишком высоко. Вам осталось немного, если бы лайнер так не накренился от этой чертовой волны, если бы только не…
— Хватайся.
Позволь мне. Спасти тебя.
Мы спасаем друг друга.
Я не смогу без тебя. Никогда.
Мы не сможем. Я и то смелое, сильное существо. Чудо подаренной тобой мне. Ты нужен и ему тоже, Джун.
Вытянет, упираясь рукой в гладкий, скользкий пол, скатерть натянется, колени заноют - не важно. Не отпустить бы только, ни за что. Не порвать бы только, а судно снова начнет выравниваться, оставляя за собой только лишь небольшой градус наклона. Вода оставшаяся выльется из образовавшихся проемов куда-то вниз, с нижних палуб крики послышатся неразборчивые в этой круговерти а д а. Выдохнешь рвано, оказываясь под ним, глаза раскрывая.
— Спасибо, что дождался. Спасибо, спасибо, спасибо. - вымученно. — Не смотри так... я буду говорить, что это всего лишь... - задыхаясь. —...царапины. - глядя на колени, в которых благо еще осколки не застряли.
Ге поднимется осторожно, качка... почему такая сильная, чертовая качка. Обернется к мальчику, вспомнит простое выражение на испанском. Вспомнит. Нужно хотя бы имя его з н а т ь.
- Хуан, - прошелестят детские губы. Эти детские глаза видевшие весь ужас ситуации. Покалеченное детство. Несправедливо.     
— Вот и познакомились...
Мы почти у цели.
Шлюпки спускают с палубы прямо рядом с нами.

- Оставить судно! - кричали два каютных стюарда.
Люди, стремившиеся к центральному трапу, образовали в коридоре правого борта свалку, и один каютный стюард энергично растаскивал за руки и за ноги барахтавшихся на накренившейся палубе.
- Судно тонет! Все пошли наверх и вам тоже надо идти туда. Судно тонет и все должны его оставить. Поднимайтесь.
Никто не слышит, все пытаются подняться вверх быстрее, несмотря на то, что наверху тоже... не сладко. Но там же... шлюпки. Не обращая внимания на крики, плач и причитания, приходилось внимательно следить за каждым шагом, чтобы в результате малейшей неосторожности не оказаться растоптанным толпой. По большинству трапов наверх взбирались мужчины, женщины и дети, а вниз лилась смешавшаяся с мазутом вода. Кто-то сказал, что снизу повреждена электропрошивка. А огромное судно дрожит от кормы до носа. Чтобы добраться с палубы "С" на прогулочную, минуя по пути пять промежуточных палуб, все без разбора мужчины и женщины, старые и молодые, должны были приложить немало усилий. Через полтора часа, достигнув цели, все были утомлены, как после тяжелой изнурительной работы. Людям казалось, что они, полуживые, обречены на вечное пребывание в преддверии ада. Мы тонем слишком стремительно, а люди ничего не понимают кроме одного яркого осознания: "Хотим жить".
У половины есть жилеты спасательные, у половины нет \даже у некоторых детей\, о "порядке очереди" никто не думает - этим счастливчикам также как и нам выжить посчастливилось. Какой ценой только... непонятно.
Почувствуешь, как кто-то хватает сзади тянет на себя.
Я говорила, что люди жестоки до нельзя... бывают. Когда у кого-то чего-то нет. И это что-то значит все. Снова не до морали.
Людской поток относит в сторону, а я так некстати вспоминаю свой сон. Мне снилось нечто похожее. Что люди нас разделяют. Разделяют бесконечно. Дышать становится очень резко нечем. падать здесь нельзя, отдавать свой спасательный жилет чьим-то сильным, загорелым рукам тоже нельзя. нельзя но сил нет...
Тяжесть наваливается, даже ничего не говоря толком. Просто... нападает. Кто-то сзади.
А потом тяжести будто снова нет, зато видит перед слегка помутненным взглядом его лицо.
— Спас... Меня.
И не может быть иначе.
А у того обезумевшего мужчины не плохо расквашен нос.

Ад бесконечен и я не знала, что, наконец, выбравшись наружу, выбравшись на самый верх я узнаю настоящий а д. Дождь захлестывает в лицо с такой силой, что в первые секунды тяжело раскрыть глаза, тяжело сделать вздох, потому что ветер попросту сдувает тебя, а небо настолько тяжелое над головой, будто с примесью каких-то тяжелых металлов. И вроде бы должно быть темно, но видно как днем, из-за молний и не слышно совершенно н и ч е г о, потому что небо сходит с ума раз за разом, потому что нас предали что небо. Что море. Нас предала жизнь. И в каждой вспышке ослепительной и белой молнии можно разглядеть мокрую, скользкую палубу, по которой скатываются люди, желающие спастись. Здесь все хотели и хотят одного и того же. Сбежав от войны и попав в лапы к еще более безжалостной стихии — сходят с ума, а корабль продолжает медленно, но верно заваливаться на бок, все ближе к волнам, все ближе к концу.
Трясет, вся мокрая, колени разодранные об осколки, щиплет, разъедает морская соленая вода, но ты держишься. Держишься на ногах, ухватываясь за какую-то железную трубу руками, сощуриваясь, пытаясь приглядеться, пытаясь понять — куда им идти дальше, но разобрать ничего не может толком из-за этого ветра, ливня, грома. Все смешалось до невыносимости, вода продолжает захлестывать прямо через борта лайнера, который был высотой с многоэтажный дом, а теперь превратился в несчастный до смешного бумажный корабль, карточную безделушку, с которой забавляется ураганный ветер, а когда надоест море поглотит, волны над головами сомкнутся и небо будет равнодушно наблюдать за смертью тысяч. Потом будет рассвет, море станет тихим и гладким, море не вспомнит о том, что натворило. Чуть позже…
Ге чувствует его руки на своих плечах, ребенок  держится за руку, сердце жалко в груди бьется и теперь она снова готова заговорить о разнице между джунглями и этим адом. Дело в том, Джун, что там за моей спиной не было т е б я. А теперь я даже сквозь промокшую насквозь несчастную футболку, прилипающую к телу, которую ветер треплет, чувствую твои ладони. Глаза прикрываются, когда сделать еще один шаг попросту невозможно, а перед глазами т ы, а перед глазами твое дыхание, а перед глазами твои глаза, твои губы. Мы могли, останься мы тогда на палубе с п а с т и с ь. Может быть, но я все еще ни о чем не жалею. Жалкий час до ада отбросил меня в рай. Мы заслуживали этот рай. На губах соль застывает, очередная волна грозно накатывает, обливает. Где-то впереди слышен треск — опрокинуло лодку, вниз, прочь.
— …с..ор… — где-то совсем рядом, но все еще слышно ужасно \быть может вода в ушах мешает\, фигура возникает размытая, но отчего-то знакомая.
Судьба в том, что мы должны сталкиваться непременно, наверное.
Нейтан вымокший до нитки, откуда-то раздобывший \а он это умеет\ черный плащ тяжелый, наброшенный на плечи жены. У них вид не лучше, нежели у нас — мокрые, со ссадинами на лбу и с разбитыми губами \как выяснилось позже не от силы воды или качки, а от людских ударов в борьбе за место под солнцем и спасательный жилет\.
— Лодок совсем мало! — голос рвет связки, а она возвращает себе здравый рассудок и сосредоточенность. Хрипит. Нейтан снова выглядит мрачнее тучи, но не разберешь. — Они начали спускать их слишком рано и теперь осталось всего несколько на этом борту. Половину разбило к чертям! Спусковые механизмы у некоторых тоже повреждены. Идиоты! На корабле перегруз, с Картахены набрали слишком много людей на всех места не хватит в  л ю б о м  случае.
В любом случае кто-то пойдет ко дну — это Ге услышала совершенно точно, пусть разобрала далеко не все слова. Последняя спасательная шлюпка. Как последняя надежда. Как последняя надежда на н а ш е спасение, в котором я была почему-то так уверена напрочь забыв о твоих словах. А корабль снова накреняет. Корабль дает крен и выровняться ему все сложнее с каждой секундой. Гром гремит глуше, будто буря замедляется на какое-то время. А значит этим нужно воспользоваться как бы тяжело ни было сделать этот последний шаг. Как бы поверхность палубы ногу не натирала.
Качает и вертит все равно, словно на американских горках, ей богу. Все поспешно хватаются за то, что могут, Ге хватает за руку ребенка снова, до этого ослабив немного хватку, голос прорезается:
— Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? — перекрикивая шквалистый ветер, перекрикивая на зло судьбе, на зло этой жестокой реальности. — Поэтому… — встряхивая мокрыми волосами от очередных брызг, оборачиваясь наконец и среди вспышек умудряясь поймать в з г л я д. Наконец-то, снова, я смотрю тебе в глаза. — давай выберемся. Теперь наверняка.

Палуба скользкая — это правда, каждый раз поскальзываясь опасно, как и тогда, на покрытых полумраком улицах города, объятого войной, Ге не падает, потому что он удерживает в самый последний момент. Лодки большие, но большинство уже спущены на воду, где их мотает совершенно также, еще сильнее, но не топит, нет. Чем ближе к этой лодке тем больше людей попадается на глаза, а люди бывают еще опаснее, чем тот же ураган, поэтому по инерции жмешься ближе. Корабль и погода будто начинают подыгрывать \но верить им, увы, нельзя\ ливень превращается в сильный дождь, но лайнер все равно бессмысленно и беспощадно и обреченно идет ко дну, пусть не сразу. Он все равно накреняется на бок. Он все равно у т о н е т. Один раз нога подворачивается совершенно некстати, а падать нельзя по многим причинам. Упадешь — не видать тебе чудес. Упадешь и покатишься по скользким деревяшкам к борту, ударяясь больно о железные ограждения, многие из которых либо помяло либо вовсе вынесло. А за ними, увы, бездна.
Я, действительно устала, устала безумно, Джун. Пальцы скользкие, мокрые в твоей похолодевшей ладони. Что-то ударяет в голову болезненно \может давление, может еще что, врачи будут в ужасе\, в глазах темнеет.
— Мне кажется я упаду… — совершенно внезапно, совершенно не вовремя.
Мне снился один и тот же сон… то я теряю тебя. То эти «женщины и дети», то моя рука выскальзывает из твоей руки, а дальше сплошной полоской чернота.
Мне снился… один и тот же сон…
Дернет в сторону, отпустишь руку, неразборчивые крики в голове. О п а с н о. Всегда было опасно ее отпускать, я правда не хотела, правда.
Не хотела лететь куда-то в сторону неба темного, звезд, волн. Если честно я никогда не хотела улетать вот т у д а, я не хотела улетать от тебя, правда. Я люблю тебя несмотря ни на что.

«Но если я упаду, ты же меня поймаешь?»
«Не зря позвала — знала ведь, что поймаешь!»
«Так я часть твоих суперспособностей?...»
«Тогда я вернусь…»
«Я рада, что ты мой друг»
«Не уезжай…»
«Мы скучали…»           

В голове вспышками и неясными светлыми голосами снова пролетает вся жизнь. Пролетает светом, пролетает случайными фразами, а перед глазами образы теплые, образы не забытые никогда проносятся. Да, как и тогда, в Африке, когда потеряла сознание в очередной раз. Мы вспоминаем только хорошие моменты.
Я сама вырву себя из этого состояния последним усилием воли \кто же знал, что у меня ее так много, Джун, даже я не знала\. Я сама в последний момент угасающего сознания ухвачусь за тебя, до боли почти плечо сжимая \прости, ты же итак побитый и избитый и мне ли об этом не знать, но мне необходимо держаться за тебя\.
— Нормально. Мы нормально. Я не упаду. Я не могу падать. Я люблю тебя, — одна секунда.
Всего одна секунда, мне снова она нужна. Одна секунда, чтобы потеряться в тебе, удерживаясь рукой за скользкий мокрый борт. Все еще заливает.

Женщин и детей около лодок все еще достаточного много, Нейтан прав — перегруз. Здесь более или менее ровно, но не протолкнуться и за руку приходится держаться еще крепче и еще отчаяннее, но надежда уже совсем близко, надежда она вот в этой лодке, около которой члены экипажа и стюарды стоят, поторапливают, при этом пытаясь сохранить хотя бы какой-то порядок, но это бесполезно. Толпа наваливается, слышится выстрел в воздух предупреждающий, а люди отпрянут, отпрянут ненадолго.
У нас ребенок \даже двое, если честно\ и все права, чтобы попасть на спасительный борт шлюпки современной чуть раньше обезумевших. Я для себя давно все решила, оборачиваясь почти что радостно, поспешно, порывисто. Оборачиваясь, когда очередь наконец подходит и…
Ты знаешь, я почти улыбнулась. Я почти смогла даже. Но улыбка слетала с лица быстрее, чем она на нем появилась, Джун.
— Нет… — качая головой и усмехаясь даже, как-то невесело, обреченно, совершенно неожиданно делая шаг в сторону, делая шаг в н и к у д а. А спасение казалось таким близким. На самом деле времени катастрофически м а л о, как и мест в спасательных шлюпках, которые уменьшаются, стоит только очередь пропустить свою. Все равно. Схожу с ума, читая по глазам. Только сейчас вспоминая это твое: «Мне нужно . . . кое-что здесь закончить». — Неет, я знаю, что ты хочешь сказать и я не могу… — отходя назад и покачивая головой, в каком-то трансе, совершенно обо всем забывая. Комок застывает в горле, разрыдаться хотелось на самом деле давным-давно. — Нет-нет-нет. Я знаю, ты должен им помочь, но тогда я должна подождать и мы должны спуститься вместе, нет-нет-нет, не предлагай мне… нет, — в каком-то трансе странном, погружаясь в эту пучину пугающую осознания, из рук впервые вырываясь, так эгоистично, так необдуманно.
У нас будет ребенок…
Ребенок…
Я забылась, забылась, а вернуться не могу. Это выше моих сил. Я все это время твердила, что м ы выберемся, эгоистично забывая о тех, кому нужна была помощь. Это было главным условием, помогающим держаться. Я закрыла глаза на то, что условия с самого начала были немного другими, я рвала горло, колени, я не давала себе падать, потому что знала и верила в наше в д в о е м. А иначе… какой смысл?   
— Мы же не в фильме, нет. Я не хочу сейчас слышать слово «должна», нет, я устала, не хочу!
Истерика.
На грани. Всего.
Прости за то, что мы встретились. Прости за то, что поверил мне. Прости за то, что я была так счастлива рядом с тобой. Прости меня за мою любовь...
Это неизменно, Джун.
— Я прощу тебе все, что угодно. Я не прощу тебе только одного — если ты меня покинешь. Почему мы прощаемся каждый раз?!
Даже если тонуть, то вместе.
Я забываю о том разве что эгоистично, что тому чуду, о котором помнила все это время без меня не выжить увы. И оно еще более беззащитно, нежели я. Также как и те дети. И Хун, которому нужна твоя помощь.
Но я так старалась, старалась выбрать не для того, чтобы оставлять тебя в этом же аду. Нет, это невыносимо. Нет, не выдержу. Не вынесу. Не проси.
Вырывается снова, из груди рыдания почти что судорожные.
http://funkyimg.com/i/2AgmT.gif
Я не хочу полагаться на «суждено».
Я так люблю тебя и сейчас от этого действительно больно.
Спасение вот оно, вот оно в паре метром, а я не хочу им воспользоваться без тебя. Я не хочу наблюдать со стороны как ты т о н е ш ь.
Я эгоистка.
Я слабый человек, Джун.
Я всего лишь человек, Джун.
Не покидай меня…
Не
Покидай…
Меня.
Ведь я — не смею потерять тебя.

+1

13

Прости. Бесконечное прости.
Прости что снова . . .

На руке твоя кровь — ты не в последний раз её видишь. А ты знал, что тебя спасёт лишь ч у д о? Ты знал, что твоё спасение едва объяснимо? От этих мыслей ты отрекаешься, отрицаешь абсолютно всё, становишься не человеком, а машиной, которая сделает то, что д о л ж н а. Что ты должен? Привести к спасению. Действуй.
 
 
Мы выживем втроём. Обещаю.
Но тебе придётся подождать, милая.

 
Он теперь молчит, ясно осознавая, что разговоры должны занимать самое последнее место во всём этом беспорядке. Мягко говоря, беспорядке. Это обступающий со всех сторон, безжалостно пожирающий ад. Это всё та же война на которой должен бороться за троих. Мне тоже воевать легче, когда рядом нет тебя. Но сейчас . . . давай просто . . . не будем . . . говорить. От ударов теперь тупая боль, отдающаяся где-то с запозданием, где-то вне, где-то очень приглушенно. Он верит каждому слову, он верит, пытается хвататься как за верёвку, которая неспешно трескается, выпуская нить за нитью. Не хотелось осознавать, что это его в е р а немного рвётся. 
- Ты не ошибаешься. Ты выведешь нас отсюда, я не сомневаюсь.
Ты с закрытыми глазами, под моими горячими губами, привела нас. Приведёшь и сейчас? Я верю. Даже в полумраке, вопреки порывам ветра, которые врываются зверски, опрокидывая и уничтожая в с ё. Даже в темноте мы будем крепко держаться друг за друга, даже в темноте мы будем видеть друг друга.

Смотрит только вперёд, иногда под ноги, иногда на неё, когда необходимо убедиться, что она рядом. Глупое сердце, глупое сознание, вынуждающие болтаться между реальностью и каким-то ужасным, кошмарным сном. Но ты настоящая, Гё. Ты рядом, и я не собираюсь тебя терять. Только вперёд, только туда где проблески света, надежды и спасения, хотелось бы думать — настоящего, а не мнимого. Вырвать один билет домой, один билет в жизнь. Ты сможешь? Для неё. Хотя бы один. Не оглядываться, не замечать ему не сложно, ему не привыкать бежать из эпицентра всепоглощающего хаоса. Однако он никогда не согласиться, никогда и ни за что не смириться с тем, что она бежит рядом, с тем, что она становится жертвой в очередной раз, какого-то нещадного случая. Всему время и случай, Джун? Несправедливо. Всё рушится, всё на тонкой ниточке, трясётся и дрожит. Оборачивается резко, отпускает ребёнка, кидаясь к ней. Ты можешь! 
- Ты всё сможешь, Гё. Забудь о любом не, слышишь? - я должен убедиться в том, что ты всё сможешь, не будь меня рядом, я жестоко думаю об этом уже сейчас. Прости. А руками крепко сжимает её, руками крепко, отчаянно хватается, не желая отпускать. Не желая самому исчезнуть, взять и исчезнуть, как многие на этом неминуемо тонущем лайнере. Поверь мне, я не хочу.
Бежать дальше, а перед глазами плывёт, плывёт в с ё, размывается в пятна. Моргает несколько раз, присматривается, осматривается в поиске запасных вариантов — выход один. Давай же. Долго не думай. Отходит на несколько шагов, чтобы разбег взять, плечом поворачивается чтобы в ы б и т ь. Уже всё равно, теперь всё равно, будет добивать себя до последнего, пока может, пока есть силы. Отбрасывает что-то в освободившийся проём, рукой за плечо хватается, на мгновение боль пропуская, ощущая. Ты всё же человек, живой пока что.
- Синяк точно будет, большой, синий синяк. Но я же буду таким же . . . дико привлекательным? - отшучиваясь забывает о том, что больно было, забывает о том, что секунду назад было, продолжая неизменно смотреть вперёд и двигаться дальше. Остановка равна верной смерти, быстрой и неизбежной гибели. Останавливаться нельзя если хочешь жить. Хорошо, поговорим дома, милая. Мы же вернёмся домой, да? Я слышу, я слышу твою уверенность и тоже хочу верить. Давай просто верить. Верить в друг друга до конца, до нашего спасения.

Дышит глубоко, останавливаясь на секунду, когда это кажется не таким опасно-смертельным, когда необходимо вдохнуть глубже, чтобы вынести следующую волну, чтобы не задохнуться утопая. Отрешённый от всего, от надорванных голосов, криков и придавленных звуков, отрешённый даже от раздосадованного неба — ему безразлично всё и вода, проникшая сквозь, казалось, надежную обувь. Потому что смотрит всегда на неё, прислушивается всегда к её голосу, любому шуму, шороху или звуку, исходящему от неё. Потому что любовь ослепляет и отстраняет от всего, кроме самого объекта, кроме самой личности, человека, за которого положишь свою жизнь прямо здесь, когда понадобится, если понадобится. Я не считаю, что любовь глупая. Она прекрасна. Я могу думать о тебе даже сейчас, Гё. Я могу думать, как хорошо нам вместе, было и будет всегда. Улыбка прорежется, радостно-глупая, беспричинная, просто потому что она рядом. Просто потому что не знаешь, улыбаешься ли в последний раз или выпадет ещё одна счастливая возможность. Потому что . . .
 
 
О мой боже.
Позволь мне улыбнуться ей хотя бы ещё раз.

 
- Гё! . . . - но я буду рад если последнее, что слетит с моих уст — будет твоё имя. Наклоняет в сторону, наклоняет и внезапно, безжалостно сносит, по осколкам, которые волной за ним, по обломкам уже непонятных предметов, по скользим полам, залитым солёной водой — солёный привкус во рту. Привкус смерти будет такой? Солёный с горечью обиды, и её имени на губах. Темнеет в глазах и неожиданное желание покончить со всем прямо сейчас. Очнись! Очнись . . . очнись в последний момент, хватаясь за последнюю надежду выжить. А был ли смысл? Ты ещё не знаешь, Джун, чем всё закончится. Был ли смысл? Да. Он есть всегда, когда она протягивает руку, измученная и слабая, но протягивает, не позволяя тебе умереть, оттягивая этот, будто приговор. Сам себе его вынес, а спасать будет чудо. Очнись! Вода ударяет в спину, брызги осыпают лицо — держись. А то, за что держишься вот-вот треснет, сломается и полетит в пропасть вместе с тобой. Спасение в последний миг, когда успел подумать о верном конце. Спасибо и прости.
Хватается, хватается несмотря ни на что, ищет любую опору, чтобы карабкаться верх, она ведь в одиночку не удержит. Слишком. Тяжело. Ещё немного, а ветер, смешанный с солёными, тяжёлыми каплями по спине. Ещё немного, а второе дыхание обязано открыться, неисчерпаемый источник сил должен найтись. Чтобы выживать дальше. Ещё немного и празднует маленькую победу, выбираясь туда, где безопаснее нежели в н и з у. И когда судно выравнивается спешно, последний рывок, потеря равновесия, падение с едва слышным извинением, тяжёлое дыхание в лицо. Ладонями упирается в пол и, если осколок заденет — не почувствует. Смотрит на неё слабо усмехаясь, улыбаясь, благодаря всё на свете, самого Бога, за ещё один шанс выжить, за ещё одну секунду, когда может тонуть в её глазах, чувствовать её рядом. Но боль почувствует, осматривая, нахмурится, осматривая внимательно. 
- Прости. А кто сказал, что я тебе буду верить? Царапины хороши только тем, что быстро заживают. Я надеюсь . . . - всё заживёт быстро.
Прости. Из-за меня. Прости. Я хочу повторять, пока могу дышать, пока сердце бьётся, что люблю тебя. Я люблю тебя. Спасибо что спасла. Спасибо что тот, прекрасный час рая подарила. Прости.
 
 
Посмотри, Джун, на твоей руке ч у ж а я кровь.
 
Есть цель, есть путь, забитый сплошными преградами, криками и мольбой о спасении. Есть теперь размерено грохочущие небеса и покачивающие, слабо утихомирившиеся волны. Есть паника и сущий ад, в котором никто, ничем не сможет помочь. Одичалые существа, называемые людьми, отчаянно спасающие свои жизни, от которых едва какой-то смысл останется. Если ты выжил существом, а не человеком, сможешь ли жить дальше? Быть может, тебе хватит бесчеловечности и наглости, или совесть перегрызёт глотку. Быть может . . . Надеяться на рассудительность бесполезно, на совесть — бесполезно. Джун сам смотрит лишь в одну точку, продолжая пробираться, протискиваться, крепко сжимая руку Хегё. Не смотрит по сторонам, потому что всех не спасёшь, а у него незавершённые д е л а. Ты уже знаешь Джун, что не вернёшься. Ты знаешь, как всё будет и ни за что не скажешь вслух. Он не терпит такого зверского поведения, не терпит этой дикости, своих подчинённых воспитывает соответственно, хотя порой сам теряет рассудок и человечность. Сам теряет, когда случается это. Когда кто-то, не боясь Бога, кидается на неё, измученную и едва держащуюся на ногах. Оборачивается, хмурится сильно, а на лице проступает нескрываемая ярость, злость, открытая ненависть к людям. Ни одна здравая мысль, ни один выкрик внутреннего голоса не остановит, не образумит, не позволит сдержать сильный удар, крепко сжатым кулаком. Что угодно, кто угодно, только не ты . . . 
- Гё! Ты слышишь меня? Осталось немного! - ты слышишь меня? Видишь? Её глаза мутные внушают нешуточный страх. Ты должна держаться! Должна!

Снова водоворот, снова потерянность в кромешном аду, под тёмно-синим небом, которое всё ещё рвётся ярким молниями, которое всё ещё заправляет стихией над морем. Волны скачут дико, подпрыгивают высоко и захлёстывают, ветер сбивает с ног, бросает капли дождя в лица. А потом вспышки прекращаются, появляются другие, появляются вспышки совсем р я д о м. Части лайнера воспламеняются, части лайнера сгорают и огонь вступает в борьбу с накрывающими волнами. Вода побеждает, её враг вспыхивает вновь. Будто стихия отвлекается и у людей есть немного времени. Немного. Времени. В этом сущем беспорядке, в этом огромном хаосе, он пытается взывать к внутреннему спокойствию, что так тяжело даётся, что так невозможно и смешно сейчас. Он пытается держаться рядом, пытается схватить за руку. Главное пытаться. Руку найти не может, хватает за плечи, сжимает сильно, кричит словно не хочу тебя отпускать, не хочу! Но каждое дальнейшее действие заговорит про обратное. Заговорит какое-то немыслимое, необъяснимое я должен. Он наблюдает внимательно за тем, как спускают лодки, как пытаются спасти паникующих людей, как женщин и детей выводят вперёд. Это закон, это правило, это не принцип. Неизменно выполнять. И тебе не стоило бы спорить со мной, Гё. Слышит, пытается прислушаться, но глубоко не вникает, не обдумывает, даже не замечает, что снова встретились с той милой парой. Его мысли где-то вдалеке, его привычка мгновенно выдавать сознанию план действий, потому что на этом не наступит конец. Для него. Это лишь начало. Под яркой вспышкой её глаза, под громким голосом его колотящиеся, заболевшее кажется, сердце. Безжалостный удар — я люблю тебя. Больно, Гё. Не думай, что я жить не хочу, не думай, что спастись с тобой не хочу
- Конечно знаю, знаю! Я тоже тебя люблю, больше жизни, ты тоже знаешь . . . ты знаешь . . . - голос слабеет, голос обрывается с оглушающим грохотом. А прокричать на весь мир хочется . . .
 
 
Господи, я безумно люблю тебя.
Прошептать: спаси н а с.

 
Быть может, основной, губящий и разрушающий удар позади. Быть может, шторм позади, а теперь корабль будет неспешно идти ко дну. Быть может, на горизонте где-то блеклый, едва видный шанс в ы ж и т ь. Он отчаянно-крепко держит её, подхватывает, норовит поставить на ноги, мысленно снова и снова, извиняясь. Мысленно заставляя держаться её, потому что до спасения несколько скользких шагов. До спасения. Смотрит на неё внимательно, хмурится, а рука слабеет, рука будто о т п у с к а е т. Ужас охватывает, крепко берёт в объятьях, а в глазах яркой вспышкой страх.
- Гё!
 
Я так часто, испуганно выкрикиваю твоё имя.
Ты не хотела, а я испугался.
Ты не хотела, а я был готов на в с ё, лишь бы вернуть тебя.

 
Плечо. Больно. Терпи. Терпит мужественно, сглатывает ком отчего-то вставший в горле, изодранном от криков. Проглатывает боль, тянет губы в улыбке, выдыхает с облегчением — не болит, не болит, не болит пока она нормально, пока она держится
- Хорошо, всё хорошо, ты не можешь падать, это верно, ты не можешь . . . - берёт лицо в холодные, мокрые ладони, снова пробьётся где-то свет, снова вспыхнет огонь, снова видны бесконечно любимые глаза.  - Я тоже, я тоже люблю тебя. Не отпускай меня пока я не скажу. Не отпускай . . .  - трясёт, слова поперёк горла, голос садится, хрипит. Ты дрожишь непонятно почему, ведь не очень холодно, ведь всё почти хорошо. - меня, - выговаривает с усилием, выдавливает дрожащими губами, умудряется вновь улыбнуться, только улыбка кривая, печальная.
- Я люблю тебя . . . помни об этом . . . всегда.

Шаг. Ты не можешь, Гё, ты не можешь отказаться от спасения. Это же так глупо. Шаг и ты будешь в лодке, ты будешь спасена и наше чудо тоже. Шаг. Я прошу тебя, умоляю тебя. Почему ты забыла?

Шаг. Он смотрит с огромной надеждой и нетерпением, желая, чтобы быстрее она заняла это несчастное место в лодке, чтобы использовала этот билет в ж и з н ь. Что-то срывается, что-то у него внутри срывается, когда она, после адской борьбы, отступает. Неправильно. Ты знаешь, на войне так и погибают. Неправильно. Когда в шаге от завершения, в шаге от всё налаживается, уходишь в сторону — тогда сквозь тебя пройдёт пуля врага. Не надо так, Гё. Застывает на месте, самого себя не чувствуя, не слыша, не ощущая ни тела, ни сердца, которое должно биться. Оцепенение. Холодно. Он понимает, он ясно понимает, что происходит, он пытается понять её и понимает. Подступает истерика, её истерика, паника, их собственная. Теряет значение то, что творится повсюду. Речь о двоих. Прости, милая, прости, но мне придётся . . . 

- Послушай меня, Сон Хегё! - срывается, снова хватая за плечи и снова сжимая крепко. Снова смотрит в глаза, теперь решительно, страшно, безжизненно, бесчувственно, потому что иначе н и к а к. Ты не сможешь её переубедить. Выход один.
- Никаких тогда, не сейчас! - я знаю, тебе непросто, я знаю, чего ты боишься, чего ты хочешь, я тоже хочу.  - Ты должна сделать кое-что в последний раз. Сесть в лодку. Там, - резко кивает в сторону рушащегося, сгорающего медленно корабля. - дети и мой друг, я даже не знаю, жив ли он. Я знаю, что ты не отпустишь, поэтому . . . сделаю это сам, - как бы жестоко ни было, он даже слёз её смахнуть не может, он смягчить голос не может, а тот внезапно твёрдый, громкий и с примесью металла. 
- Ты сядешь в лодку . . . ты сядешь в лодку, Гё! - рвётся бесповоротно и, пожалуй, первый и последний раз, когда настолько сильно, настолько бездушно поднимает на неё голос. Однако в нём кричит и боль, и обида, и разочарование потому что в с ё несправедливо. В нём желание остаться, в нём желание вернуться и ж и т ь. Быть. Любить. Увидеть чудо. Он настойчиво прикладывает усилия, чтобы это скрыть, чтобы это остановить. Он холоден будто снаружи, а внутри сгорает от какой-то обиды. 
- Мы не прощаемся . . . - голос дрожит.  - мы увидимся ещё, снова, и всё будет как прежде, - кривая улыбка, вовсе не похожая на улыбку, из последнего старания как-то смягчить, сгладить. Не получится.
- Можешь не прощать меня. Но ты сама подумай, сможем ли мы жить с этим? Не прощай меня. Только, Гё, как бы не хотелось, мне никто не позволит сесть в эту лодку, и в следующую, и даже в последнюю. А ты можешь. Ты можешь спасти нас. Мне будет легче выжить, зная, что ты в безопасности, - плечи сжимает.  - Давай же. Немного осталось и ты сможешь отдохнуть. Ты забыла? Не забывай, на тебе ответственность за ещё одну жизнь. На тебе ответственность, ты должна в последний раз сделать всё, чтобы спасти нашего ребёнка, - запинается, взгляд падает куда-то вниз, снова ком проталкивает, пересиливая самого себя.  - спаси наше чудо, тогда и я смогу . . . спастись. Никто ждать не будет. Тонущий корабль, шторм, люди, целые лодки . . . никто не будет ждать ни меня, ни тебя. Ты тоже не будешь ждать.

Разворачивает к столпившимся женщинам у лодки, разворачивает со всей силой, которая есть у мужчины, не позволяя сопротивляться. 
- Даже если не простишь . . . всё равно . . . прости, - шагает с ней вперёд, сзади держит крепко, подталкивает. Остаётся ничтожный шаг и всё закончено
- Мы не прощаемся, мы встретимся снова, обещаю, - шепчет, и даже шёпот норовит сорваться, норовит охрипнуть, а дыхание отчего-то горячее. Быть может, от запальчивости, с которой пытался объяснить, переубедить вопреки всему. Наполовину в лодке оказывается, пропуская мимо ругань и шум, который женщины мгновенно подняли. Слово это не хотелось произносить, не хотелось обращать в действительность — н а с и л ь н о. Прости, но времени н е т. Прости, но иначе я не смог. Насильно посадить в лодку, против её воли — единственный выход оказался. Вырвать свою руку и не позволить ухватиться, коснуться — пришлось против самого себя. Миссис Дрейк в этой же лодке огромную помощь оказала, а он, остаётся смотреть как отходит поезд, как отъезжает большой и грузный, обещающий увезти далеко, далеко прочь. Он смотрит и от верёвки веры остаётся две скрипящих нити.
 
Не прощай меня.
Я не заслужил.

Отходит медленно, пятится назад, когда толпа наваливается, надвигается крича о том, чтобы следующую лодку подготовили быстрее. Отдаляется, а люди только рады, люди только помогают, отталкивая и пихая н а з а д. Какое-то короткое, ничтожное время видно, как спасение отплывает, как большие и могучие волны качают. Небо теперь не гремит, небо урчит, будто довольное своим кровавым ужином. Ты права, небо и море — предатели. Сила стихии, сила шторма неумолимой была, и сейчас играются её остатки, играются с тем, что разрушено и стремится ко дну. Играется ветер с унесшими жизнями, играется с трупами под ногами. Догорающий ад и ты в нём. Джун мгновенно, машинально теряет все чувства, все ощущения, становясь снова той машиной, той программой, у которой осталась последняя цель, а потом . . . а потом, самоуничтожение.
 
Таков конец?
 
Гремит уже не в небе, гремят не гигантские волны, гремит разваливающийся на части, раздираемый бурей, лайнер. Рядом вспыхивает жёлто-оранжевый огонь — обдаёт лицо жаром. Огонь не столь опасен, когда вымокший до нитки. Удерживается на ногах, прикрывается ладонью, а потом понимает, что надо бежать. Как только лодка теряется в качающих волнах и густом мраке, как только от неё останется едва разборчивый, заметный огонёк [быть может, у кого-то был фонарь], срывается с места и бежит не оглядываясь. Бежит по пути, а д а, который только прошёл. Только сумасшедший вернётся, только сумасшедший пойдёт ко дну добровольно.
 
Ты пойми, из-за меня он здесь.
Ты пойми, из-за меня он тоже боролся.

Палубы скользкие, но Джун бежит быстро, удивительно ловко минует преграды, перепрыгивает, руками и ногами отталкивает, на крутых поворотах скользит, но держится. Герой несчастный. Кому интересны твоё геройство, а? Твой друг, быть может, давно мёртв, а ты бежишь так, словно спешишь спасти жизнь. Не себе. Ему. Бежишь по скользким палубам, карабкаешься по выбитым дверям, падаешь на битое стекло, рассекая кожу на ладонях, на шее, останется тонкая царапина. Руки будут в крови — не страшно. Вода по колено — не страшно. Напрягается хмурясь, вспоминая куда, куда идти, куда рваться и что выбить плечом, которое едва боль чувствует. Немеет. Опасный симптом, будь в трезвом уме, прислушался. Нет нет нет. Мысленно вторит, кричит держись, друг! Людей здесь уже нет, только те, кто не успел, те, чьи жизни ветер унёс, а бесчеловечная стихия жестоко отняла. По трупам идти, по трупам карабкаться — тоже не привыкать? Тоже естественно? Оглядывается почти обезумев, почти потерявшись, но определённый контроль держит. Пробирается к двери, толкает, а дальше коридор, ещё одна выбитая дверь — лестничная площадка. Спасибо, господи. Судно покачнётся снова, дёрнется и уже не встанет, умирающее, склоняется к постели из пенящихся волн. Чувствует, как содрогается всё, быстрее спускается, едва удерживаясь на ногах, скользко ведь, вода всюду и, если упадёшь — не захлебнись. А последнее безумие — на предпоследнюю нижнюю палубу спускаться, где всё затоплено. Тебя н и ч е г о не остановит. Если её слёзы, она сломавшаяся не остановила, значит определённо точно н и ч е г о. В этом весь ты. В этом твой недостаток. Упёртый. Не ценящий собственную жизнь. Но там ведь, мой друг. Да, там твой друг. А если мёртвый, сколько шансов у тебя выжить? 

- Чихун! Чон Чихун! Ты слышишь меня? Ответь! Чихун! - голос, надорванный давно, крик даётся невыносимо больно, горло раздирает соль и горечь. Нет сил. Нет. Спотыкается, падает в воду с громким всплеском, а тело вот-вот и обмякнет. Нет! Не смей! Очнись! Барахтается словно не умеющий плавать, утопающий. Выныривает, на ступеньку приподнимается, спиной жмётся к железной, холодной стене. Откашливается. Дышать б о л ь н о. Режет в груди. Голова кружится. Сил н е т. Дрожит. 
- Биг босс . . . вызывает . . . Снупи . . . - тихо, без какой-либо надежды быть услышанным, откидывая голову назад. Тяжелеют веки. Нет. Засыпать не смей, Джун!
- Смешно . . . глупо . . . умереть здесь . . . вдали от тебя, - руки слабеют, пугающее равнодушие, будто готов утонуть прямо здесь, в этой лужи принимающей кровавый оттенок. 
- Просто люби меня, Гё . . . такого глупого . . . Луна вызывает Землю, - вымученно усмехается, стена дрогнет, судно снова дёрнется — толчок — усмешка.
- Почему меня никто не слышит? - отчаянно и кажется, снова заплачет. Поднимается, уже обессилено, потеряв даже не физическую силу, а моральную, поверив вдруг, что все мертвы. Спускается, погружаясь с каждым шагом г л у б ж е. Вдыхает, ныряя, пытается дверь толкнуть — не получается, пытается до последнего, выталкивает, волна выносит, бросает на пол, застеленный ковром и солёной жидкостью. Здесь всё разрушено и разбито, одно лишь невозможно удивительно — не затопило до потолка. Поднимается на ноги — судорожный вдох, глаза насыщенно-красные, по рукам тёмно-алая кровь идёт — а ты точно жив? Бледный, посиневший — точно восставший мертвец. Шаг вперёд — спотыкается кажется, уже на ровном месте. 
- Хун! - замечает тело у стены, голова опущена, всё та же кровь застилает гладь воды, а повсюду т р у п ы. - Хун! - падает на колени совсем рядом, заглядывает в лицо, улыбка странно-радостная — за плечи трясёт.
- Чихун! Слышишь меня? Чихун! - отчаянно. 
- Вы слишком громкий . . . капитан . . . - прорывается уставший голос друга, глаза открывает, встречаясь с безумно-радостным лицом Джуна. 
- Здравия желаю . . .
- Дурак. 
- Вы же не собираетесь плакать? Вы пришли умирать здесь, со мной? Давайте выбираться, мы же не влюблённая пара, тем более не в кино. 
- Конечно. Конечно выберемся. Возможно. Возможно у нас есть шанс. Знаешь, сверху . . . фильм ужасов, катастрофа и апокалипсис, всё вместе сразу. Быть может, мы выберемся. 
- Дети там . . . 
- Ты ранен?
- Пустяки, сам-то синий весь. Давай, капитан, берём детей и уходим, - рука падает на плечо, ладонь сжимает, Джун кривится сильно. 
- О, прости! Больно? Джун . . . так больно? 
Кивает быстро, сам сжимает избитое, казалось, онемевшее плечо. Приступ проходит. 
- Просто поднимайся, не болтай много.
- И кстати, я не виноват, их прибили двери, ящики . . . благо я успел, - корабль качается снова, снова толчок, и снова ощутимо склоняется к морю, которое тем временем, неспешно успокаивается, оседая небольшими волнами.  - детей оттащить. Всего четыре ребёнка, третий, пропавший, тоже там. Я был-таки прав.

Чихун рванёт вперёд, пока бежать можно, пока поверхность более ровная, позволяет. Бежать по полам, а не по потолку или стене. Детей точно вытаскивает из хитрого укрытия, проталкивает к лестнице, откуда вода недавно хлынула. А он, Джун только шаг делает, только следом собирается идти — за ногу кто-то ухватывается. Молча останавливается, сглатывает, поднимая медленно голову и смотря куда-то вперёд, в другой конец коридора неживым, бездушным взглядом. Тебя остановили не чтобы попросить о спасении. Тебя хотят следом забрать. Туда, где вечно т е м н о. Крепко сжимает кулаки, собирает остаток сил, в последнее мгновенье вырывает ногу из скользких пальцев, а лезвие острое только штанину слегка заденет. Вот та бесчеловечность и одичалость, которую ты не любишь. Вот твоя слабость. Ты вдруг хочешь выбраться отсюда вопреки всему, вдруг хочешь жить и обещание выполнить. У б и т ь. Что для тебя значит? У б и т ь. Одно лишь действие, когда в руках себя не держишь, когда контроля н е т. Смотрит с каким-то, вселяющим страх и ужас, равнодушием и бездумно, а ведь этот человек даже человеком не был. Не был. Не был, Джун. Ты спаси хотя бы себя, возможно, всё ещё ч е л о в е к а. И с этого момента беги, не останавливайся, потому что это к о н е ц. Коридоры наклоняются в бок, относит в одну сторону, они, просто не глядя, бегут. На руки двоих детей подхватывает, таких же тощих и побитых, измученных жестоким обращением. Хун немного хромает, кое-где одежда разодрана, кое-где кровавые следы и царапины, раны глубокие.
 
 
Мы все разодраны этой несправедливостью.
 
Судно стремительно идёт на бок, стремительно укладывается спать, подгоняемое ветром. Скрипит, кряхтит, вспыхивает синим и красным пламенем, несёт лишь в одну сторону бесповоротно, неминуемо. Времени слишком мало, времени не хватит. Они успевают выбежать на прогулочную палубу, потому что внутри находится слишком опасно, слишком смертельно-опасно. Всё неизбежно ломается, бьётся, рушится и дробится на куски. Завалит. На смерть. 
- Держись! - вырвется невольно, сам ухватится за железный поручень, дети цепляются за одежду, за ограду, понимают, что н а д о цепляться, да так, чтобы точно выжить. 
- Мы не доберёмся до шлюпок! - Чихун ещё может голосить чётко и твёрдо, понятно. Море тянет к себе, в свои объятья, тянет очень мощной силой и очень нещадно. Всё наклоняется, всё спешит угодить в прохладные, распростёртые руки. 
- Там есть лестница, иди туда, Хун! Давай же! Ты успеешь подняться!
Чихун не спорит, не отрицает, бросается выполнять. Лайнер снова замирает, наконец с ощутимым толчком, коснувшись ласково-манящей, морской подушки. Волны лижут, играют рядом, а где-то на другой стороне снова что-то загорается, снова г о р и т. Только теперь это пламя ничто не потушит, теперь это пламя надвигается зверской волной на них и самое время отпустить поручень. Самое. Время.
Пытается объяснить детям что нужно держаться, бежит куда-то и чудом каким-то натыкается на два затоптанных, грязных жилета. Люди, впрочем, глупо теряют своё спасение в п а н и к е, глупо теряют шансы, ослеплённые желанием жить. Поддувает их, рассчитывая, что продержатся немного, даже если порвались. А потом взглядом что-то ищет, ищет уже в лихорадке, снова пропуская дрожь по всему телу, с осознанием чего-то неизбежного. Неизбежная гибель? Если не от воды, то от пламени. Однако цепляется взглядом отчаянно и вовремя за то, что искал. Целая, выбитая дверь, немного ободранная, но деревянная и широкая. Они не успели подняться высоко, по крайней мере он и двое детей. Они не успели . . .
 
Всегда найдётся способ вернуться к тебе.
Если я хочу вернуться — я вернусь.

 
Жилеты натягивает на ребятишек, дверь, которую еле дотащил до края, выкидывает за борт, наблюдая как всплывает. Волны покачивают — не тонет. Поручень сжимает крепко, смотря вперёд, на горизонт, слившийся с морем и небом, решительно и уверенно. Я правильно поступаю, правильно. Иного выхода нет. Просто нет. Наклоняется к детям, просит держаться крепко, обнимает обоих и поднимает на руках. Позади слишком стремительна и смертоносна огненная волна. Вместе с ней обломки, осколки и то, что может у б и т ь. А ты хочешь жить. Прижимает к себе крепче. Раз. Вдыхает и им говорит вдохнуть глубже, даже на себе показывает, как. Два. Добродушно улыбается, одними губами говоря всё будет хорошо. Три. Срывается. И всё равно что-то по спине ударит ощутимо, и всё равно будет больно, но вы уже в полёте. Тёмное море раскрывает свою пасть, пожирает кажется, с удовольствием. Всплеск. Пенится. 
- Джун! Джун! Держись! Мы скоро! - Хун кричит отчаянно, заканчивая с паникой и жаркими спорами. Детей отправляет в лодку и сам п р ы г а е т.

А ты, уходишь на дно. Ты вдруг, у м и р а е ш ь. Глаза закрыты и это словно к о н е ц. Свет меркнет, детей ты отпустил, дети сообразили ухватиться за дверь и плывут держась за неё, спокойно, не двигаясь, замерев в каком-то ужасе. А ты идёшь ко дну стремительнее этого громадного лайнера. Пока Чихун помогает детям забраться в лодку, ты погружаешься, растворяешься в холодной, морской темноте. Давай закончим на этом. Давай . . . Себя не чувствуешь, не ощущаешь, тело немеет, и даже то, что дышать не можешь — не пробуждает, не заставляет хотя бы дёрнуться и попытаться плыть. Тело обмякло, потяжелело, камнем стремишься ко дну. Сердце бьётся вяло, сердце хотело бы застучать гулко, напомнить, что где-то есть она. Твоя любовь, где-то она есть. Напомнить, как любишь, как х о р о ш о было в тот последний час перед свирепым ураганом, забравшим жизни. Напомнить, что ч у д о ваше живо и ожидает, когда на свет появится. О многом напомнить хотело бы, но сил теперь точно н е т. Люди так и умирают? Безразлично. Равнодушно. Ничего не чувствуя. Люди так и умирают? Забыв обо всём. Но тело помнит касания, родные, тёплые, обжигающее и чувственные до крайности. Губы помнят поцелуи нежно-страстные. С их вкусом у м и р а ю т. А если не хочу? Не хочу умирать. Ты уже на грани, остался лишь шаг, остался лишь миг и свет погаснет, догорит твоя последняя звезда. Вспыхнет пламя на корабле в последний раз. Ещё никогда ты не был так близок к с м е р т и. Ты, тот разрушенный, потрепанный, израненный корабль. Тонешь. 

- Дурак! Очнись! Очнись! Джун! - чья-то рука по щеке хлопает, потом бьёт, потом колотит всерьёз, крик над головой носится. Откашливает солёную воду, откашливаться больно, горло издирает до сих пор. Едва дышит, хватается за плечо, тяжёлые веки поднимает очень медленно, а взгляд убиты, взгляд до ужаса красный. Вдох, а за ним резь в груди, вдох — кривится. 
- Отпусти . . . - тихо и сипло, упираясь ладонью в плечо друга, а тот держит крепко. 
- Ты совсем дурак? Джун! 
- Отпусти, я не могу . . . больше . . . не могу . . . - глаза закрываются. 
- Эй! Эй! Дружище! Капитан Сон! Очнитесь! Мы живы!
- Нет, - головой мотает. - на самом деле, больно . . . очень, - вместо слов сдавленный хрип, руки опускаются, разбитые в кровь, опускаются под тепловатую воду. 
- Я плыть не смогу, кричать не смогу . . . плыви ты, а мне отпусти, слышишь? Я и так задохнусь, дышать . . . больно . . .
- Джун . . . тогда . . . 
- Не говори 'тогда' умоляю! Тогда . . . я не знаю, что было бы, не сядь она в лодку, Хун.
- А как же она? Как же твой ребёнок? Матерью-одиночкой быть не круто, ты ведь знаешь! Она любит тебя, Джун! Тебе меня не жаль? Раз уж так, давай вместе пойдём ко дну. Хорошо? Вместе. Станем очень вкусным ужином для акул . . . 
- Я серьёзно . . . отпусти меня . . . я тот самый, безнадёжный, ради которого . . . нельзя останавливаться . . . прости . . . прости . . .
  
Я чуть было не сошёл с ума.
Я чуть было не умер.

Добровольно.

 
Он давно закрыл глаза, давно лишился сил даже на воде держаться. Хун засыпал медленно, всё так же крепко держа друга в объятьях. Где-то рядом наверняка волны играли с трупами, где-то рядом, наверняка хищные, большие акулы почуяли бы запах к р о в и. Тяжёлые тучи рассеиваются на тёмно-фиолетовом небе, отражающем вспышки тонущего, почти ушедшего корабля. Шум стих. Никто не кричит. Никто не молиться Богу. Море эгоистично спокойно, пожравшее множество жизней. Небосвод эгоистично чист, позволяющий рыдать острым светом, звёздам. Оплакивают. Ушедших. Покачивает легонько, убаюкивает, чтобы поглотить вскоре. Кажется, море нас звало к себе. Море. Смогу ли я полюбить тебя снова? Что-то зажужжит сверху, более слышно, более настойчиво, пробуждая. Чихун разлепит глаза, мутное всё, но никогда не перепутаешь жужжание родных лопастей, родного мотора. Сердце оживает, надежда вспыхивает, счастье выступает на бледном лице. Трясёт Джуна за плечи, трясёт сильно, пытаясь перекричать шум склоняющегося вертолёта. 
- Очнись же! Джун! За нами прилетели! Капитан Сон! Капитан Сон! 
- Капитан! - истеричный крик сверху, а тот малый выглядывает бесстрашно из кабины, машет руками. - Я иду к вам! - всерьёз собрался спускаться, нырять, на что Хун реагирует неодобрительно-недовольно. 
- Ты совсем спятил?! Трос кидай! Сначала его поднять надо, потом меня и поживее, ты знаешь, акулы больно кусаются! 
- А вас уже укусила?!
- Ах ты ж мелкий! Прибью, как только поднимусь! 
- Лейтенант Чон . . . почему вы такой шумный? - голос прорывается, шум вырывает из глубокого сна, но просыпаться напрочь отказывается. В полудрёме, чуть глаза приоткрыв, ловит вертолёт, парящий рядом и лицо радостное. 
- Жив! Господи, жив, дурачок наш, - Хун обнимает неожиданно ласково, словно объятья отца, а потом объясняет, что за трос ухватиться нужно. Джун с трудом цепляется, борется с ощущением что вот-вот и обратно сорвётся — море точно м а г н и т. Однако Хёнук сильнее, быстрее и сил у него м н о г о. Следом Чихуна поднимают и на этом всё должно закончиться.
 
Я выжил ч у д о м когда волны разбили мою надежду в щепы.
Гё, быть может, неосознанно я выживал,
Ради тебя, для тебя, чтобы вернуться к тебе.

 
- Аптечка есть? Хотя, какая к чёрту аптечка, он почти дохлый . . . - осматривает Джуна внимательно, пока тот лежит смирно, не двигаясь, руки в стороны раскинув. 
- Помолчали бы вы! Иначе . . .
- Что ты сделаешь мне, сопляк?
- Я . . . я . . . Стукну вас! Капитан, не слушайте его, вы должны бороться. 
- Он уже боролся, сопляк, у всего есть предел. Безнадёжен. Сердцебиение, - берёт руку, нащупывает пульс с видом весьма важным и серьёзным. - слабенькое.
- Я проходил курс медицины, первой помощи . . . может вы последите за управлением?  - Что ж, пусть печальный исход будет на твоей совести, - а на самом деле, Чон Чихун, ты не кидался такими словами, если бы всё было действительно п л о х о. 
- И чем же ты поможешь? Своими нежными объятьями? 
- Когда ты уже заткнёшься . . . шумно, - Джун хмурится в беспокойном сне, головой мотает, а младшенький прижимает ладонь ко лбу. 
- У вас жар. Вам нужно подняться, чтобы принять лекарства, капитан. Давайте же. Я скажу вашей жене . . . - запинается, осознав вдруг что её здесь нет, а ведь они летели за ней.  - что вы хорошо себя вели и заслужили поощрение . . . - заканчивает неуверенно, поглядывая на Чихуна. 
- Он заслужил хороших звездюлей. Сомневаюсь, что его жена подпустит к себе в ближайшее время. Прости, дружище. Но если очень понадобится, у меня есть адрес одного заведения . . . 
- Ты с ума сошёл! - подрывается резко, хватаясь за плечо. Хёнук дёргается, руки протягивает, но останавливает, замирает вглядываясь в мертвенно-бледное лицо. 
- О, гляди-ка, стоит об этом заговорить, и он оживает. Был бы здесь Хегё, сразу бы ожил. А что? Я говорю, если тебе очень понадобится, такое с каждым мужиком случится может. Разве нет, сопляк?
- Нет! Забудьте о том, что я сказал, капитан. Просто примите лекарства, - кидает недовольный взгляд на Хуна, подрываясь и хватаясь за чёрный, тяжёлый ящик с необходимым для первой помощи. 
- Тогда терпи, друг. Может, тебе повезёт. Я и говорил всегда, что лучше быть свободным, потому что в такой ситуации положение не позволяет . . .
- Умолкни, а. Серьёзно, я тебя выкину отсюда обратно в . . .  - договорить не успевает, замечая в иллюминаторе что под ними давно не море — земля. 
- Вот тебе и благодарность, а я переживаю между прочим, чтобы ты не страдал.

Джун ёрзает, те же недовольные взгляд кидает в спину Чихуна, а младшенький протягивает с добродушной улыбкой, бутылку воды. Глотать таблетки тоже б о л ь н о, но вера что помогут не угасает. Вера в то, что спасли не з р я. Бессмысленное спасение — это когда в безопасности продолжаешь сгорать и он чувствует, чувствует всем существом, как г о р и т. 
- Через полчаса подействуют, - глядит на часы, прячет под рукавом, ловя заинтересованные глаза старшего. 
- Что? Что-о-о? Почему так смотрите? Да! Захотел носить часы, прямо как вы. Стоп. Почему как вы? Будто вы единственный, кто носит часы! Лучше . . . скажите . . . где ваша жена? 
- Она . . . - мгновенно ударяет осознание что он не знает, он не знает где она, и они направляются в неизвестном направлении, потому что никто не сообщил к у д а. Джун дёргается, смотрит то на Хуна, то на Хёна испугано. 
- Куда мы летим?! - вырывается хриплым криком. 
- Домой . . . 
- Нет! Нет-нет! Разворачивай!
- Капитан . . .
- Разворачивай я сказал! - это души вопль, громкий, и голосовые связки раздираются бесповоротно, невыносимо больно. Подрывается на ноги, но малейший, едва ощутимый толчок и падает от резко убегающей головы, от какой-то карусели. Всё кружится, темнеет, сгущается в глазах. Хватается за голову, потом за плечо, все места, избитые мгновенно отзываются. Одна только боль терпимая, сладостная удивительно, когда её руки и пальцы спины касались. Кожа хранит те прикосновения, горящие до сих пор. А сердце трепещет, вспоминая. Глаза только грустные теперь, застеленные тонкой, сияющей пеленой, и он умолять готов тихим, пылким шёпотом разверните.
- Спокойно, Джун. Эй, усади его куда-нибудь, головой ещё стукнется. Предположим, куда уплыли шлюпки? Куда лететь, ты хоть знаешь, а? 
- Шлюпки мог подобрать корабль.
- Как мы его найдём? 
- Придётся полетать тут, очертить круг, наверняка он не успел уйти далеко. Две стороны можно сразу вычеркнуть, вряд ли корабль поплыл обратно к горящему городу. 
- Только ради тебя, Джун. Лишь бы топлива хватило.

Вертолёт назойливо кружит над морем, гонит волны разрубленным лопастями, ветром. Каждый внимательно присматривается к темноте за мутными, толстыми стёклами. Чихун сдаётся первым, вздыхает, качая головой. Глаза болят высматривать, из хорошо освещённого салона плохо видно, что происходит снаружи. Неразборчиво. Головная боль отходит, тело не ноет как полчаса назад, до невыносимости. Ощущение жизни слабое, но подступает, дышать легче, но в груди покалывает. 
- У меня есть идея! - поникший Хёнук оживает, хлопает в ладоши, широко улыбаясь и отлетая от иллюминатора, к которому крепко прилип. 
- Что если попробовать связаться с кораблями? Есть какая-то вероятность того, что шлюпки подбирали военные. 
- Давайте . . . - подхвативший мысль, Джун снова резко поднимается, но на этот раз младший надавливает на плечи, возвращая на место.
- Посидите спокойно, капитан. Я прописываю вам постельный режим и поменьше нервничать. Я могу заняться этим. Попытаемся влезть в какой-нибудь канал и узнать, - плюхается в соседнее кресло пилота, проникшийся довольством и душевной радостью. Джунки слабо, стараясь незаметно, улыбается, стукаясь несильно головой о стекло окна. Если честно, у меня нет сил даже на это, самое простое. Всмотрится в тёмное небо, погасит лампочки возле себя, чтобы разыскать взглядом звёзды. Звёзды всё ещё оплакивают, звёзды всё ещё могут указать п у т ь. Под шум динамика, под мягкий голос друга, кажется, постепенно снова проваливается в сон, кутаясь в какое-то одеяло. Их собственная, их личная звезда приснится. Светлая грусть в сердце вспыхнет, грудную клетку что-то болезненно сдавит. Нахмурится в полусне, замотает головой вновь, усердно что-то отрицая. 

Почему мы должны прощаться? Почему, полетев за тобой, найдя тебя, снова потерял? Почему судьба так жестоко разделяет нас снова? Мне так больно, милая. Мне так невыносимо больно. Я в и н о в а т. Прости. Бесконечно прости. Я так не хотел, но знал, что неизбежно. Я не хотел отпускать, но знал — пожертвовать чем-то придётся. А в наказание теряю тебя снова. Ты только найдись, умоляю. Позволь себя найти. Иначе свет в моей жизни тухнет, иначе задыхаться начну даже на поверхности. Я уже попробовал почти что смерть на вкус. Снова — не хочу. Прошу, найдись. 

- Говорят, корабль с пострадавшими идёт в Гуаякиль, Эквадор. Возможно, миссис Сон там. Они сказали, что было два корабля.

Голос прорывается в сон, который обернулся прекрасным на несколько мгновений. Хотелось ухватиться, но так жестоко вновь воскрешать этот рай, вновь недосягаемый и мнимый. Где-то в утреннем тумане, где-то в золотистых лучах, точно её прекрасный, божественно прекрасный облик. Где-то вдали от морей, среди полей ромашек и янтарных колосков. Где-то, где Хегё в своём белом платье и соломенной шляпке. Где-то, где ветер ласковый, путается в её волосах, пахнущих домом, пахнущих ягодами и горячим солнцем. Луч скользнёт, оказалось — слеза. Сон рассеется и почему убивающее чувство, будто потерял? Быть не может. Паранойя. Быть не может. 

- Что ж, до утра полтора часа, нужно где-то сесть и выкинуть этого безумно влюблённого. Сколько раз он повторил её имя?
- О, я сбился со счёту, лейтенант. Сотый?
- Сотый?! Тысячный! Честное слово, это уже пошло, Джун! Джун? Боже мой, у него снова жар. Таблетки остались?

Голоса приглушены. А я видимо, вторил твоё имя т ы с я ч н ы й раз. А я видимо, сгораю желанием тебя увидеть и обнять. А я видимо, чувствую глупым сердцем, что ты где-то тоже с г о р а е ш ь, я хочу верить что нужен тебе всё ещё. Хочу верить, что ты простишь и позволишь подойти ближе, ближе чем несколько метров, ближе чем шаг, ближе чем сантиметров десять. Ближе. 

- Капитан Сон, мы сели. Правда, до порта ещё добраться надо. 
- До рассвета полчаса. Успеешь, Ромео?
- Как романтично. Я бы посмотрел на это . . .
- Это кино не для маленьких. 
- Для взрослых, хотели сказать? 
- Не поучай меня, сопляк. А этого чудака как ветром сдуло, ты погляди.

Лишь одно любопытно, откуда у тебя столько сил, Джун? Бежишь сломя голову, по лестницам, потому что вертолёт сел на одной из площадок, на крыше многоэтажного дома. Тебе вовсе не интересно, что у сослуживцев возникнут проблемы с этим, ты просто бежишь к лифту и плевать, как смотрят люди. На секунду замираешь перед тяжёлыми дверцами, ощущая какой-то слабый страх в нерешительности, вспоминая лифт на корабле, вспоминая т о н у щ и й лайнер. Кто-то задевает больное плечо — просыпаешься. Залетаешь в коробку железную, отходишь в самый конец, потому что тебе нужен самый первый этаж. Выбегаешь на улицу, сталкиваешься с прохожими — плевать всё так же. Одежда высохла, схватилась солью, кожу местами неприятно режет, разодранная кое-где — разве тебя волнует, как выглядишь? А выглядишь совсем плохо для нормального человека. Совсем порванный, измученный и немного, бледный. Здесь солнце, здесь твёрдая земля, здесь обитает жизнь и дыхание. Ты м о ж е ш ь дышать. Выбегаешь на дорогу, едва тебя машина не сбивает со значком такси.
 
«Мне надо в порт. Очень надо».
Простите, я снова жизнь потерял.
Простите, мне нужно её вернуть.

 
Смотришь взволнованно в окно, за которым мелькают незнакомые улицы, думаешь лишь об одном, вторишь шёпотом 'лишь бы она была там'. Водитель поглядывает косо-подозрительно, точно, как на немного сумасшедшего. Или много, Джун? Тебе всё равно. Кто не станет сумасшедшим после . . . ? Кто выйдет нормальным из бури и шторма, которые зверски убивают? Стучит пальцами по коленям, бьётся будто в лихорадке, взгляд бегает из стороны в сторону, губы дрожат, вдохи и выдохи судорожные, шумные. Вот он, п о р т. Конечно же, денег у тебя нет, у тебя ничего нет, и ты сбежал, впав в полное, глубокое забытье. Водитель бежит следом, размахивает руками, выкрикивает все ему известные ругательства.
 
Я не знаю, чем всё закончится.
Я знаю лишь то, что не должен

останавливаться.

 
- Простите, этот корабль доставил пострадавших ночью? - кто-то качает головой, кто-то пожимает плечами и наконец, солдат кивает, указывая на судно, точно скорби. Люди р ы д а ю т, люди почему-то не радуются своему спасению. Наверное, люди немало потеряли. Но я терять не хочу. Нет. Я не потерял! 
- Гё! Сон Хегё! Хегё! - голос блуждает по палубе, забегает в углы, во все каюты куда пропускают. Голос неожиданно громкий, ясный, лишённый надорванности и той жуткой хрипоты. Сердце бьётся в надежде найти. Пожалуйста. Найдись. Отзовись!
 
Луна вызывает Землю.
Сон Хегё, ответь мне.

 
Спрыгивает с трапа, оглядывается, бросается блуждать с криками по всему порту. Один человек отчаянно ищет другого. Один мужчина отчаянно ищет одну женщину. Одно сердцу отчаянно надеется услышать другое. Одна любовь желает вновь связаться с другой и больше н и к о г д а не разделяться. Слышишь, никогда! Один Джун отчаянно ищет одну, свою Гё.

Выбегает на бетонный пирс, дышит глубоко, дышит солнцем, его тёплыми лучами, его сладким запахом. Отдаётся вдох слабой резью, отдаётся звучанием жизни где-то, но настолько глухо, что кажется, упадёт здесь без сил, если не найдёт. Не найдёт прямо сейчас. А знаешь. Чудеса бывают. А знаешь, я верил в чудо. Знаешь, я верю и в наше крохотное чудо. Знаешь, я бесшумно плакал как школьник, мальчишка, когда увидел твою спину. Знаешь, я гордился собой немного, потому что снова выполнил обещание. Я хотел безумно тебя обнять, но вместо того, сделал осторожный шаг вперёд. Я боюсь, ты не простишь меня, боюсь, слова Чихуна правдой окажутся. Даже если так . . .

Я безумно люблю тебя.
Я всегда хочу тебя обнимать, тебя целовать.
Я всегда хочу быть рядом, просто быть рядом.
Я всегда хочу быть твоим, только твоим Джуном.
Я хочу сказать всё закончилось, имею ли право? 

- Гё . . ты всё ещё злишься? Я кажется . . . нашёл тебя . . .
 
 
Не буду я спрашивать разрешения.
 
Подходит ближе, обнимает со спины, бережно потягивая на себя, бережно опуская влажные, но тёплые ладони на живот и губами невесомо касаясь шеи. Бережно. А море перед ними спокойное, бирюзового цвета, а над ним нежно-янтарный рассвет. Море, потопившее в себе множество тайн, притворившееся д о б р ы м. Море, сохранившее наши воспоминания обо всём. А лучше бы стереть. А лучше бы . . . 
- Нашёл . . . господи, нашёл. Гё . . . я люблю тебя . . . люблю.
Не заметишь как объятья крепче, как сердце колотится, как мир в золотистом рассвете исчезает и только она рядом.
Только она.

Прости.

+1

14

Hi-Finesse – Memory
http://funkyimg.com/i/2AiPn.gif http://funkyimg.com/i/2AiPq.gif

Больно, милый. Это больно. Больно то, как ты сжимаешь мои плечи теперь. Больно то, как ты смотришь на меня. Но больнее всего то, что я вижу в твоих глазах. Я вижу в твоих глазах то, что множество раз прогоняла от себя. «Я не вернусь». Вот, что я читаю в них сейчас. И от этого тело измученное содрогнется. И от этого сердце разодранное волнениями самыми разными остановится, забудет о том — как стучать.
Ге не дышит, задерживая отчего-то дыхание, эмоции перехлестывают, ноги вросли будто в палубу. Трясет еще хуже, нежели когда выбирались из сущего ада. Выбира… лись. Втроем. Остатки здравого смысла говорят: «Садись в лодку — ты беременна». Остатки здравого смысла говорят: «Там же его… друг». И только сердце упрямое рвется на части от одной мысли, что это может быть последний раз. Ты не оставляешься мне выбора, может так и лучше но… дело не в том, что ты не можешь не спасать, Джун. Дело в том, что ты уже решил, что сам спастись не сможешь. Может быть и хочешь, но не в е р и ш ь. Реализм? Нет, это больно. Это предает меня, знаешь? И вот это… убивает меня сейчас медленно и верно. Я умираю прямо сейчас. Я люблю тебя, но заглядывая в твои глаза, я лишаюсь сил.
Голос поднимает, до непривычности резко. Никогда не поднимал голос. Не обидно. Не больно. Обидно и больно совершенно другое. Она за этот месяц заново прошла по нескольким кругам ада, отчаянно продолжая идти вперед зная, что он ее ждал и искал. Она за этот месяц позволила себе вернуться в август 2013-ого, но на этот раз не давая себе шансов с д а т ь с я. Ни разу. У нее в кровь коленки, синяки на бедрах, царапины везде где только можно, а теперь еще и сердце… бьется на мелкие осколки – не соберешь.
Хе Ге отбивается из последних сил – но ее силенок недостаточно, но упрямые оба, только ее движения все более хаотичные, все более обреченные, а его – все более уверенные. Руки с плеч соскальзывают куда-то, руки мокрые и обессиленные. Она так крепко держала его за руку все это время, что теперь уже нет сил… цепляться снова.
«Ты сядешь в лодку!»
— Отпусти! —  срывая голосовые связки в который раз, отбиваясь из последних упрямых сил, будто перед ней не лодка спасительная \она была таковой минуту назад, но не сейчас, когда я вспомнила, что сяду в нее о д н а\, а та самая бездна, разверзавшаяся перед глазами недавно. И в эту бездну толкаешь меня… ты.
Это истерика, с которой она ничего поделать не может. Это паника холодная, обволакивающая. Безысходная. Просто я поняла… что мы действительно прощаемся.
— Ты сам не веришь в то, что говоришь мне! — кричит отчаянно, снова ловит взгляд. — Ты сам не веришь, что мы не прощаемся навсегда! Так почему должна я?! Я ведь все вижу, слышишь?! Как мне продолжать сражаться за хороший исход, если ты в него для себя не веришь?!
Другим пассажирам ссора особенно неинтересна, многие женщины рыдают здесь, уже сидя в лодке, глядя на родных, оставшихся за бортом. Кому-то ссора только на руку, торопиться пролезть без очереди, а Ге безразлично. Безразлично все.
— Как я могу спасти нас, если ты уже решил, что это бесполезно?! Почему я должна продолжать, почему?! Как я могу верить в  н а ш е  спасение, если в него не веришь ты?... — голос затихает безнадежно-жестоко, она не замечает, как вместо соленой морской воды по лицу бегут слезы, бегут неконтролируемо. Такие же соленые, как волны за бортом, которые, увы, все ближе. Увы, мы решили, что это наш к о н е ц. Кто-то из нас в душе так решил. А кто-то хотел верить, пусть в невозможное. Это моя особенность, Джун.
Я верила в Атлантиду. Я верила в наше  м ы. А теперь все… умирает. Вместе с тонущем кораблем, как бы я не спасалась, как бы не пытался ты меня с п а с т и. Если. Это конец нашего «мы», то это конец и меня. Думаешь, ты один не сможешь жить без меня? Чем я лучше? Почему нельзя мне?
— Ничего я не должна… не хочу больше… ничего.
Малыш, твоя мама эгоистка последняя. Но ты должен знать, что я старалась изо всех своих сил, просто все ускользает из-под пальцев, неумолимо утекает и пропадает. Малыш, я очень старалась, но мы всего лишь люди. Я продержалась очень долго. Я продержалась до последнего. Вот до этой точки отсчета-невозврата. Я люблю тебя, Малыш. Любовь должна спасать. Любовь… спасать. А я все теряю, слышишь?
Ге проталкивают в эту лодку, уже практически полностью людьми заполненную до отказа. Кто-то двигается неохотно, где-то слышатся надорванные недовольства про: «Несправедливо». А она готова с ними согласиться, потому что да, несправедливо. Несправедливо, что приходиться выбирать, встречаться и расставаться. Выбирать между тобой и жизнью все одно, что выбирать — какой палец себе отрезать. Больно будет в любом случае.
Ты говоришь мне, что мы не прощаемся, а чувствую прощание в каждом твоем слове.
Ты говоришь мне, что мы встретимся снова, но я вижу это особенное выражение твоего лица, проявляющуюся суровость, вижу металл в глазах и холодную обреченность. Я много чего вижу.
Касание последнее, по какой-то инерции ухватываешься за футболку, но он отдергивает. Он не дает шансов. Руку вырывает, а у нее из сердца вырываются последние цветы, а у нее пустота пугающая образуется, будто вакуум,  котором нет совершенно ничего. Так плохо, пожалуй, не было никогда. Дернется, привставая на ноги, кто-то с силой ухватит за плечи, прижимая, опять же насильно. Елена.
— Не раскачивайте лодку, нет. У нас нет выбора сейчас.
В зеленых глазах даже в темноте, освещаемую ракетами, запускаемыми с лайнера и фонарями, может разглядеть в глазах миссис Дрейк выражение стальное практически, ледяное. Губы плотно сжаты, а взгляд направлен куда-то сквозь Ге, куда-то наверх. А Ге, оборачиваться боится, а Ге встретиться глазами боится. Кажется встретится и выпрыгнет из лодки прямо как в фильме с известным названием и… очень печальным концом. Там, на палубе остались те, кого они любят. Не только у нее.

— Передашь Мелоди, что папа ее любит.
— Передам.

Она не говорила Нейтану, чтобы он «передал это сам», она просто коротко ответила это «передам», прежде чем обнять крепко, утыкаясь лицом в мокрое широкое плечо. И взгляд зеленый встретился с голубым, таким же беспечным таким же… любящим. Мы все что-то теряем.

— Если карта ляжет удачно я выплыву. Меня убить слишком сложно, ты же знаешь. Я как «Титаник» непотопляемый.
— Твои сравнения неуместны все еще Нейтан Дрейк…
— Я люблю тебя «Капитан Америка».
— И я люблю тебя, чертов авантюрист.

Она сильнее, Джун. А все, что я могу это вцепляться в лодку, все что я могу медленно голову поворачивать в сторону безнадежно тонущего корабля, медленно, но верно идущего ко дну, накреняющегося все сильнее и сильнее на правый бок. Глаза будут до боли всматриваться, будут пытаться р а з л и ч а т ь, я причиняю себе еще больше боли, мне бы отвернуться и не видеть ничего, а я смотрю во все глаза, пытаясь разглядеть тебя в последний… Нет, не может этого быть, нет! Не может быть ничего «последнего», только не это и только не так. Я бежала, срывала горло, колени. Я терялась в зеленом аду, чтобы попасть в каменный, потом захватить себе эгоистично и наивно кусочек р а я, чтобы попасть в ад морской и все равно держать тебя за руку.
Рассудок пылающий понимает, понимает, что иначе не могло быть. Спасать — твоя профессия, а там твой друг, который, возможно умирает и если умрет то… как с этим жить. Но надежда, Джун. Зачем забирать у меня ее? Не хочу быть реалисткой, а ты заставляешь, заставляешь бесконечно.
«...мне никто не позволит сесть в эту лодку, и в следующую, и даже в последнюю».
Что за трагичный фильм? Я все еще хочу романтическую комедию, хотя бы мелодраму. А это, сплошная трагедия \есть ли вообще такой жанр в кинематографе?\.
Лодка будет качаться на волнах, слышен детский плач и всхлипывания женские, слышно, как мерно весло касается воды, а она продолжает смотреть, смотреть т у д а, теряясь во времени, которое кажется бесконечным и которого, в то же время чертовски не достаточно. Времени м а л о. Послышится скрежет, все вздрогнут, корабль продолжает давать крен, опрокидываясь пугающе. Пальцы еще сильнее вцепятся в борт, спасательный жилет давит на шею, д у ш и т отчего-то. Даже в самом страшном своем кошмаре, она не хотела становиться свидетельницей э т о г о, того, что сейчас происходит.
«Джун, а ты?...»
«Милый, а ты?...».
Мы никогда не будем думать о себе, мы не из таких — это я законченная эгоистка. Елена рядом, успокаивает какую-то женщину.
— Как вы… — дрожащим голосом, не своим голосом, понуро рассматривая собственные разбитые ноги. — держитесь? — английский с жутким, прорвавшимся из ниоткуда акцентом.
— У меня в Америке осталась дочка. У нас. Есть скоро 10 исполнится. Я должна держаться. Ради нее. Если я не буду, то кто?
У них была дочь, а у нас будет ребенок, только… только мне все равно м а л о. Я все равно продолжу вглядываться в черное небо, которое постепенно, будто в насмешку, рассеивается. Я все равно буду смотреть на корабль, который даже шансов не оставляет на то, что с него возможно выбраться живым. Я из тех, кто верит в чудеса, кто не верит в слово «невозможно» еще с прошлого года, но… Тогда я не видела твоего разбившегося самолета, не видела побитого т е б я. Я не видела ничего, создав образ в голове и верила в него. А теперь… я вижу все. Мне бы отвернуться, но некому развернуть  за плечи, некому сказать: «Не смотри». Некому будет говорить: «Забудь».
А она все еще помнит, помнит это горячее «забудь», потому что еще совсем недавно его слышала, слышала это пламенное, слетевшее с его губ слово. К сожалению, воспоминания слишком яркие. К сожалению теперь это тот самый рай, который показали, а потом забрали обратно. Кто-то охнет, когда корабль накренится к самой кромке воды, угол падения слишком велик, а ей кажется, будто она слышит как в воду падают людские т е л а \трупы, если точнее\, а ей кажется она слышит предсмертные крики безнадежные.
«Не хочу слышать среди них твой, не хочу, нет, нет, нет!».
Вместо того чтобы закрыть уши — вслушивается.
Вместо того чтобы закрыть глаза — всматривается.
Лодка останавливается, замедляет свой ход, находясь на достаточном безопасном расстоянии от корабля, чтобы в воронку не попасть. А еще… чтобы случайно люди лодку не перевернули, те, кто остался в воде барахтаться. А их бы подобрать. Жестоко и почти трусливо.
С такого расстояния корабль виден во всей красе. Во всей красе виден к о н е ц атланта, на которого обрушилось целое небо и которого поглотит море. Секунда. Вторая. Третья. Он продолжает падать, а с ним падает она, только не в любовь, а в бездну.
— Придавит, боже мой, придавит! — пискнет чей-то отчаянный голос сзади, а ты нахмуришься, закусишь губу. Никогда неизбежность потери не была такой близкой как сейчас, когда… когда лайнер полностью на бок заваливается, обозначая эти конец, опрокидываясь.
Задрожит подбородок. Задрожат руки. Задрожит тело, когда-то тобой любимое, исцелованное, к звездам поднятое. Задрожит душа, трепетавшая еще совсем недавно под твоими касаниями, под твоими руками, которые ты, у меня вырвал. Задрожит в последний раз, разбиваясь в дребезги и осколки, а в голове потухают остатки здравого смысла, разум замолкает и наступает ночь совершенно по-настоящему. Слезы, застывшие в глазах ледяными крупинками брызнут из глаз в последний раз, но с такой силой, что на какой-то момент видеть перестанешь – глаза застилает. В голове воспаленной \больной, будем считать\ сложится воедино неправильный пазл в котором его: «Я люблю тебя . . . помни об этом . . . всегда» с этим кораблем и спасением, которое… которое сложно представить. Пазл складывается так быстро. Шок. Боль. Смотреть на этот тонущий корабль, подаривший шанс на надежду, шанс на рай часовой, шанс на наше м ы — невыносимо. Знать, что ты на нем остался — немыслимо. Думать, что ты мог не выплыть, мог волне отдаться — кромсает на пополам, заставляя сгибаться от боли. Джун, не позволяй морю унести. Не слушай сирен, зовущих в глубину. Только плыви, не прекращай движения, держись на поверхности этого чертового моря. Ты должен быть отчетливо видимым в затухающем свете сигнальных ракет. Ты должен за нашими звездами следовать, понимаешь? Ты не капитан этого корабля, который должен покидать судно последним или же погибать вместе с кораблем. Ты капитан других кораблей, ты летать должен, а не тонуть! Пожалуйста, выживи после этого кораблекрушения. Выживи, ну же! Ради тонкой и призрачной полоски земли вдалеке, ради моего размытого образа, я бы отдала за это все на свете, но неужели, Джун. Неужели… сдашься? Сдашься тогда, когда я так отчаянно боролась? Берег ближе, чем ты думаешь, продержись только. Ну же! Ты намного сильней, чем думаешь… прошу… тебя…
Останься со мной, ну же! Ты же есть в списке выживших, а твое имя в нем первое… почему я перестаю в это верить?
— Нет… — прошепчут губы, а она привстает с лодки, привстает несмотря на запреты, несмотря на то, что «опасно». — Нет, пожалуйста… Господи, пожалуйста, прошу, умоляю, н е т… — губы шепчут тихо, глухо,  в ужасе, наблюдая за тем, как лайнер идет ко дну, погружаясь правым бортом достаточно быстро, затягивая в образовавшуюся вокруг себя воронку людей, трупы, остатки разбитых лодок, жилетов и кругов. А если и тебя затянет? Вот так выглядит наш конец? Что это? Что это, Джун?! Почему я должна становиться свидетелем всего этого? Не хочу этого видеть, слышишь?! Не хочу видеть эту реальность, которая дает крен, как дает крен корабль утонувший. Будто я не знала, что он утонет. Я просто не думала, что ты утонешь вместе с ним. — Господи, нет! — наконец срываясь на крик и на новую истерику, слезы из глаз сбегают по щекам, болезненно обжигая, царапая. — Я обещаю, что никогда и никуда больше не уеду, только не надо, пожалуйста, не надо… не н-н-надо… нет, — рыдая, судорожно, остановиться не может, захлебываясь собственными слезами \а раньше я захлебывалась чувствами, которые ты дарил мне — что за жестокий прощальный подарок, Джун?\. — Я останусь с тобой, только не надо так, не так, Джун, пожалуйста… — глядя на нос корабля, над которым волны сомкнулись так безжалостно, пожирая остатки. — Я все сделаю, все, что захочешь, все, что попросишь, только не уходи! — крики в пустоту, которых не слышно с такого расстояния, которые никто с г л у б и н ы не услышит. Крики в пространство перед собой, в море, которое так любишь. Погубившее в с е. Море и небо то, что мы любили. — Я больше не буду так делать! Словно ребенок малый Я обещаю, но не надо, ты не можешь!... Невозможно противостоять самой судьбе, верно? Мы сделали все, что могли? И попрощались… Как трогательно, Джун. — Этого не может быть! Ты ведь обещал! Обещал мне! — трясется она, трясется лодка, рыдают женщины громко, а кто-то холодно приказывает «сесть на место».
«Ты сядешь в лодку . . . ты сядешь в лодку, Гё!»
— Тшшш… — кто-то тянет вниз насильно, а ты продолжаешь рыдать и плакать, всхлипывать и трястись, а теплая неожиданно рука будет похлопывать и успокаивать, гладить по спине, прижимать к себе, словно мать. Елена старше. Опытнее. Сильнее. — Будет. Все будет хорошо. А даже если нет, у вас же ребенок. Вам нельзя…
Голос Елены пропадает, сознание ускользает, перед глазами темнеет все, а Ге проваливается в бессознательность плавно и тягуче. Похоже на погружение на глубину. Джун… не говори мне, что ты чувствовал тоже самое… или ты уже не сможешь мне сказать…  Внутри что-то леденеет, что-то теряется, что-то трескается и уже не восстановишь. Не услышит, как снова по воде всплески пойдут, не почувствует на руках у миссис Дрейк, как чужая слеза упадет ей на щеку. Плакали тогда в с е. Даже самые сильные. Помнит только, прежде чем потерять сознания окончательно вымолвит сухими губами истерзанными, закусанными до крови, до корочки образовавшейся:
— Не прощу…
Никогда не прощу.
Только кого… себя? Тебя? Нас обоих?
Я так устала. И не важно уже н и ч е г о.
Chase Holfelder – My Way (Frank Sinatra minor key version)
— Миссис Сон, очнитесь, за нами приплыл корабль, очнитесь же! — кто-то настойчиво за плечо трясет, а ты не можешь почему-то сразу глаза открыть потяжелевшие, реагирует не сразу, но кто-то светит фонариком прямо в лицо и слепит, заставляя болезненно сощуриться, нахмуриться, поднимая руку и прикрывая лицо.
Ей ничего не снилось, она ничего не чувствовала, кроме пустоты внутри, если пустоту вообще можно почувствовать.
Когда-то я была наполнена тобой, Джун. Да, у меня остался твой подарок все еще \но я ни в чем больше не уверена, я сломана, боюсь навечно\ под сердцем. Над моей головой сияют звезды, над моей головой небо такое далекое. Не мое. Там больше нет моих звезд, я больше не хочу смотреть на небо.
Глаза смаргивают. В первые секунды кажется, что лежит на его коленях, но только потом сознание возвращает к жестокому: «Его нет, Ге». Нет его. Нет корабля. Осталась ты. Глаза болят — плакала слишком много \не знала, что больше не смогу, не знала, что выплакала все, что могла, а теперь просто замерзла\. И совершенно не хочется выбираться из лодки, опираясь на руку мозолистую военного \как выяснится позже, военный корабль «Санта-Мария» первым пришел на сигналы СОС с тонущего лайнера, находясь в экватории моря ближе всех\. Безразлично опирается, держится за лестницу, поднимается, а ноги передвигаются нехотя, будто спасаться вовсе не хочешь. Колени ноют. Надо бы сходить к врачу, наверное. Интересно, здесь ведь должен быть врач?... У тебя спина болела, Джун. Разодранная вся была. А еще тот синяк на плече, обработать бы, чтобы тебе больно не было…
Ге затормаживает на самом верху лестницы бессовестно, оглядывается через плечо на море темное, не пропускающее звездный свет, не дающее ответов. Безмолвное, спокойное время. Кто-то на испанском скажет: «Быстрее», а она все равно испанского не понимает совершенно.
Что я пыталась высмотреть в этой глубине? Твое возвращение? Еще один шаг и я потеряю веру окончательно. Какая-то часть разрушенной и сломленной меня хочет верить, что ты не сдашься, что ты сможешь, что ты будешь стараться изо всех сил. Какая-то же часть меня усмехается от боли, усмехается паршиво и сообщит, что у всего есть пределы. А еще напомнит твой взгляд, а еще напомнит то чувство: «Спасись хотя бы ты». Отворачивается от моря, переносит корпус через перегородку, оказываясь на вычищенной до блеска матросами палубе. Сухой, без крови и поломанных предметов. Перекосит, передернет плечами. Мир под ногами больше вроде н е качается, а стоять на ногах ровно все равно невозможно. Одежда все еще влажная, волосы все еще мокрые, все липнет к телу.   
Знаешь, Джун, переодеться бы, а я не хочу. Я все еще п о м н ю, увы, я все еще помню, как ты прикасался ко мне, а одежда сохранила твой запах или я брежу. Быть может у меня снова жар? Я умру? Наше чудо умрет вместо со мной? Наше… наше. Так почему я осталась одна, что за странное чувство. Я проиграла. Я боролась как могла, но не я поставила точку. Я не умею их ставить.
Джун, я так много не рассказала тебе. Я не рассказала кого любила с 16-ти. Я не рассказала тебе о том, что потащила тебя на скучный фильм про Египет тогда, в 16, чтобы просто-напросто изобразить для себя видимость свидания. Я не сказала, что мне все равно на ту разбившуюся чашку совершенно случайно, когда я устроила избиение подушками. Я не сказала, что просыпаюсь иногда прямо посреди ночи специально, чтобы просто смотреть на тебя. Я не сказала, что очень хочу сына похожего на тебя. Я не сказала в последний момент, когда видела тебя, что люблю тебя. Я ничего тебе не сказала. Я кричала, срывая горло. Но не крикнула о главном и потеряла. А если не потеряла, то… где мне тебя искать. Прости, но у меня совершенно нет сил. Чтобы искать тебя нужно верить. Чтобы верить нужно надеяться. А у меня впервые убили эту надежду. Я хочу разрыдаться снова, но слезы не льются, почему? А если бы ты был рядом — расплакалась бы? Какой смысл в том, чтобы жить, если я буду живой только наполовину? Можно ли жить неполноценной жизнью?
У нас. Будет. Ребенок. У меня будет ребенок. Будет ли…   
Верить в невозможное. Я верила, а ты, верил?
Дело было не только в этом. Я ужасная мать, Малыш. Как я буду смотреть тебе в глаза и рассказывать как… как… и почему… погиб. Нет, ненавижу это слово. Не нужна мне такая правда. Не нужна?...
Стучит по груди, стучит остервенело, там, где должно биться сердце и где должна находиться душа. Не чувствует ни того, ни другого, но колотить продолжает, ртом воздух хватая. Не вздохнуть. Не пошевелиться.
Народ постепенно заполняет палубу, кого-то расторопная команда отправляет внутрь: в рубке, в рулевую куда угодно, чтобы убрать с ветра, оставшегося после шторма. Они военные… военные… а тебе так шла форма, Джун. Ты был очень красивым — кто угодно потерялся бы в тебе. Я показывала большой палец вверх, я хвалила тебя, я восхищалась совершенно искренне.

— Омо! Мой лучший друг, я просто тобой горжусь! Ты так хорошо выглядишь! Я определенно не могла пропустить твое повышение! Будешь носить форму и все девушки твои!

Я помню нашу свадьбу. Я заставила надеть парадную и заявила, что если и делать фотосессию на свадьбу, то только такую.

— Но ты ведь тоже такой… я думаю нельзя быть таким прекрасным, Джун. К тому же в форме… я совершенно без ума от тебя. 

Прекрати, Джун. Серьезно, хватит. Я не хочу видеть тебя во всем и сразу же вспоминать что-то из прошлого, потому что это невыносимо, потому что я не железная. Я уже прогнулась во всех местах, где только могла.
Не нужно мне мерещиться. Не нужно мне казаться. Если не вернешься. Не надо меня так мучить. Я так не выдержу… да только…
Бесполезно.
Ге отворачивается, бегает взглядом по палубе, по тросам железным, только бы не наткнуться случайно на эту самую форму, только бы не столкнуться ни с чем, что будет напоминать его хотя бы мимолетно. Проблема в том, что если придется смириться, лучше начинать прямо сейчас. Проблема в том, что со словосочетанием «его нет и не будет» смириться невозможно. Кто-то тронет за плечо, уже знаешь, что Елена, а осколок разбитого сердца глупо спросит: «Джун?».
— Там есть место внутри, там теплее и к еде поближе, — держит в руках несколько одеял грубых, колючих, шерстяных в крупную клетку – наверное то, что может предложить военный корабль кроме спасения не велико, но большего и не нужно. Миссис Дрейк деловито осматривается по сторонам, до этого пледы помогая раздавать, будто не в силах усидеть на месте.
Каждый скорбит по-своему.
Кто-то не может и ашуг сделать, улыбнуться не может лишний раз, слово вымолвить не сможет.   
А кто-то беспрестанно говорит, не останавливаясь, глупо шутит, дергает руками, постоянно воспроизводит какие-то нелепые жесты.
Кто-то начинает разводить бурную деятельность, подает пледы, разносит чай в жестяных кружках, хмурится постоянно и… иногда поглядывает на море, отвлекаясь, а в глазах появляется такое выражение тоски, что будто смотришь в свое отражение.
Здесь каждый кого-то потерял.
Лицо Ге выражало… ничего не выражало. Посмотрела бы на себя в зеркало и не узнала, будто маска на лице появилась.
Джун, я так тоже не выдержу.
И тоже умру.
Совершенно случайно проводит рукой по какой-то железке. Кровь. Зачем-то проводит еще раз. Я схожу с ума, у меня жар определенно. Это мое тело в конце концов. Что хочу, то и делаю. Никто теперь не запретит. Никого теперь нет.
Я сделала тебя своей звездной системой, сделала тебя ее центром. Если всему суждено исчезнуть, то как продолжать нашему миру существовать на мне одной? Это так не работает.
«Без твоих объятий я задохнусь, подумай об этом»
«Нет, только со мной».

Джун, я бы обнимала тебя до конца самого, только скажи. Но почему я продолжаю дышать где-то не рядом с тобой? Если ты говорил серьезно? Или это все образность?
— Хе Ге?... — впервые по имени, осторожно трогая за плечо.
Видимо взгляд у Ге в этот момент был настолько отрешенным, что пугал и вызывал озабоченность. Голос Елены на поверхность вырывает ненадолго. Чем-то похожа на Нейтана, но другая, серьезности больше. А еще оба стали ее няньками на какое-то время. Все здесь потеряли близких, но одна ты ведешь себя таким образом, что смотреть больно.
Елена цокает языком, щелкает пальцами перед глазами, хлопнет по плечом \кажется там синяк, но я даже не сморщусь\. Осмотрит критически колени.
— Тут есть врач, где-то пробегал я его видела. У него работенки до рассвета, пока в порт не прибудем, но можно попробовать выцепить.
Ге остановит в последний момент, ухватываясь за рукав зеленой толстовки.
— Вы думаете… Что они…
Взгляд миссис Дрейк смягчится на мгновение, она переведет его с Ге куда-то за борт. Вздохнет. Губы дрогнут в улыбке.
— А я стараюсь не думать. Иначе сойду с ума. Займу себя чем-то. Подождите, приведу вам доктора.
А Ге снова останется одна на этой палубе. Она откажется идти внутрь. Откажется от консервов, оставаясь с остатками выживших с лодок \говорят приплыл еще один корабль, направляющийся в круиз такой же, должен был подобрать еще кого-то\ на палубе. На плечи опустится таки одеяло, а она натянет машинально, кутаясь. Ночи все же, не очень теплые. В джунглях было точно также. Одежда не высыхает, скорее холодеет, футболка пропиталась солью. Но, пока сохраняет твой запах — не сниму. Это все, что мне осталось. Футболка и чудо под ней. Прости, Малыш, но я так устала и такая холодная, что даже тебя согреть не могу. Я все пускаю на самотек или просто пытаюсь смириться с неизбежным?
Джун, мне нужно придумать жить после тебя. Мне не нужно возвращать рай, если нужно жить в а д у. Рай там где ты и что теперь это… прямое выражение?  Никогда больше не захочу видеть рай, который все равно отберут.
Тщетно.
Опускаясь устало на пол палубы, куда-то под какую-то железную непонятную конструкцию, облокачивается, не чувствует, когда приходит доктор и осторожными движениями будет колени обрабатывать, вытаскивая пинцетом мелкие, застрявшие в царапинах глубоких осколки.
— Доктор говорит шрам останется…
Качнет головой б е з р а з л и ч н о.
А что со шрамом на сердце делать? Он затянется? А кто душу будет по кусочкам собирать?
Это будет самая долгая ночь в моей жизни, Малыш.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2AiPo.gif[/float]Ге очнется от какого-то забытья от тяжелой дремоты. Все еще темно, все еще плывут куда-то \мне все равно куда\, а кто-то накинул на нее второе одеяло \могу предположить, что Елена\. Со стоном каким-то поднимется с палубы, чувствуя, как одежда наконец высохшая становится жесткой, а волосы от соли страдают. Несколько пассажиров палубы соберутся в кучу, кто-то из команды эквадорских моряков принесет гитару, кто-то запоет что-то на испанском. Красиво. Красиво, но только снова невыносимо. Еще и песня какая-то до бесконечности грустная
 
— Я видела, как ты играешь. Давай будем считать, что во сне. Научи меня.

Ты научился играть на гитаре еще в 17, я же пыталась быть прилежной ученицей, но проблема в том, что каждый раз, когда мы оказывались на расстоянии нескольких сантиметров мы забывали об аккордах, забывали вообще обо всем.
— Так и не научил нормально, — губы изгибаются в усмешке, которая режет.

— Мы можем снова потренироваться. Люблю наши тренировки.

Вздрагивает всем телом, когда в этой полутьме, которая скоро посереет, превращаясь в предрассветную дымку, вроде бы слышит голос, вроде бы его голос, но это же… да, ненавидишь слово это, но… невозможно.
Елена окажется рядом, закрывая обзор на эту компанию с фонарем по центру вместо костра \ люди пытаются забыться кто как может\.
— «Десперато». Безнадежный. Не самый лучший выбор композиции, я вам скажу. Могли бы исполнить что-нибудь повеселее.
— Знаете испанский?
— Пару выражений. Я больше по восточным языкам, профессия обязывала. А это так… издержки общения с Нейтаном.
Елена встанет рядом, поправит волосы. Протянет в сторону Ге батончик шоколадный — видимо то, чем богата была команда. Так мило с их стороны отдать свое незнакомцам, которым еще и на выручку пришли.
Вот только…

— Давай забудем, что сегодня произошло, оставим прошлое в прошлом.

Помню тот парк, в апреле. У тебя всегда такое чувство была шоколадка для меня. А в тот раз это был кофейный батончик. Ты так мило хмурился, твой взгляд говорил мне: «обижусь, если не возьмешь». Я так и не съела его в тот вечерь\ночь, но мне стало чуть теплее.
Давай забудем, Джун.
Только как ты предлагаешь тебя забыть.
Я всегда боялась стать таким призраком для тебя. Наверное, не все сразу. Не знаю, почему так легко сломалась, Джун… иногда невыносимо верить в невозможное.
Ге словно загипнотизированная смотрит на протянутый ей батончик какой-то неизвестной марки. Не кофейный даже. Ореховый. Если бы могла разрыдаться — разрыдалась бы.

— Гё, если ты заплачешь, тому придурку не жить. Я серьёзно.

Да, Джун ты придурок тот еще, слышишь! Не прощать тебя? Не прощать… я так люблю тебя, но сказать могу это только чертовому морю перед глазами. Привыкнуть. Без тебя. Существовать.

— Все же поешь. Это не фонтан, но есть то нужно. Хоронить себя заживо. Несправедливо по отношению к твоему ребенку, знаешь ли.

— Знаю, сладкое не очень хорошо, а что делать? Нам нужно ещё пройтись, а тебе нужны ещё силы. Только ешь медленно . . .

Предостерегает будто. Джун, серьезно, прекрати. Если тебя здесь нет, то зачем и почему я слышу твой голос, зачем он эхом отдается в той пустоте, которая образовалась у меня внутри. Внутри что-то теплеет. Просто наш Малыш захотел услышать твой голос. Просто тебя н е т.
Все, что мы делали — прощались, встречались, а потом прощались снова. Да мы даже не попрощались нормально. Я устроила истерику, а ты вырвал свою руку из моих. Да, ты прав, я бы не отпустила иначе. Но отпустив… мы счастливы? Вынужденные меры, принесение себя в жертву…
Ешь. Медленно.
А тот ореховый батончик был вкуснее, кстати.
Ге пережевывает, вкуса не чувствует, живот сводит, поэтому приходится таки согласиться на консервы. Нужно есть, чтобы существовать и давать существовать ребенку будущему. Организму все равно на твою драму — еда ему нужна. И не важно, что ты вкуса ее не чувствуешь.

— …спаси наше чудо, тогда и я смогу . . . спастись.

Правда, Джун? Ты в это верил? Ты старался? Не сдался? Тогда почему…

— Мы проверили плацдарм поблизости от места крушения никаких признаков выживших.
— Проверьте еще раз! — голос Елены поднимается, превращаясь в командный, железный, несгибаемый. Командирский почти. На твой чем-то похож, когда говорил садиться в лодку и оставить тебя… там.
Ге подслушала разговор случайно, когда бездумно бродила по кораблю, то и дело натыкаясь на призраков прошлого, слыша из-за каждого угла его голос, его фразы, его тень мерещилась и казалась и ничего ты с этим не поделаешь. Дверь в капитанскую рубку была открыта, а голоса были слишком громкими. Елена говорила, что испанский не знала, а говорила очень даже бойко.
— Послушайте, тут сильное течение, если бы кто-то и выжил после крушения, то его бы снесло куда подальше. Я не говорю о том, что в этих местах кишат акулы. Одни тигровые чего стоят. На кровь приплывут и…
— Спасибо за подробности, капитан, но… Давайте по делу и коротко. Вы хотите сказать, что искать смысла нет, потому что шансов нет?
— Шансы равны процентам пяти, миссис…
— Дрейк.
—… да, миссис Дрейк.
К Елене поневоле прислушиваться начинаешь, когда она начинает говорить таким тоном безапелляционным. А Ге замирает. Дверь дергается, они оборачивается, а она зачем-то прячется. В другой раз  она бы поверила в то, что в эти пять процентов входит и он, ее Джун. В другой раз, в тот, когда она слышала подобное: «Да как ты его найдешь, если он разбился», но не видела. И не видела его.
Так, что, Джун, родной? Мне действительно придется смириться? На этот раз? 
Жить дальше, жизнь продолжается. Я сама эти постулаты пропагандировала и сама же не хочу им следовать.
Вынуждаешь.
Лицо снова каменеет, лишается эмоций, рука механически поглаживает живот. Рвется струна последняя, рвется ниточка какая-то и неожиданно оказываешься в кромешной темноте и тишине. Больше уже ничего не слышишь. И перестаешь призраков видеть, кажется. 
А когда-то на нем была твоя ладонь, знаешь?...

— Я верю, что всё будет хорошо. Я рад, что вы скучали по мне.

Очень скучали. До смерти.

— Что-нибудь хочется?
— Чего я хочу… Я хочу кое-что изменить… — безразлично разглядывая безмятежную поверхность воды, которая лениво подкатывает к железно-серым бокам военного корабля. Будто бы ничего не было. Будто бы никого не отняла. Будто бы матери не лишились сыновей, а дочери отцов. А жены… мужей. А она своего Джуна. А она — один из главных смыслов продолжать. Глаза всматриваются в горизонт, на котором медленно начинает показываться рассвет — неохотно и несмело солнце выползает из-за горизонта. Будет новый день. Без тебя. А значит — нового дня не будет. В новом дне нет никакого смысла, прости. Поэтому мне безразлично окажусь я в полярной темноте вечной или под солнцем палящим и ярким. Губы сжатые в тонкую упрямую полоску не хотят усмехаться, на самом деле не хотят и говорить. И голос будто не ее, будто чужой, идущий из глубин сознания. С пугающей определенностью Ге чувствует, как внутри ничего не отзывается, как внутри нет н и ч е г о. Малыш, к моему ужасу я даже тебя не чувствую. Джун, у нас у обоих кончился лимит в е р ы. И совершенно нет сил. — Я хочу никогда не приезжать в Америку. Хочу никогда не потеряться там. Никогда не прийти на пляж. Не брать за руку. Не убегать от сторожа в Центральном парке. Не научиться кататься на велосипеде. Я хочу никогда не стричь волосы и не писать писем. Я хочу никогда не называть своего имени и не узнавать как его зовут. Потому что даже твое имя произносить после всего б о л ь н о. Я хочу… чтобы мы никогда не встретились.
— Говорите так, будто в вашей жизни не было ничего хорошего. Или чего-то, что хотелось бы оставить в памяти. Это… немного несправедливо по отношению к вашему мужу.
— Проблема в том, что я помню только хорошее. И это причиняет еще больше боли. Хочу забыть всё… И никогда не вспоминать. Я хочу ничего не помнить.
— Если бы вы никогда не встретились, у вас не было бы ребенка. Он-то точно ни в чем не виноват.
— Да и он единственная причина, почему я все еще на борту, а не где-то в море… — ухватываясь за канат жесткий ладонью. Ладонью, которая еще ночью сжимала твою руку, Джун. Ладонью, которая в жалкий час перед концом была на твоей спине, сжимала твои плечи. Я ненавижу себя, потому что говорю «хочу забыть», а у самой на губах и коже до сих пор твои прикосновения ц в е т у т. Как можно было поступить так со мной?
Ну, вы…
— Перегибаю? Если бы мы не встретились… он бы, возможно был жив. А мне не было бы так мучительно больно. Вышла бы замуж без любви. Или не вышла бы вовсе. Я бы никогда не узнала — что это такое. Лю-би-ть. И сердце бы не разрывалось. Он бы остался в Америке…
—… и совершенно также мог бы разбиться где-нибудь. Рассуждаете по типу: «Если бы не вышла из дома — не поскользнулась бы». Но нельзя же просидеть дома всю оставшуюся жизнь. Когда-нибудь придется открыть дверь, знаете?
— Да, вы правы. Но только при этом я бы не знала е г о. Я бы не узнала никогда какой он замечательный. Настолько, что сам никогда не осознавал этого до конца. Не познакомься я с ним — нам не пришлось бы расставаться. Если бы я не узнала его — не думала бы о нем вовсе. Если бы я не дорожила им так сильно — у меня бы не было никаких воспоминаний… — она пытается говорить бесстрастно и безразлично, а под конец голос все равно глохнет в звуках корабельного гудка, в тихом шуме волн и неразборчивой речи в ы ж и в ш и х. Она перечисляет причины все с большой порывистостью, голос трескается и ломается раз за разом, с каждой причиной все сильнее, только слезы не текут. Она не может плакать и это тоже… убивает. Остановившийся взгляд все на той же линии горизонта из-за которого встает солнце, увы, не для нее. И губы прошепчут в пустоту морского простора. Вдаль. От меня к… а ты не услышишь. — Не полюби я его — мы бы никогда не были вместе.
Я не буду ничего ждать. Мне безразлично куда мы плывем и где будет конечная точка моего пути. Джун, может быть ты думал, что я сильнее, раз однажды прожила без тебя целый месяц? Что я сильнее тебя, постоянно утверждая, что ты «должен продолжать жить и без меня»? Так вот, ты ошибаешься. Я слабее. И я сломалась. Я разбилась. Я потерялась совершенно также, как тот корабль, который у т о н у л.
Джун, помнишь, как я сгорала в Африке, медленно, но верно? Я тоже не верила, что выкарабкаюсь, но я хотела говорить тебе «все хорошо», чтобы ты продолжал. У меня научился? Жестоко, милый. Мы друг друга стоили.
Кольцо скользит на пальце, будто бы тот стал тоньше за одну ночь и норовит соскользнуть. Ухватишься, потянешь на себя. Не снимается. Рваный выдох и усмешка до боли искусственная, до боли не её. Не отпускаешь, Джун. Какой в этом смысл? Чуда не случилось. Почему я всегда должна быть той, кто верит? Я устала. Я все еще хочу забыть. Я хочу разрыдаться, но… я не могу, да и плеча твоего рядом н е т.
«…клянусь, что буду беречь свою жизнь, чтобы всегда возвращаться к тебе и выполнять клятвы, данные в этот день».
Тогда почему не сберег, если не ради меня, то ради чуда, которое мы так ждали?
«…клянусь, что буду оберегать твоё сердце в своих ладонях».
Тогда почему разбил его?
Тогда почему мое сердце разрывается из-за тебя?
«…я хочу быть рядом с тобой и держать тебя за руку».
Тогда почему ее отпустил? Как бы я старалась, как бы я не боролась рядом с тобой как мы обещали — все равно в итоге сдались?
Так почему не исполнили те самые клятвы, которые давали? Почему расстались? Воспитать детей, состариться вместе… бессмысленность?

Потрачено.
Джун, хорошо подняться так высоко на самолете, чтобы затеряться в небе и стать звездой? Ты действительно… ей стал? Ты действительно не позвал меня с собой? Я настолько надоедливая? Джун, хорошо там… в облаках? А мне здесь… невыносимо.
Хочу… ничего не чувствовать.
Ничего не помнить.
Ничего не знать.
И в первую очередь т е б я.
Неожиданно холодно здесь, на палубе. А внутрь заходить не хочется, продолжая стоять под всеми ветрами, продолжая вглядываться в светлеющее небо и в море, отражающее слабые полоски нежного утреннего солнца. Море и небо то, что она так любила с детства. Куда смотреть теперь, если вверх – невыносимо, а вниз – больно? И почему продолжает с м о т р е т ь, когда надежды не оставили? Ты обманываешь сама себя, так наивно каким-то разбитым осколком своего существа израненного ждешь. А коленки все еще болят изрезанные мелкими и крупными осколками.
Я шла, ползла, плелась и бежала к тебе что бы ни случилось. 
Я так хотела спасти тебя и… не смогла.
Ничего не могу в руках удержать.
Думаешь, я сгораю здесь? Нет, любимый, нет. Я тлею. Я сгорела гораздо раньше. Чтобы гореть нужно горючее. А у меня только пепел, который по ветру бы развеять, словно прах.
Ге отпустит канат из руки, отвернется от неба и моря, от бесконечной водной глади, обхватывая плечи руками \а еще совсем недавно это делал т ы, хочу забыть, забыть, забыть, а ты у меня в крови\, натягивая выданный плед шерстяной, грубый и укутываясь, чувствуя, как дрожит предательски.
— Вам бы поспать.  Скоро должны прибыть в порт.
Качнет головой, Елена нахмурится покачает головой в ответ, протягивая очередную чашку с чаем черным, горячем, отдающем чем-то кисловатым, с запахом сена. Так себе чай, но выбирать не приходится.
— Не устали?
— Безумно устала и хочу спать. Но я не буду спать. Я… боюсь засыпать. Потому что знаю, что мне приснится. Я ведь не захочу потом просыпаться. Уж лучше не засыпать вовсе.
Не хочу никаких реальных снов. Не хочу видеть тебя во сне — реальности достаточно было. Уже утро забрезжет сиреневыми, оранжевыми и желтыми красками. Рассвет становится ближе с каждой секундой.
Это была ужасно долгая ночь.
Рассвет без тебя. Утро без тебя. День без тебя. Тебя не нашли, а ты не нашел меня, представляешь? Где-то вдалеке море начинает перерастать в пролив, за которым город, страна другая, порт. Люди оживать начинают постепенно, а ее будто заморозили. Суша ли, море ли — не все ли равно?
Нейтана не нашли тоже.
Елена помолчит, а потом, из под своей толстовки вытащит медальон, круглый и кажется из бронзы \но в таком состоянии могу ошибаться\. Через голову снимет, повертит в руках, протянет Ге.
— NUNQUAM RETRORSUM. «Никогда назад»… — на автомате переводя с латинского.
— Знаете латынь?
— Пару выражений. По роду службы, — уголки губ взметнутся вверх вымученно и все равно выглядит грустно.
— Нейтан подарил, когда вернулся из очередного своего «приключения». До сих пор плохо в этом разбираюсь, но он говорил — жутко ценная штука. Возьмите.
— Нет, это же подарок. Вам. От мужа…
— Поэтому возьмите. Знаете… немного тяготит… — взгляд мутнеет, но просветляется быстро. — А он всегда привезет мне что-то новое. Считайте подарком-автографом от кумира. Он говорил, что вы его поклонник. Ни стыда ни совести.
— Он и был моим кумиром. Еще и спас… нас.
— Обычно мой муж не отличается альтруизмом. Но вы на одной волне с ним. А медальон… точнее девиз. Не смотрите назад, особенно если там страшно. И не отступайте. Лучше идти вперед, пытаться идти вперед. Но назад… никогда.
Мой муж с вами бы… согласился.
— Мы скоро приплывем. Говорят в Гуаякиле отменные пляжи и просто очень сексуальные спасатели-эквадорцы.
В другой раз, я бы улыбнулась.

Ге спускается по трапу вниз вместе с остальными, вместе со всеми теми, кому «повезло». Повезло остаться в живых. Не повезло – потерять то, что называют жизнью. Военно-морская база и порт одновременно. Здесь все более чинно и сурово, нежели в Картахене. Слышны из доков звуки с ремонта кораблей, снова испанская речь, кто-то глазеет на измученных и избитых людей, кто-то пальцем показывает без зазрения совести. Тут рядами военные корабли, в которых она не разбирается. Ноги свинцовые, голова свинцовая, стараешься под ноги смотреть снова, чтобы не упасть. Не падать. Не волноваться. Не думать. Не вспоминать.
Кого-то оставили на корабле, разбираясь с документами, кого-то, в том числе и их смогли разместить в здании. С людьми работают сотрудники миграционной службы и психологи, от которых Ге открестилась сразу же. Дали таки другую одежду, в которую после душа \тут было только мыло, чтобы помыться\ пришлось переодеться, но отдавать свою категорически отказалась, все еще… х в а т а я с ь. Футболка на несколько размеров больше нее, утопающей в ней, определенно мужская, хлопковая и светло-бежевая. Сошла бы за платье, нежели за что-то другое, пояс бы найти, но с другой стороны для нее хороши свободные вещи, так?

— Тебе нужны вещи? Можно попросить Тэхи или купить всё на месте? Или, тебе вполне подойдут мои футболки?

Вертит головой, взлохмачивая волосы, подставляя лицо солнцу рассветному и еще не палящему. Тэ, родители…
Пора выходить в свет. Я свыкаюсь с этой мыслью все больше и больше.
— А они могут позволить воспользоваться спутниковой?...

Сначала она просто слышала в трубку рыдания. Громкие, невыносимые рыдания, громкие всхлипы через каждое слово.
— Господи, Ге, ты знаешь что тут происходило?! Я до сих пор сплю на успокоительных, потому что отправила тебя неизвестно куда!
Тэ Хи не выражает эмоции так, а Хе Ге лишь крепче сжимает телефонную  трубку руками.
— Ты не виновата мне самой понадобилось…
— Господи, я не верю, я слышу твою голос. Весь университет на ушах стоял, все так переживали… Вы с Джуном?...
Дальше не слышала ни-че-го. Подруга говорит быстро, голос сбивается, а Ге замирает, зависает в прострации и перестает попросту вникать в смысл порывистой речи Тэ, глаза прикрываются.
—… хорошо вам вместе.
— Джун… —  прерывая, сглатывая подступивший колючий ком. Больно.
Замолкает. Замолкает и Тэ Хи за тысячи тысяч километров. Долгое молчание обоюдное.
— Не говори, ничего не говори, подожди. Ты жива, все хорошо, Ге. Ничего не объясняй.
— Скажи родителям, хорошо? Я… не думаю, что я в том состоянии, чтобы говорить с ними самой. Я постараюсь вернуться домой как можно скорее отсюда. Первым рейсом. Как угодно. Можете теплые вещи из квартиры взять? Тут +30 на солнце. А у нас… наверное только теплеть начинает. Спасибо, Тэ.
Я без Джуна, Тэ. Я одна. Одна совершенно.

Eric Arjes — Find My Way Back
Возвращаться к кораблю не хотелось и близко, как к нему и подходить. Хе Ге какое-то время сидела в этом самом помещении, куда их определили, даже попыталась уснуть — не вышло.
— Пойдем прогуляемся здесь по окрестностям, а? Тут рассветы должны быть красивые. Запустим бумажный самолетик. Ветерок вроде есть. Он должен… взлететь.
Постепенно теплеет, футболка-таки превратившаяся в платье \есть черта у Дрейков находить вещи\ треплется морским ветерком \а однажды такой ветерок превратился в ураган и забрал тебя у меня\. Все вокруг живет, шумит, р ы д а е т и хочется от этих рыданий уши закрыть, потому что сама рыдать не можешь. Огибаешь доки, отходя от этой толпы, ставшей невыносимой за это время, разглядываешь ленивым отсутствующим взглядом корабли, уходя дальше, хватая взглядом чаек, примостившихся на фонарях высоких и кричащих от туда. В Пусане тоже чайки были.
— Я кормила их с рук. С твоим папой. Сколько же нам было, малыш… 25 и 26? Я думала вечно смогу ребенком оставаться.
Идешь прямиком к пирсу, уходящему в море.
Сомнешь в руках бумажку, присаживаясь, свешивая ноги вниз. Утренняя морская вода под ними отчего-то даже не пугает. Складываешь. Оригами всегда давались хорошо.
— Говорят, так можно послание передать. Прямо к облакам. Проверим… долетит или нет? Я даже ничего не написала, мне даже сказать нечего, малыш.
Прицелится в розовеющее персиковое небо с забавными, будто нарисованными облачками – запустит. Так странно, всегда получалось хорошо, а теперь не пролетит и пары метров, в море утонет.
Я просто не знала, что это не из-за того, что моя жизнь пошла под откос по черной полосе. А потому что ты, Джун… Ты, любимый… не в облаках.
Встает, вздыхая, отряхиваясь, выпрямляя спину. На коленках свежие повязки, тело ноет из-за неудобной позы, в которой сидела на палубе ломит. Она разглядывала себя — кроме порезов на локтях и коленях, нашла пару синяков отвратительных под лопатками где-то и на плече. Не настолько значительные, впрочем, какие у него есть. Были.
Взгляд к небу поднимет, на которое все это время взглянуть боялась.
Что я ожидала там увидеть?
Ответ?
Прощение?
Твой… вертолет?
Тебя?
Пальцы вцепятся в ограждение.
Протянуть бы руку и коснуться твоей руки, но ты ведь у меня ее забрал. В который раз и последний раз. Мы только и делали, что прощались…
— Ну что пой…
Неожиданности это определенно по твоей части. Почему так… больно стало вдруг? Не должно быть больно. Не поддавайся. Бредишь, Ге. Если поверишь, если поддашься, потом же опять будет больно невыносимо, а ты даже плакать не можешь.
Джун, прекрати, серьезно, я ведь только… тебя видеть перестала. Слышать перестала. А тут вдруг… э т о. И солнце вроде бы ее не печет, как могло бы \солнце тут тоже дикое в это время года\. Бред. У меня жар. А ты мой самый главный… симптом.
— Ваа… — на каком-то тихом выдохе, как-то грустно и все равно надорвано \я иначе теперь не разговариваю, я устала казаться сильной, даже ради… всего\. — Вот поэтому не хотела засыпать… слишком… реально.
Реально, потому что только ты умел так обнимать меня, что на какой-то момент сердце закоченевшее \а вроде бы все же не холодно\ сумело забиться. Неловко, рвано и медленно. Потому что я так реально ощущаю твои руки на своем животе \и не только я\, что задохнуться можно. Ненавижу эти сны.
— Уснула, значит… — тянешь, голос разбивается и хрипнет. — Так хорошо… Не захочу ведь… просыпаться. 
Только голос уж слишком близкий и без эха, только дыхание реальное слишком, теплое в районе шеи. Осторожно-нерешительно свои руки, плетьми повисшие положишь на… эти руки, которые обнимают. Теплые руки. Руки в ссадинах, в порезах. Я помню эти руки не совсем такими…
— Но… если сплю… — безжизненно, а брови начинают болезненно морщиться. — почему руки теплые… — не веришь.
Знаешь, как это жестоко? Только поверить в… только свыкнуться и умереть, а теперь бояться обмануться и не давать себе шанса… поверить. Знаешь, какая это была долгая ночь? Укравшая у меня пару лет жизни — самая жуткая ночь в моей жизни.
Но сердце очнулось, но тело откликающееся все еще вторят на пару, что: «Не сон». Разум подключается последним. Тебе придется поверить. Наклонится слегка, прикрывая глаза, отпуска. Слишком сложно здесь… не отпустить.
— Не сон… — практически шепчешь, а руки все еще неосознанно поглаживают его. — Значит не сон. Не сон…
Забываешь как дышать. Как говорить. Только лицо все еще сохраняет ту маску, только эмоции все еще не выражаются. Сердце все еще бьется неправильно, внутри что-то снова трескается медленно. Ге осторожно убирает е г о руки и медленно-медленно разворачивается. Может быть какая-то часть сознания все еще боится, что исчезнет, если обернется резко. И вот тогда… исчезнет она, потому что. Не надо так со мной.
Поворачивается взгляд поднимает несмело веря и не веря одновременно. Взгляд сломленный, уставший от самой жизни, от всего этого месяца, уставший от в с е г о и ничего не выражающий. Поднимает и…
— Ты жив… Выжил, — твердо удивительно, а взгляд опустится быстро, потому что начинает потихоньку разрывать. Ты успела за двое суток побывать в раю, потом в аду, потом в пустоте, а сейчас вернешься… в рай? Пробежит руками по плечам, осторожно-осторожно. — Сильно больно было?
Я ненавижу себя за этот тон голоса, удивительно спокойный, удивительно не_мой. Ничего будто поделать с собой не могу, а внутри продолжает что-то разрываться. Ладонью по щеке, а в глаза не смотришь.
Конечно б ы л о.
Конечно с и л ь н о.
— Спасибо, что вернулся, — до болезненности коротко, до болезненности бесстрастно.
Я истратила лимит эмоций, я истратила лимит веры, сил и… слез. А глядя на тебя, избитого волнами, железками, людьми и прочим — хочу разрыдаться. Что-то вдребезги разбивается. Механизмы сломавшиеся за какую-то ночь начинают работать, разгоняться. А это вдруг непривычно. — Я рада, что ты… «В порядке? Не в порядке ведь»  вернулся живым. Что ты снова вернулся. Как Хун? Все получилось?
Как будто этой ночи не было, как будто ты не сгорела дотла, а теперь тебе предлагают из пепла возродиться. Это до болезненности обыденный разговор. Мне больно от самой себя. У меня внутри все… кровоточит, я не выдержу, а снаружи… а снаружи ты не выражаешь ни-че-го.
— Все хорошо? — уголки губ вздернутся вверх, но все также больно. Рука с лица на груди окажется. — Просто хочу убедиться, что… живой. И целый. Здорово… — рука упадет, а глаза снова наконец с его встретятся.
У меня не железное сердце, от него просто не осталось ничего.
— Но только… Мы надолго, Дж..? — не договоришь, не можешь даже имени произнести. — Мы встретились, чтобы… попрощаться? Чтобы расстаться? Потому что если так… — пальцы сожмут край футболки не по размер. —… скажи мне сразу… я ужасно устала. Я… прости… — отойдешь на пару шагов назад сама не понимая почему.
Вместе с сердцем, которое вновь стучит возвращается весь тот ужас, который пережили, вся эта ночь, схоронившаяся под коркой льда и бетона.
— Я однажды попросила у тебя… не уезжать. Никогда не хотела ничего так сильно. А во второй раз… я попросила тебя не отпускать мою руку. Я никогда не просила много. Но как оказалось… — голос ровный, голос не рвется, это внутренности, заново познающие жизнь разрывает. —… это сложно. Ты не подумай, я… я не злюсь, я ничего не понимаю... я даже не верю до конца до сих пор, что сама ж и в а сейчас, у меня сердце болит, кажется, но… — еще шаг назад \почему, почему я не бегу к тебе, а отхожу назад?\ — Но, Джун… когда я говорила, что мы спасемся втроем ты… ведь… не верил, что спасешься с а м. Это… жестоко, родной.
С чего я решила выговаривать это? Это та самая часть меня, которая думает, что говорит с призраком?
— Думаешь, я держалась столько времени только благодаря ребенку? Из-за тебя, из-за тебя, потому что знала, что ты без меня не живешь нормально, я не могла… как в тот раз… сдаться. А ты?... Ты думал, что не вернешься? Отнимать у меня шанс на надежду… приятно? — взгляд блуждает, мутнеет, расфокусируется, затуманится. Оглядывается по сторонам, а голос звенит своей бесстрастностью. — Я боролась, я так хотела верить… а потом у меня и это забрали… почему… сдаваться же нельзя. «Никогда назад». Какой смысл… — глохнет голос, затихает она, а взгляд снова на его лице. — Я рада, что ты вернулся ко мне, но я ни в чем не уверена, чтобы говорить за себя, — еще раз что-то тает, падает и чувствуешь «что-то не то». — Пойду отдохну. Там здание есть… найдешь ведь?... Крыша красная.
Дело не в спасении жизней и риске, Джун.
Дело в н а с. Дело в надежде, дело в том, что когда я не сдаюсь, я хочу, чтобы ты не сдавался тоже.
Ге наклонит голову, пройдет несколько шагов вперед, пройдет совсем рядом, пройдет совсем близко, коснется лбом плеча в который раз убеждаясь – теплое, задерживаясь на несколько мгновений, а потом, не давая времени опомниться, остановить себя пройдет м и м о.
Так страшно, любимый, знаешь… Я наговорила это, ни одной слезинки не выронила, ни одной эмоции, будто под гипнозом каким-то. Я не совсем это хотела сказать. Господи, милый, ты же вернулся, ты же выжил, ты же с м о г. Что я делаю? Почему…
Шаг по пирсу. Второй.
Больно.
Третий. Четвертый. Прочь.
Начинают подрагивать плечи. Еле заметно, пока ломается лед, пока пустоту заполняет мягкий свет солнечный.
Пятый. Шестой. Уходит.
Плечи трясутся сильнее, глаза прикрываются. Штормит.
Седьмой. Восьмой. К зданию, к толпе, теряется.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2AiPp.gif[/float]Я думала, что разучилась плакать. Я не плакала все это время, а сейчас еще немного и…
Прикрывает за собой дверь, уходя натурально, опускаясь на пол медленно.
Хрип из груди. Всхлип. И слезы. Слезы неконтролируемо, быстротечно, трясется, дрожит.
А плакать ведь надо в твоих руках, Джун. Почему я даже имени твоего назвать не смогла? Ты жив, ты жив, боже. Это был твой голос, это были твои глаза, слова, дыхание и даже запах — твой. Рыдает, рыдает бесконечно, а вместе с этими слезами, кажется, может дышать з а н о в о.
— Что я делаю… Господи, что я делаю… Я же люблю тебя… — пытается слезы вытереть, но они останавливать не собираются, а она вскакивает снова, дверь распахивает, чуть было кого-то с ног не сбивая, вылетая снова в залитый солнцем порт. Озираясь б е з у м н о, потерянно.
Точно также вела себя, когда от снов своих просыпалась.
Ты же не был сном. А я снова потеряла? Нет, пожалуйста, нет, я не выживу. Еще одной такой ночи я не переживу. 
Запуская руки в волосы, отчаянно крутит головой, пробегает несколько метров, задыхается от слез, от эмоций вернувшихся, от в с е г о.
— Джун! Джун, пожалуйста! Я не это хотела сказать, пожалуйста! Где ты, скажи мне! Я ведь...
Люблю тебя.
Именно тогда, именно тогда ты бежала так, будто если не ускоришься — он и правда улетит без тебя. Исчезнет. Умрет.
Смерти нет. Не между нами, слышишь?
Дыхание срывается, припускает еще быстрее, волосы по плечам, ветер теплый в лицо. И когда видит его спину совершенно теряется.
Я всегда буду бежать к тебе. Я всегда бежала к тебе.
Налетаешь, вцепляешься \тебе же больно, прости, я не подумала, что больно, я ни о чем не подумала\ крепко, отчаянно, а сама продолжает плакать. Продолжает реветь, словно ребенок, носом шмыгая, руками обвивая и не отпуская. Без шансов.
Воскресать тоже… не просто. Эмоции прыгают, скачут.
— Ненавижу тебя, понимаешь?! — ударяя ладонью по груди \прости, если больно, я не понимаю, что происходит\ — Я что… мешок с картошкой, которым можно так было распоряжаться — куда захотел туда и кинул?! — вспоминая лодку, вспоминая все, до комичности уже. —  Говоришь не прощать тебя?! И не буду! Идиот, вот же!  — ударяя еще раз. — Решил оставить меня одну?! Правильно поступил? Думаешь можно вот так исчезнуть, а потом воскреснуть вдруг?! И все будут ждать?! Кто тебе такое сказал?! Ненавижу, серьезно, дурак… — ладонь падает, уже не бьет, всхлипывает только, задыхается и … оживает. Живет. Глаза поднимает заплаканные к лицу, бегает, замечает царапины, бровь разбитую, вид измученный. Замечает все. — Я так!... Тебя… люблю, Джун!
По имени могу назвать тебя наконец-то.
— Не уходи, не уходи, не уходи. Не отпускай меня, не уходи, ну пожалуйста, даже если попрошу, даже если из-за тебя плачу — не уходи, — бессознательно почти повторяя, губы шепчут, а сердце разошлось вовсю  которое, колотится все быстрее и быстрее. И подтянется наконец, руками прикоснется а потом порывисто, нежно, б е с п а м я т н о поцелуями лицо родное осыпая, не пропуская ни миллиметра.
Я верю и не верю. Я никогда больше не хочу оказаться в этой ночи, в которой у т о н у л а. Если тонуть — то в тебе. Только в тебе.  Я жива. Я наконец-то тоже жива, Джун. — Я не уеду, я больше никуда не уеду, но не исчезай, не уходи, Д ж у н, — рыдая натурально. — Я никогда больше не оставлю тебя. Я обещаю, Джун. Мы любим тебя. А ты жив, а ты жив, жив… господи… Господи, как я люблю тебя. Ты только не уходи, не уходи, не уходи… Давай поедем домой. Домой, Джун.
Даже отпустить не может, даже объятия разъединить не может. — Сходим к врачу, вылечим твою спину, больше не будет… больно. Я обещаю, только не уходи. Я так испугалась. Я так боюсь… без тебя.

Мой Джун.
Мой единственный Джун.
Выживший.
Без которого никогда не будет Ге.

+1

15

Ровно на час объяла тишина, нарушаемая дёрганьем стрелки часов, расстаться с которыми, кстати говоря, никто не подумывал. А им кажется, немало лет. Ровно часа хватило чтобы собрать нового робота и должно было хватить, чтобы закончить просматривать документы в толстой, картонной папке. За спиной слышится скрип кровати с шумным 'бух-бух' и дуновением тёплого ветерка. Кто-то хмурится по привычке, теряя спешно сосредоточенность и пристальный взгляд с ровно напечатанных строк. Бух-бух. Тяжёлый вздох, не потому что матрас новый скоро покупать, а потому что к этому времени ничего не хотелось, кроме как развалиться в каком-нибудь кресле с чашкой мятного чая и ломтиком имбиря. Как ребёнок, честное слово. Бух-бух всё настойчивее и сильнее, выдох быстро-короткий, оборачиваться даже необходимости нет, спиной всё чувствует, ушами слышит в конце концов. 
- Хочешь подарить нам дырку в кровати? - голос совершенно спокойный, лишённый всякой претензии и попытки остановить, поучить, в глаза не глядя. Когда воспитываешь, зрительный контакт очень важен.
- Пааап, мне скучно, - Тео тянет слова с оттенком всё того же нытья, от которого так старательно отучал с самого . . . рождения? Допустим это было едва ли возможно. С самого раннего, сознательного возраста. Прыгает на автомате, машинально, а руки опущены и болтаются будто у мягкой куклы, длиннорукой. 
- Когда ты закончишь? Папа-папа-папа, - самое время попрощаться с остатками сосредоточенности, это назойливое 'папа' выбивает всё мгновенно, а взгляд, не стоит скрывать, уставший за день ложится на маленькие часы, стоящие в углу рабочего стола. Поверхность папками и бумагами завалена, вперемешку с каким-то сувенирами, книгами и флакончиком светло-янтарного парфюма с запахом фиалки. Он, честно не знает, откуда все эти вещи, кроме документов конечно, на столе. На полочке чуть выше два маленьких горшочка с цветами — зелёные, крохотные кустики повсюду. Он просто нежно и преданно любит свой дом, созданный руками заботливой, вечно любимой жены.
- Подожди ещё немного, сынок, - ты разобраться пока не можешь, что лучше: летать над горящей землёй или пересматривать какие-то жалобы, заявления и дела подчинённых. Ты, ведь, летать мечтал, и по всей видимости, своё отлетал, заняв более высокую должность. 
- Не могу! Посмотри на время, не хочу играть, спать хочу, - продолжая прыгать точно на одном месте, ноет слабо, поглядывает на чуть скосившуюся спину к рабочему столу. 
- Скоро одиннадцать, пап, мне завтра рано вставать, - плюхается с шумными 'бабах', на мягкое, пуховое одеяло, правда, которое было аккуратно застелено, теперь — безбожно измятое. Раскидывает руки в стороны, рассматривает очень грустным взглядом потолок. 
- У меня контрольная завтра, - последний аргумент, последний довод и, если не сработает, других не осталось.  Джун отрывается от листа в руке, снова смотрит на тикающие часы. 
- Где мама? - между делом, всё ещё погруженный в строки непонятные.   
- Они с Саран застряли на кухне и меня выгнали! Сказали 'женский разговор', если как обычно, значит надолго, - громко жалуется, переворачиваясь на живот, падая лицом в скомканное одеяло. Часовая стрелка вот-вот коснётся одиннадцати — откладывает бумаги, а желания возвращаться к ним совершенно н е т.
- Идём выбирать, - двух слов достаточно, чтобы вскочил с кровати и метеором вылетел из спальни в свою личную. Полку стоило разместить чуть ниже, а переделывать по какой-то причине не стали — подхватывает на руки, поднимает и рука, всё ещё ребёнка, проносит по корешкам книг. 
- Эта, - тянет на себя, прижимает к 'сердцу', а Джун слабо усмехается. Тема кораблей, без сомнений, всегда была интересна. Тебе тоже, пожалуй, в детстве. Сваливается почти на застеленную кровать с тёмно-синим постельным бельём, с планетами и звёздами. Тянет под спину подушку, Тео мостится [кого-то напоминает] на коленях, всё ещё мелкий - помещается. 
- Расскажи, пап, пока мама не слышит, не скажем ей . . . как всё закончилось? - глаза, точно твои глаза подпрыгнут к тебе поближе, посмотрят жалобно-умоляюще, а детское сердце забьётся шустро в любопытстве. Книги бывают лишь предлогами, а рассказы родителей намного интереснее. Только мы никогда не раскрывали занавес полностью и вряд ли, раскроем. Мы сами хотели бы з а б ы т ь. Замирает в глубокой задумчивости, смотря сыну в глаза, а потом добродушно улыбается, лохматя густые волосы. 
- Нехорошо от мамы скрывать. Всё закончилось . . .   
- Вы бежали, а за вами бежала большая волна? Как в кино! 
- Корабль быстро начал наклоняться и тогда прорвало коридоры, всё затопило до потолка. Дядюшка Хун быстро бегал, он успел подняться по лестнице снаружи, на прогулочной палубе. А я . . .  хорошо плаваю на самом деле. 
- Больно было, пап?
Кивок неоднозначный, губы сжимаются в полоску, но норовят дёрнуться в улыбке. 
- Я видел, бедный папочка, - Тео всхлипывает, его ладонь раскрывая — шрамы остались у вас обоих, шрамы от детей скрыть так с л о ж н о.  Пальчики пробегаются по коже, которая когда-то рассечённой в кровь была, рассечённая глубокими царапинами. Когда-то. 
- Бедаа, ты не капитан Америка . . . 
- И даже не железный человек.
- Но ты тоже супергерой, ты наш супергерой с прозвищем 'па-па', - широко-радостно улыбается, протягивает ручонки, обнимает, прижимаясь щекой к груди. Тепло приятное, согревающее в самые дикие морозы — тепло объятий твоего ребёнка. Любишь безумно. Понимаешь. Она была права. Она была права! Ради всего стоило бороться и верить, верить до последнего, только не г у б и т ь себя.
Утопая в этом тепле и любви, поцелует в макушку, глаза прикрывая и вдыхая запах детского шампуня с нотами чего-то до боли знакомого, терпкого. Смеётся тихо, зарываясь носом в мягких волосах, узнаёт аромат своего шампуня. Точно мой сын. Т о ч н о. Целует в лоб. 
- Только когда девочки видят, не делай так, я же мужчина! 
- И правда, самое время купить тебе пену для бритья, а? - усмехается, смотря в большие глаза, светящиеся детской серьёзностью и лёгким недоумением. 
- Не спеши взрослеть сынок, успеешь. 
- Всё равно так не делай, - снова мостится, голову на груди укладывая — т е п л о.
- Тогда я читаю . . .
 
« Не знаю, что на меня повлияло — качка ли или эти серые, печальные леса, эти дикие, голые камни, этот грохот прибоя, бьющего в крутые берега, — но, хотя солнце сияло горячо и ярко, хотя морские птицы кишели вокруг и с криками ловили в море рыбу, хотя всякий, естественно, был бы рад, увидев землю после такого долгого пребывания в открытом море, тоска охватила мое сердце. И с первого взгляда я возненавидел Остров Сокровищ ».

А мы с тобой снова на 'ты', море?

Тео тихо и размеренно посапывает, трётся щекой, прижимается крепче. Улыбка трогает губы, улыбка сердце трогает, как этот ребёнок, заснувший прилепившись надёжно. 
- Знаешь, от слов бывает больнее . . . слова ранят сильнее. Но всё . . . проходит . . . - книгу откладывает, осторожно, чтобы не вырвать из спокойного сна, опускает на кровать, подтягивает одеяло.  Спи крепко. А когда спуститься, заглянет в гостиную, увидит её с дочерью, беседующую о чём-то важном, наверное. Когда увидит, поймёт точно и определённо, что всё проходит. Поймёт многое и безмолвно поблагодарит небеса за семью, за . . .

жизнь.

 
max barskih - небо
Ніч не спить і знову в моїх очах тільки кам'яне небо.
Ніч болить, як я один зможу бути без тебе.

Да, слова ранят без того изрезанное, рассечённое сердце, но ты пойми, что заслужил. Пойми, что любую бурю необходимо п е р е ж д а т ь. Ты сможешь, кулаки сжав. Ты сможешь, последние силы собрав. Ты затуманено осознаёшь, представляешь ради чего, за что держаться стоит. Ты ведь, любишь. И всё ещё не считаешь любовь глупой, всё ещё . . .
 
Любовь долготерпелива.
А ты как никогда права, милая.

Ты жестоко решила, что я всего лишь сон? Ты жестоко решила, что п о к а з а л о с ь. Значит, ты сдалась, значит ты тоже верить перестала. А я не буду умолять верить, не буду пытаться, потому что всё на какой-то грани, всё могло порваться, та самая, последняя нить из казалось, крепкой и надежной верёвки. Мелкая дрожь от прикосновений твоих рук, невольно забвение от твоих слов и голоса, показалось, слишком далёкого, показалось, не такого родного. Мы оба поступили жестоко, мы оба кажется, разорвали друг другу сердца. Я смогу. Выжить.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2AkDU.gif[/float] Руки соскальзывают, рассекают тёплый воздух, опускаются. Брови нахмурены невольно, складки меж ними тёмные и сам мрачный как растаявшая ночь. Ты ведь, не надеялся на что-то другое? Скажи, что нет, иначе будет больнее. Иначе . . . Встречается с уставшим взглядом, встречается с пугающей пустотой и хмурится с большей силой. Я понимаю . . . Он у ж е ничего не чувствует, потому что тело немеет, потому что рвётся, потому что всё идёт не так. Он уже сомневается в желании что-либо чувствовать, потому что без неё, без неё настоящей жизнь лишается смысла. Без неё всё лишается смысла. Отчего мы оба так жестоки? Хотел выжить, старался выжить — ведь, не зря? Терпел боль — ведь, не зря? Терпел, чтобы снова ощутить с небывалой мощью, снова ощутить резь в груди, по сердцу, по сознанию. Но ты потерпи ещё немного, ещё немного. Ещё немного и скажет, попросит умоляюще отпусти. Безумие, Джун. Безумие. И всё, что она говорит пролетает м и м о. Боязно потому что всё что она говорит, теряет смысл. Теперь я его теряю, смысл от своей борьбы. Теперь я схожу с ума, понимая, что ничего не ожидал, понимая, что не думал о последствиях. Глупо!
А потом что-то сорвётся бесповоротно. А потом последний удар, который вынести должен. После того, как её рука скользнёт в свободное пространство. Несколько шагов назад, он застывает на месте, несколько шагов, взгляд пустой ударяется о нагретый солнцем, бетон. Ты . . . уходишь? Ты собираешься . . . уйти? Почему так невыносимо трудно понять родного, любимого человека? Невыносимо трудно вопреки всему, что б ы л о. Ведь она тебе жизнь спасала, ведь она себя в жертву почти приносила, ведь она боролась так отчаянно и верила, больше тебя самого. Она, сгоревшая дотла, отходит всё дальше, а ты не пойдёшь следом. Ты безмолвно, невольно будешь настаивать на своём, будешь стоять неподвижно. Она права, ты не верил, ты, ты, ты! Ты не верил, глупый. Пустоту в глазах заполнит лишь сплошная боль, сжатые пальцы в кулак ослабнут, дёрнутся, разжатые. На неё уже не посмотрит, слишком трусливо, слишком страшно, слишком напуганный, пусть на лице, словно ей подражая, маска равнодушия, мутная, бледная пелена — всё размазывается в сплошное, неразборчивое пятно. Сон Джунки, д о б и т ы й окончательно, ничего не чувствует. Впервые не находит даже в глубине сознания, в глубине глупого сердца, ответа. Ответа нет. Я виноват. Легче быть виновным, легче признать свою вину, чем ответы на её вопросы искать. А что если, их просто нет? Просто нет. Его просто н е т. Осталась изодранная одежда, измученное тело и глаза в которых б о л ь. А его нет, будто свою душу оставил там, в морской, тёмной и холодной пучине, манящей с огромной силой. Милая, мне тоже страшно. Мне страшно не вернуться. Я тоже не уверен, я не уверен теперь, вернулся ли. Я не уверен ни в чём.
 
Верни мне веру, умоляю.
Любовь на всё надеется.

Я знаю, знаю — виноват. Я знаю, потерял в е р у, решив стать жалким реалистом. Только для кого? Кому этот реализм дался, когда хлынула жестокая волна? К чёрту. Знаю, назад отступать нельзя, знаю ведь, потому что повторяю чуть ли не каждый день. Только я ничтожный человек, человек, которому так естественно, так просто потерять веру в чудеса, которых на самом деле, не бывает. Только я человек, который чувствует б о л ь, и тело, и сердце не из железа. Выдержки все к чертям. Прости что стал самым обычным человеком, который сломался. Я не хотел. Но буду знать, что отныне вера важна, что отныне верить надо всегда. Я буду верить. А ты уходишь? Я исправлюсь. А ты уходишь? Я поверю в чудеса. Только не уходи. Я буду верить настолько, что горы смогу переставить. Я буду верить. Только не уходи, умоляю. Мне сказать нечего увы, поэтому уходишь? Ни одного слова не выронил, поэтому уходишь? Быть может, стоило остановить, стоило оборвать эту тянущуюся в неизвестность нить, режущую больно. Стоило схватить за руку? Нет, больше не хочу тебя насильно останавливать, хвататься, когда сам вырвал свою руку тогда. Больше не хочу . . .

Наконец-то лихорадочно выдыхает, наконец-то чувствует что-то, трясётся в каком-то исступлении, сгибаясь, бьёт кулаком по груди. Сам себя наказал. Сам себя. Сам виноват. Сам. Невыносимо ж а р к о, душно, а рассветные лучи пронизывают, проникают внутрь через сердце и больно, больно до ужаса, больно до желания сорваться, сорваться в тихую и мирную, морскую гладь которая любезно и ласково примет. Всё закончилось, а они на грани смерти, которая кажется, не имеет существования даже. Заставь милая, поверить в себя и потерять веру в верную гибель. Заставь, умоляю. Нестерпимо. Поднимает голову к чистому, голубому небу, вспоминая о жестоком, нещадном предательстве. Теперь оно манит своей голубизной, теперь оно трогательно-печальное, извиняется. Теперь оно очаровывает своей красотой, очаровывает тёплым солнцем и золотистыми лучами. Блеск зачаровывает, блеск морской глади, блеск жизни. А наша любовь вне времени и смерти? Наша любовь — последняя надежда, последнее за что можно крепко ухватиться. Вцепиться и даже смерть не посмеет оторвать, не сможет, потому что эта хватка будет с м е р т е л ь н о й. А знаешь, милая, я осознал, что давал клятвы опираясь на прошлое. Я осознал с горечью и разочарованием, что едва смогу их выполнять в будущем. А знаешь, милая, я не знаю, как быть теперь, не знаю куда идти, не знаю, как д ы ш а т ь. Оборачивается резко — всё плывёт. Оглядывается с испугом — всё чужое, лица чужие, даже солнечные лучи ч у ж и е и мёртвые будто в зимний день. Потерявшие своё тепло, как он, потерявший свою жизнь и стоящий на ногах за счёт какого-то чуда. Развернётся и пойдёт вперёд очень медленно, очень, смотря под ноги, чтобы не потерять равновесие, снова на совершенно ровном месте. Он не знает, что делать дальше, он не успел уйти далеко. Он какой-то жалкой, малой частью души верил, что она вернётся. Сам того не понимая.
 
Она всегда возвращалась к тебе.
Она всегда на пути к тебе.

Что за глупую игру затеяла судьба? Жестокая игра. Жестокие повороты. С каждым уровнем сложнее, с каждым уровнем безумие и когда же наступит game over. Нет, Джун, нет, ты выдохнул бы облегчённо, ты ощутил бы как тяжёлые булыжники катятся с вымученной души. Море возвращает тебе душу, море едва заметно волнуется, пенится, возвращая, выплёвывая будто, вымученную до крайности, душу. Невольно скривится, чуть сгибаясь, задышит глубже, когда приступ боли прорвётся. Живой значит, живой. Теперь ты в её слезах, снова вымокший, от её слёз. А её слёзы падают в открытые раны тоже б о л ь н о, застывшие, солёные и острые камни будто — оседают в ранах. А её слёзы невыносимы, но ты у б и т и возвращаешься к жизни постепенно, постепенно пытаясь принимать сознанием реальность.
Держи меня.
Держись за меня.
Без шансов. Так и надо.

Ненавижу тебя.
Знаю. Прости.
Куда захотел, туда и кинул.
Вынужденные меры. Прости.
И все будут ждать?
Хочу лишь верить, что ты будешь ждать. Но ты не обязана.
Не жди меня. Не прощай меня. Достаточно, если просто будешь любить.

Он просто смотрит неживыми глазами на неё, просто слушает прорвавшийся, родной голос, просто рвётся от радости изнутри, потому что вернулась. Всё так же молчит, принимая удары, забываясь, всё так же теряется в ней, падая в любовь. Она на глазах оживает, он тоже сможет, она на глазах возвращается, значит и он сможет. Временно потерянные. Возвращаются. Давай оживём вместе. Исчезая в забвении вместе, лицо подставляет, дрожащие веки опускает, воскресая под её губами. Руки потянутся, ладони осторожно опустятся на талию, спрятанную в просторной, длинной футболке. Задышит глубже. Дыхание жизни пробудится. Достаточно лишь трёх важных слов, достаточно поцелуя одного, а множество — мгновенно возвращают к жизни, мгновенно заставляют вспомнить обо всём. Просьба лишь одна, одна, которую будет неизменно выполнять — не уходи. Он сам рвётся, сам тянется к ней, прижимаясь крепко и прижимая к себе с и л ь н о. Он сам не желает разрывать объятий, в которых вся жизнь, в которых чувства пылкие, в которых неминуемое воскрешение. Спасибо, родная, спасибо.
- Не уйду, никогда не уйду, милая, никогда, - шёпот снова горячий, сердце снова бьётся как ж и в о е, сердца снова соединяются в одном ритме. Слышат друг друга и я свято верю в это. Просто кивает, кивает соглашаясь с каждым словом, кивает отчаянно, обнимая, обнимая бесконечно крепко, бесконечно. Всё закончилось, всё закончилось, закончилось! 
- Я не смогу без тебя, ты же знаешь, я не смогу, поэтому не уйду . . . не уйду.
 
Давай вернёмся домой, и я больше никогда не исчезну.
Давай вернёмся домой, и ты больше никогда не исчезнешь.

Давай вернёмся домой.

- Капитан! Капитан Сон! - громкий, сильный голос бродит по углам порта.  - Ваа и правда кино не для маленьких, - тормозит резко, толстая подошва военных ботинок скрипит. С минуту смотрит на крепкие объятья, а потом нехотя врывается в чужую романтику, чувствуя себя точно героем какого-то фильма с жанром драмы и трагедии. 
- Здравия желаю! - рука к виску, громко, достаточно громко, чтобы Джун услышал, чтобы сознание щёлкнуло. Отпускает со всем нежеланием, отпускает и большими пальцами вытирает слёзы с её щёк. 
- Пришёл доложить, что вас ждёт машина. Здравствуйте, миссис Сон, а вблизи вы ещё красивее чем издалека, - радостно улыбается, мелкий засранец. - Дело в том, что нам пришлось поменять площадку, какие-то люди сильно ругались. 
- Хорошо . . . хорошо, поедем домой. Откуда машина?
- А, денег у меня тоже не было, пришлось отдать часы . . . те самые. Да-да, очень дорогие, сделанные в Швейцарии. Впрочем, этой суммы достаточно чтобы месяц кататься по всему городу. Давайте поторопимся, ну же!

. . . вернёмся домой.

Вспыхнувший свет мягко оседает на предметы, мягко вырисовывает черты д о м а. Не верится. Порог переступая. Не верится. Рука обессилено соскальзывает с выключателя, падает и кажется, сейчас расплачется. Дома можно побыть сентиментальным. Дома. Застывает в прихожей смотря вперёд перед собой, совершенно пустым взглядом. Просто, не верится. 
- Мы дома . . . - отрешённо, словно говорит из другого конца огромной комнаты. Вот он, телевизор, который тогда включил, новости смотрел чтобы хотя бы за что-то зацепиться. Вот он, диван на котором вечерами сидят в обнимку, читая книги. Вот он, столик на котором чашка с недопитым кофе. Холодильник, на котором розовый стикер с датой, значащей слишком много. Зеркало, в котором видел не себя, а существо тёмное и пугающее, вышедшее из экрана, за которым сплошной фильм ужасов. Мы дома . . .   
- Ты первая, сходи в душ . . . - почему же невыносимо сложно вернуться к ж и з н и, почему же голос глохнет и слова последнего вымолвить нормально не может. Срывается. Совершенно неожиданно, резко, срывается обнимая её посреди прихожей. 
- Не уезжай больше, никогда, пожалуйста . . . не уезжай, не оставляй меня . . . это . . . ужасно, это не жизнь, когда тебя нет, - а голос рвётся, голос тоньше вдруг, дрожит. Не просит — умоляет. Не обнимает — отчаянно прижимает к себе, восполняя ту катастрофическую нехватку тепла, внимания и заботы, то, что она дарила ему изо дня в день. Словно ребёнок, вернувшийся домой, не желающий более отпускать.  - Не хочу . . . отпускать. И не буду, - обнимает ещё крепче, пряча лицо в плече, крепче, крича этим не отпущу.
И этой ночью мы стали людьми, самыми настоящими, обычными людьми, которые могут принять душ и надеть свежую, чистую одежду. Могут заказать ужин в ресторане и поговорить о чём-то отвлечённом, правда, ему говорит вдруг неимоверно сложно, а кусок поперёк горла. Привыкнешь, Джун, привыкнешь как всегда привыкал. И этой ночью, мы засыпали вместе в своей тёплой постели, пахнущей кондиционером, который ты выбирала. Мы засыпали в крепких объятьях друг друга, чтобы отпугивать кошмары.
 
Мы вернулись домой.
Вместе.

Этим утром Джун просыпается с адской болью, разливающейся по всему телу, в особенности по спине. Этим светлым, безоблачным утром, когда холодное солнце пускает лучи в окно, на котором штору забыли задёрнуть. Не слышно взрывов. Не слышно шума морских волн. Не слышно рыданий. Тихое и спокойное, солнечно-стылое, медленно теплеющее утро. Спина болит. Кривится, пытаясь найти удобное положение чтобы поспать ещё немного, но тщетно, вертится без остановки — спина сгорает кажется. 
- Это невозможно . . . - вырывается, вырывается вслух, тихо и едва разборчиво. Этим утром решили наведаться в больницу, не откладывая. Будильник через полчаса, а он просто не может спать, сходя с ума медленно, но верно. Подрывается, шумно выдыхая, осматривая исцарапанные, изрезанные руки. Сколько же шрамов останется? Глядит на неё, ещё спящую, пропускает лёгкую улыбку, пальцами щеки касается. 
- Поспи ещё, милая, - ласково, останавливаясь вовремя, чтобы не разбудить окончательно. А в душе новое испытание, едва переносимое — сильный напор больно хлещет, кожа вся, синеватая, вдруг сгорает будто после сильного ожога. Не притронуться — б о л ь н о.  Как старик, честное слово. Жить с этим? Нет, нет, нет. Умоляю. Расхаживает из стороны в сторону по кухне, набирая номер ресторана. Готовить завтрак просто н е т сил, руки ничего не держат, телефон чуть не выронил — горячую сковороду вовсе опасно брать. Говорит тихо, перечисляя весь заказ, называя адрес, поглядывает в сторону спальни опасливо. 
- Любимая, ты слышала, будильник . . . - заглядывает в комнату. А мне, может быть, нравится быть самым привлекательным будильником. Только когда согнётся, наклонится чтобы оставить утренний поцелуй на губах — спина неистово заноет. 
- О боже . . . в общем, Гё, если тебе меня жаль хотя бы немного, просыпайся. Наш завтрак будет через двадцать минут, у тебя двадцать минут, слышишь? - открывает шарф и вздыхает как-то обречённо, безнадёжно. Ощущение будто жизни учиться заново, будто ребёнок, которому необходима помощь на каждом шагу — переодеться. Нет уж, справишься сам, Джун. В последний раз на Гё посмотрит, покачает головой, переоденется с горем пополам, кривясь и издавая каике-то звуки, потому двигаться неприятно-больно, потому что побитый весь. 

- Как-то непривычно за рулём сидеть, за рулём своей машины. Не смотри так, я могу повести, может быть я скучал по своей машине, серьёзно, - косится слабо-недовольно, когда зелёный свет на светофоре быстро мигает. Автомобиль трогается по ровной дороге, так н е п р и в ы ч н о. Ровные дороги. Не покоробленные, без воронок и следов от снарядов и мин. Твёрдые дороги. Не качают, не топят. Ветер едва касается голых веток — не сносит всё и всех подчистую. За стеклом родной Пусан мелькает, знакомые улицы, знакомые вывески и витрины, лица такие родные отчего-то, не ч у ж и е. Джун ловит на мысли, что нравится вести машину, нравится ощущать что-то своё, что-то, что находится д о м а. Ловит на мысли, что город этот любит и чувствует себя спокойно как никогда, словно здесь никто не предаст, здесь даже небо другое. Смотрит на Гё, улыбается ласково, накрывает ладонью её руку. 
- Как чувствует себя наша мамочка? Малыш? Немного лучше? Надеюсь, мне тоже будет получше, ты обещала — вылечим мою спину и больно не будет, - ёрзает уже нетерпеливо, спиной не решается коснуться спинке кресла, и так одежда неприятно натирает. Скоро больница покажется, её огромная территория, большая парковка где почему-то, именно сегодня много машин и кто-то даже два места занимает, на что Джун заметно, очень плохо реагирует, недовольно, раздосадовано глядя. 
- Ты иди, я припаркуюсь где-нибудь. Вот же идиоты . . . погоди, - успевает ухватиться за тонкое запястье.  - погоди, - тянет на себя, сам тянется, высвобождаясь из ремня безопасности. Касается нежно губами её, прикрывая глаза на мгновенье, утопая в нежности на мгновенье. Успокаивается.  - Теперь можешь идти. Я люблю тебя, - нет, мы не прощаемся, просто теперь, когда всё х о р о ш о, хочу целовать тебя, хочу говорить, что люблю, хочу тонуть в тебе, хочу смотреть в твои глаза и забывает, что кто-то занял два парковочных места.   

- Девушка, я не знаю куда мне нужно, просто направьте куда-нибудь в конце концов! - ты вспыхиваешь неосознанно, теряешься, когда люди тебя почему-то не понимают. Стоит возле регистратуры, пальцами постукивает по гладкой поверхности, пока молоденькая медсестра загипнотизировано смотрит в экран компьютера. Подойдёт кто-то в белом халате, кто-то очень спокойный, что Джун почувствует мгновенно, кинет взгляд с недоверием, а потом продолжит прожить им же медсестру. 
- На что жалуетесь? 
[float=right]http://funkyimg.com/i/2AkDV.gif[/float] - Спина болит . . . в армии наш доктор широкого профиля . . . боже мой, почему медики настолько сложные люди?
- Мы пытаемся вам помочь. Начните с общего хирурга, он скажет куда ещё сходить, - доктор не смотрит даже в его сторону, занятый явно историей болезни, а голос всё же спокойный, дающий какую-то надежду на то, что болеть не будет. Лицо знакомым покажется, но Джун не станет всматриваться, а уж тем более прислушиваться к внутренним ощущениям. Получит направление, номер кабинета и найдёт Гё, которой совсем в другую сторону. 
[float=left]http://funkyimg.com/i/2AkDW.gif[/float] - Страшно. Знаешь, я боюсь докторов, - вертит бумажку в руках, точно ребёнок малый. - Ладно, тебе нельзя опаздывать, доктор ждёт, наверное. Я позвоню . . . когда закончу, - пятится назад. Нет, мы не прощаемся. Срывается. Обнимает. Выдыхает с некоторым облегчением. Машет рукой, радостно улыбаясь. Нет, мы не прощаемся. Ни за что. Просто, женские консультации и отделение гинекологии в одной стороне, а блок хирургии — в другой. Просто.

Доктор, почему-то порадовался что мужчина, заставляет покрутиться сотый раз, внимательно спину разглядывая. Постукивает, всматривается, спрашивает где больно — везде больно. Вздыхая качает головой, садится за рабочий стол, очки поправляя. 
- Анализы. Травматолог. Рентген. Ваше плечо, не дай боже, гематома. Про спину я помолчу пока что. Вы, уважаемый, откуда вылезли вообще? Всё слишком печально, - смотрит весьма серьёзно, протягивает бумаги бесконечные, а Джун отвечает снова недовольно и раздосадовано. Вспыхивает слишком л е г к о. Быть может, кабинет психолога тоже проходить не стоит, а? Отмахивается, молча выходя из кабинета, громко хлопая дверью. 

- Что я могу сказать . . . - ещё один, чуть помоложе, крутит в руках уже не самого пациента, а только что сделанный снимок. Пациент смотрит куда-то сквозь, подперев голову рукой, развалившись на стуле бесцеремонно.
- Если говорить простыми словами, понятными для вас, особых повреждений костей нет, вам повезло. Попробуйте сходить к дерматологу и возвращайтесь к своему хирургу. Это всё, чем я могу помочь, - пожимает плечами. Хождения по больничным коридорам вскоре кажутся совершенно бессмысленными, руки болтаются, сил снова нет, а спина кажется, не так уж болит. Жалкая иллюзия. Вынимает телефон из кармана расстёгнутой куртки, отправляя короткое, но содержательное довольно смс.

Есть хочуууу. http://funkyimg.com/i/2AkrD.png
Отправлено. 13:23   

- Из рук всё валится . . . - едва удерживает листы, норовящие разлететься по всему больничному холлу.  - Они обнаружили гематому плечевого сустава, придётся делать пункцию, завтра. Но я отказался ложиться . . . не буду! Даже не думай, не буду я здесь валяться, - серьёзно довольно заявляет, останавливаясь. 
- В остальном, обрабатывать, первое время ставить капельницу, пить таблетки и витамины. Всё не так плохо. Твой муж справиться, - тянет руку к двери, тянет дверь на себя, резко отдёргивает — плечо заныло. 
- Нет! - вытягивает другую руку, не давая подойти к двери.  - Я смогу, - толкает всем боком, удерживает с довольно-гордым видом. Что за ребячество, Джун? У неё точно-определённо двое детей. 
- Как прошёл осмотр? Как наш Малыш?

Пункция — не самое приятное, самое неприятное даже, что могут делать доктора по его мнению. Перепуганный взгляд следит за быстрыми, чёткими движениями, подпрыгивает к светло-голубой маске и глазами, полностью сосредоточенным. Ты невозможно смешной, пережил войну, пережил крушение, избитый до смерти почти, а врача с тонкой иглой в руке боишься до дрожи. Щуришься, а потом крепко закрываешь глаза, чувствуя, как н е п р и я т н о. Господи, только позволь мне выжить. Веки вдруг порхают верх, бледно-голубой потолок и желание жить очень ощущаемое. Что за глупый Джун. Дурак, Джун. 
- И такие люди нас защищают? Вы совсем слабак, мистер Сон, - доктор качает головой, продолжая полностью спокойно заниматься своим делом. А из плеча две трубки в разные стороны и плохо вот-вот станет. 
- О боже . . . - глаза закрываются. Процедура заканчивается через час где-то, он снова без каких-либо сил, натягивает одежду, покачивается от лёгкого головокружения. 
- Может, останетесь? Капельницу на час . . .
- Нет! - отрезает напрочь. 
- Понятно, - спокойно, впрочем, как всегда, хирург выходит, в коридор. - Госпожа Сон? Вы можете посидеть возле своего непослушного мужа часок? Хочу убедиться, что всё прошло благополучно. Хотя, если посмотреть, как он сопротивляется . . . всё довольно неплохо.

Заставляют. Вынуждают. Н а с и л ь н о. Я вам не мешок с картошкой! Сидит на койке, пропитанный полностью недовольством, которое льётся через край. Рядом капельница, приборы какие-то размеренный писк издают, другие, не очень сложные пациенты на соседних койках. Чувствует холодную иглу под кожей — неприятно до мурашек, выдернуть хочется. 
- Что? Что-что-что? Не люблю больницы! Не надо так смотреть, Гё. Я есть хочу . . . а, ещё два часа нельзя будет? Эта жизнь невыносима, - откидывается назад, на ровную спину, хмурится ударяясь спиной, самым б о л ь н ы м местом. Отворачивается. И тут неожиданно как-то слышатся тяжёлые шаги, голос знакомый, голос подполковника [тот ещё гадкий тип] и его помощника, который рядом постоянно. Вздрагивает. Честно сказать Гё, не хотел я их видеть. Не хотел! Ёрзает, выпрямляет спину, собираясь вскочить на ноги, но кто-то остановит. 
[float=left]http://funkyimg.com/i/2AkCC.gif[/float] - Здравия желаю! - раскрытая ладонь к виску, а на лице ни один мускул не дрогнет — каменеет. Тот осматривает с какой-то жалкой усмешкой, цокнув языком, качает головой. 
- Вы так рвались на эту операцию . . . так рвались. Мне было поручено найти вас немедленно, капитан Сон. Вы вернулись, но ни ваш друг, и вы сами не соизволили объявиться . . . 
- Я . . . 
- Никаких возражений, капитан! Поднимайтесь . . . 
Нет, никто здесь подняться мне не даст. 
- Капитан, - настойчиво-сурово.
А кто-то может ещё настойчивее, ещё более сурово, чем вы. 
- Что за . . . 
А кто-то вам ответит очень достойно, подполковник уважаемый. 
- Я согласен с супругой моего пациента. Уважаемый, мой пациент в ужасном состоянии, покиньте пожалуйста, территорию больницы.
А ты просто в окно посмотришь за которым таит зима и лениво просыпается весна. Просто бесполезно вмешиваться, когда за дело берутся т а к и е личности, как твоя жена и бесстрашный доктор, впрочем мужчина в возрасте, повидавший многое.
Просто, я безумно люблю тебя такой, Гё. Кто ещё будет заступаться, если не ты?

Ещё три дня — строгий постельный режим, а Чихун позвонил и сообщил что достал для них больничный, можно спокойно отлёживаться. Выдох с облегчением. Джун от скуки ходит за ней по квартире, жмётся, обнимает со спины и прижимает щеку к плечу. Наблюдает сзади как чай заваривает, протягивает руки, когда лекарства приносит. Бесстрашно заявляет — только из твоих рук, Гё. По три раза на день и этих коробочек от таблеток и маленьких банок целая куча, целая полка — жутковато. Ещё три раза поставить капельницу и кажется, рука привыкает к холодной игле, кажется теперь безразлично всё, пока отвлекается на какой-то мультфильм по телевизору идущий. И в любой момент может заныть на всю квартиру, откидывая голову назад — как же скучноооо. Четвёртый день наступил, правда, утро начинается с каким-то кряхтением и вечер заканчивается с нытьём — как болит спина. Иногда подыграет, иногда нарочно, чтобы угодить в её тёплые объятья, чтобы получить лишнюю порцию внимания, которого всё ещё мало. Своими глазами то котячьими, то щенячьими, говорит безмолвно как она сейчас н е о б х о д и м а. Просто голову опустить на колени, просто чувствовать пальцы в волосах, просто прижаться к груди, прислушаться к биению её сердца — действует лучше любого лекарства, честно. Четвёртый день Джун, точно ребёнок, заявил, что хочет погулять.

Выбрались из дома к обеду, а солнце уже тускнеет неспешно, уже наливается янтарём. Оделся теплее, закутался в шарф вязанный, только без шапки правда. Подставляет руку ей, ведь без этого гулять не так, без этого вовсе гулять недопустимо. Машина останется в гараже, ему захотелось именно п о г у л я т ь. Подышать воздухом с запахом родного моря, совсем другого, которое кажется снова, не может предать так жестоко. И оттаявший Пусан во всей красе, пусть серый, пусть деревья и кусты голые, за то дороги сухие, за то солнце светит ярко, за то лица людей кажутся радостными и ж и в ы м и. Никогда так не нравилось рассматривать прохожих, как сейчас, никогда так не нравились улицы родные, как сейчас. Посмотрит на Хегё — мельком улыбнётся, всем своим видом выражая настоящее удовлетворение, настоящее ощущение жизни. Дышать приятно. Дышать не больно. Радоваться тому, что для других так обыденно — вот оно, счастье. Мимо магазина сантехники проходят, задерживает на секунду взгляд на двери, машинально вспоминая что дома отремонтировать ещё надо. 
- В ванной труба протекает . . . - мысли вслух вылетают так л е г к о. Никто, пожалуй, не знает, как бывает непривычно и хорошо думать о самом простом, о том, что случается в жизни чуть ли не каждый день. А он знает, он улыбается, потому что в ванной протекает труба и её починить нужно чуть позже, чтобы не топить соседей ниже.
- О, этот магазин . . . - знаешь, Джун, твой голос ещё полностью не восстановился, не окрасился эмоциями должными. Иногда он просто чуть выше, чуть ниже, ровнее или скачет. Иногда хрипит, иногда совсем тихий и неразборчивый. Удивляешься или восхищаешься, когда, тогда с хрипотцой и сдавленный. Но ты надеешься, что она читает иначе твои эмоции, ты надеешься, что она чувствует себя х о р о ш о рядом с тобой. 
- Давай зайдём? Совсем недавно открылся, может скидки остались, - полностью поглощённый этой идеей, тянет за собой, открывает дверь — плечо чуть меньше ноет. Однако синяк точно останется, от пункции. Передёргивает, как только вспоминает, но попадая в этот маленький рай, забывается мгновенно. Оказывается, не только женщины, будущие мамы теряться могут. Отцы тоже. Всё здесь нежно-голубое, красиво оформленное, расставленное и украшенное серебряными бантиками — видимо, снять не успели после праздников. Коляски, а возле них манекены маленькие с зимними костюмами, фигурки оленей и саней, снег искусственный. Дальше на полках что угодно можно найти, начиная от бутылочек, погремушек, крохотных носочков и заканчивая боди для новорождённых. 
- Ты только посмотри, какая прелесть, - на ладони умещается крохотный, нежно-розовый ботиночек с бантиком. Да что с тобой, Джун?  - У нашего чуда будет такая крохотная ножка, как такое возможно? - завороженно и определённо не желая расставаться. Попросит консультанта упаковать, пожмёт плечами. 
- Пригодятся же, - искренне-открыто улыбнётся, а потом будет ходить следом за Гё, заглядывать через плечо, высказывать своё мнение по поводу и без, просто болтать потому что наконец, они вернулись к тому, что могут говорить о чём угодно. И коляска эта прелестная, на вид надёжная, крепкая, и игрушка эта громко звенит [сам проверил, перепугав продавцов невзначай], и лошадка эта качается здорово. Здорово здесь потеряться. А потом вспомнить с какой-то светлой грустью, что срок только к третьему месяцу подходит и благо, консультант догадался, не посмотрел косо. 
- Ещё чуть больше чем шесть месяцев, - вдыхая прохладный, вечерний воздух, берёт за руку, сжимает.  - почему так долго ждать? Я ужасно нетерпеливый . . .  - но против природы не пойдёшь, Джун.
- А давай, - оживлённо с восторгом, словно озарила невероятно прекрасная идея. - пойдём домой греться, - ничего невероятно прекрасного, просто давай пойдём домой греться. Просто давай пойдём домой. Сколько тепла и уюта в этой фразе, сколько спокойствие и умиротворения внутри и снаружи, от осознания что м о ж н о вернуться домой. И вы будете дома не через неизвестное количество времени, где-то через двадцать минут. Двадцать минут, и вы дома. А в другой руке пакет с названием магазина, а в пакете коробка с крохотными, розовыми ботинками. 
- Если будет мальчик, подарим кому-нибудь . . . или, нет, просто . . . сделаем девочку. Как тебе выход из ситуации? У нас будет мальчик и девочка. Или девочка и мальчик. Разве не прекрасная идея?

Рука машинально уже тянется к выключателю, оба в прихожей возятся с обувью и одеждой. Он шарф стягивает, кривится снова, когда приходится руку поднять, кривится, когда надо наклониться и развязать шнурки на ботинках. Выпрямляет спину, не успевает от боли издать звук, другой вырывается от испуга, дёргается назад резко. 
- Бог ты мой! - сердце колотится, слабенькое сердце.  - Чон Чихун! А предупредить? Давай сюда мои ключи, давай же, - раздражённо всё же, всё же нервы подбил, всё же витамины необходимо принимать активнее и не пропускать пока она не в и д и т. Он бы мог сыграть мастерски раздражение, но пугает то, что оно вполне себе настоящее, реальное и с продолжением. 
- Я проходил мимо и решил зайти . . . - не успевает договорить, из ванной комнаты Меган появится, остановится около двери, а глаза ясные мгновенно утонут в мутной пелене. 
- Джун! - руки протянет, накинется с объятьями, с дружескими конечно же, только все места избитые, израненные не разбирают какими объятья бывают — они просто изнывают от боли, все сразу, шумным хором. Передёрнет, искривится совсем, замирая с открытым ртом. 
- Я жив . . . жив . . . я буду жить, если ты отпустишь, - вырывается надорвано. 
- Чихун говорил, у тебя жар. Уже прошёл? Что болит? 
- Всё болит. Но жара больше нет. 
- Джун . . . - коротко: женщины. Женщины р ы д а ю т. Кажется, это их святая обязанность, кажется если не разрыдаться, перестанешь считаться женщиной. Качает головой, успокаивает по плечам хлопая, вторя тихо 'всё хорошо со мной'. 
- Хегё . . . - ей, видимо объятья так же необходимы, как самому Джуну, поэтому Гё обнимает крепко, слёзы пуская в плечо.  - Я так испугалась за вас! Простите, я не могла связаться с вами раньше, простите, - точно, как ты, Гё, точно так же рыдает, бедняга. 
- Ну, я могу идти? Порыдать вы можете тут без меня, - поднимается с дивана. 
- Конечно, дверь всё ещё открыта . . . - приоткрывает и в щели внезапное:
- Капитан!
Всерьёз снова пугается, вздрагивает заметно и приходя в себя, смотрит на радостное лицо, появившееся в щели. Хёнук вероятно, только вернулся со службы, ему конечно, больничный никто не дал, а он тому и рад безумно, считая, что выполняют работу за т р о и х
- Погоди, стой тут, не смей заходить сюда, слышишь? - сверкает строго-суровым взглядом, а тот кивает такой же радостный, такой же беззаботный, кажется солнце ему ударило в голову и это даже неизлечимо. Возвращается Джун с коробкой в руках и Хуна другой подталкивает вперёд.
- Забери это. 
- Что это?
- Да так . . . всё равно выкидывать собирался.
Вру, конечно же вру, выкинуть подарок родного отца я бы не смог, разве что подарить тебе. Не то чтобы, очень ценный подарок, скажем, на день рождения подаренный. Нет. Считай, семейная реликвия. Все в нашей семье носят часы. Спасибо что спас н а с. Коробочка чёрная, небольшая, крутится в руках младшего, под восторженным, сияющим взглядом. Джун мельком улыбается добродушно, но как только взглядом с ним встречается, улыбку прячет внутрь — душа улыбается на самом деле. 
- Спасибо, капитан . . . 
- Закончили тут? 
- Идём сопляк, у тебя есть еда дома? Есть хочу умираю. 
- Я принесла фрукты, ещё шоколад прислали родственники из Штатов, а ещё там есть контейнеры с . . . я просто ходила на кулинарные мастер-классы по вечерам, научилась кое-чему, - Меган на английском говорит очень быстро, бегло, на одном дыхании и теряясь совершенно взглядом. Джун знает, что это значит — успокоиться не может. 
- Всё хорошо, Мег. Спасибо. Заходите ещё . . . точнее, заходи ещё, поужинаем . . . втроём. Всё хорошо, правда.
- Пока, Джун . . . Хегё . . .
Машет рукой, медленно дверь закрывая.

Шумно и медленно выдыхает, качает головой, ощущая, как разливается по телу усталость с н о в а. Без сомнений, Джун, ты будешь уставать быстрее обычного в таком состоянии. Без сомнений, хочется б о л ь ш е покоя и тишины, хочется погрузиться в это, что-то безмятежное и убаюкивающее. Смотрит на Гё молча, мрачнеет вдруг, становясь нешуточно серьёзным. Подходит к столешнице на кухне, наливая чистую воду из графина в высокий стакан. Впервые сам, машинально уже, берётся лекарства принимать.   
- Надеюсь ты понимаешь, что это была последняя поездка, и я надеюсь, ты тогда говорила серьёзно, а не на эмоциях. Ты больше никуда не поедешь. Впрочем, ты мне обещала. Н и к у д а. Никогда. Только со мной. Не спорь. Если захочется куда-то, только со мной. Можешь что угодно говорить, но это был последний раз, Хегё. Мы не можем больше так рисковать. На этом . . . всё, не хочу говорить об этом снова. Поэтому, мы говорим об этом в последний раз, - отрезает без шансов на какое-либо возражение, точно становясь тем самым командиром, капитаном, мужем, который надеется, что его послушают. Заглатывает морщась, таблетки, быстро водой запивает, мысленно возмущаясь, потому что пить таблетки таким образом в особенности ненавидит. Стакан опускает, с минуту где-то смотрит в пустое, прозрачное дно, и так же пусто становится в сознании.

Он просто, оставаясь таким же серьёзно-суровым, подходит ближе. Он просто сокращает расстояние решительно, сокращает шаг, десять сантиметров, становясь б л и ж е. Он просто, командир тот самый, капитан и муж, резко тянет её к себе и целует губы, такие мягкие бесконечно, такие желанные в с е г д а. Он даже не может сказать, что рот закрывает по-мужски, кажется, она особо не возражала. Он себе оправдания не сможет найти. Просто целует так решительно-властно, так горячо-страстно. Потому что ты моя ж е н а. Ты моя Хегё. Ты моя. Мы наконец-то дома.
 
Мы больше не будем так трагично прощаться.

+1

16

asgeir – new day
А на часах полночь, которая скоро перевалит на новый день, стрелка перевесится к часу ночи, а ты не спишь, не можешь уснуть, потому что у Саран снова жар поднялся, когда казалось, что все уже прошло. Детская, в которой обычно пахнет совершенно по-особенному чем-то сладким, похожим на пряники с корицей, пахнет сладко,  окутана запахом лекарств. Ге начинало клонить в сон в какой-то момент, когда волнения отступали, но когда хуже стало глаз уже не сомкнуть было совершенно. Глаза до боли всматриваются в личико до бесконечности любимое, до бесконечности сейчас… больное. Она сопит тяжело \нос заложен\, губки шевелятся беззвучно и сейчас Саран напоминает ей ту самую рыбку, которую на берег выбросили и ей не хватает воздуха. 
Есть множество способов причинить себе боль и Ге о них знает не по ныслышке, но  видеть то, как совсем рядом с тобой сгорает от температуры высокой твой ребенок для любой матери — немыслимо. Знаешь, мартышка, сейчас твоя мама отдала все на свете, чтобы быть на твоем месте, чтобы заболеть вместо тебя, только бы ты не мучилась сейчас так сильно. Качнет головой, поглаживая по ручонке тоже горячей бесконечно. Жаропонижающее скоро должно подействовать, но все, что она может просить от дочери — это «потерпи». Потерпи еще немного и все пройдет. Саран спит крепко, а сейчас хмурится как-то несчастно, а у Хе Ге все внутри сжимается в какой-то тугой узел, в животе все переворачивается. Смотреть на это — нестерпимо, смотреть на это — выше ее сил и способностей. И снова возвращается это, давно забытое еще с тех времен, когда… почему-то заболит колено, загорится огнем шрам на колени, а сердце замрет на какое-то время. Наверное, нельзя так переживать, а Ге все думает, что могла это предотвратить, могла обратить внимание на то, что Саран заболела чуть раньше и всего можно было бы избежать. Встанешь осторожно, тихо \просыпалась дочка не часто, погруженная в какой-то свой тяжелый сон, окутанный все тем же запахом ненавистных порошков, которые она по первости не хотела пить, куксилась, а потом сил на это уже не оставалось\. Из окна второго этажа видно задний дворик, видно маленький детский бассейн с надувным фламинго, разбросанные по газону ровному игрушки, которые никто так и не убрал — не до этого. Качели  у забора, чтобы можно было «полетать». Обхватит плечи руками по привычке, растирает \всегда так делаю, когда волнуюсь и пытаюсь мысли в одну кучу собрать\, ткань синяя под руками сборится, мягкая, очень на ощупь \детям отчего-то безумно нравится эта кофта, похожая на игрушку плюшевую, вечно, если оказываются на руках мгновенно начинают утыкаться, на котят похожие, доверчивые, тянутся, пощипывают и оттягивают, а потом также и засыпают на твоих руках\. Заснуть представляется невозможным, успокоиться тоже. Потирает переносицу, взгляд на телефон. 1:30. Время тянется до нельзя медленно, невыносимо медленно, безумно хочется солнце увидеть, а с другой стороны не хочется чтобы наступал летний день, потому что летом слишком жарко, а сейчас Саран и без того… О, мое первое и удивительное чудо в жизни, я бы все на свете отдала, правда, чтобы тебе помочь, но твоя мама может очень мало, твоя мама даже не врач. Проводишь пальцем по экрану, заставка весело мигнет перед глазами. Мы сфотографировались совсем недавно, когда ходили в океанариум, где Тео впервые за свою жизнь увидел акулу, а Саран громким высоким и звонким голосом заявляла, что: «А я не боюсь!», а потом споткнулась на ровном месте и чуть было не разревелась сразу же, но потом в кафе здесь же, увидела «мороженку» и напрочь забыла о желании концерта на весь океанариум, а потом начинала болтать без остановки какую-то нелепицу, лишь бы говорить \такое чувство, что ее собственный голос восхищал\. Тео надувает щеки забавно, выпячивает нижнюю губу, еще совсем малыш, с какой-то забавной детской серьезностью смотрит в камеру, слегка хмурится \была фотография, где он хохочет, а мне нравится эта, сама не знаю почему\, а на голове смешная шапочка с пингвином, купленная здесь же, которую, он, впрочем через некоторое время сдернул с головы, едва не попробовав последнюю на вкус, но мы вовремя его от этого остановили \что за привычка все на «зуб» пробовать?\. Саран на таких фотографиях всегда по центру оказывается, непременно рядом с папой, непременно отвлекаясь, чтобы потрогать папины щеки, а потом хохоча заливисто обнимать, радуясь своей непременно удачной шутки, утыкаться в плечо, обвивать шею своими ручонками и не отпускать \наверное здесь она в меня, я тоже обнимала тебя однажды так, будто не отпущу уже никогда…\. А сейчас… сейчас если дать ей в руку палец – не удержит,  ручки не держат самостоятельно ничего и голова вечно клонится к подушке.
А я помню, мартышка, когда ты была еще совсем маленькой и умещалась на расшитой твоей бабушкой подушке, забавно кряхтела, в невозможности толком удержаться голову, но до невозможности мило и упорно стараясь это сделать — хваталась за палец, сжимая его так сильно, что не выдернешь без определенных усилий, упираясь и таким образом удерживаясь в нужном для себя положении. Я помню твою первую улыбку, твое первое слово, первое «агу» и первый неловкий смех, не совсем на смех похожий. Каждый день, каждый час, каждую минуту я благодарила Бога за возможность видеть тебя и видеть здоровой. Ты ведь ч у д о. И даже не представляешь к а к о е.
«Не хочууу!», заявляла она вчерашним вечером, неожиданно становясь еще более капризной, чем Тео \который, кстати, в еде не особенно переборчив\. Ге как раз пыталась заставить младшего, сидящего на детском стульчике проглотить ложку каши, а он, очевидно наевшись решил поиграться едой, разбивая кашу из тарелки детскими ладошками. Брызги летели на волосы и на одежду, Хе Ге теряла терпение и выдержку от двоих детей в одном помещении находящихся.
Саран куксилась весь вечер, а Ге так эгоистично думала, что ей просто захотелось покапризничать и потребовать внимания. Она мотала головкой, отказываясь есть, а щеки краснели постепенно \а я думала это от ее гиперактивности, которая под вечер достигла невероятных масштабов\.
Она носилась по дому привычно, а потом также неожиданно свалилась, свалилась и уже… не вставала. Это ад сущий.     
Пробегается по контактам, находит нужный. Наверное, звонить ночью идея отвратительная, но что поделать, если еще немного и Ге с ума от беспокойства сойдет, не меньше. Несколько бесконечно долгих гудков. Один. Два. Три. Не берет трубку, а ты продолжаешь отчаянно висеть на проводе, будто в ответе заключена вся твоя дальнейшая жизнь. «Как минимум мои нервы». Наконец, послышится шуршание заспанное, вздох еле слышный, сдерживаемый зевок. Ответила.         
— Ген, прости, что звоню посреди ночи, спите уже, наверное. Я сегодня сколько только тебе не звонила. У тебя же выходной…
— Да нет, не привыкать к ночным звонкам на самом деле, ничего страшного, а про выходной… да не бывает у нас их, так что не переживай, — голос спокойный, слегка усталый, но спокойный, мелодичный, отдающий какой-то уверенностью. А уверенность — это то, что сейчас так необходимо. Как и спокойствие. — ты помнишь, что переживания плохо сказываются на организме? Как она?   
— Температура снова повысилась, жаропонижающее как-то медленно действует…
— В течении получаса обычно. Сколько прошло времени?
— Двадцать минут. Я с ума за этот день сойду, все слишком резко.
Послышится вздох еще один, шуршание в трубку, кажется, встает с кровати, поднимается на ноги.
— Врач приходил?
— Да, приходил, но лучше ей не становится. Сказал, если что везти в больницу, а я… Саран очень боится больниц и людей в белых халатах. Только увидит и сразу в плач, сразу упирается. Даже когда этот врач пришел начала хныкать, Тео проснулся еще… А с кем его оставить, если мы уедем? Джун в командировке ты же знаешь… Пока родители доберутся… 
«Прямо как ты, Джун, серьезно. На дух не переносит больницы и всю эту атмосферу. Наша дочь. Наше чудо. Наш первый Малыш, ставший Малышкой чуть позже».
— Тео нормально, врач его посмотрел на всякий случай, вдруг инфекция какая-то? Нужно аккуратнее быть.
— Не смотрел… 
— Я не детский врач, конечно, но… Если температура совсем высокая нужно сделать укол и не мучить ребенка, мне кажется. Сколько у нее?
— 38,9. Доктор сказал ОРВИ, но…
Такое чувство, что Ген на другом конце провода натягивает на себя одежду, пыхтит, прижимая трубку щекой к плечу.
— С такой температурой и симптомами мне кажется это грипп. Что вообще за врач к вам приходил?!
— Он очень торопился… Лето же, как она умудрилась… Я не знаю, что мне делать, ничего не знаю, я не могу так просто на нее смотреть. А поставить укол… руки трясутся.
«Да, я умею их ставить, а тут не смогла. Не смогла, слабая, ничтожная, как только представила, что игла будет ей в кожу втыкаться. И не смогла сделать этого самостоятельного. 
— Давай-ка наша  мама успокоится. Вдохни. Выдохни. Мне приехать?
— Да куда ты поедешь ночью…
— Мне приехать? — чуть настойчивее, но голос не повышается ни на йоту, от этого голоса веет спокойствием все еще.
Когда-то это спокойствие молоденького врача еще совсем, подменяющего коллегу с п а с л о. Несколько лет назад этот голос возвращал разум на место, когда внутренности разрывались \да, мартышка, появляетесь вы на свет не без… боли, но я всегда считала, что могу потерпеть\. Се Ген ты знаешь Саран еще с тех пор, когда она была похожа на крупную рыбку и только чуть позже — на человечка маленького, но сформированного.
Ге молчит, разворачивается к кровати, с покрывалом розовом с какими-то единорогами, облаками и, кажется, принцессами-феями. К кровати, в которой дочь м у ч а е т с я.
— Приезжай.

***
У Ген вид растрепанный слегка, но собранный, никакого макияжа, одежда свободная \и Саран не напугается вида «белого приведения»\, костюм спортивный и сумка на плече свисает.
Се Ген вполне бодро, деловито поднимается на второй этаж, а Саран нехотя открывает потяжелевшие будто глазенки, протирает их кулачками,  и косится в сторону Ген, которая разве что не светится приветливостью. Саран ее знает, а значит как минимум не напугается.
— С вами, госпожа Сон мне приходится быть уж слишком многопрофильным врачом.
— Спасибо, Ген.
— Вот если ей станет лучше, то тогда скажешь «спасибо». 
Невыносимо слышать ее плач слабый, но ощутимый, когда ей ставят укол, который должен подействовать минут за 10-15. Невыносимо стоять и смотреть на это, смотреть на эту иглу, вообще-то спасительную в уверенных и твердых руках \а не как у меня…\, но причиняющую боль невероятную её ребенку.
Если бы это помогло, моя прекрасная, мое ч у д о — я бы перенесла все эти муки за тебя, я бы хотела защитить тебя от всего, как я это делала тем ужасным февралем 2014, когда все было слишком на грани. Я хочу продолжать тебя защищать, я бы сердце свое за это отдала. Когда болеет твой ребенок — ты болеешь вместе с ним. Есть родители которые могут взять себя в руки и спокойно отнестись к болезни ребенка, это очень хорошо. Как же мне научиться держать себя в руках? Нет ничего более прекрасного чем быть родителями. И нет ничего более сложного. Мамина боль нестерпима, пусть у меня и нет температуры. Когда твой ребенок болеет, то всё замирает вокруг.
Саран посмотрит глазенками затуманенными, а тебе н у ж н о будет улыбнуться, а хочется разрыдаться, потому что невыносимо смотреть на нее г о р я щ у ю. Я могу и потерпеть, а она… а она почему должна?
— Папа…
— Приедет, наш папа обязательно приедет скоро. Он к нам всегда… возвращается.
Не услышит твоего до нельзя спокойного голоса, отключаясь постепенно.
— Ты бы сходила к Тео, а я послежу. Можешь мне показать то, что выписал врач?
— Хорошо… Спасибо. Правда. Мне просто спокойнее, если здесь будет… хотя бы кто-то.
— Мне цвет лица твоего не нравится. Может сама выпьешь успокоительное? Нет? Где оно там у тебя? Ты ведь так и не сходила провериться, как я говорила? — застегивает сумку, стучит по плечам.
— Вот так и пусти тебя в дом…

Пока поднимаешься или спускаешься по лестнице можешь смотреть на фотографии многочисленные в рамках под стеклом, уже не в телефоне \мой телефон вообще такими фотографиями забит под завязку\. Большие и маленькие, целые коллажи, целая история нашей общей жизни. Где Саран и Тео возятся на одном диване, а Саран бессовестно отбирает у него соску, или где Тео копошится у нее в волосах, пока она занята построением пирамидки из кубиков. Останавливаешься на каждой ступеньке лестницы, рассматриваешь, задерживая взгляд на одной, где их еще было только двое — она  и Джун. Это был Рим, это был тот самый счастливый пятый месяц.
Саран, ты подарила столько всего. И ты, как и мы, боролась до последнего, чтобы свет увидеть. И сейчас, милая, д о л ж н а. Ну пожалуйста. Ты ведь чудо в прямом смысле. Ты чудо, сердце которого б и л о с ь.
— Мама…
Вздрогнешь. И за это «мама» и правда, стоило когда-то получать шрамы, увечья что угодно. Чтобы его услышать.
— Мороженку хочу.
Если бы было можно — разрыдалась бы сейчас.
Я говорила, Джун, что она ч у д о. Необыкновенное. Наше.
Она смогла. Она может до сих пор. Бороться. Дышать.
«Никогда назад».
Медальон небольшой, который висел у нее на шее.
Когда-то за твое бьющееся сердечко я готова была… умереть. И ничего не изменилось.
Джун, ты возвращайся. А мы справимся. И дождемся


Ветер в Пусане оказался холодный, пахнущий мартом, застрявшим на пороге, невыносимо только холодный по сравнению с южноамериканским, а температура и не думала подниматься выше плюс десяти по цельсию. Но все равно… пахло весной. У нее немного шея затекла, потому что отключилась, как только вертолет поднялся в небо такое чистое и голубое, такое отчего-то радостное. Отключилась несмотря на шум, прошептав только одними губами так, что он наверняка должен был услышать: «Я посплю немного… не спала долго». Если точно — сутки. Но с тобой так хорошо… спалось и даже кошмары не снились. Ты же был рядом, ты же был ж и в \о боже, милый, ты же и правда ж и в\, а значит мой самый страшный кошмар не сбылся, пусть все мои сны в последнее время были слишком реальные. Ге даже не сразу поняла, очнувшись от ласкового безмерно и родного до боли прикосновения, что еще какой-нибудь час и прилетят. Д о м о й. еще немного и море Восточное под тобой окажется, которому, отчего-то веришь намного больше, чем этому, такому беспечно-бирюзовому, манящему, притворно-ласковому, оказавшемуся еще хуже, чем война и джунгли. Отобравшему надежду.
Кажется, д о м можно почувствовать душой. Теплее на сердце и под сердцем становится.
Она ежится, безумно холодно на самом деле, жмется, но улыбается слабо, просто потому что слышит где-то чисто корейскую речь с неповторимым пусанским говорком.
— Точно в ближайшие несколько месяцев никуда отсюда, а? — голос глушится лопастями, улыбка натянутая уставшая, будто проснулась не до конца. А если честно все и кажется сном. Пусан, дом, корейский, даже этот весенний холодок. Облетевшие деревья \не пальмы, ни мангровые леса — обычные деревья\, запах рамена, запах рыбы и соли. Голову кружит. Так х о р о ш о.
Ге узнала их спины издалека, сгорбленные слегка, неожиданно кажущиеся такими… маленькими, трогательными и хрупкими. Спины родителей. Профиль Тэ Хи тоже тяжело не узнать, пусть подруга зачем-то солнечные очки надела \пасмурно же\. Тэ Хи оборачивается первой, вскидывается и роняет стаканчик с недопитым кофе на пол. Тот разливается коричневой лужей, а Тэ походу дела совершенно п л е в а т ь. Цокают каблуки сапог до нельзя высокие. Обычно подруга не поскальзывается, а сейчас спотыкается на ровном месте. На ней шубка короткая, от которой пахнет цветочным парфюмом, который Тэ так любит до сих пор. На шубу светлую тоже, кажется кофе попало, а Тэ просто кидается с объятиями так, будто Ге с того света вернулась… ах да, так и было.
— Я так рада тебя видеть, я не верю боже! Прости, я не должна была предлагать, я идиотка последняя, прости, — и снова рыдать, так мило, забавно шмыгая носом и не желая снимать очки. А все, что остается делать Ге это молча улыбаться, по спине поглаживать то и дело вздрагивающей. — Я пыталась с помощью родителей помочь, мы даже на телевидении выступали, слышишь? Боже, ты жива, это же ты!
— Тушь потечет.
— Это на твоей совести будет, девчонка, — заявляет куда-то в плечо, выпуская из объятий наконец и снимая таки очки.
Тушь и правда потекла бессовестно, а у подруги темные круги под глазами.
— Я одежду привезла, переоделась бы, холодно будет ехать. Вечно я тебе одежду таскаю, вот же, — протянет в руки пакет, в лицо не глядя. У самой лицо все опухшее и красное бессовестно.
— Ты весь дом, что ли, в этот пакет свалила почему он такой тяжелый? — усмехаясь, в глазах тоже слезы застынут, но сдержишь из последних сил… еще понадобятся.
— Спасибо бы сказала и… я так переживала, слышишь? — и снова в слезы, снова душит в объятиях так, что сейчас Ге почувствует как минимум кислорода нехватку. — А вы все вернулись. Я думала… ты говорила… бессовестная, устроила драму здесь, а я ненавижу этот жанр! Я рада, что все… вернулись. — Тэ поспешно берет себя в руки, вытирает глаза рукой в перчатке черной кожаной, тряхнет волосами на этот раз не уложенными – очевидно подруга спешила как никогда.
Ге слышит это странное ударение на «все», взгляд мимолетный заплаканных все еще глаз, брошенный будто невзначай, брошенный будто просто так, скользящий взгляд одного человека на другого. В другой раз Хе Ге узнала  бы этот взгляд, усмехнулась бы, пихнула бы подругу в бок совершенно заговорщически и совершенно понимающе. Пожалуй, ты начинала переживать не только за меня, Тэ, верно? Но только взгляд через плечо  подруги, к стоящим в стороне от нее родителям. Стоящим вместе, практически плечом к плечу. Мама теребит ручки холщовой, хозяйственной сумки, а отец хмурит сильно хмурит брови, складки на лбу появляются от этого. Тэ следит за взглядом, отходит в сторону.
— Мы здесь весь день сидели … ждали. Боялись упустить.
Шаг нерешительный вперед. Еще один. Родители неподвижно стоят.
А матери губа дернется, подбородок задрожит.
— Мам… пап…
— Ты снова худенькая такая, что это такое… — хрипловатый материнский голос пробивается, до сердца достает самого, бередит. Из груди вздох вырвется на стон похожий, когда рука материнская к щеке потянется, погладит, словно маленького несмышленого ребенка, успокаивая. Мама трясется словно осиновый лист. Кажется или седых волос стало больше? — Мы знали, что вернетесь, всегда знали… Я даже еду приготовила, тут гарниры разные, горячее…
— Она готовила всю ночь, будто прямо здесь тебя кормить собиралась, — низкий голос отца выбивающий из реальности окончательно, звучит почти что сварливо вроде бы «как обычно» вот только… н е т. Треснутый, натянутый, отец хмурится сильнее, будто боится разрыдаться прямо здесь. Не по-мужски. Мужчинам вроде как нельзя.
— Захотела и готовила, — мать всхлипывает, отмахивается устало от мужа, тянет слабые руки, обнимает, хлопает по спине. — Невыносимая девчонка, я говорила тебе бросать эту твою работу. Чем плохо быть преподавателем – это такая уважаемая профессия! Айгу… — Когда нам сказали, сказали по телевизору, что ты… что ты… — заходится в плаче тоже, а отец поджимает губы.
Мама тоже обычно не плакала, не была ласковой слишком часто, а сейчас будто заново броню сбрасывая плачет.
День слез. День объятий. День возвращения домой.
Да, Джун у женщин не плакать не получается иногда… да и не только у женщин, собственно.
— Пап… — он обнимает тоже, похлопывает по спине, вглядывается позже в лицо с неудовольствием отмечая какие-то царапины, с неудовольствием отмечая колени перевязанные \и слава богу ты других синяков не видел, пап\. Слова теряются в этих объятьях, в этом его запахе, в его словах, в голосе. Точно дома, но только… как грустно. Она понятия не имеет сколько боли они пережили здесь, оставаясь беспомощными совершенно.
— Ничего, ничего, ты же дома теперь, все хорошо… будет… — его плечи как-то безнадежно опускаются, он пытается ей улыбнуться. Не выходит. — Главное — вернулась. Вылечишься, поправишься. Поправишься… — он глаза к небу поднимает, откашливается звучно, пытаясь себя в последний раз в руки взять. А потом, а потом только на Джуна посмотрит, выпуская из объятий Ге. — Хватит рыдать, она же жива! — выговаривает матери, а сам тоже еще немного и зайдется.
Отойдет подойдет к Джуну, осмотрит, а Ге тем временем мать за плечи обнимет, и мама в этот момент кажется беззащитной как никогда.
Мой отец — Сон Дон Иль. Добродушный, с мозолистыми сильными руками, который любит бейсбол, любит шутить и любит меня без меры еще с детства. Который не любил ни одного из моих кавалеров, отгоняя и отпугивая, когда это могло быть возможным, за что получал нагоняй от матери. Который смотрел на тебя, Джун частенько исподлобья, частенько ворчал без повода и умудрялся цепляться, а потом устало рукой махал, неожиданно по плечу хлопал и предупреждал, что: «Она должна быть счастлива!». Можно было бы подумать, что ты ему не нравишься, да вот только…
Неожиданно осторожно сожмет предплечья в глаза всмотрится, пробежится взглядом по фигуре \Джун, господи, по сравнению с тобой я выгляжу на все 150 и девять десятых\. Покачает головой в каком-то трансе, поджимая губы снова, пытаясь улыбаться, но от этого слезы проступают на глазах, а густые брови болезненно дернутся.
— Передай своим родителям, что… — полной грудью вдохнет воздух. — Передай им от меня, что… хорошего сына вырастили. Вот. Да. Именно так, — коротко, снова брови хмуря, в лицо уже не глядя, оборачиваясь на Ге мимолетно и… ломаясь. Судорожный хрип из груди, глаза щурятся.
Я, честное слово, никогда не видела, как отец п л а к а л. Даже тогда, в августе, когда лежала в больнице, он держался, сжимая мою руку. А тут вдруг… почему отцовские слезы еще более невыносимы?  Потому что мужчины не плачут? Но иногда все же… им тоже можно.
— Спасибо… спасибо… — сжимая руками, не зная как сделать так, чтобы «не больно было», да только это невозможно, папа, тут везде… б о л ь н о. — Спасибо, что живыми остались. Оба. Это важно, чтобы о б а. Спасибо, что ее нашел. Спасибо… сынок, — сгибаясь, все еще за предплечья держась и плача то ли от облегчения то ли все равно от горя какого-то, сдерживаемого все это время. Я похожа на отца, я держусь до последнего, а потом ломаюсь. Мы никогда не признаемся, если нам грустно. Он повторял это «спасибо» много раз и плакал, а мать его даже останавливать не стала. — Спасибо тебе за то, что так ее… любишь.

Так непривычно чувствовать на плечах тяжесть пальто \слишком привыкла ходить в футболках и рубашках\, а мать заставила шарфом замотаться и это тоже непривычно. Все это еще похоже на сон, который просто очень затянулся. Шаг по лестнице, по которой так часто сбегала вниз опаздывая безбожно на работу. Почему все так эмоционально — это просто невыносимо, если честно! Останавливается перед дверью, зачарованно глядя на дверной глазок. За этой дверью их квартира, которую когда-то с таким трудом нашли и задержались в ней. Мы спокойно в ней пожили от силы несколько месяцев… Нужно наверстывать упущенное, пожалуй.
Разувается, расстегивая замок на обуви, расстегивая пуговицы пальто, слышит его голос глухой, уставший и такой же неверящий голос. Не все сразу, Джун. Ты знаешь… если все это сон, если все это мне снится и ты мне кажешься – просыпаться страшно. Это слишком хороший сон, чтобы быть… просто сном, так что давай попытаемся просто поверить. Друг в друга. И в наш дом.
От кофты, которую Тэ привезла пахнет теми духами, которые на День Рождения подарил, в ноябре. Запах слабый, почти выветрился, но Ге все еще его чувствует и это… безумно приятно. Поведет плечами, вопросительно глядя на него. Медленно до разума доходит, что она исчезла из этой квартиры чуть раньше, а здесь необычно душно, как-то затхло, хотя запах дома ничего не выветрит.
— Джун, все х о р о ш о? — осторожный и безмерно глупый вопрос, но его захотелось задать, как только почувствовала это чувство от которого отчего-то, немного т р я с е т. — Родители слишком трогательные, правда? Станем такими же? Вот будет у тебя дочь, станешь таким как мой папа?
Я растворяюсь в этой атмосфере, в этих лучах солнечного света, которые тянутся в прихожую, в этой тишине. Я  растворяюсь в этом дне без войны. Я растворяюсь в этом дне с тобой. В дне, в которым мы с тобой оказались вдвоем. Представляешь? 
— А что у меня все так плохо? — принюхается шутливо, погладит себя по волосам. — Да вроде терпимо, но я помоюсь, конечно. Конечно, мыло в том центре беженцев или что это было не очень, но помню в Китае… — не договорит, в который не договорит, снова оказываясь в его объятиях, прикрывая глаза и выпуская судорожный выдох.
— Это мой текст… — губы дрогнут в слабой улыбке, а руки осторожно спины коснутся, почти неощутимо \тебе же б о л ь н о\. Ге вдыхает его запах, смешанный со своим и домашним запахом полной грудью и носом в плечо утыкается точно также как он.
Ге чувствует это просительное: «Не уезжай». Чувствует это отчаянное: «Не оставляй». Объятия еще крепче, будто она собиралась улетать вот вот. Прямо как те… в аэропорту, только еще крепче. Хе Ге теряется в который раз, но стоит неподвижно, не вырывается, пока сам не отпустит, не торопит, потому что и не хочет, чтобы отпускал. Из объятий. Или из жизни. Не важно. Мы многое поняли за это время, правда?
«Не буду».
«И не надо».
— Что, даже в душ не отпустишь? — усмехаясь слабо, пытаясь шутить, потому что юмор единственное, что сейчас остается. Просто плакать… нужно переставать, глаза болят, а ты тоже решил быть трогательнее некуда. — Пойдешь со мной? — шутки на грани опасности или ты на полном серьезе? Хочет погладить по спине – боится, поэтому просто осторожно выдыхает в плечо левое, целует невесомо сквозь одежду. Хотя бы это должно быть не_больно. — Тогда даже не думай меня отпускать сейчас. А то… я ведь без тебя подняться не смогу, знаешь ведь.

Хе Ге роется в шкафу, волосы влажные пахнущее её шампунем  щекочут шею. Половина вещей, которых брала с собой разумеется канули в Лету, придется обновлять гардероб к лету.
«Если живот вырастет тебе все равно его обновлять. Если».
Качнет головой, по полкам пробегая, снимая с шеи полотенце еще раз волосы взъерошивая с наслаждением каким-то выдыхая. По ногам ветерок пробежится — ты бессовестно пооткрывала все окна, чтобы проветрить помещение, а теперь стоишь здесь с мокрыми волосами. Зато свежее стало. Шторы в гостиной раздвинешь, запуская свет солнечный бегать по комнате, отгоняя призраков п р о ш л о г о, отгоняя  их из под кроватей, из-за углов, где они прятались. Слишком многое… здесь заметно стало, пока ты, Джун, пошел в душ.
Зайдет на кухню, глянет на стикер розовый, брови дернутся невольно. Как было бы хорошо, если бы… только если бы.  Ноги в домашних тапочках задевают мусорное ведро, в котором что-то зеленое, стеклянное брякнет. Брови нахмурятся.
— Ну что это такое, скажи мне… наверняка ведь в одиночестве этим занимался. Невыносимый, — качнешь головой, теребя голубой прозрачный мешок из под мусора, в котором что-то подозрительно много всего звенит. Слишком много стекла. Сущее безобразие.
Замечает как-то обреченно-безнадежно брошенные вещи, сваленные в какую-то кучу. Обычно, мы более аккуратны, Джун. О б ы ч н о. А ты без меня вел себя слишком необычно. Холодильник пустой — хоть шаром покати \зато ничего не испортилось\, а еще удивительно ровно заправленная кровать, на которой так и осталась лежать одна из моих шляпок-панамок, которую в последний момент решила не брать. Тогда где ты спал? На диване? Почему не в спальне? Моя сторона кровати и вовсе нетронута. Ге судорожно выдохнет, стоя посреди гостиной и кажется, будто видит, натурально видит все то, что здесь происходило все это время. Будто видит его разбитого, треснувшего и отчаявшегося окончательно здесь.
— Я… отлично тебя понимаю, Джун, — прошепчет, аккуратно вещи с дивана складывая в стопку, относя в комнату, убирая. Я ничего тебе не скажу, милый. Не за чем. Если мы пытаемся забыть тем более. Захватывает полотенце с собой, останавливается около двери в ванную комнату, хотя отлично знает, что там должно было оставаться еще одно. Мне просто нужно тебя увидеть очень. Слышишь? О ч е н ь. Снова. Теперь, когда поняла хотя бы примерно как ты тут «жил» мне просто жизненно необходимо…
Дверь из душа откроется, она отпрянет на несколько шагов, чтобы головой не стукнуться, улыбнется, пожимая плечами.
Джун, смотри — я реальная.
Джун, смотри — вот она, твоя надоедливая лучшая подруга, маячащая перед глазами постоянно. Тебе точно такое нравится?
Нравится, знаю, поэтому и маячу.
Джун, смотри — я никуда не исчезну б о л ь ш е.
— О, ты помылся уже? — принюхается, кивнет удовлетворенно. — Я говорила, что обожаю этот гель для душа, какой это по счету мы купили… У тебя уже было полотенце? А я и не знала, но еще одно не помешает, нет? — набрасываешь на голову, лицо закрывая, смеешься \получается с горем пополам, все равно надреснуто как-то\, вспоминая о своей обязанности лучшей подруги навсегда. — Ой, странно выглядит, будто ты девочка из фильма «Звонок», кто подарил нам черные полотенца? — руки за спину сложишь, покачнешься слегка вперед, но касаться о п а с н ы х не будешь, удержишься. И как только он таки снимет полотенце с себя в щеку чмокнешь.
Как делала это миллион раз до этого, еще с самого детства. За всеми этими делами я как-то забыла признаться. Кто же знал, что признаюсь только… когда чуть было не потеряю морально с н о в а.
Я всегда любила тебя. И целовать тебя мне тоже нравится.
Я твоя лучшая подруга, головная боль и…
Осторожно коснешься губ, не потому что разрешение необходимо, а потому что просто момент становится очень х р у п к и м. Глаза прикроешь на секунду-две. Смаргивая.
…я твоя жена. Навечно твоя жена.
Тяжело вот так стоять с руками сложенными за спиной, покачиваясь на пятках босых и чувствовать, как проваливаешься в светлую историю… о нас.
— Может закажем еду на дом? Идти в магазин сил нет, даже мамину стряпню разогревать сил нет. Я вот хочу чачжанмен безумно. А ты у нас любишь европейскую кухню, так что… угадай о чем думает твоя подруга? Пицца? — заглянет в глаза, в родные с детства глаза. — Пицца.
Найдем компромисс.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Ancn.gif[/float]В итоге пиццей дело не ограничилось, «это вредно» \а ты звучал крайне безапеляционно, но мне хотелось, понадобилось\. Так что в итоге пришлось впихнуть в себя еще и пару салатов, пока живот не наполнился. На самом деле только ко второму куску пиццы начала чувствовать вкус, а до этого… бесполезно, все еще не лезет в горло. И когда ты отворачивался, чтобы воды налить я смотрела на тебя, на твою спину и улыбка с лица слетала, хотелось снова обнять, хотелось, чтобы объятия исцеляли, но увы, такая магия мне не подвластна. Нет, мы не скоро забудем. Мы ранены слишком сильно. Но для тебя, Джун. Я останусь светом. Просто поверь мне. Просто давай забудем. Разве не ты мне об этом говорил?
— Знаешь, я многое не сказала, а у меня ведь много секретов… — между делом, когда перестали обсуждать «будущее» отношений Тэ Хи и Хуна \надеюсь они не слишком громко икали при этом\. Просто нам нужно разговаривать. Когда замолкаем начинаем б о я т ь с я. — Вот например, ты в курсе, что та рубашка мне на самом деле не очень нравилась, но ты был от нее в таком восторге, что я не могла сказать. А еще никогда не говорила, но твой начальник, кто он… подполкновник? В общем не важно, ты прости, я могу ошибаться, но у него такое отталкивающее лицо. А еще… — между делом, подцепляя вилкой виноградинку из салата, а глаза серьезнеют. Стоит все рассказать, я так хотела тебе все рассказать, чтобы не жалеть о… несказанном. — … знаешь, на самом деле в шестнадцать я безумно… 
Звонок в дверь, прерывает. Доставка, видимо.
Не судьба, видимо.
— Пойду открою дверь.

Ге натягивает на себя одеяло, поводит носом, чувствуя нежный аромат кондционера. Кровать холодная до невозможности, но ничего, согреется постепенно. Комната тонет в темноте и приятной на этот раз тишине. За окном не джунгли, не война, не море, а просто окна других домов. Просто… другая жизнь, такая же обыденная. Такая же… прекрасная. Люди, вы даже не представляете как вам повезло. Эта жизнь для нас п е р в а я, Джун. И так хорошо проводить ее с тобой. Или же мы встречались в прошлом? Кто знает… в теорию перерождения верили многие народы и религии… но читать лекцию не буду. Мы же так, устали, верно?
Устали, а она не засыпает. Устали, а она вертится. Устали, а ей все еще есть что сказать.
Обернется к нему, дрожит подбородок, но не расплачется. Руку, ладонь к глазам закрытым прислонит.
— Ты тоже должен многое… забыть. Забудь ту часть, в которой больно, Джун. Забудь обо всем, слышишь? Тогда и я смогу. Я люблю тебя, знаешь?
Давай заснем, давай не видеть кошмаров ночных.
Он прижимает ее к себе еще ближе, так, что Ге выдыхает куда-то в грудную клетку, свою руку на поясницу положит, но все еще осторожно, осторожно обвивает, чтобы не дай боже во сне боль не причинить. Его рука в волосах путается, а она начинает дышать тише. Не разбудить бы. Только.
Из меня будильник… никакой.

Глаза раскрываются и с каким-то удовольствием и нежностью смотрят на потолок р о д н о й квартиры, убеждаясь в том, что все действительно закончилось. Немного ноет тело, немного болит живот отчего становится не по себе, но сегодня все равно в больницу. Сегодня все равно… почему этот поход в больницу представляется как какое-то вселенское наказание, а врач – палачом? Это эшафот, что ли?
— Двадцать минут. Слышу. И мне тебя жаль. И я тебя люблю, сейчас встану, сейчас, — повторяет раз за разом, сонно, но заснуть себе снова уже не даст. Некогда, увы.
Приподнимается с кровати, голова кружится слегка, кажется. Натянет спавшую с плеча лямку, глаза протирая. Взгляд скользнет по его спине все такой же израненной, ободранной, посиневшему плечу. Цокает языком, недовольно глядя на него. Качнет головой так, что сухие волосы, пахнущие все тем же малиново-медовым шампунем \сохранился с прошлого раза\. Слушает все те звуки, которые он издает и так и хочется встать, вырвать одежду из рук и банально… помочь. Но не знаешь — оставить мужскую гордость за ним или же все же, нет?
— Самостоятельный какой, ну… В следующий раз можешь попросить меня. Или не доверяешь?

Пусан привычно живет, привычным будним днем. Небоскребы, маленькие магазинчики и центры «Самсунг» на каждом шагу. Кто-то спешит в Lotteria, чтобы поесть местных бургеров, а кто-то зависает в многочисленных кофейнях. Плазменные экраны показывают какой-то клип к-поп, а потом сменяются на прогноз погоды. Снег полностью стаял уже давным-давно, а деревья еще не успели позеленеть. Дома, прекрасный город. Их город. Ге наблюдает из окна за мелькающими пейзажами, ерзает на сидение, комментирует слова диктора по радио, комментирует одежду случайных прохожих, комментирует все то, что видит и оживает бесконечно. Приятно сидеть в этой машине «голубенькой», открывать бардачок, рыться там, доставая оттуда свою завалявшуюся там помаду. И в машине пахнет тоже… чудесно.
Чувствует тепло на руке, проворчит добродушно: «Смотри, пожалуйста на дорогу, опасно же. Смотри впереди пешеходный переход». Хотя отлично знает, что он… отлично водит.
— Ваша мамочка выспалась, наелась и… теперь хочет, чтобы нашему папе тоже стало лучше, — улыбается открыто, накроет второй рукой его руку, пробежится пальцами по костяшкам «слегка» разбитым. — Все хорошо? Может все же в следующий раз на такси?...
Здание медицинского центра, в котором уже бывала много раз, в котором проходила первая консультация, в котором вставала на учет и в котором выдали даже специальную книжку для контроля беременности. И сердце отчего-то пропускает удар.
Бояться теперь ты права не имеешь, что за глупость, правда что.
Выезжают на парковку, заполненную машинами.
— О, смотри-смотри — вот там есть свободное место! Нет, не туда, направо же… проехали уже, ладно, — порывисто, осматривается внимательно, чтобы не пропустить очередное, тычет пальцем в окно. — Нет, ну как можно так парковаться, серьезно. У нас в стране кому выдают права?...
Тянется отстегнуть ремень, а он удерживает за запястье \а я только сейчас понимаю — какой стала худенькой снова\, подтянется к ней, отстегивая собственный ремень. Удивление мимолетное, а потом Ге улыбается, улыбается сквозь этот поцелуй и на один миг короткий забывает о том, о чем переживала. Забывает обо всем. Просто. Хо-ро-шо. Ловит его взгляд, улыбается шире. — Тогда я пойду… А остаться нельзя? Нет? Эх.
Выходит из машины, развернется, стукнет по стеклу, привлекая к себе внимание. Покажет сердечко пальцами, воздушный поцелуй пошлет, прежде чем таки пойти к входу. А сердце… трепещет.

+1

17

Поднимается на лифте на этаж выше. В больнице чисто, полы сверкают, потолки высокие, а на этаже с женской консультацией стены выкрашены с розовый и персиковый. Такой теплый этаж, с многочисленными фотографиями, а еще мамочками молодыми и не только, снующие туда сюда. Слышатся ворчания мужей бесконечные: «Как-то неловко».
«Знаешь, я боюсь докторов».
«Знаешь, Джун, а я боюсь того, что мне могут сказать…»
Встанешь перед нужным тебе кабинетом, выдохнешь. Вдохнешь. Выдохнешь. Господи, почему так страшно. Будто маленькая. Проведешь руками по животу, скрытому жакетом. Малыш, мне не хватает уверенности. Я не знаю, что мне скажут за этой дверью. Серьезно.
— Проходите… — послышится голос приятный, а тебе ничего не остается, как протиснуться  в открытую дверь, словно провинившийся студентке.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Anco.gif[/float]Она выглядела ничуть не старше Ге, может быть даже младше. Лицо молодое, красивое и очень изящное, серьезное и спокойное. Отрывается взглядом от компьютера. В прошлый раз был другой врач, кажется, профессор Э, так звали эту суровую крупную женщину в очках \в первый раз даже как-то я стушевалась перед ней\. В основном она была увлечена бумагами, а не Ге, а здесь на тебя внимательно-мягко смотрят, пододвигаясь на кресле ближе. На бейджике на белоснежном халате значится: «Шин Се Ген».
— Присаживайтесь, пожалуйста… — кивнет на стул напротив, складывая руки на коленях. — Я доктор Шин, профессор Э на больничном. Она мой руководитель. 
И как-то плечи расправляются. И как-то спокойнее становится. Немного.
— Дело в том, что за этот месяц много чего произошло, доктор…

— То, что вы пережили… действительно невероятно, госпожа Сон, я имею ввиду то, что вы это… пережили, — делает какие-то записи, качнет головой, проводит по шее длинной ладонью. — Нужно будет сдать те анализы, которые вы сдавали, когда вставали на учет, заново, а еще мне нужно будет провести внутренний осмотр. Это для вашего ребенка совершенно не опасно, но нужно убедиться. И мазок возьмем. И вам и мне так будет спокойнее. А до этого давайте я измерю ваше давление и вес.
Кивнешь неловко, чувствуя, как сердце колотится после всех этих рассказов \пусть я все сократила по максимому\ и как становится неприятно \не люблю я все эти… кресла гинекологические\. Доктор внимательно смотрит за стрелкой, а потом внимательно в глаза взглянет, уголки губ вздернутся.
— Госпожа Сон… - откладывая все в сторону.
— Что? Что, там что-то плохое?
— Вы волнуетесь?
— А вы бы не стали?
— Ну, это всего лишь танометр, а не вон та штука, похожая на кресло пыток, — кивнет в сторону другой двери, где собственно и проводятся непосредственно осмотры гинекологами \джун, мне тоже страшно тут\.
Ге усмехнется слабо и совершенно неожиданно для себя.
— Я рада, что смогла вас заставить улыбнуться, — доктор Шин мягко головой качнет. — А теперь выдохните и вдохните, а потом снова. Чтобы у нас были корректные показатели. Обещаю, не буду вас долго мучить. Не дольше, чем нам будет нужно, хорошо?
У нее очень красивые руки, удивительно ласковые \а говорят только у мужчин-врачей руки ласковые…\, а Ге свои прячет \мои руки… показывать стыдно, если честно, но ты бы со мной поспорил сейчас\. 
     
[float=right]http://funkyimg.com/i/2Anck.gif[/float]Клацает мышкой по экрану, печатает что-то быстро, а Ге поправляет жакет, а Ге не может найти применение своим рукам, своему сердцу, а доктор молчит и молчит невыносимо.
— Не переживайте так, я все вижу, между прочим, — от экране не отрываясь. Ты вздрогнешь, перестанешь ногой по полу стучать.
— Доктор…
— Стресс — самый важный фактор и грозный. Будете нервничать — будет хуже. Не нервничайте, когда… беременны, — тень на красивое лицо набежит и растворится, впрочем, также быстро, лицо снова станет безмятежно-спокойным. — Вдохните. Выдохните. И послушайте меня, — последнее движение пальцев по клавиатуре, в глаза посмотрит.
Зрительный контакт всегда важен. Было бы хуже, если бы отворачивалась – я бы надумала невесть что.
— По внутреннему осмотру все не так страшно, не считая выделений, но вы были в южной стране, это не… удивительно, скажем так. Дождемся результатов анализов и мазка на флору. И можно будет говорить больше. Я бы могла рассказать обо всем в подробностях, но давайте договоримся, что я оставляю сложные термины при себе и буду хвастаться ими перед другими врачами. Возможна инфекция, из-за воды и всего прочего, такое легко подхватить. Варикоза нет, трещин нет, геморроя нет. И все, в общем, выглядит неплохо, учитывая всю ситуацию. Куда больше меня беспокоит то, что прибавка в весе недостаточна. Удивитесь, если скажу, что вам нужно толстеть?
— Не в первый раз это слышу
— Ну, тогда. У вас определенно истощение, но это тоже… неудивительно. Это… не очень хорошо. Женщина за период беременности должна набрать от 9 до 14 кг. У вас заканчивается второй месяц беременности, уже третий на подходе.
— У меня живот не растет это…
—… нормально, у вас первая беременность и маленький срок. Потом сами удивляться будете ведь – как все быстро. Но в весе прибавлять все равно нужно, а вы прибавляете недостаточно.
— Доктор, а если это…
Проглатывает окончания, глаза забегают по кабинету. Произнести это слово – выше ее сил, пожалуй.
— У вас скрининг скоро. Сделаем УЗИ — это основное. У нас очень хороший врач-акушер-гинеколог, который делает его здесь. И, чтобы всем было спокойнее будем еще делать не совсем обычное УЗИ, а допплерометрию. Послушаем сердцебиение вашего ребеночка. Обычно на таких сроках маленьких это не требуется, но… Вам повезет. Сможете сами все услышать, такое не всем удается.
«Повезет».
Ге усмехается, усмехается как-то болезненно, а доктор Шин будто славливает эту иронию неожиданную, качнет головой, распечатает листы, снова взгляд внимательный.
— Не надо говорить «а если…». Оставьте это за предсказателями и политиками.

Ге выйдет из кабинета, попрощается тепло, расправляя плечи, правда все равно сохраняется какая-то грусть, сохраняется ощущение «что-то не так, определенно». Телефон из кармана вытащит, получая от него СМС. Улыбнется, будто тучи рассеялись. Сущий ребенок сейчас, ей богу.
«Крепись!»  
Отправлено.13:27
Осмотрится, посмотрит на молодых мам и просто девушек\женщин, ожидающих, когда их пригласят. И все отчего-то кажутся чуть счастливее, чем она сейчас. Ну, по крайней мере они не ездили невесть куда, не тонули на корабле и не… хоронили собственного мужа.
«Вдохните и выдохните», прозвучит голос настойчивый в голове.
И она почему-то подчиняется, прежде чем спуститься на первый этаж, прежде чем пойти домой.
— Может, не стоило все в одну руку набирать? Давай помогу, подожди… — пытается забрать у него все эти бесконечные бумажки, но все слишком сложно у нее тоже в руках папка. Останавливается резко, едва удерживает себя, чтобы и его не схватить за плечо, вовремя вспоминая, что это будет больно. — То есть как отказался? Сон Джун Ки… — звучит снова угрожающе \почему все постоянно звучит так угрожающе, когда зову тебя полным именем?...\ — А если так надо? Джун! Джун! — но он идет к двери первым, а переубеждать бесполезно. — Упрямый, вот же… — проходя в открытую с таким трудом дверь на улицу, не в силах, впрочем улыбки сдержать.
Малыш…
Хотела бы я знать точно «как», Джун. Но доктор права. Это будет понятно точно только на УЗИ. В котором, теперь, чуть ли не смысл всего существования заключается. И хочешь беспечно сказать свое «да все хорошо, переживать не о чем, вот узи сделает и все». Но пересиливаешь себя. Он же… рассказал, значит и твое «все хорошо» не прокатит.
—  Тоже сказали, что все не так страшно. Нужно дождаться результатов анализов и сделать скрининг на 12-ой недели, когда мы планировали. А еще сказали, что прибавка в весе недостаточная. Вот ты не представляешь, какие у гинекологов осмотры неприятные. Хотя доктор… очень хорошая, правда. Нужно будет к УЗИ подготовиться, я думаю… Так что, нам нужно заходить в аптеку? И во сколько у тебя завтра процедура? Мне же нужно тебя поддержать. И не дать сбежать.

Ге смотрит усмехаясь на это лицо, изображающее вселенскую печаль и муки масштаба галактики, пока она внимательно читает его многочисленные назначения, список лекарств и в конце концов то — как их необходимо п и т ь. «Раз уж решил, что будешь дома, значит придется за тобой следить, что я могу поделать?».
— А как я смотрю? Как на капризного ребенка?... — протянет, в глазах всполохи лукавые пробегают. —… или как на любимого мужчину? Мне кажется я вполне нормально смотрю, Джун… — заканчивая с чтением рекомендаций, складывая листы в папку. — Будет тебе, мой несчастный Джун, что за трагичная судьба… — все еще подшучивая, а рука ласково погладит по голове, в волосах запутается ненадолго, опустится на руку, сожмет запястье легонько с видом «все хорошо».
Мне все еще немного больно от того, что так больно тебе, Джун. И поэтому — заботиться о тебе вот так это то немногое, что я могу предложить. Остальное за врачами, пожалуй.
— Ты дуешься, что ли? Потерпи, это всего лишь два часа, Джун. Представь, говорят рожают до двенадцати часов! «Очень неуместное сравнение, но что поделать».  — И… — прерывается другим голосом, заставляющим его подрываться с места, а ее нахмуриться.
Я преподаватель, который не любит, когда его прерывают так бессовестно.
Я твоя лучшая подруга, которая всегда тебя защищала, даже от собственных парней.
Я твоя жена и мне откровенно все равно на звания и иерархию. Здесь больница, а не твоя авиабаза, так что…
Ге разворачивается медленно, бросает предупредительный взгляд  на Джуна: «Не останавливай. Просто. Молчи». 
— Хотела бы сказать: «Какая приятная встреча», но вы тоже особенно не здоровались так что, опустим. Никуда он не пойдет. У нас режим абсолютной монархии в стране уже не действителен еще с… 1910, — очень вовремя упоминать здесь историю. — А значит у нас все свободные граждане здесь. Не трудоспособные, как вы можете заметить. Если у вас все в порядке со зрением.
— Поднимайтесь.
— Если поднимешься, домой поедешь один. Только попробуй, Сон. Джун. Ки. Лежи. У тебя еще как минимум полтора часа капельницы, — снова переводит взгляд на полковника.— Не уверена, что так вести себя — это законно. Может быть, это и ваши подчиненные, но это не дает права на злоупотребление служебным положением.
Раздраженно смахнет волосы со лба, из-за спины доктор покажется, а Ге кивнет в благодарность. Поддержка нужна в таких ситуациях. Впрочем, сейчас она была уверена в своей правоте и отступать, увы, не собиралась. Бесстрастно глянет на удаляющуюся раздраженно спину. Плюхнется на стул.
— Я говорила, что он мне не нравится? Вранье. Я его терпеть не могу, Джун. А тебя, вот, люблю. Считай меня своим Санчо-Пансо на это время.
Понятия не имею, не станет ли он после этого придираться к тебе. Если станет и я об этом узнаю… не думаю, что он захочет увидеться со мной слово. Но у беременных очень хрупкая нервная система.
— Так о чем мы говорили?...

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Ancj.gif[/float]Ей дома хо-ро-шо и даже не скучно, да и он скучать не дает, на время своего больничного превращаясь в маленького ребенка, в того самого мальчика, с которым познакомилась в Нью-Йорке. А она просто принимает это как должное, не отталкивая, когда он забавно тыкается в плечо, в какой-то момент времени напоминая котенка или щенка, отчаянно требующего внимания.
Пытается разогреть суп на плите, а он обхватывает сзади, опирается подбородком на плечо, она силится возмутиться, потому что так неудобно безумно и еще немного и выронит поварёшку. Но как только Ге оборачивается, вытирая руки о кухонное полотенце, встречается взглядом с его глазами и губы сами собой улыбаются, слова возмущения застревают в горле, вместо этого следует совершенно другое:
— Ну, давай я тебя обниму, иди ко мне, давай, — раскрывает объятия и обнимает, обнимает бесконечно крепко, сильно, покачиваясь из стороны в сторону.
А суп начнет перекипать через какое-то время, но… безразлично, только с плиты потом придется вытирать. А ты все обнимаешь, поглаживаешь по затылку, вдыхая родной аромат и тебе хо-ро-шо.
Посмотришь на часы.
— Тебе капельницу пора ставить. Я разберусь с супом и мы продолжим.
И так каждый раз. Она всегда чувствует его взгляд на себе, пока вертится на кухне, или читает книгу, думая, что он спит — куда там. Она общается со студентами по скайпу, а он сидит рядом на диване и слушает внимательно, а Ге в какой-то момент тянет его к себе, чтобы в экран попал и группа затихает на какое-то время, до этого жаждущая услышать подробности «приключений» своего любимого профессора.
— Давай, поздоровайся с ними они напуганы не меньше тебя, — усмехаясь и кивая на студентов. — Он спас вашего профессора ребятки. А еще он знает о нашей экспедиции лучше, чем кто либо еще. Как и курс археологии краткий. Как вам новый преподаватель?
— Отстой, — авторитетное заявление с задних рядов.
— У Сок, ты ведь так и не сдал отчет, да? — хмурится.
Все начинают подсмеиваться.
— Вы скоро поправитесь?
— А может вас навестить? Мы принесем что-нибудь. Женьшеневые настойки…
— Вы привезли фотографии?
— Ты глупая или да? Они чуть не погибли — какие фотографии после войны? \про корабль я не говорила\. 
Ге ищет глазами старосту. Рю Чжин где-то в тени, взгляд хмурый \пусть качество камеры так себе, но я чувствую\.
— Рю Чжин, я была не права. Иногда… «это того стоит».
— Поправляйтесь скорее, профессор, — мрачное лицо неожиданно освещается улыбкой.
По группе удивленные восклицания понесутся, никто особенно не понял о чем речь. Достаточно, чтобы он и я понимали.

— Так, глюконат кальция, мазь еще, да. И вот эти две капсулы, которые нужно выпить сейчас… — для себя, нежели для него, чтобы не запутаться в тех таблетках, которые ему выпить нужно. — Может тебе растолочь вот эту таблетку, а из капсул можно гранулы в ложку с водой. Ты же не любишь их глотать, ну, — всматривается в несчастное лицо, когда он в очередной раз заявляет, что «только из твоих рук», а она только соглашается, хотя в последнее время ему явно лучше, но она все еще поддается. — Если будет больно прости, но я постараюсь сделать все… — не ухо прошепчет, усмехнется, — нежно.
У тебя спина все еще болит, обезболивающая мазь, вбирающая в себя отвратительную синеву твоей спины, мой поцелуй на плече оставленный — все, что я могу. А еще постоянно спрашивать: «Не больно?», дергаясь испуганно, если ойкаешь, но мужественно продолжая. Он иногда вертится, словно малый ребенок, хнычет, до нельзя… забавный. До нельзя… родной.
Спасибо, что выжил, Джун.
Спасибо, что спас меня, Джун.
Спасибо… за то что ты есть, Джун.
Пока капельница размеренно капает, а он удобно укладывается у нее на коленях, она включает мультик \Король Лев, кажется\, поглаживает успокаивающе по голове снова, только в самом конце нагибаясь к лицу самому. Поцелуй в лоб с шепотом: «Заслужил». На самом деле ты большего заслуживаешь, просто поверь мне. Просто за то, что не оказался моим сном, просто за то, что я ошибалась и ты… не брал билет в один конец до рая. Я люблю тебя, Джун.
— Как думаешь, они поцелуются в этой серии? — чистит мандарин, протягивает ему, не отрывая взгляд от экрана. Чувствует его взгляд. Глаза закатит, превращаясь в ту самую подругу. Они часто так смотрели что-то. Она устраивалась на полу, около дивана, они сидел где-то за спиной, облокотившись о подушку. Ничего не изменилось кроме… колец на пальцах. Так приятно просто сидеть и обсуждать серии дорам, а не то, как выбираться с тонущего корабля. Так приятно кормить тебя с рук этими мандаринами, подшучивая. Так приятно вести себя н о р м а л ь н о. Даже цвет лица за это время стал… здоровее. — Поспорим, что да? Мм? Что мне будет, если я выиграю? Я тебе точно говорю будет поцелуй. А главный герой очень симпатичный, кстати… В моем вкусе.

Прежде чем выйти на улицу, она таки успевает возмутиться его попытками одеться, прекращая весь этот цирк достаточно властно, начиная командовать, вырывая из рук свитер.
— Рубашку надень. А поверх джемпер. Он тоже на пуговицах. И это легче будет продеть. Вашу руку.
Встанет перед ним, пуговицы застегнет довольная безмерно, пальцами кожи на груди касаясь. Или ты поэтому не хотел… чтобы я тебе помогала?
У него шарф, но шапки нет,  а она в берете фетровом, но без перчаток.
Она старается не думать, не думать, когда гуляют по улицы, когда берет его под руку, разглядывает витрины магазинов и улыбается счастливо, дышит полной грудью. Знаешь… о чем я хочу не думать. О том, что УЗИ совсем скоро. Нервничать нельзя, а нам в последнее время так хорошо до безумия, что портить это… не в моих силах.
— Джун… — не успевает остановить, когда останавливаются перед магазином новым для новорожденных.
Джун, а если…
А если…
«Не надо говорить «а если…». Оставьте это за предсказателями и политиками».
Прозвучит в голове этот голос с этой интонацией. Удивительное чувство, все же, от этого врача, Джун.
Хорошо. Давай закроем глаза еще раз. Еще раз. Представим, что «все хорошо», Малыш. И что ты растешь, там внутри несмотря ни на что. Несмотря на всю глупость, которую натворила твоя мама.
А здесь… так легко потеряться на самом деле. Все такое крошечное, все такое миниатюрное, будто в большой кукольный домик попал. Дети действительно такими… маленькими рождаются? Какая прелесть, все же. Она ловит его взгляд, ловит его счастье, улыбнется нежно, наблюдая за этим.
Ты такой… счастливый сейчас. А как я буду в глаза тебе смотреть, как я в зеркало буду смотреть… Я неисправима.
Но ей нравится наблюдать за ним, следуя параллельно его курсу по магазину между полок с прелестными детскими вещами, погремушками, сосками, бутылочками, пенетками и одеждой.
— Маленькие такие, да. Но вдруг будет мальчик. Хорошо, давай купим, почему нет? — улыбаясь, видя, что он расстаться с розовыми ботиночками не может никак. Сама тянет сначала к одежде, пробегаясь взглядом, примеривая к себе то одну кофточку, то другую.
Смотри, на этой написано: «Папина принцесса». А вот на этой: «Я милашка и знаю это». Какая прелесть… Почему нас тянет на девчачьи вещи… Ой, нет, смотри тут есть смокинг. Только крохотный. Что будем делать, если я хочу все купить? — поддаваясь его настроению, поддаваясь полностью в невозможности остановиться. — «Все, что тебе нужно — это я». Ну что за прелесть… Я повторяюсь, кажется.
Пальцы поддевают несколько шапочек, но в итоге не может расстаться только с одной — с ушками, маленьким рогом. — Ты купил это, а я хочу вот это. Шапочка-единорога. У меня сердце трепещет. Ой, тут еще пинеточки есть, смотри какие нежные и тоже подходят…
«Нам ведь нужны были положительные эмоции».
Ге рассматривает детские кроватки, заявляет, что нужно автомобильное кресло для ребенка иначе оштрафуют еще, а из больницы после родов нужно будет как-то добираться.
— А коляску я хочу голубую.
И в этой атмосфере она забывает о том, чего боится.
Она прячет руку у него в кармане, а потом пальцы с его переплетает, глотает вечерний воздух родного города, в котором так… спокойно. Фонари начинают зажигаться потихоньку, послышится шуршание шин автомобиля. Ей нравится гулять просто так, по улицам шумным и не очень, держась за руки, наблюдая как солнце от колец отсвечивает. У вас обоих в руках по пакетику миниатюрному с не менее миниатюрными вещицами и все, исключительно для д е в о ч к и. Мы просто… чувствовали.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2Ancp.gif[/float]Кашлянет на это его прямолинейное «сделаем девочку». Останавливается. В глаза всматривается.
— Нам придется очень постараться, если хотим двоих детей… сделать. Но я всегда хотела мальчика, который был бы похож на тебя. И девочку, с которой буду в куклы играть и наряжать, а еще которая будет меня понимать. Я подумаю… — еще ближе придвинется. — над этим…— еще ближе и расстояния нет. Еще одно прикосновение к губам легкое безмерно, просто душа п о е т. —… на досуге. Но нам понадобится квартира побольше, когда… сделаем, ты в курсе?

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Ancm.gif[/float]Она стоит на кухне, внимательно наблюдая за тем, как он таблетки пьет с а м, как мрачнеет замечает.
Мы дошли до того момента, когда пора поговорить об этом? Что же… хорошо. Ге облокачивается о столешницу, все еще наблюдая за его движениями усталыми, но решительными, а в голосе чувствует знакомые нотки, отголосками тянется: «Выведи ее отсюда», «Ты сядешь в лодку, Ге!». Капитан Сон Джун Ки. И ее муж. Как категорично, но вот только…
— Но это же моя работа и все такое. Ты же не будешь службу бросать только потому что она опасная, а эта поездка всего лишь исключение из правил, знаешь ли.
Я так доказываю свою точку зрения, а в душе…
— То есть это ты решил, что это все. А я, может быть, так не считаю. Да, я обещала, что больше не оставлю, но тогда что не скажешь, да и ты хорош…
Нет, я говорила серьезно. Мне просто… хочется…
— Разговор не окон…
А я знала, наверное, что ты так сделаешь. Я также знаю, что ты не передумаешь. Я также знаю, что мне безумно… нравится. Ты только не отпускай меня сейчас.
Дыхание в дыхание, руки, которые до этого старались беречь все такие обнимают полноценно, а она к столешнице прижимается. Губы приоткрываются, затылком в шкафчик упирается, а сердце трепещет. Сердце к сердцу. Неожиданная податливая, будто пластилиновая. Тянется. Губами, руками, всем телом т я н е т с я. Без шансов вырваться. 
Мне тоже всегда твоих рук недостает.
Стука твоего сердца не достает.
Голоса твоего не достает.
Мы дома, на своей кухне, целуемся тут как сумасшедшие, как будто снова на медовом месяце в Швейцарии где-то.
Выдыхает только тогда, когда поцелуй разрывается, а его пальцы все еще у тебя на подбородке.
—  Опять запрещенные приемы используешь. Даже в супермаркет с тобой? Даже в университет? Даже… к звездам, с тобой? А, ну да. К звездам только с тобой, — и поцелует снова плечи опускаются, выдох неровный, вдох рваный, грудная клетка опадает тяжело, а руки за шею заведет, прижимаясь еще ближе. Останавливаться тоже надо успеть, а с тобой это делать раз в десять сложнее. — Обычное такие поцелуи у нас с продолжением, нет?... — проведет большим пальцем по его губам, в глаза всмотрится. — Но у тебя спина болит, так что… не в этот раз. Омо, что это? Я вижу разочарование в твоих глазах? — усмехаясь, щелкая по носу пальцами. Серьезнеет. — Джун… я не беру своих слов назад. Я действительно собираюсь стать преподавателем в Пусанском национальном. Я больше не собираюсь быть археологом практикующим. Я свое… отбегала. И вот этим всем, — она руками обведет комнату, квартиру, снова на его глазах остановится. — ради пары древних вазочек я рисковать не готова. Так что. Я и не собираюсь с тобой спорить, милый.

***
Руки непослушные не могут застегнуть замок на куртке, а он помогает. В голове неожиданно пусто, мыслей нет, сердце гулко в груди стучит. А ведь с анализами все хорошо, удивительно хорошо, не считая повышенного гемоглобина через чур. Да и свечи помогают, которые выписали. Все вроде бы действительно неплохо, но все равно… страшно. Посмотрится в зеркало, посмотрит на него, улыбнется слабо, но скрывать не выходит, не выходит совершенно. Она боялась этой даты, боялась, что наступит таки. И перед самым выходом из квартиры развернется вдруг, обнимет крепко и… молча. Сказать нечего. Остается продолжать храбриться перед вердиктом, перед… приговором в определенной степени.
Три месяца. Нашему чуду ровно три месяца.
И… я надеюсь когда-нибудь ему исполнится 18 лет. Я надеюсь, что защитить до конца у меня его получилось.
Около кабинета УЗИ затормозит снова, удержит его за руку, развернется, в глаза всматриваясь.
— Джун, если… — снова это чертово «если». — … если сегодня выяснится что-нибудь плохое, то… оставайся со мной как бы я себя не вела. А лучше скажи мне, что я справлюсь сейчас.
Утвердительно кивает и заходят в кабинет полутемный. Врач, тот самый «хороший диагност», развернется к ней, кивнет.
— У вас три месяца, да? В первый раз значит? Прелестно-прелестно, — повторяет это слово, кивает на кушетку. — Обычно на таком сроке этого не делают… Се Ген перестраховщица, — себе под нос, но Ге все равно успевает услышать, качнуть головой неопределенно.
— Ну, сейчас, поздороваетесь со своим малышом. Встретитесь лично, так сказать. Это же в первый раз, когда вы его увидите, да? Волнительно, правда?
Ге кивнет неловко, сердце удар пропустит за ударом. Она не собиралась плакать. Не собиралась переживать. Но глупое сердце теперь снова забывает как это… стучать правильно. Взглядом его найдет, а улыбнуться сил нет. Наверное, Джун, мы были первой парой, которая вела себя вот так… странно в кабинете УЗИ.
— Так… —  разобравшись с датчиком, женщина, полноватая слегка, развернется к экрану, а все, что видит она отображается на экране прямо напротив Ге, нужно только голову повернуть. — все запишется, если  что. Ну-ка… — несколько движений, а Ге не смотрит, А Ге не может. И это тоже… странно, наверное. — А вот и мы, поздоровайтесь теперь.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2Ancq.gif[/float]Голову медленно-медленно, нерешительно поворачивая в сторону экрана этого большого, на котором пятном, а потом все яснее и яснее отображается для нее… наш Малыш. Наше чудо. Оказалось еще чудеснее, чем представляла она себе. Смотрит и пропадает. Смотрит и не верит \я не могу не радоваться, я не могу не хотеть разрыдаться здесь и сейчас просто потому что наконец, тебя в и ж у, малыш\.
— Наши размеры на данный момент…  7 сантиметров. Это примерно размер с небольшой лайм. А весит ваш маленький лайм около 15 грамм на данный момент. Но дальше будет только больше. Станет арбузиком.
Эта женщина, до нельзя забавна, а Ге губы поджимает и как загипнотизированная на экран смотрит.
Ну, привет, Малыш. Малыш, теперь, когда тебя увидели  скажи мне… что твое сердечко бьется. Оно должно бьется, потому что теперь, увидев тебя как я смогу… жить без тебя, скажи мне? Я так рада тебя… увидеть.
— Смотрите, вот это у нас пальчики, тут ноготки уже можно разглядеть, они уже у него есть. И органы многие работать начали уже в идеале. Всегда считала это чудом, разве не чудо?
Да, чудо. Наше чудо. Джун, скажи мне… а у тебя тоже сердце замирает, как у меня сейчас? Это же… невероятно просто. И головка совсем как у человека, пальчики, ножки. Можно даже понять, где глазки, а где носик. Спит… или чувствует?
— Удивительно спокойный малыш. Они подвижные даже в таком возрасте… Что касается патологий ничего такого не наблюдаю… Ну, будем теперь слушать сердечко. Се Ген замирания боится или чего не понимаю причину… При этом исследовании, если вам не сказали, подсчитывается частота  сокращений сердца вашего малыша, и определяется, достаточно ли крови поступает  в головной мозг и другие органы вашего лайма, — проясняет для них, поправит очки на переносицы.
Бровь дернется, а взгляд все еще к экрану прикован. Она даже в его сторону голову повернуть не может, не может взгляд поймать, ничего не может. Дыхание задерживает, а врач замечает, смотрит удивленно слегка.
— Это не больно будет. И не долго. Просто датчик переключу.
Нет, будет очень больно, если мне скажут, что сердце не бьется. Что мне тогда со своим сердцем делать?
Врач хмурится. Ге не дышит. Тишина воцаряется, изображение на экране замирает, а наш Малыш ведь действительно не… двигается. Ненавижу себя, все же, если это все из-за меня, а потом мне скажут, что «придется избавляться от ребенка, нам очень жаль», а это ведь п е р в е н е ц. Это наше с тобой первое чудо, это то, что тебе удалось подарить мне. И как мне жить без этого, если я разговаривать с ним привыкла уже? Если я привыкла говорить м ы?
Замирание, прерывание. «Нам очень жаль».
Вот сейчас скажут…
Почему молчите?
Почему?
Не бьется?
И как мне жить?
Трястись начинаешь мелко, а врач все молчит.
— Доктор… там что-то…
— Хотите послушать? Что вы прямо…
Рука дрогнет под наушником. А потом… а потом она разрыдается. Слезы сами из глаз польются, молчаливо, скатываясь за воротник кофты, скатываясь по щекам. Давно не плакала, а здесь.
Тук. Тук. Тук.
Быстро, порывисто, но стучит ведь. У него… бьется сердце. У нашего Малыша бьется с е р д ц е. Он смог. И разве это не чудо? И разве ради этого мерного стука сердцебиения не стоило… бороться все это время? А остановиться и не плакать не возможно, просто когда слышишь это быстрое Тук. Тук. Тук. Сердце бьется. А наше чудо. Живо. И это тоже… чудо.
— Джун… оно бьется, оно бьется. Бьется… — захлебываясь слезами.
Можно ли счастьем захлебнуться?
Господи, спасибо. Спасибо за эту… жизнь.
Я не сразу поняла, что плачем мы… о б а. 
Врач смотрит удивленно-непонимающе, а они плачут. А они ж и в ы.
— Вы… ой, вы посмотрите, мы очнулись. Наверное, отдыхал. Вот, глядите — кувыркается ваш лаймик. Смотрите-смотрите, редкое зрелище. Вам очень повезло.
Глаза заплаканные снова развернутся к экрану, на котором неожиданно, будто отвечая на все эти слезы возмущенно дернется наша рыбка, которая уже на рыбку не похожа. Дернется крохотная ручка, кажется…
—… пальчик сосет. Они уже могут в таком возрасте. Вам чертовски повезло. Такое увидеть не каждому удается, малыши УЗИ не любят, жмурятся, замирают. Не нравится им. А вашему, наверное, ваши слезы не нравятся. Вон как активизировался.
Ге ухватится за его руку, Ге всмотрится в экран.

Они могут жить. Они живы. Втроем.
Сердечко… бьется.
И это… Любовь.

— Давай назовем нашу девочку… Саран.
     

P.S. Присылаю вам фотографии на почту, пришлось повозиться, чтобы узнать ваши контакты. А еще прилагаю снимок, он очень просил. Приезжайте на Гавайи к нам. Все втроем. Нашла его в Бразилии. Передавал вам привет и… «Никогда назад».
Елена и Нейтан Дрейк.

+1

18

– А! Как ты могла? Я думал, у нас любовь! – и дня без снежков не прошло в Швейцарии, днём или ночью, вы играли по какому-то обязательству. А у тебя л ю б о в ь. Играть весело, подыгрывать, уступать, делаться неповоротливым медвежонком — весело же. Лепить тяжёлый снежок из мокрого снега и вовсе не рассчитывая полёта, кидать в её сторону. Едва долетит, а если долетит — мимо. Играть весело. Надувает губы наигранно-обиженно, опускает руки хмурясь. Только она поймёт его закоренелую привычку, только она знает кажется, как улыбаться умеет. А он бесконечно благодарен ей, потому что весь мир может отвернуться, весь мир может отказываться понимать, только не она, вечно любимая Гё. Поэтому он поддаётся, поэтому он принимает удары на себя, щурясь, когда снег рассыпается на миллионы сверкающих частичек. Ему хочется слышать только её смех, ему хочется видеть только её улыбку победоносную и прекрасную. Только в определённый момент захочется догнать, захочется заключить в объятьях, просто потому что х о ч е т с я. Как много хочется у тебя, Джун. И если она упадёт — только на его руку. Если она упадёт — только в его надёжных объятьях. Валятся на снег, чуть хрустнувший под тяжестью тел. Ты пропадаешь. Ты исчезаешь, таешь снежинкой в этом согревающем взгляде с лукавыми всполохами. Завороженный, зачарованный не замечаешь, тонешь в дневных звёздах. Растворяется в мягком сиянии, падает в любовь снова и снова, снова по новой, снова всё заново. Падать никогда не надоест. Падать будет в е ч н о. Зима сегодня подыгрывает, ветер сопит где-то, а здесь удивительно тихо, здесь только едва слышный шум прибоя и лёгкое волнение пенного моря. Зима подыгрывает со всех сторон. Момент рассыпается на серебристые, блестящие, холодные снежинки по разогретому лицу, замершему в томном ожидании. Снежинка понесёт радость в сердце, снежинка закружится рядом, закружит тебя, заставляя перевалиться на спину. Смех вырвется, развеиваясь в стылом, влажном воздухе. Забавно-растрёпанный, утихает, поднимается, стряхивая прилипший снег. Сверкает недовольным взглядом в её сторону, хмурится как н а д о.
– Правда? Я соглашался? Ты же знаешь, я умею быстро бегать, лучше стой на месте . . . стой на месте или! Я поймаю тебя прямо сейчас!
Он времени уже не теряет, секунды хватая за хвост, срываясь и сокращая расстояния слишком быстро, сразу же губами тянется к её тёплым, сразу же подбегая, целует крепко. Обхватывает талию, чуть приподнимая. Покачивается. Подталкивает куда-то, а повсюду море белого, сверкающего снега. Упасть не страшно, но он не даст, он держит уверенно. Он целует смело, победоносно, со всей решительностью. Ж а д н о. Сахарно-прохладный, постепенно теплеющий, сахарно-малиновый поцелуй, уносящий в снежные, пушистые облака. Он целует слабо-настойчиво, чуть отрываясь пропускает улыбку и снова затягивает, снова уносит. Безумно любит ц е л о в а т ь. Безумно любит из осторожной нежности в обжигающую пылкость выплывать, согревая кажется, самого себя когда морозец ущипнёт за щёки. Безумно любить, когда она немое разрешение даёт, всем своим существом чувствует, вновь растягивая уголки губ, вновь совершая рывок в поцелуе. Это б е с к о н е ч н о, если не остановить, если кто-то первым не остановится. Дышать тяжело. Приятно. Пропадая в глазах, в особенно выражении, в словах, опускает веки ловя это лёгкое, теплое прикосновение.
Твоё, Гё, только твоё и я так хочу. Только тебе улыбаться.
Сквозь едва уловимую, нежную улыбку, опуская немного веки, сам тянется к ней, всё ещё руки держа на талии и подталкивая к себе поближе. Широко раскрывает глаза, недоумение возникает, секунда и осознание. Рассыпается смехом почему-то, отстраняется выпрямляя спину, качая головой. 
– Кто ещё из нас неисправимый? Значит у нас нет сливочного масла, госпожа Сон. Нехорошо. Давайте исправим это, – подставляет руку, поведёт в сторону протоптанной дорожки, где переплетаются и путаются тысячи шагов, где снег ровный, утоптанный. Пропускает смешок всё ещё, отводя взгляд к сереющему неспешно, горизонту. 
– Нет, разве можно было нарушить такой момент? Я может быть, ещё хочу. Почему ты вспомнила о печенье так не вовремя? Неисправимая Сон Хегё. Ладно, давай просто купим это масло, испортившее мне всю романтику. Честное слово.

Знаешь, Гё, мне безумно нравится, когда ты рядом со мной на кухне. Особая, вечерняя романтика, невероятно уютная. Мне нравится, когда руку мою берёшь, чтобы время посмотреть, и ради этого, пожалуй, точно стоит всегда надевать часы. Мне нравится ловить мягкий блеск в твоих глазах, твой восторг, трогающий до глубины души. Мне нравится твоё старание умилительно-забавное, ничего не испортить и, хотя бы чем-то помочь. Однако, ты должна знать, что одним лишь присутствием уже помогаешь. Тебя здесь достаточно чтобы ощутить себя самым счастливым человеком на планете. Поверь.
Он очень сосредоточен и серьёзен, перемешивая ингредиенты в большой, круглой миске. Весьма серьёзен, поднимая сито и постукивая, наблюдая как мука просеивается, оседает точно снег за окном. Белая-белая, пушистая и лёгкая. Дышать над ней опасно, разлетится метелью повсюду. Он любит готовить для неё, любит готовить перед ней, принимая выражение серьёзного эксперта, настоящего повара [только кителя и колпака не хватает, правда], любит давать попробовать на кончике ложки или пальца. Прикусывая кончик языка, пристально-выжидающе смотрит, следит за эмоциями на лице, за реакцией. Всегда интересно отгадать, узнать раньше, чем скажет сама. Пока распробует, Джун тянет руку, касаясь пальцами щеки. Озорник. Невесомо-нежно большим пальцем проводит, кстати говоря с выражением серьёзно-спокойным. Белоснежные следы останутся, кричащие о мелком хулиганстве одного повара. Мимолётно и довольно улыбается, а потом встречается с её взглядом, сам смотрит чуть вопросительно, удивлённо.
– Странно, я очень хорошо чувствую, если добавить ещё, будет слишком горько, – посмотрит на пачку корицы исподлобья.  – Думаешь, это нормально? Как скажешь, – ты уж точно не разбираешься в этом, у тебя никаких мыслей подозрительных. Печенье из духовки пора вынимать — пахнет восхитительно. Самое время. Сладко-пряный аромат заполняет всю кухню, Джун как никогда довольно улыбается, осторожно поднимая противень на столешницу. Откладывает прихватки, склоняясь над печеньем чуть потрескавшимся, но так н а д о. Превосходно. Глазурь готова, а он посмотрит на неё со всем доверием, со всем смирением, чуть наклонится даже, делая какой-то забавный реверанс и отходя в сторону. 
– Ваша очередь. Никто так мастерски не сделает это, как вы, госпожа Сон. Только будь аккуратнее, противень горячий, – шмыгнет носом, встав за её спиной и руки протягивая, опуская ладони на живот. Старается не мешать, удерживать определённое расстояние. Кивает медленно, когда заканчивает, когда шоколадные узоры красиво касаются печенья, красиво застывают, схваченные тёплым, пропитанным мёдом и корицей, воздухом. 
– Ты . . . – обрывается что-то, замирает в лёгком недоумении, а Гё сама, первая тянется и тут без вариантов, без шансов, невозможно не . . .
Невозможно не раствориться в пьянящем поцелуе с привкусом коньяка. Невозможно не прижать её к себе крепко и не прижаться губами к губам сильно. Невозможно сдержать порыв нежно-страстный, желание целовать бесконечно и на каждом шагу. Невозможно не растаять в вспыхивающих чувствах и вкусах, которые озорно играют на губах, но кончике языка. Вкус поцелуя непередаваемый, восхитительный, до покалывания по всему телу п р и я т н ы й. Корица, мёд и шоколад на её мягких губах, на его. Требовательных и обхватывающих в поцелуе, кружащем голову бесповоротно. Сладкое невозможно не любить, когда любишь тебя, потому что твои губы невозможно сладкие. Заводит. Ещё захочется. Вдох жадный, вдох всё той же пряности и сладости, всё того же шоколада, лёгкие наполняются — можно снова целовать. Можно не беспокоится о запасе в о з д у х а. Можно задыхаться в поцелуе. Поцелуй где-то на кухне, где-то в тепле и уюте, пока за окном валит клоками снег. Поцелуй в каком-то вдохновении, уносит далеко и окончательно. И отрываться так трудно, сколько усилий потребовалось. Руки соскальзывают с талии, опускаются, а взгляд вдруг расстроенный. Подходит к печенью, рассматривая шоколадные виражи, иногда посматривая на Гё, слушая разговор со студентом. Отламывает кусочек, печенье крошится, сыплется в пальцах. Остынет пусть. Как и губы твои разогревшиеся до максимальной температуры. 
– Ненавижу понедельники. Не хочу им проигрывать, – серьёзно вполне, тушит озорство, игривость, шутливость, всё исчезает, потухает. Тянет на себя за руку, снова затягивая в поцелуй, снова обвивая стройную талию, ладонь умещая на щеке. Невозможно сказать точно, сколько они простояли на кухне, целуясь. Долго, наверное. Долго, потому что Джун не проигрывает понедельникам. Телефон её отключает. Всё ещё воскресенье. А поцелуй оказался вкуснее печенья. Но и печеньем делиться ни с кем не будем. Отличный вкус.

Трое суток в полётах, было явно не до сна. Полтора часа в казармах, он сам пропустил благополучно тот момент, когда присел чтобы развязать шнурки и каким-то образом, вбок наклонившись, свалился мгновенно засыпая. Вымученный до крайности. Пусть ещё и не знающий, что такое настоящая крайность. Эти трое суток покажутся прекрасными цветами. О цветах! Совершенно случайно раскрыв глаза, хватается за мысль о том, что сегодня юбилей. А ведь, это важно, очень важно. Для них важны эти даты. Когда впервые оторвался от земли, когда впервые совершила какое-то, пусть небольшое, открытие. Их мечты. Её мечта. Важно. Подрывается, забыв обо всём. Принять душ бы, переодеться, обувь сменить. А вместо этого пролетает молниеносно мимо таки же, вымученных товарищей. Тот магазин должен ещё работать. Смотрит на время. Меньше надо было спать. Машина слишком долго, кажется, разогревается прежде чем тронуться с места. На другом конце города магазин и студия дизайна и флористики, работающая уже несколько лет, вселяющая твёрдую уверенность в том, что только у них можно достать живые цветы в любое время года. Шины скрипят по дороге, чуть заснеженной и схваченной морозцем. 21:00. Закрыто. Дёргает за ручку, дверь на удивление открывается, пропуская внутрь. Тепло. Цветочный аромат кружит голову. Рядом букеты лилий, ветки орхидей, целые охапки тёмно-алых роз. 
– Закрыто, молодой человек, – вежливо сообщит девушка в чёрном, строгом костюме. 
– Мне очень нужно, поверьте, очень. Букет из белых, чайных роз, – не слыша будто, взглядом умоляя. Отказать, наверное, было выше сил двух продавцов-консультантов. Перед ними совершенно неожиданно возник этот солдат растрёпанный, шмыгающий носом, усталостью пропитанный. А снаружи холодно. Метель вихрится, ветер зловеще воет. Они же, не могли отказать. А я не мог забыть. Это очень важно.

Заходит в квартиру, забывая, что обещал завтра вернуться. Тянет шнурки, те сами, примороженные отпадают. Вылазит из тяжёлых, военных ботинок, перебирает ногами едва по тёплым полам. И слова пропуская мимо, протягивает сразу же пышный букет. Аромат сладко-свежий развеивается по квартире. Пахнет морозцем и белыми розами. 
– Мы вернулись на день раньше. Там ужасная метель, поэтому домой я возвращался часа два, в объезд, – голос тянется уже лениво, тело расслабляется, ощущая возвращение в тёплый, уютный дом. Опускает голову, почти что наваливается на неё, стараясь держаться, не падать совсем. Тяжёлый ведь.
– Как я мог забыть, – тон опускается ещё ниже, глохнет, носом в плечо утыкается, а потом всем лицом прячется, прислушиваясь к желанию вот так заснуть, только рядом с ней. 
– Что? – отрывается, поднимая голову, сам принюхивается, смотрит на неё удивлённо-вопросительно.  – Хо . . . хорошо, сейчас схожу, - отходит, теперь уже косится подозрительно. Нет, всё же в этом он ничего не понимает, даже самое элементарное.  – Сомневаюсь, что так пахнет парфюм, это масло и горючее, – поднимая руку кривится, когда запах ударяет, запах вроде бы привычный, с которым постоянно ходишь и работаешь. 
– Я не для того так тяжело работаю, чтобы ты таким занималась, вот же, – недовольно, собираясь уже развернуться, но не успеет. Мгновенно расплывается в довольной улыбке, таит снежинкой, плывёт, а лицо разглаживается. Словит лёгкий, нежный поцелуй.   
– Как хорошо . . . дома, – довольно замурчит, опуская веки. Дома о ч е н ь хорошо.

А сил едва хватит чтобы вымыться, чтобы ничем не пахнуть, правда все гели для душа и шампуни с сильными ароматами. Принюхивается к каждому, морщится, выстраивает в ряд и хмурится, словно решает очень серьёзную, сложную задачу. Что выбрать. Что пахнет меньше и незаметнее. Гель какой-то с запахом зимы, когда-то Чихуном подаренный. Шампунь с мятой и травами. Пахнет всё равно. Отмахивается в коне концов. После душа, натягивая футболку, всё ещё пытается ароматы уловить, но видимо, слишком привык чтобы почувствовать. Надо было просто обычным мылом помыться. И то пахнет, серьёзно. 

– Я думаю, ты слишком чувствительна к запахам в последнее время . . . мне не даёт эта мысль заснуть, – а веки норовят опуститься и сомкнуться, сонливость постепенно кутает. Вздрагивает, качает головой, которую рукой подбирает, но вскоре не выдерживает, падает на мягкую постель, кажется до утра. 
– Что с тобой случилось? – пропуская мимо все её слова, думая лишь об одном, о запахах, снова проваливается, а потом хлопает ладонями по щекам. С ней хочет заснуть определённо, заметно, взгляд об этом красноречиво сообщает. 
– Напишу. Мне только дай свободу, и я напишу, честно. Я же разбираюсь в этом немного. Нет, мне так хорошо, – голос совсем сонный, приглушённый, а слова тянутся резиной. Довольно улыбается, чувствуя её мерное, тёплое дыхание, которое защекочет приятно. 
– Я люблю тебя . . .
А я всегда буду хотеть забрать тебя на край света, я всегда буду настаивать на своём, чтобы ты была рядом. Никогда не привыкну засыпать без тебя. Отказываюсь. Никогда не привыкну к рассветам и закатам без тебя. Невозможно. Мне спокойно с тобой. Мне тепло в твоей любви. Мне хочется греться в объятьях твоей заботы зимними, стылыми ночами.
Каждый день с тобой — ч у д о. Но скоро ты узнаешь, что ч у д о имеет облик.
Чудо, которое появится перед твоими глазами. 

Всё цепенеет, всё немеет, застывает в сухом морозе. Самолёт проносится над замёрзшей землёй, та содрогнётся от едва опустившейся тяжести и оглушающего гула. Пальцы крепче сжимают штурвал, а в кабине теплее чем в воздухе, форма зимняя греет. От восторга и нахлынувшего воодушевления ещё горячее, совсем тепло, точно огонь внутри вспыхивает, потрескивает на брёвнах как в домашнем камине. Выше, ближе к чистому небу. Воздушно-реактивный двигатель гудит, гудит как родной, как надо, как возвращение домой. Прислушиваешься, тянешь губы в улыбке, чувствуя полое единение с податливым, воздушным судном, так легко парящем в стылом воздухе. Острый, красный нос рассекает, делит пополам, а потом разгоняет всем продолговатым телом ветер по обе стороны. Подъём резкий дух захватывает, снижение — снова дух захватывает, словно американские горки. Только бы вспомнить что позади ещё совсем молодые, неопытные лётчики тянутся. Научишь на свою голову виражи опасные делать.
– Девятый, приём. Ты меня слышишь, девятый? Выровняй свой курс, ты слишком далеко отошёл. Четвёртый! Это слишком опасная позиция, с таким успехом лучше вовсе не взлетать.
– Капитан, как слышно? – голос бодрый врывается, только с земли таким бодрым можно говорить. Вздрагивает, хмурится вдруг, крепче сжимая руль, поправляя очки защитные. 
– Кто позволил этому мелкому выходить на связь, а? Вам не жить! 
– Ваша жена здесь. 
– Что? – вырывается, пожалуй, ошеломлённо-взволнованно.  – Почему она здесь? 
– Это вы у неё спросите. 
– А я не спрашивал у тебя! Внимание всей группе, идём на посадку. По очереди чёрт возьми! 
– Я кажется, потерял управление, приём! 
– Просто снижайся, если ты не сядешь сам, это твой последний полёт, четвёртый.
Шипение в динамике стихает, все сосредотачиваются на посадке, две минуты долгожданного молчания. Всего лишь две минуты. Самолёты садятся один за другим, после завершающего пробега, останавливаются становятся в один, ровный ряд. Джун торопливо стягивает шлема и очки, выпрыгивает из кабины, сослуживцу в руки впихивая. 
– Капитан, а можно познакомиться с вашей женой? – м л а д ш и е. Как чувствуют, что ты их жалеешь постоянно, наша понимающая госпожа Сон. Только он повернётся резко, окатит строго-суровым взглядом. 
– Нет. Смирно. Молодец, так и стой пока я не вернусь. А вернусь ли я? Может быть и нет. Знаешь, что, иди-ка почитай инструкцию как правильно самолёт садить. Свободен. 

Срывается на бег, а в коротко стриженых волосах ветер умудрится запутаться. Растрёпанный весь после этого быстрого слишком бега, после шлема, который стянул совсем неосторожно — короткие пряди торчат в стороны забавно. А он всерьёз забеспокоился, пусть и пора бы привыкнуть, пусть она уже делала сюрпризы на работе. Ему это почему-то нравилось, нравилось видеть взгляды одобряющие, нравилось гордиться своей невероятно красивой невестой, чуть позже — женой. Но перед тем, как подойти ближе, останавливается, выдыхает шумно, ждет с минуту чтобы дыхание привести в порядок. Запыхался совсем. Волнение выше остального, сильнее любопытства. А вдруг случилось что-то? Нехорошее. Смотрит на свои руки — перчатки специальные снять забыл. Стягивает на ходу, подходя наконец-то б л и ж е. А ветер сегодня всерьёз непослушный, а его лицо немного испачкано смазывающим маслом. Здесь невозможно этого избежать. Сюда опасно приходить в этом пальто, серьёзно. Он любит, любит безумно пальто кремовое, теряется, когда видит, смотрит совершенно завороженно, влюблённо. Берёт ладони в свои руки, но те выскользнут, она обнимет. Теряя дар речи отчего-то, всё ещё в застывшем состоянии, пытаясь понять всё ли хорошо, чуть вперёд подаётся. Обнимает как-то несмело, в движениях волнение, в глазах в о л н е н и е. 
– Всё хорошо? Всё нормально? – отстраняясь снова прячет в своих руках её ладони, поглаживает, растирает нежно, чтобы согреть. Прохладные, бесконечно любимые руки, которые так любит греть, так любит целовать, так любит выбирать крем с запахом ромашки. А она забавно дует губы, она кажется, очень счастлива сейчас. Выдыхает с облегчением. Всерьёз испугаться успел, но кажется, беспричинно, кажется, что-то невероятное скоро произойдёт. 
– Руки холодные, перчатки забыла. Почему внутрь не зашла? Там есть кофе . . . неужели тебя никто не видел? Тебе не предложили . . . сколько их ещё воспитывать, – кидает вдруг раздосадованный взгляд в сторону двери здания со старыми, мутноватыми окнами. Рядом никого, только ветер завывает, скользит по дороге, схваченной тонкой коркой льда. Так дела не делаются! А она словно не слышит, она продолжает говорить, он со всем вниманием слушает, продолжая поглаживать руки и сжимать крепко в своих, удивительно тёплых. Но Гё теперь под локоть возьмёт, Джун развернётся в сторону здания, там ведь теплее намного. Наклоняется к ней, ближе, прислушиваясь чтобы н и ч е г о не упустить, ничего в а ж н о г о. Самолёты гудят в небе, идут на посадку неподалёку, слышно не очень хорошо, а она ниже, а он безумно любит её прелестный рост. Склоняется. Смотрит на неё, собирая всю нежность мира, усмехается, когда о младших заговорит.   
– Знаешь, это очень непросто, я боролся с ними сегодня всё утро. Не думаю, что тебе кто-то поверит, нет-нет. А может и поверят, если они тебя увидят, они будут очарованы. Как не поверить такой красивой женщине? С твоего позволения, – смеётся тихо, всё ещё склоняясь.  – останусь суровым капитаном. Так, какой сюрприз меня ждёт? – любопытство подкрадывается, предчувствие хорошее, тёплым пледом на душу ложится. Придётся ещё подождать, придётся её внимательно послушать дабы не пропустить, а вдруг в её умилительной болтовне скользнёт тот самый сюрприз. Улыбается нежно-нежно, обаятельно очень, не сводя взгляда с её лица. Останавливается. Джун тоже лицом поворачивается, уже съедаемый пробудившимся интересом. Взгляд скользнёт за руками, спрятанными в карманы пальто. Кивает, соглашаясь с комнатой, со всем соглашаясь, лишь бы самое главное услышать. Удивление возникает, когда неожиданно 'люблю тебя, заранее'. Ты что-то натворила, любимая? Что же это может быть? Чем-то напоминает те самые шутки, когда жена является к мужу радостная, долго подходит к главному и сообщает о какой-то проблеме, например, о разбитой машине. Однако он отмахивается быстро, качает головой, потому что доверяет ей во всём и знает, что Хегё в серьёзных делах довольно серьёзная. Так что же?
[float=left]http://funkyimg.com/i/2AtAC.gif[/float] – И я тебя . . . люблю, – сквозь улыбку, наклоняясь и заглядывая в глаза, не скрывая уже своего любопытства, распирающего изнутри. Ощущение возникает словно вот-вот, вот прямо сейчас она скажет, а потом всё срывается и улетает, подхватываемое холодным ветром. Тихий вздох. Взгляд снова падает на руки, сжатые в кулаки. Снова вздох. 
– А если . . . в . . . – не успевает, не успевает просто, соображая медленно на морозе, видимо. Пальцы разжимаются, а внутри . . . Ты примерно знаешь, как это выглядит, подтверждаешь свои мгновенные догадки её словами.
И  п р о п а д а е ш ь.  Слышится сердца гулкий удар.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2AtAA.gif[/float] Покачнется легонько, назад отступая. Сердце провалилось куда-то, уже ничего не слышно, только одно родным, любимым голосом мне кажется, я беременна. Ты не поверишь с первого раза, ты не поверишь даже когда я четыре раза проверяла. Взглянул бы на себя со стороны, честное слово, Джун. Неверие, непринятие, словно тебе что-то плохое сообщили. Джун, это ведь то, что ты всегда хотел услышать, это ведь то, о чём ты тихо, тайно м е ч т а л. А теперь всё исчезает, всё кажется ненастоящим, одним словом — сон. Только ты не спишь, холод кусается за кончики пальцев, волна дрожи по позвоночнику. Хмуришься. Лицо твоё чистое-чистое, полотно сплошное, лишённое эмоций. Смотришь на тест в её руке, смотришь пустым взглядом, который не верит. Серьёзно, Джун? Ты просто потерялся. Потерялся. Ты просто подходишь к осознанию реальности, к совершенно новому, совершенно прекрасному осознанию. Ты подходишь очень несмело, очень нерешительно, боясь чего-то. Губы задрожат, руку захочешь поднять, но остановишься. Просто. Ты. Потерялся. Эта новость слишком хорошая, хорошая до того, что ослепляет, отнимает дар речи окончательно. 

Просто, у вас будет ребёнок.
Просто, я беременна.
Просто, четыре раза проверяла, но результат о д и н.

Слишком быстро? Нет-нет, нет же, я так хотел ребёнка. Это разве что, слишком прекрасно. Ты рад? Вопрос весьма уместный, лицо твоё вовсе никаких эмоций не отражает. Я рад безумно, я счастлив, только дай мне пять минут. Всё хорошо? Более чем, более чем х о р о ш о. Стоило сказать иначе? Не столь важно, как, главное с к а з а т ь. Главное, увидеть счастье в твоих глазах, когда ты сообщаешь эту радостную новость. Твой муж странный весьма и правда, он всегда с таким лицом ходит? Твой муж счастлив весьма, счастлив до немоты.
Счастье — это состояние полного, высшего удовлетворения.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2AtAB.gif[/float] – Это . . . правда? – неверие всё ещё по лицу метнется, взгляд в нерешительности поднимет. Это правда?  Я, кажется, на г р а н и. Я кажется вот-вот и начну сходить с ума от с ч а с т ь я. 
– Четыре раза? Четыре, ошибкой быть не может? Я не хочу, чтобы это была ошибка, – поэтому я буду верить в наше чудо всегда, чтобы не происходило в будущем. Мотает головой, глаза опуская снова, и снова поднимая к её лицу. Глаза, в уголках которых, блеснули, неужто слёзы радости? Только не это, Джун, только не слёзы прямо здесь. Сморгнёт, усмехаясь, отгоняя сентиментальность, нахлынувшую совсем врасплох, в самом неподходящем месте, где за тобой из окна наблюдать могут. 
– Любимая, – отнимая сантиметры у расстояния, становясь совсем близко, тянет руки, бережно беря лицо в тёплые ладони. Тебе нравится, когда зову тебя так? Тебе нравится? А я не могу остановиться, я повторять хочу любимая. Губы дрогнут в несмелой улыбке, взгляд забегает по лицу, снова дрогнут, глаза зажгутся словно звёзды на тёмно-синем полотне. 
– У нас будет ребёнок? – до сих пор не веря, до сих пор паря где-то, где-то очень далеко. Пальцами большими поглаживает нежную кожу, пропадает в её глубоких, орехового цвета, глазах. Пропадает во вселенных, украшенных мириадами звёзд, в её глазах. Пропадает в звёздном счастье, подаренном ею. 
[float=right]http://funkyimg.com/i/2AtAD.gif[/float] – Я очень рад, я безмерно рад, милая, это очень . . . хорошо, – снова мотает головой, отрицая любые плохо, любые сомнения, меняясь в лице, теперь невероятно счастливом. Улыбается не сдерживаясь, улыбается, как только может, широко и тепло, как солнце улыбается по утрам в летний день.  – Гё . . . – голос неожиданно зазвенит, потянется вперёд, остановится в нескольких сантиметрах от лица. – я так . . . – задержит дыхание.  – люблю тебя, – веки опустятся, рука на талию скользнёт, притягивая к себе ближе, вплотную. Снова беря в ладони лицо, тёплыми, нежными поцелуями покроет, снова не сдерживаясь, снова от поглощающего и цветущего пышным цветком, счастья. Пусть смотрят, пусть наблюдают из окна, пусть мимо проходят, ничего уже не важно. Важно лишь то, что зародилось чудо, подтверждение их безумной, вечной и необъятной любви. Важно лишь то, что ещё одна мечта жизни исполняется на глазах и хочется благодарить небеса горячим шёпотом.
 
Мир, я счастлив, ты слышишь? Я безумно счастлив.
И уже н и к т о не сможет отобрать это счастье.

 
Он не унимается никак, крепче обнимая, нежнее целуя, носом невесомо водя по щеке. Остановиться чтобы в глаза взглянуть, чтобы убедиться — она тоже счастлива. Поверить в это огромное счастье отчего-то трудно, а потерять веру окажется л е г к о. Только Джун верит, уже верит полностью, принимая к сердцу, всей душей верит, всем существом, и каждая клеточка тела пропитана этим счастьем солнечным вперемешку с приятной, мелкой дрожью. Ладонью по щеке, улыбаясь мягко, не разрывая минимального расстояния между лицами. 
– Это очень хороший сюрприз, Гё, господи . . . спасибо, – прошептав, губами коснётся губ, несмело.  Ты ещё не раз прошепчешь спасибо за чудо, за кроху, которую уже хочешь увидеть. Спасибо за любовь, которую ты неизменно, постоянно даришь мне. И разделяешь те мгновения, когда мы невероятно близки. Спасибо, Гё, что ты стала моей. Трогательно-счастливая улыбка ложится на лицо, вдыхая глубоко, он снова целует, на этот раз решительно и крепко, на этот раз забывая обо всём с н о в а. Между бровями уже не хмурыми, складки пролегли, он с невероятной трогательностью и проникновением целует сейчас, безмолвно благодаря за этот подарок.  – Люблю, – отрываясь едва, прикасаясь снова.  – я очень люблю тебя, – дыхание собьётся опять, опять любовь безрассудная, опять объятья крепкие и поцелуй со вкусом неба, а у неба сегодня вкус счастья. Пахнет смазочным маслом всё равно, пахнет холодным железом, он только плотнее губами прижимается, бережно подбородка касается пальцами. А потом руку заводит за шею, путается в волосах, рывок ещё один и отпускать не собирается, не хочет.
Я всегда знал, что сделать счастливым меня можешь лишь ты.
Это счастье бездонное и безграничное. Это то, что словам не выразишь.

Джун отрывается, прикладывая немалое усилие воли, смотря на её красноватые от горячего поцелуя, губы. Бережно заводит выбившуюся прядь за ухо, с которой ветру понравилось играть. Не прекращает улыбаться до нельзя счастливо, до нельзя ярко. 
– Я должен кое-что сделать, только держись крепко, – в глазах озорство сверкает, брови чуть опускаются. Подхватывает на руки и начинает к р у ж и т ь. Кружит словно под музыку заводную, а в голове и так целый оркестр, мелодия от которой плясать хочется, от которой сердце пляшет в бешеном ритме. Ветер свистит, крохотные снежники вихрятся рядом, а он кружит не останавливаясь, потому что слепящее счастье голову уже закружило. Сколько не кружись, хуже не станет, а кружится почему-то х о ч е т с я. Над головой проносится воющий самолёт, где-то топот тяжёлых ботинок и ровный, приказной тон. Где-то пульсирует и живёт своей жизнью целый город, целый мир, а мир Джуна здесь, в этой карусели счастья. Мир, в котором теперь т р о е. Начинай привыкать. Начинай любить. Уже любишь? Любишь безумно. Ведь это плод их любви неземной. Держись крепче, Гё, я хочу кружить тебя бесконечно. Я хочу носить тебя на руках бесконечно. Мне так н р а в и т с я. Эмоции через край, выливаются, расплёскиваются. Щекотно внутри. Радостное, звенящее лето в зимний день, цветущая, нежная весна, лепестки отцветающих вишен вместо кристальных снежинок. Всё верх дном, всё становится какой-то страной чудес, всё окрашено пёстрыми красками, и даже небо радужное. Хотя бы от счастья, можно сходить с ума? От любви я уже давно, я уже давно безумно влюблённый и не возражаю. Всё же, держись крепче, любимая. Я хочу закружить тебя, хочу сбежать на небо в этом вихре, хочу перестать землю чувствовать и парить где-то и только с тобой. От этого пьянящего счастья. Быть может, стоило сообщить об этом дома. Но уже . . .
 
Ничего не важно.
 
Останавливается медленно, крепко в руках своих держит, взглядом проникновенно-томным плавно спускается по лицу, задевая губы и улыбаясь нежно. Мимолётно касается, целует, опуская её очень неспешно, постепенно. Опускает на твёрдую землю, но удерживает, наверное, голова кружится после такого. А ты, видимо привык. Ты лётчик, которому виражи и карусели не должны быть страшны. Смотрит глазами нежно-ласковыми, посветлевшими, смотрит сохраняя безмолвие таинственное, на пару минут. 
– Прости, это от счастья. Всё хорошо? Тебе не плохо? Как ты себя чувствуешь? Любимая, моя любимая жена, – поднимает её руку, оставляет поцелуй на тыльной стороне, берёт вторую, прикрывая глаза, задерживает, растягивает минуту. Обе целует по очереди, сквозь улыбку, необычайно счастливую и до нельзя, широкую. 
– Ты . . . хочешь чего-нибудь? Только скажи, я сделаю всё, хорошо? Хочешь шоколадку? Надо будет целый ящик купить, я серьёзно. Я не могу . . . – серьёзность медленно наплывает, её руки в своих согревает вновь, смотрит на неё внимательно.  – не могу передать словами, как сейчас счастлив. А ты умеешь делать сюрпризы. Этот победил все остальные. Ты не замёрзла? – спохватившись, мгновенно нахмуривается, осматривает с головы до ног — пальто кремовое, не совсем зимнее. 
– Это должно быть, нашей крохе тепло, а у тебя руки прохладные. Теперь ты должна вдвойне теплее одеваться и беречь себя, особенно когда меня нет рядом, – опускает голову, взгляд на её ладони в своих.  – Я люблю тебя, – однажды это необходимо сказать серьёзно, однажды необходимо дать понять, как с и л ь н о. 
– Хочешь . . . полетать? Ты же любишь летать. Или, это я люблю летать? – кто-то будет проходить рядом, кто-то из младших, остановятся подставляя ладони к вискам, здравия желая.
– Вольно, – прозвучит очень мягко, последует кивок, солдаты дальше пойдут, начиная переглядываться и перешёптываться удивлённо. 
– Даже не знаю, что будет с дисциплиной в армии, если ты здесь. Мне кажется, я сейчас слишком плюшевый благодаря кое-кому. Ты же не собиралась сообщить об этом и сбежать? Слишком жестоко оставлять меня одного. Ты пойдёшь со мной.
Уводит.

Ветер здесь взбесившийся, дикий на огромном, ровном пространстве. Джун накидывает тёплую куртку на её плечи, идёт вперёд, мимо самолётов, высунувших свои носы, будто любопытные. Проскальзывает задумчивым взглядом, выбирая тот, что поменьше и безопаснее. Можно. Скажет, что проводил особое тестирование и выявлял глубоко скрытые неисправности, которые вовсе не заметны на первый взгляд. Улыбается довольно. Открывает чуть скрипящую дверцу [а вот и первая неисправность], кивает в сторону кабины, где немного теплее и ветра с кусающимся морозом нет. Подставляет раскрытую ладонь, на которую опереться н у ж н о. А она уже должна знать, как забираться в кабины воздушных суден. 
– Я тебе покажу прекрасный вид, ты не пожалеешь. Считай, это мой ответный сюрприз, – тянется к ней, натягивает ремни безопасности, покрепче нежели, автомобильные. Надевает шлем, который забавно будет болтаться, не по размеру, конечно же. Не может улыбку удержать, вырывается.  – Слишком опасно, – резко качает головой, отстраняется, скользнув мягким взглядом по её пухлым губам.  – Управлять в таком состоянии. Не соблазняй меня, Сон Хегё, – она, кажется, ничего т а к о г о не делает даже, а он сходит с ума. Просто, я влюблённый до безобразия дурак. Надевает большие наушники, присматривается к панели управления. 
– Приём. Меня кто-то слышит? 
– Лейтенант Ким на связи. Капитан? Вы уже встретились во своей женой? 
– Я собираюсь взлетать. Без лишних вопросов.
– Понял. 

Железная птичка, по сравнению с другими, грузными суднами, встрепенётся, двинется вперёд выезжая на ровную, широкую полосу. Пять минут и оторвётся от земли. Пять минут, и они всерьёз полетят. Они взлетают. Это наивысший душевный подъём. Это воодушевление непередаваемое, когда дух захватывает и счастье берёт в свои объятья. Это необычайно. Фантастически. Уносить её в небо и показывать удивительный вид на землю сверху. Смотреть на неё в это мгновение, вспоминая что теперь т р о е. Вспоминая, что, начиная с сегодняшнего дня, они будут ждать появления на свет чуда. Он ждёт, уже ждёт, поглощённый мыслью, новостью, известием, которое кроме радости и нового, сильного порыва любви, принести ничего не могло. Они взлетают, отрываются от земли и парят над облаками. А когда самолёт достигает нужно точки, указывает рукой в сторону, в окно с её стороны.
Горы покажутся игрушечными, крохотными, посыпанными волшебной, серебристой пыльцой. Снежные верхушки. Сахарные кончики. Мир в белом застывший. Сверху ощущение сказки навевает и, если присмотреться, воображение подыграет, рисуя в горах какой-нибудь ледяной замок, узоры и виражи снежные, морозные. Из сероватых облаков покажутся холодные, золотистые лучи солнца, сквозь окна самолёта проливаются. А в них вихрятся блестящие снежинки. Снег кружится, голова всё ещё счастьем кружится, но время замирает, позволяя застыть между небом и землёй, позволяя окунуться в зимнее волшебство с высоты птичьего полёта. Снежный мир блестит удивительной жизнью, под снежной бахромой, под чарами, под настоящим колдовством зимы и её глаз. Они в этот миг в с ё отражают, они как вселенная отдельная, где свой снег, своя метель, свои заснеженные холмы. Её глаза. Он очарован, опутан, окован. Н а в е ч н о. Добровольно. Он не хотел отпускать, выбирая этот полёт как способ задержаться. Весьма удачный способ со своим необыкновенным эффектом. Ему нравится забирать её в небо и делить на двоих увлечение полётом. Ему нравится смотреть на неё. Ему нравится прокручивать в голове бесконечно то самое мне кажется, я беременна.
 
Мне кажется, я совершенно полностью и бесповоротно счастлив.
Я хочу летать. 

пять месяцев спустя

– Всё готово? Всё, что она просила. Соберись, Джун. Как ты собираешься стать отцом? Честное слово, – сосредоточенным взглядом спускается по списку, смотрит на коробку, куда всё уместил. Чем дальше, тем больше нужно и его покупки не обходят. Взгляд резко подпрыгивает к часам на стене, и от Джуна остаётся лишь ветер. Шлёпает себя по голове, шустро натягивая лёгкую, чёрную куртку, ведь весна цветёт и пахнет за окнами. Т е п л о. Шнурки завязаны, прыгает в эти кроссовки белые, немного заметно изношенные. Слетает по лестнице. Благо не спотыкается, благо без происшествий добегает до синего автомобиля. Темнота оседает на улицу, сгущается, закат невероятно красивый, меркнет сливаясь с тёмным небом. Он нервничает заметно, постукивая пальцами по рулю на очередном светофоре. 
– Ты сам виноват. Ты. Только ты, – бормочет себе под нос, сворачивая резко. Список покупок оказался длинным, и он долго бродил по магазинам, а потом долго проверял, ничего ли не забыл. Смотрит на часы наручные, ускоряется, машина будто возмущённо-устало взревела и понеслась по дороге, немного неровной. Притормаживает резко, шинами скрипя. А когда выходит, захлопывая дверцу, вздыхает тяжело. 
– Дорогая, может тебе пора в декретный отпуск? Сколько можно работать, правда же, тебе не тяжело? Одни нервы с этими студентами, мне ли не знать, – забирает из рук стопку каких-то папок, что значит — работа на дом. Прижимает к груди и склоняя голову к плечу, смотрит жалобно на неё. 
– Как наша прелесть себя чувствует? Папочка соскучился, – взгляд скользнёт на животик кругленький, губы поджимая, улыбнётся.  – Прости что опоздал. Но я люблю тебя, – подойдя ближе, целует нежно и такие поцелуи весной почему-то пахнут цветущими вишнями. А это чувство, живущее в тебе целых пять месяцев, чувство что ты отцом станешь, невероятно приятное и согревающее. Это чувство расцветает всё больше, как весна в этом году. Домой пора. 

– Я решил сделать сегодня особенный ужин, – проведя на кухню, глаза закрыв, медленно убирает ладони. Со всеми блюдами он очень постарался, учитывая её пожелания и вкусы, которые удивительно меняются время от времени. В вазе всё те же, белые, чайные розы и свечи с её любимыми ароматами, неизменно. Из открытого окна пахнет весной и теплом, а ещё небо сегодня безоблачное, чистое, значит звёзды появятся. 
– Как думаешь, крохе понравится? – приобнимет за плечо, ладонью тёплой погладит живот. Всё поразительнее с каждым днём, наблюдать как чудо растёт, всё сильнее то чувство, что отцом станешь, всё больше желание увидеть их малыша и на руки взять. Когда уже? Обернётся, смотря на холодильник, а там фотографии с УЗИ. Украдкой улыбается. 
– Садись скорее, ты устала должно быть. Как твой день прошёл? Всё хорошо? У меня есть ещё один подарок, между прочим. Подожди здесь, – целует в щёку, убегает куда-то в комнату, чуть не стукнувшись о какой-то предмет, потому что свет п о г а ш е н. Джун немного забывчивый в последнее время, занятый другими, новыми заботами. Жизнь уже меняется неспешно, уже подсказывает какой будет через четыре месяца. Другая жизнь. Когда вы родители, когда ты отец и твои проблемы примут иной облик. Где купить подгузники в двенадцать ночи, например. А пока, он копошится в спальне, всё же додумывается свет включить, возвращается совершенно довольный. 
– Знаешь, что это? Два билета, нет, не в кино. Два билета . . . кое-куда, где тепло, солнце греет, растут оливки, делают пиццу, – теперь улыбка загадочная, вспоминает как она в тот день, на его работе никак не могла сообщить эту новость радостную. 
– Знаешь, когда ты приехала ко мне на работу, я думал, помру от любопытства. Ты всё говорила и говорила. Ладно. Это два билета в . . . . . . Рим! Правда, лететь будем из Сеула. Можешь посмотреть, – протягивает буклет рекламный в котором два билета, садится рядом, за стол. Свечи всё же, приятный аромат развеивают. 
– Хочешь спросить, с чего бы? Просто так и я уже всё оплатил, деньги на поездку тоже выделены. Мне кажется, тебе нужно отдохнуть от работы, и нам просто отдохнуть после всего, что было. Дома хорошо, но иногда даже дома меня мучают кошмары. Всё кажется . . . – что мы снова тонем с этим чёртовым кораблём. 
– Не важно. Я не предлагаю, ставлю перед фактом. Как тебе? Мы едем в Рим! Нашему чуду должно понравится, – слазит со стула, опускается на колени и прикладывая ладони к животу, прикрывая глаза, целует сквозь тонкую ткань одежды. Нежно целует, растягивая это прикосновение губ на несколько приятно-тягучих минут. 
– Только не сердись что с тобой не обсудил, я хотел сделать сюрприз может быть. Ведь, я так люблю вас, моя кроха, я люблю тебя, – снова ч м о к а е т.  – Хочешь, папа книгу почитает? После ужина. Хочешь? – улыбается уже невольно, неосознанно, просто улыбается общаясь с чудом, с человечком, который всё с л ы ш и т.  Приподнимается, без всякого разрешения, так смело и бесцеремонно целует её губы, целует пропадая снова на долгие минуты. 
– Тебе понравится, Гё.
 
Давай снова сбежим от наших кошмаров, ведь всё хорошо.

0


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » мы трое в списке выживших


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC