Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » marvel » gifts and curses: homecoming


gifts and curses: homecoming

Сообщений 1 страница 21 из 21

1

http://funkyimg.com/i/2Dv59.png
song joong ki \\ lee sun bin song hye kyo
2018 \\ summer
south korea \\ seoul
science fiction \\ au

0

2

Пролог 

Гудят лампы, пахнет железом. Мелькают вокруг люди в белых халатах, похожие на муравьев. На него оборачиваются с опаской и сразу отворачиваются. Боятся. Хорошо, если боятся. Пока боятся - не станут кусаться. Пока боятся - будут хорошо выполнять свою работу. Пальцы покрутят в руках патрон. Совершеннейшая вещь. Не такая, конечно, как тот пулемет, над которым сейчас команда "Ч.Е.Р.Е.П." В лабораториях прохладно, на подземном полигоне шумно. Последние результаты оказались впечатляющими. Усмехнешься. Слышал, что твою улыбку называют улыбкой Гринча? Того самого, что похитил Рождество. А ты можешь похитить мир. Просто когда-то тебя следовало оценить по достоинству. 
Тестирование практически завершено. Можно перейти к полевым испытаниям...

Глава первая, где доказывается то, что настоящие герои всегда появляются вовремя 

Он сидел на последней парте первого ряда – это та, что у окна. Обычно на таких местах сидят двоечники и лентяи – играют там от нечего делать в крестики-нолики или дерутся на ручках, будто на шпагах для фехтования. А у этого в журнале ровным столбиком шли сплошные пятерки, листок с оценками за месяц пестрил высшими баллами. Математика, биология, химия – ему давалось все, пока он с задумчивым взглядом сканировал окно. Отличник и не староста – странное дело. Иногда она задавалась вопросом – сколько раз за год слышала его голос на переменах. И сколько раз этот парень отвечал правильно, сидя на уроке с совершенно отсутствующим видом? Всегда, например. Этот парень… не любил перемены, постоянно оставаясь в опустевшем и притихшем классе, что – то сосредоточенно выводил в своем скетч-буке и на тетрадных листах |может формулы?...|. Однажды она подошла невзначай, интересуясь. 
— А что рисуешь?
Блокнот захлопнулся прямо перед ее любопытным носом, а очки, которые до этого слетели с переносицы были строгим жестом надвинуты обратно. Правда перед этим от ее неожиданного вопроса он чуть было натурально не упал со стула, на котором до этого раскачивался в своей задумчивости. До этого вопроса он улыбался чему-то своему, а теперь она не могла поймать взгляд из под толстой |совсем не бутафорской, как у нее| оправы очков. Она сморгнула удивлённо несколько раз, а потом прозвенел звонок. 
Она никогда не могла поймать его взгляд. Он и в столовой редко обедал и она догадывалась, что он обедает где-то на крыше, потому что каждый раз возвращаясь из столовой она видела одинокую ссутулившуюся спину, спускающегося с лестницы отличника-аутсайдера. А так как предположить, что он совсем ничем не питается было бы странно, она предположила, что свой обед он съедает там. И нелюбовь к столовым объяснима – там же так шумно, вечные очереди за дополнительную порцию пулькоги и… и ещё его вечно неудачно обливают подливой к рису. 
На экскурсиях в рамках естествознания ей иногда казалось, что он вот-вот и подойдёт к ней, а ей становилось любопытно, что он может ей сказать. Но он ничего не говорил. У него были большие наушники, в которых играла музыка, которую слышал только он. Слышал и слушал, оттирая от парты начирканные кем-то ругательства. Сосредоточенно и монотонно, а потом вскидывал глаза как-то робко. 
— Неудачник, - цедила твоя соседка по парте и одна из подруг |так себе друзья| разглядывая только-только накрашенные ногти, которые теперь источали убийственный запах ацетона и лака на весь класс. 
— Что за песня, интересно… 
— Чего? 
Мне интересно, что за песню он слушает… 
Сон Джун Ки, последняя парта первого ряда. Отвергнутые приглашения на вечеринки и дни рождения |он вроде бы приходил, а вроде бы и нет…|, запачканный рукав из-за потекшей синей шариковой ручки – никто из одноклассников не захотел дать запасную, а у нее как назло не было ни одной, только карандаши. Она бы могла дать красный или фиолетовый, но вряд ли такая услуга не воспринималась бы как очевидная насмешка. Извечное чувство «мне не по себе», когда его в очередной раз вжимают практически в дверцы шкафчика. 
«Ребят, хватит уже…» - звучало даже от «королевы класса» как-то недостаточно убедительно. У него были длинные ресницы. Ресницы трепетали иногда, но он не плакал, не просил отстать. Он молчал. А она не любила вязать в кружке рукоделия, в который записалась проиграв глупый спор и навязываться. В конце концов и она могла раздражать. 
Вот так и листай школьные альбомы. Обязательно наткнешься или на своего недруга, которая вероломно украла у тебя приз или и вовсе первую любовь – тут как посмотреть. Он просто был одним из немногих, кто не пытался стать д р у г о м или врагом. Он просто был, постоянно попадая в поле ее зрения и был слишком любопытным в ее глазах. Любопытным и, пожалуй, немного несчастным. Мальчик, которого она совершенно не интересовала. На встречах выпускников как-то само собой выяснялось, что он где-то в Америке, а она показывала полицейский жетон. В общем, как был загадочной личностью в ее жизни так и остался. А тут вдруг вспомнился, пока альбомы под руку попались. 
Слева третий. Второй ряд на фото. Последняя парта. Длинные ресницы. Забавный он был. Этот парень. Забавно, что вспомнился. 
В руках натягивается поводок, а она тихо и твердо скажет: «Рядом». Крупный уже взрослый пёс замедлится, под шерстью перекатываются мышцы, миндалевидные глаза смотрят внимательно и будто бы понимающе. Сзади продолжает слышаться нытье, неразборчивое ворчание и громкие возмущения всем, что происходит вокруг: слишком ярким солнцем, слишком довольными детьми и нерасторопными мамочками с колясками, а также жужжанием цикад в кронах деревьев парка. 
— Сколько ещё мы будем продолжать этим заниматься? В такую жару. 
На улице плюс двадцать четыре. Это не жара, — бодрым голосом, останавливаясь около очередного столба и стараясь как можно крепче и надёжнее прилепить к нему объявление. 
Су Бин передернет плечами, губы надуваются и она вновь напоминает ребенка, которому отказались покупать Сникерс. Младшая сестра утверждала, что она уже давно выросла, может жить самостоятельно и ей не нужны советы, а тем более команды. Недавно она отрезала волосы в какой-то непонятной подпольной можно сказать парикмахерской, «это модно», теперь ходила со стрижкой |которую пришлось потом исправлять, чтобы выглядела адекватно|, щурилась от солнца и постоянно надевала капюшон на самые глаза |а Сан Бин снимала его будто назло – младшая всегда забавно злится|. В какой-то момент времени Сан не заметила, как ее сестра вымахала так, что стала даже еде заметно выше нее, стала совершеннолетней и ей стали продавать пиво. Вот только спала младшая до сих пор а смешной пижаме, обнимая плюшевого медведя, попадая, словно подросток в неприятность за неприятностью. У Су Бин сохранились по истине детские щеки, прозвище: «Пирожок» |а в детстве она и вовсе была помпушкой, если посмотреть на старые фото|. Су Бин надувает щеки, злобно отпинывает носком старых розовых кроссовок банку из под колы, которую успела выпить. 
Подойди к мусорке и выброси, - не глядя на маленький огнедышащий вулкан. 
— Все нормальные люди пользуются Интернетом и там размещают объявления об аренде. А мы ходим по паркам, клеим объявления на столбы, чтобы их потом заклеили рекламами закусочных, — Су Бин ворчит, Сан не обращает внимания с удовольствием разглядывая идеально ровно приклеенную листовку. 
«Сдается комната в доме на берегу озера. Красивый вид. Тихое место. Цена аренды договорная. Аккуратность и честность съемщиков приветствуются. В доме есть все, что нужно для жизни. Комната просторная, с телевизором. Предпочтительно, если у вас нет домашних животных (у хозяев уже есть собака)». 
Еще в объявлении сначала значился женский пол, а потом она все же передумала – так больше шансов найти жильца и получить свои деньги. Иногда она кажется себе слишком меркантильной. Ниже шли приписки размеры комнаты и фотографии. 
— И я не понимаю, почему я должна тоже этим заниматься, — Бин держит поводок Фостера, сверлит взглядом, который так порой напоминает отцовский. А у Сан материнские глаза. 
«Ты должна заботиться о ней, она твоя сестрёнка». 
Потому что от этого зависит наш бюджет, твои карманные и выплаты банку, — безапелляционно. 
— Напоминаю, что я вообще против! Мне не нравится идея, что кто то будет ходить по нашему дому в одних трусах и лазить в наш холодильник! 
— Или же ты не хочешь чтобы незнакомец смотрел на то как ты расхаживаешь по дому в пижаме с овечками, — спокойно, пока продолжает идти по парку, стараясь не пропустить фонарные столбы. 
Тот мужчина в строгом и скучном костюме, с натянутой на лицо вежливой белоснежной улыбкой |надо было спросить у него адрес стоматологической клиники, где ему делали отбеливание| прокручивал ручку. Крутил не между пальцев, пока Сан сжимала лаковые, негнущиеся ручки сумки на коленях, стараясь не показывать волнения ничем и пытаясь улыбаться в ответ. 
Задолженность. Счета. Звонки. «Передадим ваше дело в коллекторское агентство». Бумажки, приходящие под дверь и пугающее слово «аукцион». Эмблема банка «Ынхэн» на всех конвертах, о бумагу которых режешь пальцы. «Номер недоступен», «Номер не существует», когда пытаешься дозвониться абоненту, который в контактах на смартфоне подписан как «папа». И один-единственный ответ, лишь однажды: «Я работаю, дочка, не мешай, спроси, что нужно делать у мамы. Мама знает». И Сан правда спрашивала. Спрашивала в солнечные дни на солнечном холме, принося матери букет из ее любимых пионов. Проблема в том, что мертвые не разговаривают сколько бы не спрашивал, а живые отказывались жить в настоящем. 
Приходили "знакомые", которые раньше улыбались, а теперь требовали "возвращения долгов". Одна ачжумма схватила за бусы жемчужные и так дернула больно со злости, что бусины перламутровые рассыпались по ковру.
В современном мире выгнать принцессу из замка может парочка бумажек с подписями. В детстве самой страшной фразой было: «Не будет подарка на Рождество!», а теперь фраза, сказанная мужчиной в галстуке: «Дом заложен». Бумажки, бумажки, бумажки. Деньги, деньги, деньги. 
— А если он будет грязнулей, будет мусорить везде, где вздумается? 
— Говорит та, у которой подкроватный монстр уже не знает куда прятаться от горы мусора в ее комнате. Не переживай, я думаю ты останешься рекордсменом. 
— Мне не нравится… 
— А мне не нравится сама мысль, что наш дом продадут с молотка! Мне не нравится думать, что к нам придут приставы и начнут вешать красные ярлыки на всю мебель. Мамин рояль продадут на аукционе. Мне это не нравится. Так что, если есть возможность найти дополнительный доход я его использую и не позволю забрать наш дом. Подержи Фостера, пожалуйста, хочу купить воды, — разворачиваясь достаточно резко, чтобы едва не столкнуться с сестрой лбами. Тирада возымела хотя бы какой то успех, заставляя Су замолчать на какое-то время, хмуро и угрюмо. Ее лицо слишком контрастировало с солнечным днём уходящего постепенно мая. 
Я не думаю, что я справляюсь, мам. 
Если бы это была ты, ты бы нашла слова, чтобы донести до Су Бин простые истины бытия. Если бы это была ты, то придумала бы, как выйти из этой ситуации. Если бы ты была то… этой ситуации и не было бы, но прошло слишком много времени. 
«Мама, а из чего будет этот пирог?»
«Это будет такой огромный-преогромный пирог. Тесто у него из солнечных восходов, спелой черники, веснушек, которыми усеяны твой руки, лунной дорожки на реке, ярких звезд на черном небе и соснового бора, когда он гудит от зноя… А начинка у этого пирога из солнечных бликов, что горят на стволах сосен, из дрожащих капелек грибного дождя на сосновых иглах. А еще там скачут белки и зайцы, бегают лисицы, и лоси, и дикие кони — весь наш табун. И конечно, купание в реке, и когда мы мчимся верхом… Вот такой мы сделаем пирог…» 
Встряхнуться и ускорить шаг. Корона давно уже валяется где-то на дорогах и по ней поторопились потоптаться все, кому не лень. А ты просто больше и не поднимала ее с земли. Слишком тяжёлая – пусть валяется. 
А друзья исчезли сразу, как на пороге д о м а появилось слово «долг», будто впервые его в лексиконе услышали. Они неловко извинялись и говорили «может быть в другой раз». Другой раз становился следующим разом, а потом она просто перестала звонить. Они смотрели так, будто боялись, что возьмёт в долг. Они смотрели так, словно она уже надела костюм официантки и пошла работать в закусочную на углу в китайском районе, где приторговывают наркотой и не смущаются контрабанды. 
«Бедняжка» - за спиной. «Ты похудела» - совсем не комплимент. Взгляды насмешливые, когда не покупаешь ничего в дорогих бутиках |как выяснилось на намдэмуне продают неплохие вещи| 
Разбитая иллюзия дружбы. Руки в кулаки. Не сдаваться. Долги. Деньги. Образование Бин. Отец пропадает в лаборатории. Отца нет. Полиция перестает искать этого человека. Крепче сжать руки и мыслить шире. Стать агентом, не взирая на презрительное «девушка» и «вылетишь». А она была лучшей по стрельбе в академии, а у нее отличный английский и она хороша во всем. Разбитые кулаки, когда от бессилия стучишь по кафельному полу после холодного: «Дело закрыто». Даже не попытались. Жизнь не налаживается. 
— Боже, ты бы помогал мне, хотя бы изредка. Ангела-хранителя мне верни что ли… - под нос, выбирая бутылку воды за 500 вон, а не за 800. Кассир, разленившийся от тепла и солнечных лучей, нехотя пробивает покупку, разглядывая недовольным взглядом горсть монет. Ворчит что-то про «какие то 500 вон, можно было бы и ровно дать». 
Может быть дело было в том, что Сан, которую крестили по всем обычаям католической церкви, редко посещала воскресные мессы или редко исповедовалась в грехах наедине со священником – но спокойно прожить хотя бы один день для них это за гранью понимания судьбы. Она будто удобного момента выжидает, чтобы подставить ловко подножку. Судьба толкалась как могла и обычно говорила голосом Пирожка. И текст судьбоносного сообщения звучал как взволнованное и будто виноватое: «Фостер сбежал». Здесь должна заиграть комичная музыка или просто немая сцена. По крайней мере бутылка из рук не выпала. 
От материнских рук пахло печеньем с шоколадной крошкой, когда она протягивала ей коробку с красным бантом. «Мам, я же не ребенок уже». И правда не ребенок в свои полные 18, а интересно. Коробка шевелилась и это была не иллюзия. Щенок путался в гирляндах и красных лентах, переставляя лапки, умильно склоняя головенку. Одно ухо стояло, другое висело и походил он вовсе не на овчарку, а на помесь бульдога с носорогом, но это была любовь с первого взгляда |лужа посреди ее комнаты в первую же ночь тому подтверждение». От рук пахло печеньем. «Овчарки переданные. Натренируешь и будет тебя охранять. Такую красавицу должен кто-то охранять» - голос отца из кухни, где он пытался не спалить утку |но спалил|. Фостер, который стал понимать с полувздоха-полувзгляда. Фостер – подарок родителей на последнее Рождество, проходившее под эгидой слова «вместе». Фостер – щенок, которому сломали лапу, отбрасывая пинком куда-то назад, когда видимо пытался ухватиться за штанину нападавшего. Пёс с удивительным чутьем. В ту ночь у него шерстка была в крови. Крови было много. 
— Я оставила вас на пять секунд и что-то успело произойти! Фостер, ко мне! 
— Я думаю, что это была белка или что-то вроде, а он как с цепи сорвался, правда! А в нем силы, как в 4-х буйволах. Сан… Сан! 
А ты все зовешь и от того, что ты его зовешь, а он не откликается становится ещё больше не по себе. Ты зовешь отчаяннее, листовки мнутся во мгновенно вспотевших ладонях. За кустами сирени, которая только начинает зацветать – ничего. Сивая ритм сердцебиения – около лавочек, где детишки поедают свои хот-доги |он никогда не возьмёт что-нибудь из чужих рук, но вдруг, но все же| - ничего. Ёидо – огромный парк. Выбежал на дорогу, сбила машина? Хруст стекла, собачий визг и лязг тормозов – отвратительная какофония звуков которые представились в голове. 
— Сан, да все с ним хорошо будет! Это же Фостер, он только разве что разговаривать не умеет, а так – слишком умный же. Он всегда возвращается! 
А Сан как раз выкрикивает кличку собаки в пятисотый раз, тело сковывает непонятная паника. Пальцы крепче сжимают бумажки. Фостер не возвращается, что заставляет только лихорадочные перебирать возможные варианты развития событий. Машины, кража на опыты |такое участилось, между прочим|. 
— Вот именно, Бин. Вот именно! Он слишком умный. Если я зову он всегда откликается, слышишь всегда! Если я зову, то он прибежит даже, если у него лапа прострелена. Как можно было отпустить поводок?
Ветер доносит возмущение сестры, бьющее между ребер. А ты продолжаешь искать. 
Ангелом-хранителем оказался человек. Она увидела этого человека ещё издалека, в совершенно неподвижном состоянии. Солнце било в глаза, так что лица было не разглядеть, зато Фостера, преграждающего дорогу – вполне. И не обойдешь – пёс уселся посреди дороги и отчего-то через чур внимательно следит за каждым телодвижением субъекта пока ещё неизвестного будто арестовывает его, ей богу. И шаг ускоряешь. И бежать быстрее стараешься. 
— Фостер!
Вовремя, как раз вовремя, потому что после следующей неудачной попытки побега со стороны незнакомца, овчарка прыгает, а твое: «Назад» глохнет в шуршании травы. Разноцветным ворохом разлетаются листовки. Шнурок кроссовок развязался, рука успела ухватиться за ошейник, пёс присмирел мгновенно, а ты валишься. Валишься на человека, попутно умудряясь содрать кожу на ладони, но хотя бы как-то всё это компенсируя. 

Краткая инструкция о том, как распознать ангела |героя, судьбу| слишком индивидуальна. 
У ангелов-хранителей волосы черные, подстриженные и нет крыльев за спиной. Зато есть что-то вроде рюкзака и, кажется фотоаппарата. Рубашка однотонная, под которой футболка |у меня есть смутные подозрения, что пуговица оторвалась|. И самая главная отличительная черта всех ангелов-хранителей – это то, что вы никогда не поймёте, что вы никогда не догадаетесь, что это ваш ангел-хранитель. Самое странное во всей этой ситуации, что уши чутко улавливают стук биения с е р д ц а. Точнее ты даже не представляешь, что это и в первую секунду просто слушаешь мерное |или не совсем мерное, быть может учащенное| «тук-тук». Может тебе кажется, а может просто не стоит продолжать лежать головой прямо на его груди. 
— Простите! Правда, простите и спасибо, что задержали его ненадолго. А вы не поранились, нет?...
Она соткана из вполне рациональных мыслей и поступков, которые диктует прежде всего здравый смысл. Но сейчас, вместо того, чтобы для начала просто подняться с земли, может быть подать руку, раз уж выражает беспокойство – просто приподнимается на вытянутых руках и только теперь окончательно всматривается в лицо. 
Третий слева. Второй ряд. Очков нет разве что. 
— О!.. – вырывается невольно, но фраза так и заканчивается глуповатым междометием, потому что вести беседу в таком положении не слишком удобно, а вместо того, чтобы хоть как-то увеличить расстояние между лицами, которое через чур неловкое сейчас, расстояние сокращается |может быть тут все дело в руке на спине, которая придерживает и случайности – неверное шевеление, непреднамеренное действие и все – сила притяжения работает безотказно|. 
— Последняя парта! Первый ряд. У окна! – такое чувство, что ей в таком положении более чем комфортно. Не самая удобная поза, чтобы придаваться ностальгии. Губы тянутся в дружелюбной улыбке, которая после покажется быть может неуместной. Выпускной отгремел, шампанское выпито как и прочие крепкие алкогольные напитки, красивые фразы сказаны и танцы станцованы. Нет никаких первых рядов и окон. Но мальчики есть пусть и без очков. Поднимешься поспешно, отряхивая черные спортивные леггинсы от травинок. Фостер продолжает послушно сидеть уже около ее ноги, а она продолжает дружелюбно улыбаться пусть улыбка с каждой секундой становится странной. Будто это странно, что она может быть действительно рада. Только сегодня вспоминала. 
— Сон Джун Ки, верно же? Класс 3-1, - почти пытливо заглядывая в глаза и пытаясь понять узнают ее или нет. — попытка номер два. — А ещё мы делали совместный проект и ходили в один клуб естествознания…
Спорное слово «вместе», потому что даже проект в делали по-отдельности, а потом просто каждый зачитывал свою часть. По взгляду, невероятно чистому взгляду глаз, которые теперь не скрывали линзы сложно вообще было прочитать хоть что-то, хотя агентов учили читать по лицам и по особенностям внешности и поведения профайлеры |но мои успехи в этом за гранью слова хорошо|. Сан смотрит с секунду, глаза после опускаются, а рука по какой-то инерции ворошит густую шерсть на загривке Фостера. 
— Не помнишь… Не важно, я Сан Бин. Ли Сан Бин, а это Фостер, - кивнет на пса, который теперь источает добродушие, но она чувствует с каким вниманием он смотрит на… на Джуна. — Вообще он просто так на людей не бросается. Ну разве что, если у тебя нет с собой ножа или что-то вроде. Нет ведь? – лукаво, шутливо и совершенно обычно, будто общались всю жизнь, когда на деле общая сумма часов проведенных вместе за разговором не перейдет отметку в сутки. — Ничего страшного если не помнишь, — добавляя поспешно. Хотя с чего бы ему неловкость испытывать, вспоминая школьные годы. И молчание зависло бы ещё на какое то время, если бы не одна из листовок, неудачно прилипших к ноге и которые ты ринешься собирать поспешно по асфальту. 
— О, спасибо, — улыбаясь, когда замечает протянутое ей объявление с крупным: «Сдам». Если тебя и должны были запомнить, то вряд ли как девушку, которая занимается и вообще когда-либо занималась арендой. Разъясняешь ситуацию почти мгновенно. Ты вспоминаешь «друзей». Все, кто помнит прошлое одинаковы. — Сдаю комнату. Это хорошая комната и света много. Правда далековато от центра, но я сбавляют цену. К тому же там просто потрясающий вид. Ты должен помнить, ты же был на вечерин… а нет, не был, прости, — пауза становится неловкой даже для самой Сан, в колене что-то хрустнет, когда разогнет их и спину. — И если тебе вдруг негде жить то… звони, - всучивая в руки бумажку и проводя вспотевшей ладонью по шее. 
Су Бин подоспеет позже, посмотрит так, будто решила посоревноваться с Фостером в плане подозрительности, но в итоге кинет свое: «Алоха» и вроде как даже разулыбается на краткое представление: «Моя младшая сестра – мой одноклассник». Потом выдаст следующее: «Пусть он с нами живёт», за что схлопочет болезненный щипок в бок и сквозь улыбку процеженное: «Не позорь мои седины». Закатывает глаза. Несносная. 
Можно было бы просто разойтись, пообещав не теряться |и потеряться в тот же день, забыв номер телефона и все обещания|, но какой-то черт или бог толкнул повернуться. Его затылок золотило солнце и светлая рубашка, казалось ещё немного и должна была зашуршать, как шуршат крылья ангелов. Это я сейчас, вспоминая первую встречу так думаю. 
— Эй, Джун… Я раньше не замечала этого, ты тогда носил очки. Оказывается у тебя глаза такого оттенка… напоминает шоколад. 
А она любила шоколад. Особенно с апельсином. Жизнь, кажется налаживается. Точнее так казалось. Ни-чер-та.

Глава вторая, в которой от героев одни проблемы

Греметь на кухне в половине седьмого – то ли от кипучего раздражения, то ли для того, чтобы быстрее поднять Су Бин с кровати. Держать в одной руке кружку с растворимым кофе, глазами бегать по новостным страницам газеты и новостной ленте. Интернет с удовольствием пестрил громкими заголовками, не уступала и печать. Каждый заголовок будто сговорился обойти предыдущий в пафосности, а ей хочется, чтобы все СМИ разом вымерли. 
«Там, где полиция бессильна появляется он»
«Герой или подлец?»
«Спасает девочку из горящего дома. Дело серийных поджигателей все ещё не раскрыто». 

Паук. С самого детства пауки не доставляли ей особенного удовольствия. Те ещё твари, а теперь она готова их возненавидеть. Человек-паук. Непревзойденный человек-паук. Паук, паук, паук. 

«Это третий раз, когда я слышу от вашей команды «простите». На какой черт оно мне? Если некомпетентны, то переводитесь в… да хоть в материального обеспечения». 
А смотрит начальник неизменно в ее сторону, наверное мысленно уже с ней прощаясь. Единственная девушка в команде, слабое звено по какой-то глупой аксиоме. Три поджога. До этого ещё были заложники и сломавшийся лифт. Команда сидела как на иголках. Дон Хэ приносил ей кофе, подставляя под руку со стикером: «Выпей меня», когда они оставались сидеть до поздней ночи ожидая: «Подожгли». Подумать только, вместо того, чтобы предотвращать пожары – они их поджидали только бы поймать. В СМИ – герой. У них «кость в горле» и «летун».
А Дон Хэ хороший. Дон Хэ приносит кофе, придерживает двери входные и у автомобилей |я честно могу и сама, но он же настойчивый| и даже может сделать массаж плеч. Заступается, когда нужно (когда не нужно тоже) и иногда похож на грустного щенка. Профайлеры говорили, что у него все написано на лице, а это минус.
День и ночь с некоторых пор проводить в здании около компьютеров и телефонов. «Пожар – он там точно появится!». Супергерои бывают только в комиксах, верно? Мода на них отходит, что бы не говорила Су Бин. Никто не предавал особенного значения какому-то парню в костюме, который не давал подслеповатой старушке попасть под машину. До поры до времени. Пока люди не начали судачить о бесполезности полиции, пока люди сверху не стали интересоваться личностью, а они, агенты, так и не понимали четкой мотивации. В итоге все пришло к тому, что… что они устроили «охоту на ведьм». За эту охоту им и платят. Какой-то парень. 
Нос ухватит запах гари от пиджака и она застонет, готовая почти что выругаться |и даже отдать злосчастный доллар в банку с ругательствами|. Отбросишь, оставаясь в блузке, упираясь ладонями в столешницу. На часах 7:00, Су Бин не надумала подняться с кровати, а значит не остаётся совершенно ничего. Ничего – только ее растолкать, приготовившись к громким воплям и пинкам. 
Раз. Раскрыть шторы на окнах. Стон. Ворчание.
Два. Потянуть за край одеяла. Хмурится, пытаясь все равно нащупать на себе сдернутое покрывало при этом не раскрывая глаз. 
Три. Включить музыку погромче в колонках, прошептать: «Прости, Джун» и потом, видя что сестра все равно стоически терпит попросту пихнуть под спину, заставляя скатиться на пол. Коврик у кровати смягчает удар, но не пестроту ругательств, которые несутся в ее сторону. 
— Ты опоздаешь на пары. 
— Не пойду я!...
С Су Бин действует закон замены – если ее упрямое существо хочет поспать, а комната оккупированна, то она пойдет в другую, обернувшись в одеяло наподобие гусеницы и на каком-то автомате открывая дверь. Дальнюю дверь по коридору, в которую Сан всегда стучится предварительно. Два раза. Своеобразный условный сигнал. Чужая комната самого терпеливого человека во вселенной. Принюхаешься к рукаву – все еще пахнет горелым. Сморщишься. 
Я не знаю почему так согласился. Я красиво расписала достоинства? Цена оказалась приемлемой? Подписался на жизнь с двумя девицами, но до сих пор не съехал, хотя утра все одинаковые. Одинаково безумные. И наш дом стал убежищем троих. И это вроде как привычно. 
Трое – это когда изредка можно сыграть в «скрабл» |и он каким-то молчаливым образом и тихим сапом побеждает| перебрасываясь словами на просторной кухне. Это вдвое больше стирки и возмущений: «Кто из вас двоих не в курсе, что чёрное не стирается с белым вместе?». 
Трое – это рассыпанные по столешнице хлопья, видеоигры, какая-то негласная коалиция «двух задрота» |а кто вы иначе|. Трое – это в три раза больше пожеланий «доброго утра», «спокойной ночи» и вопросов: «как прошел день?». 
Трое – это… это Су Бин, бессовестно бухнувшаяся на чужую кровать со своим одеялом и Сан Бин, которая заметила подлый маневр и пытающаяся выгнать сестру с чужой кровати. Выспишься с такими. 
— Не стыдно разве? Это чужая комната, считай чужая квартира! – наклоняется и отпрянет. Запах гари тут тоже сильный, кажется ещё сильнее, чем тот, который чувствовала внизу. Такое чувство, будто в этой комнате кто-то забыл головешку как минимум. Никакие шампуни не отмоют этот запах. 
— Фу, Сан, отойди. Пахнешь, как подгоревший стейк! – мычит в матрас Бин, а Сан таки отпрянет, справедливо считая, что горелым пахнет действительно от нее. 
— Не надо изображать из себя уставшую. Это я ночами гоняюсь за парнем в костюме из латекса, а не ты! 
— С чего ты взяла, что у него костюм из латекса… - не собираясь уходить из чужой комнаты, жизни, территории – только крепче обхватывая подушку руками и бессовестно забрасывая одну ногу на Джуна. И даже поднимаясь таки идет настолько лениво, что хочется подтолкнуть. На входе останавливается, разворачивается: - Джун, слушай, женись на ней и забери ее от меня. Пожалуйста. Она умеет готовить, если что сможет защитить и у нее хорошая фигура, если посмотреть на ее фотки в бики… - не договаривает, потому что в лицо прилетает подушка. Непробиваемая. – И я хочу матч-реванш! Ты читерил в прошлую пятницу! И про строение ДНК – не верю! 
— А я хочу, чтобы ты начала учиться! – крик отчаянья, прежде чем виновато обернуться к нему. 
Честно, не знаю почему ты не съехал. Честно не знаю как так хорошо и так быстро сошлись с Су Бин. Честно не знаю о тебе почти что ничего, что отражает отношения хозяин-жилец, но, умудряясь жить у меня под боком, чистят зубы пастой с эвкалиптом и надевая бейсболки, чтобы солнце в глаза не светило – ты остаешься парнем-загадкой. В этих вопросах. Но ты очень даже милый сосед. За месяц мы слишком быстро к тебе привыкли. А загадки с некоторых пор я не люблю. Как и… хождение по стенам, паутину и пауков в принципе. Благодаря этому парню я, по-видимому возненавижу Хеллоуин. Серьезно. 
— Можешь позавтракать с нами, если хочешь... Кстати… ты ведь тоже поздно вернулся, так сегодня ночью?... Я просто не видела, как ты зашел...Прости, что разбудили снова. 

Звонок телефона, как спасение от мук разглядывания размытых фотографий на которых даже при максимальном улучшении качества не разобрать ничего. Компьютерщики старались как могли, камеры видеонаблюдения не засекали – так, просто размытое движение вот и все. Су Бин сломала карандаш, пока писала: «заметка – новое прозвище парню в костюме из латекса. Неуловимый человек-паук. Точка. Зачеркнуто. Невыносимый». У других агентов и команд есть нормальные задания, преступления террористического и тяжкого характера, государственная безопасность |которая, вы уж простите никак, как бы в отделе не утверждали не вязалась с поимкой городского героя|. 
«Нам важно понять кто это, чего хочет. Если работает, то на кого конкретно. Он нам нужен для порядка в стране». 
Плохой или хороший? Чёрное или белое? 
Ещё один карандаш сломан, а Дон Хэ предлагает поточить, когда сообщают о грабителях в банке и требованиях дополнительного выкупа. 
«В банке сейчас, если считать почитателей около 40 человек. И там ребенок». 
— Полагаю, наш субъект такую вечеринку не пропустит… 
Я бы предпочла не выражаться так цинично. Там люди. Там ребенок. Там возможная смерть. Ты тоже видела кровь. Большую лужу крови. У женщины было белое платье. Белое на алом. Пахло кокосом. Слабо, но пахло. Железистый привкус крови, разумеется все перебивал к черту. Ее убили тоже. 
Я бы предпочла, чтобы мы помогали, чем могли, но даже когда мы прибудем в бронированных автомобилях на место, то останемся в стороне до поры до времени, а это делает мою работу какой-то обезличенной. 
Просто это моя работа. 

Привычный бронежилет, табельное оружие, взгляд хмурый. Вокруг здания банка полицейские машины, а до грабителей пытаются достучаться в громкоговорители. Когда мы на работе мы никогда не улыбаемся. 
«Он придет? Может сегодня у него выходной?» 
— Придет… он всегда приходит, - задумчиво скользя взглядом по небу, между высотками. 
Иногда тебе кажется, что ты знаешь его лучше других в команде. Может потому, что оставалась на сверхурочные пытаясь выкопать хоть что-то, выясняя, что в Америке были похожие случаи разве что, что все повторяется. Пара качественных фото и какие-то истории очевидцев. 
«А вообще, спасибо тебе парень-в-костюме-из-латекса |если ты все же парень|. Что заставил усомниться в компетенции собственных работодателей и справедливости приказов». Спасибо за… 
Глухой звук чего-то разбивающегося вдребезги. Стекло. В наушниках звучит: «Внутри что-то происходит. Вижу движение».
— Черт. Когда успел и как мы проглядели его снова… - выругиваешься, выпрыгивая из машины первой, игнорируя предостережения полицейских, которые удерживают. Удостоверение в лицо и практически плюешься: «Да с вашими грабителями там разобрались уже. Дайте хотя бы мне сделать свою работу!». 
Раскрытые двери настежь, с пинка и практически сразу же перед глазами картина презабавная – ты бы посмеялась будь у тебя время и настроение. Посмеялась бы от вида парней в масках, которые съехали на бок, подвешенных к потолку |с прошлых разов я уже знаю, что это что-то похожее на паутину… забавно на самом деле, но опустим это|. Похожи на мух, пойманных в сеть. У субъекта есть чувство… юмора. Их «спустите нас» теряется в восхищенных криках спасённых. 
А ты молниеносно поймёшь. 
— Крыша. Кэп, я на крышу.
Эй, парень |давай ты будешь парнем иначе как-то неловко|, почему всегда крыши? Или это для красивой метафоры «мне крышка»? 
Тебе крышка. 
Что же. 

«Стоять!»
По лестнице вверх. Дыхание рваное, а пульс зашкаливает. Резинка рвется, хлестко ударяя по шее, а волосы рассыпаются по плечам. Еще пара лестничных проемов. На лестницах пахнет дешевым табаком, бетонной пылью. Пистолет перезаряжаешь по ходу, чувствуя, как по шее скатываются прозрачные капли пота. Все быстрее и быстрее, не желая останавливаться. Ступенька. Проем. Ступенька. Почему в небоскребах так много этажей? 
Железная тяжелая дверь на крышу — открываешь, ударяя плечом и наваливаясь корпусом. Не больно – максимум останется синяк, а это не страшно. 
Свежий ночной ветерок ударяет в лицо, развивает волосы. Где-то далеко слышатся сигналы автомобилей, вой полицейских сирен. Голосов людей не слышно, но ты практически на сто процентов уверена, что там какие-то ругательства и недовольства. В маленьком наушнике голос шефа звучит практически угрожающе, но как всегда холодно и спокойно: «Ли, он там? Он нам нужен во что бы то ни стало». 
«Вы забыли добавить, что он нам нужен живым, господин Ким…» — так и хочется съязвить, но она сдерживается, лишь плотнее поджимая красивые губы и хмурясь. И только лицо отчего-то бледнеет сильнее, как только видит силуэт. 
Это как в кино: огни ночного мегаполиса, потонувшего в неоне, высотки чернеющие стеклом и бетоном, подпирающее совершенно черное небо, на котором не видно ни одной звезды и с и л у э т человека |не уверена, если честно, что человека, но это и предстоит выяснить|, стоящего у самого края. Костюм очерчен этими адскими сеульскими огнями по контуру. Едва заметное движение и мгновенно вскидываешь пистолет. 
— Не двигайтесь, сэр. Господин. Мистер. Или миссис. Руки за голову и пойдемте со мной.
Раз. Предупредительный выстрел, заметив, что дернулся, а губы поджимаются плотнее. 
Два. Практически совершенно уверена, что давно мог бы сбежать. 
Три. 
— Очень не советую. Потому что в следующий раз я попаду. 
Встречаться на крышах, играться в догонялки, не различать знаков судьбы и совершенно на самом деле не быть уверенной в том, что делаешь все правильно. Это приказ сверху, правительство и спецслужбы заинтересованы, а ты всего лишь мелкий исполнитель и ты в ы с т р е л и ш ь. Холод пистолета сегодня обжигает ладонь, а жилет с большими белыми буквами |будто мишень| эмблема НАПС. Элита из элит, а сейчас бросаете все силы, чтобы угнаться вот за н и м. Уровняли его задержание к задержанию вооруженных преступников или вовсе террористов. 
Рука не дрогнет, взгляд тоже – сомнения в вашей работе обычно приводят к плачевным последствиям. А как назвать преступника, который спасает? Это приказ. Это работа. 
У самого края крыши, которая стала краем целой вселенной, замешкаешься только на секунду, а этого уже достаточно. 
Раз. Брошенное куда-то в воздух: «Прости», прежде чем вполне себе мастерски перекувыркнуться в б е з д н у |акробаты бы позавидовали|. 
Два. Мажешь. Попасть в настолько быстро ускользающую цель, которая с такой легкостью у л е т а е т можно сказать от тебя куда подальше. От дома к дому. Где-то с земли послышатся крики громче, наушник зашипит. 
Три. Упустила. Выговор. 
Подлетаешь сама к самому краю, кромке, но разглядеть можешь только точку в красно-синем |в темноте он кажется черным и призрачно отражается какими-то алыми всполохами| костюме. Ветер продолжает играться с длинными волнистыми волосами, забрасывает их на лицо бледное и хмурое. 
— Еще увидимся. И в следующий раз я не стану предупреждать о том, что выстрелю, Человек-паук, — глядя туда, где исчезла головная боль и спаситель Сеула, как уже успели его окрестить газетчики. — Терпеть не могу проигрывать! – в сердцах, пиная какую-то железку мыском ботинка и не мало не заботясь о том, что она упадет кому-то на головы. 
В наушник цедит начальство, обещая то ли выговор, то ли лишение премии |последнее хуже, мы все еще должны банку|. 
Тебя оставили наедине с душной, загазованной ночью, пахнущей бетоном, сигаретами и жженым железом. Тебя оставили с неизвестностью и загадкой с н о в а. Не в первый раз. 
— Кто же ты такой?... 

Ли Сан Бин. Для близких — просто Сан. Для совсем близких — Санни. Королева Выпускного. Девушка, которой ты побоишься признаться в любви. «Недосягаемая Санни». Девушка с солнечным именем. И кто бы только знал, как же надоело ей самой выслушивать эти бесконечные: «У тебя-то, наверное, и проблем нет». Идеальная Сан. Идеальная… Девушка, которая хотела, чтобы все перестали видеть в ней королеву и сняли корону. Девушка, которая кажется родом с Олимпа, которая считала лучшим комплиментом: «Ты такая простая» |заметка: подумать над формулировкой комплимента. 
Летний пиджак развивается тихонько под ночным ветерком. Деревья пахнут остывшим летним зноем, а чем дальше уходишь, тем тише вокруг становится. Тем трава выше и стрекот цикад на деревьях громче. Машина так неудачно попала в ремонт, а от автобусной остановки до дома… далеко. Припадаешь на правую ногу – умудрилась подвернуть лодыжку, пока неслась как угорелая по этой лестнице, играя в догонялки с новым супергероем столетия, который заставляет хмуриться лбы высокопоставленных лиц и раздраженно развязывать галстуки своих черно-белых строгих костюмов |может быть даже снимать пиджаки и бросать на спинки стульев|. 
«Он с нами играется!»
«Не ставить правоохранительные ни во что!»
«А люди начинают сомневаться!»
«Скоро выборы…»

Ли Сан Бин. Мама называла ее «солнышко» и Сан счастливое улыбалась слегка беззубой улыбкой, тянулась к матери, утыкаясь в шею и чувствуя запах ее духов и шампуня для волос. Мать пахла кокосом и печеньем. Укладывала спать, поправляя перекрутившуюся ночнушку с рюшами – как у принцессы. Лодыжка болит – опухла. 
Начальник бросил почти в лицо свеженький номер «Сандэй Ньюс», которые успели накликать очередную хвалебную статью. «Если решила действовать одна, то должна была справиться, а иначе что это? Что прикажешь делать с Голубым домом? Сама с ними поговоришь может Ли Сан Бин». Если бы не холодный голос кэпа, который неожиданно защитил ей бы залепили вторую затрещину этой газетенкой.
 
Музыка играет только в одном наушнике, но не замечает, вяло перебирает ногами с одним-единственным желанием прийти в свою комнату и завалиться спать, потеряться в подушках и одеялах, не просыпаться до самого утра субботы, не думать ни о пауках, ни о начальниках — вообще ни о чем не думать. Наушники стоит купить новые, но сначала ежемесячная плата банку. А звук какой-то неполноценный. У идеальной Сан вечно все неидеально. В одном ухе песня — в другом щебетание сверчков и шелест травы под ногами. 
Может, стоит купить велосипед? 

Еще поворот в окутывающей темноте с редкими пятнами тусклых фонарей — большинство из них даже не работают, но она не из тех людей, которые будут бояться гулять одни и в темноте. В конце концов, всегда можно ударить в солнечное сплетение или еще куда. Можно с разворота, а можно просто плечо вывернуть — способов обезопасить у тех, кто закончил академию с отличием — масса. 
Еще немного, еще совсем немного, прежде чем из-за очередного поворота, из сочной изумрудно-зеленой листвы покажется сначала кромка искусственного озера, а потом и д о м. Убежище. Пристанище. 

[float=right]http://funkyimg.com/i/2DAs5.gif[/float]По воде пробежит рябь, небо наконец раздвинется, а из-за туч выглянет приветливо луна, бросая на воду косые тропинки и освещая светлый фасад д о м а. Можно выдыхать. А идет все равно медленно, вдыхая чуть влажный около озера воздух, прохлада летней ночи приятно ласкает тело. Только лодыжку жжет. Проклятая лодыжка. 
Это был чудесный дом. Это был дом, задний двор которого выходил прямо к этому круглому озеру с песчаным, а не илистым дном. В большие окна первого и второго этажа виднелся старенький деревянный пирс, который уходил прямиком ко все тому же озеру и с которого они с сестрой в детстве так любили прыгать «бомбочкой» |умудряясь каким-то образом не засадить себе занозу в пятки|, забрызгивая материнское платье в крупный горох и вызывая ее смех-колокольчик на всю округу. А еще на нем просто было хорошо сидеть и болтать ногами, наблюдая за тем, как небо с голубых оттенков меняется на нежно персиковое, как розовый смешивается с оранжевым, а голубой с синем. На этом пирсе она лежала вниз животом, уткнувшись носом в книге и готовилась к экзаменам, поправляя очки на переносице |очки носила без стекол, считала, что этакий хипстерский стиль мне пойдет|. Ветерок трепал книжные страницы, постоянно их переворачивал. Пахло свежей травой, мальвой, растущей у дома и материнским банановым пирогом с карамелью. Сан Бин тихонько, себе под нос декламировала стихотворения и заучивала сложные формулы по физике, валяясь под вечерним солнцем на любимом стареньком пирсе. Пирсе, на котором знаешь каждую зазубринку, по которой проводишь ладонями с такой нежностью потаенной и глупой ностальгией. Настолько глупой, что иногда плакать хочется или взвыть. 
Помнить – какая именно из досок веранды скрипит, если наступишь. Качели в саду |тоже неимоверно скрипучие, но родные|. Подоконники, на которые могут прилетать птицы и вить гнезда ласточки, старый сарайчик недалеко, где отец хранил свои старые чертежи и садовые инструменты. Где стояла газонокосилка и где по началу спал Фостер, пока окончательно не поселился непосредственно в ее комнате. Мамино кресло-качалка на веранде со стеклянной крышей. Телескоп, в который наблюдали за парадом планет и падениями звезд. Помнить — насколько крупная клетка была на пледе, наброшенном на плетеные стулья. 
Самый уютный дом на свете, за который так отчаянно хватаешься, стараясь его спасти. Самый светлый, чистый, тихий… Никакой он не тихий. И чем ближе подходишь к своему ненаглядному, тем явственнее это ощущаешь. 
— Ли Су Бин… когда успела... — шипишь, дергаются пальцы, сжимаются руки в кулаки, натягивая ремешок сумки. В ладонь, как только поднимаешься по крыльцу утыкается прохладный нос Фостера. Немецкая овчарка завиляет хвостом в темноте, молчаливо. — Малыш, она тебя выгнала, да? – треплешь по лобастой голове, а сама уже готова рвать и метать. Из окон, плотно задернутых шторами мелькает свет от диско-шаров и какие-то разноцветные отблески. Ушные перепонки уже здесь, уже прямо на входе начинают разрываться от тяжелых битов. Содрогаешься от ужаса, когда слышишь звон стекла. Что-то разбили. И будем надеяться, что бутылку из-под пива, а не сервиз или люстру. 
Сзади шаги. Инстинкт. Резко обернуться. 
— Джун! Привет! Нет, подожди! Не звони им в дверь! Испортишь им и мне все веселье, — усмехаясь мрачно и не давая толком опомниться, перехватывая руку с ключом. 
Вообще-то наивно полагать, что вас услышали бы, но нечего привлекать к себе излишнее внимание. Пальцы проскользят по запястью, блеск глаз в отблесках фонариков, работающих на солнечных батарейках не выдает ничего хорошего. 

Мне бы заметить тогда. Мне бы применить все те навыки, которым учили агентов. Мне бы просто присмотреться. Темнее всего под лампой, глаза мальчика-который-не-говорил-с-ней тоже были темными, что тогда, что сейчас. Темнее всего по ночам, а я неизменно проглядывала те моменты, когда ты возвращался домой.     
— Зайдем с другого входа. Мне так иногда стыдно, — рассуждая вслух, обходя дом стороной и будто играя в каких-то шпионов, наклоняясь почти к земле, чтобы из окон было не заметно. — Я писала, что это тихое спокойное место, но моя сестра, видимо, считает иначе. 
Звенит ключами от задней двери, которые умудряются упасть из кармана - он подхватывает, удивительно ловко и удивительно быстро. 
— Круто! - показывая большой палец вверх, прежде чем открыть дверь и оказаться в самом эпицентре разгульной молодежной жизни. Колонки включены на полную громкость, из них несется что-то непонятное с таким качеством звука толком и не разберешь — о чем поют и на каком языке, но всем вроде нравится. 

Молодежь гуляла как могла, покачиваясь, дрыгаясь и извиваясь в такт чему-то внеритменному. Кто-то |кто уже очевидно перебрал| натыкается на нее, поспешно сбрасывающую с ног кроссовки, чувствуя ступнями холодную поверхность пола и принюхиваясь: дешевый алкоголь, дешевые энергетики. То, на что хватило денег, когда сбросились очевидно. Сан уворачивается от очередного "зелетчика", порывисто оборачиваясь уже к Джуну. Музыку приходится перекрикивать, рвать голосовые связки и наклоняться к самому уху. 
— Я все это закончу!
У тебя какая-та злость на весь мир, какой-то совершеннейший кураж. Перекинешь волосы на одну сторону одним быстрым, изящным движением, покачиваясь под эту недо-клубную странноватую музыку и вспоминая школьное прошлое одновременно. 
— Ой сейчас закачаются... — ловко балансируя между толпой, загнанной в ее родной и милый дом. 
Вот какой-то парень, глазеющий на нее во все глаза с бутылкой чего-то очевидно алкогольного в руке. Скажешь ему "спасибо, позаимствую", бегло определив текилу, отпивая из горла. Обжигает. Так себе алкоголь - у них у всех будет жуткое похмелье с утра и ладно бы похмелье - не отравились бы ненароком. 

Ты продолжаешь плавать здесь, среди людей, которых впервые видишь. Кто-то присвистнет тебе вслед, кто-то скажет хамоватым тоном "хорошая фигура же", а ты будешь только обворожительно улыбаться, продолжая держать бутылку в руках и отпускать комментарии: 
"О, а тебе кажется нет 18-ти..."
"Полегче парень, навернешься и сломаешь себе ногу или шею - слезай со стола. Ну хоть ботинки снял..."
"Воу-воу, ребятки, а целоваться идите на улицу - там есть сарай". 
Апогей этого действа в гостиной, где беглым взглядом обнаруживаешь "хозяйку вечера". Су Бин о чем-то разговаривает, но взгляд сестры, усмехающийся и совершенно недобрый замечает сразу. И можешь почитать по губам: "Валим". 

Нет, один сегодня уже свалил. Второго шанса ни у кого не будет.
Раз. Продолжать мило улыбаться.
Два. Подойти к стерео-системе, подающей звук.
Три. Дернуть провода одним движением - плевать, если сгорят. 
Толпа недовольно зашумит, а ты продолжишь мило улыбаться. 

— Ребяятки... — протянешь елейным тоном, потрясешь бутылкой. — Знаете, пора бы вам домой. У меня сегодня отвратительное настроение, а в сумке заряженный пистолет. Так что я считаю до трех, а дальше буду спускать стресс не на мишени, а на вас - выбирайте давайте. Один... 
Два и три не пришлось досчитывать. Ребятки все смекнули самостоятельно, утекая через двери удивительно быстро, даже не смотря на относительно пьяное состояние. Су Бин смотрит немигающе. А ты смотришь на нее, улыбка сходит с губ, брови хмурятся. 
— Ли... Су... Бин! — рычишь практически, прорывает шлюзы, а младшая будто только этого и ждет, мгновенно отпрыгивает в сторону, прячется за широкую спину Джуна, хватаясь за одежду, осторожно выглядывая уже из-за спины. Прикрывается как щитом, ей богу. — Это что?! Кто вообще все эти люди? И сколько вы выпили? И кто разрешал? Не стыдно?
— Не стыдно, я уже совершеннолетняя между прочим! - выглядывает, успевая отпустить комментарий. Подушку перехватывает Джун - а что еще собственно остается? 
— Совершеннолетие значит ответственность! 
— Зануда! Ты постоянно устраивала вечеринки, когда училась в школе!
— Родители о них знали! И мы на них не пили! 
Подбираешься поближе, пытаешься ухватиться за руку, а Бин только плотнее утыкается между лопаток Джуна. 
— Отпусти его и иди сюда! Ты не учишься, даже не пытаешься!   
Беготня по гостиной втроем продолжается кажется до бесконечности. Су Бин утверждает, что взрослая, Сан говорит, что пусть тогда выпустит несчастного. Комично, а дыхание сбивается. Какое сегодня число? Пирог с вишней пекли в это время. Мамин любимый пирог. Именинный. 
— Я знаю почему ты злишься! - немного запыхалась, но продолжает на всякий случай стоять позади Джуна. — Снова упустили его? Упустили, а злишься на меня! 
— Как упустили, так и поймаем снова! - холодно и жестко, чувствуя, как лодыжка начинает гореть и ныть. Серьезно же ты подвернула ногу на этих ступеньках в тщетной попытке поймать того, кто намного быстрее. Прикусываешь нижнюю губу. 
— Я не понимаю зачем вы вообще его ловите! Ловите преступников, а не героев! Заняться нечем? 
Опасная тема, особенно сейчас. Лодыжка болит, вкус дешевенькой текилы оседет на языке чем-то отвратительным. Замутит. 
— А зачем скрывать лицо в таком случае? Зачем героям маски? Люди никогда не делают ничего просто так! 
"Посмотреть на моих друзей". 
[float=left]http://funkyimg.com/i/2DAs6.gif[/float]— Чтобы их не доставали! - уверенный ответ бьет куда-то в сердце, а тебе в последнее время не достает уверенности. Вспоминаются хлесткие газетные страницы, которые пробороздили по лицу, оставляя на щеке еле-заметную царапинку. Вспоминаются банки, приставы. Лужа крови. Отец, который не_вернулся. — Если бы такие как он  появились бы раньше, то мама была бы жива, отец бы не свихнулся, а наш дом был бы в безопасности!  — запальчиво, резко, раздраженно, сверкая этими глазами отцовскими на Сан. 
К черту солнечность, мам. 
Добивающая фраза, заставляющая опустить руки, пролить остатки текилы на ламинат и замереть. Лицо мрачнеет, глаза устало прикрываются, а пальцы дернутся. Избегаешь смотреть во все те же глаза напротив. Ничего не хочешь. Дурацкий день, неделя. Да половина месяца дурацкая. Бессмысленные погони, непонятные цели. 
— Отпусти Джуна. Надо убраться здесь, — бесцветно, отворачиваясь и на каком-то автомате начиная собирать пачки из-под чипсов и обрывки какой-то бумаги. — Иди в душ. На тебя кажется что-то пролили. Прошу, Бин, я не шутила про паршивое настроение. Не спорь со мной. 
Только на десятой пачке понимаешь, что забыла взять мусорный пакет, а когда обернешься заметишь его, вашего терпеливого соседа, твоего одноклассника, Д ж у н а. 
— Тебе необязательно это делать, правда. Это же наш дом. А ты еще за это и платишь, — слабая улыбка коснется губ с какой-то благодарностью. И только сейчас, когда плечи расслабленно опускаются, а злость сменяется вселенской усталостью начинаешь хромать.   

[float=left]http://78.media.tumblr.com/6bea27e39a4544b9aa27322bfc127321/tumblr_obeobtcDa41tpi24go1_400.gif[/float]Наблюдать за тобой из разряда л ю б о п ы т н о. Снова. Я помню тебя как мальчика за злосчастной последней партой, который мог ответить на любой вопрос. 
— А я любила в детстве собирать конструктор... я собирала целые города из "Лего". Ты любил собирать конструктор? - вопрос в никуда, просто так, буравя взглядом окно, выходящее к мосткам и дальше - к лунному озеру. Грустная улыбка проскольнула по губам. — Маму убили, когда мне было 18-ть. Я вернулась с выпускного и нашла ее мертвой. Убийца оттолкнул меня, убегая. Я запомнила только то, что у него на руке была татуировка. Череп, прокнутый мечом.  Никогда не забуду, — мрачнеет. — Су Бин была в летнем лагере, отец на конференции по генетике. Разработки папы были похищены, а мама видимо просто попалась под руку - она должна была пойти со мной на выпускной, — спокойный голос, рассказывающий страшные вещи так обыденно, будто бы это про поход в кино или про выпавший молочный зуб. — Но в тот день мне хотелось побыть самостоятельной, а мама всегда была понимающей. Ее не д о л ж н о было быть здесь в ту ночь. Отец после смерти матери так и не оправился, сначала набрал кредитов, на какие-то "революционные исследования". Мы разорились, друзья семьи исчезли, нагрянули кредиторы... А убийцу не нашли, работа отца пропала, а все, что у меня осталось этот дом, — обводит глазами гостиную, которую удалось спасти от полного разрушения. — Су Бин до сих пор простить его не может, а я поступила в академию. Чтобы с другими такого не случилось. И чтобы поймать того, кто убил маму. А теперь я гоняюсь то ли за спасителем человечества, то ли просто за психом... не могу понять. Отстой, как бы я не любила это слово, — уголки губ робко дернутся вверх, будто кто-то старательно дергает за ниточки.  — Прости, просто подумала, что лучше будет прояснить. Раз все равно узнал. Не люблю недосказанность. 
Все, что я хочу: снова стать ребенком. Играть и придумывать себе приключения; есть печенье с молоком и смотреть любимый мультик перед сном; с легкостью извиняться за проступки и заводить новых друзей; гоняться за бабочками в саду и прыгать по лужам в резиновых сапожках; приоткрывать окно перед сном, в надежде увидать Питера Пэна ночью и ждать своего письма из Хогвартса все лето. Я действительно готова отдать все свои "завтра", ради возможности снова стать беззаботным и веселым ребенком, которым некогда была. Потому что я была ответственной девочкой. И ответственность погубит меня, потому что я чувствую ответственность за все и во всем проигрываю. 
Я всегда верила, что если я буду очень этого хотеть, то Питер Пен заберет меня прочь и мне никогда не придется взрослеть. Я смогла бы остаться ребенком навсегда. И, когда я просыпалась по ночам, я надеялась, что это он. Но он никогда не прилетал. Дорогой мой Питер, я попадаю в ловушку, ведь взросление неизбежно. Я верила в своего героя, может поэтому не верю теперь. Ведь он не прилетел. 

Сан дохромает до окна, раздвинет шторы, разглядывая совершенно круглую луну, до того яркую, что слепит. Родная гостиная, в которой возились на полу с Фостером, который сейчас уже взматерел порядком и лежит на подстилке в углу. Старенький проигрыватель для пластинок, на котором можно было прослушивать настоящие пластинки. Мамин рояль, с которого каждый день смахиваешь пыль. А вид действительно завораживает. Мама была архитектором. Это мама придумала этот дом с большими окнами, стеклянной верандой и выходом к озеру. Это мамин дом. Его лишиться нельзя. Все, что у них есть... этот дом. 
— Красиво, да? - кивнешь в сторону озера. — И именно поэтому я должна это защищать... кстати, Джун, — оборачиваясь к нему. Он может не отвечать порой, а она все равно будет беседовать так непринужденно, будто так и было задумано. — Я сильно раздражала тебя в школе? Сильно не нравилась? - усмехается, отворачиваясь. Луна освещает лицо, обхватишь себя руками. Волосы спадают на лицо и только сейчас, глядя на собственное отражение в оконном стекле понимаешь, что выглядишь и правда отвратительно. 

Это будет гостиная на двоих, где каждый вроде бы по отдельности. Это будет гостиная на двоих в полумраке, со включенными абажурами, где каждый будет думать о чем-то своем очевидно. Так ведь и должно быть, если сдаешь кому-то комнату в аренду. Так ведь и должно быть, если помнишь кого-то со школы. Так ведь и должно быть. 
Все те же наушники. Все тот же вопрос, который хочется задать: "Что слушаешь?". Почему нам иногда кажется, что человек, который сидит напротив - это непременно наш человек? Откуда такая уверенность в соулмейтах?  Почему сильным всегда тяжелее остальных? И почему, если сильный - то обязательно одинокий? 
Поднимешься, плюхаясь с мнимой энергичностью на диван рядом. На часах уже далеко за полночь. Заставляешь вздрогнуть, когда протянешь одну ладонь с видом ребенка: "Дай". Внутри трещит усталость и разочарованность во всем. Как-то странно одна неудача на тебя влияет. 
— Дай послушать. Или я снова заведу разговор про то, что тебе нужна хорошая работа. Мне действительно грустно сейчас.  С Су Бин бесполезно сейчас разговаривать, Фостер не сможет ответить. Так что смирись.   
Мне действительно интересно было всегда, что играло в твоих наушниках, с которыми не расставался. 
А может быть... ничего  в них не играло, а ты просто делал вид, чтобы бесполезно было... приставать или заводить разговор. 
Вы когда-нибудь замечали, что есть песни, которые пахнут потерями? Ты включаешь их, а они прожигают тебя насквозь.
Вы когда-нибудь замечали, как страшно помнить момент, в котором в последний раз слышал голос человека и который больше никогда не услышишь? 
Волосы будут спадать на самое лицо - твои длинные красивые волосы, волнистые, которые рука не поднялась отрезать. Бровь дернется болезненно. Руки сожмут в руках подушку диванную подушку. 
Я всегда смеялась громко. И плакала безмолвно. Это всего лишь песня. Ты тоже ее когда-то слушала. Дала послушать матери, а она сказала, что отличная песня. "Будет моей любимой песней". 
Не шмыгаешь носом. Не вытираешь слезы, которые скапливаются у подбородка. Повернешься, а волосы продолжают лицо закрывать. 
— Не хочешь быть моим другом? Я думаю, мне необходим друг... Сейчас.   
Потому что у меня нет друзей и никогда не было по сути. 
Потому что спонтанные предложения иногда самые правильные. 
Потому что мне нужен тот, с кем можно молчать. Потому что мне нужен... д р у г.
[AVA]http://78.media.tumblr.com/aa952bc74cd61d3356a13d40c19541ef/tumblr_ob5bb0wECu1uq4zv4o3_500.gif[/AVA] [NIC]Lee Sun Bin[/NIC]

0

3

воспоминания о прошлом.
антиобщественный, невезучий молодой человек.
выраженный комплекс неполноценности.

Моим лучшим другом был Тоби. Бабуля не одобряла, но мои коммуникативные навыки очень страдали. Иногда хотелось поговорить. Заводить друзей, легко начинать разговор, признаться в чувствах или пригасить на свидание – это не про меня. Тоби очень внимательно наблюдал за мной и у нас настроилось особое взаимопонимание. Я точно знал – он безобидный слушатель. Всё, что вылетает из моего рта, не полетит за окна и двери, по всей школе, по всему району и всем ушам. Он неожиданно появился, выполз на стену, когда в гостиной делали ремонт. Возможно, мы потревожили его. Бабушка испугалась. Эти лохматые лапки, острые хелицеры, маленькие, чёрные глаза. Я не увлекался пауками, но всякий пожарный перерыл весь интернет, дабы определить его вид и узнать, насколько он опасен. Не удивительно что бабуля хотела его прихлопнуть и была против такого домашнего питомца. Она даже согласилась завести собаку, но было поздно. Тоби поселился в небольшом аквариуме и был довольно не привередлив в еде. Да, на меня все косились и крутили пальцем у виска, когда летом пытался ловить для него мух. Может быть он и паук с огромными лапами, может быть и кусается, но куда опаснее для меня были люди. Ботаников не особо любят. Постоянные издевательства, насмешки, пакости, и всё с первого класса. Я не знаю: мир не принимал меня или я не пытался принять его. Забитый мальчишка-очкарик, который возвращался домой с синяком под глазом – это про меня. Мне нравилось учиться, а в особенности изучать естественные науки. И в определённый момент, я просто смирился, решив заниматься тем, что нравиться, если больше ничего не остаётся. На пятнадцатилетие бабушка подарила фотоаппарат, и я понял, что мир немного шире, немного больше, чем границы оправы очков. Нет, мир огромен. Мне понравилось фотографировать, это очень увлекает, мгновенно забываешь, что на перемене опять вывернули твой рюкзак и раскидали тетради с учебниками по всему классу. Моя жизнь состояла из учёбы, фотографии и королевы класса [быть может, школы?]. Пожалуй, влюбился с первого взгляда и конечно же, не осмелился, признаться. Когда она первая заговаривала со мной, я мог только хлопать глазами и молчать будто воды в рот набрал, не иначе. Мне чудилось, что сплю и происходит что-то совершенно нереальное. Но пока она внимательно слушала учителя или писала что-то в тетради, я украдкой наблюдал, складывая руки на парте и пряча в широких рукавах нижнюю часть лица. На последней парте было удобно. Можно спать, рисовать, выводить собственные формулы и не бояться, что ответа не знаешь, если поднимут. Жизнь выделялась особой стабильностью и размеренностью. До того момента. Тоби не мог долго жить, он ведь, паук. Удивительно что продолжительность его жизни была немалой. Особый, редкий вид. Иногда он выбирался в путешествие по моей комнате, иногда сидел на плече, пока я готовился к экзаменам. Просто, появление Тоби в моей жизни оказалось весьма символичным. Ужасно завидовал ему, ведь он мог плести паутину и делать что вздумается. Мне тоже хотелось делать что душе угодно. Захотелось – пригласил на свидание, захотелось – признался в любви. Думаю, нужно быть осторожнее со своими желаниями. Иногда они исполняются. Неожиданно и сумасбродно.

посвящается моему другу с десятью лапками.

Бабушка умерла за месяц до выпускного. Она болела и знала, что долго не протянет, поэтому тайком позаботилась о моём будущем. Я тоже знал, что в Америке живут дядя с тётей, к которым придётся переехать. В сумке, которая хранилась под её кроватью, был билет, адрес, деньги и письмо. Тогда мне казалось, что ничего произойти не может более, что захочется так сильно забыть. Ошибался. Да, очень хотелось стереть память обо всём хорошем и плохом. Последнего, конечно, было больше. Забавно, но бабушка и мой паук – единственное хорошее. Она писала, что я должен стать учёным и воплотить свои мечты в реальность. На самом деле, выбора не было. Одна дорога и проложена она в Штаты. Ни работы, ни приспособленности к жизни – меня раздавили как могли бы Тоби, который выполз на свет из своего надёжного убежища. Прощаться и говорить о своём отъезде . . . Кто должен знать об этом? Безусловно, я никому не сказал и вообще пропустил выпускной вечер. Полагаю, так даже лучше. Эмпайр Стейт – это моя мечта? Я был бы благодарен тому, кто скажет о чём были мои мечты. Факультет биохимии. Серая толстовка с большим капюшоном. Рюкзак вечно болтался где-то за спиной, болтался очень равнодушно и свободно. Шнурки на кедах вечно развязывались. Такой серый, тихий и неуклюжий студент. По вечерам мне нравилось прятаться в гараже дяди и заниматься механикой. Да-да, первая разобранная машина и в наказание – выносить мусор весь месяц. Так себе, наказание. 
Возможностей намного больше. А потом их стало ещё больше. Меня устраивала жизнь в самом себе, на самом деле, безграничное познание мира, свобода, поток нескончаемой информации. Казалось, я не нуждаюсь в людях, не нуждаюсь в друзьях, не нуждаюсь в этом человеческом общении. Рядом не было человека, который способен понять. Университет тоже не стал исключением. Им нравилось дёргать мой капюшон, разбивать фотоаппараты, кидать друг другу мои круглые очки и подставлять перед преподавателями, но по почему-то старшие мне больше доверяли. Меня всё устраивало. Приглашение на выставку, на которой демонстрировалась безопасная обработка ядерных лабораторных отходов. Приглашение поистине роковое. Тогда меня перестало всё устраивать.

с великой силой приходит большая ответственность.
храбрый.
благочестивый.
неукротимое чувство справедливости и ответственности
.

Я решил, что с той секунды ненавижу этих лохматых тварей. Тоненькие лапки едва почувствуешь, когда он падает на твою руку и видя во всём опасность, защищается зловещим укусом. Я – жертва. Никогда не принимал себя за счастливчика, укушенного облучённым пауком. Было очень больно на самом деле, и потом не лучше, когда ничего не остаётся кроме как смириться. Снова.

Голова кружится. Красное пятно на руке. Отброшенное в сторону животное доживает свои последние минуты. Больно. Было очень больно. Он смотрит на место укуса, на дрожащую руку, чувствует, что ноги едва держат, подкосятся. Группа движется дальше, за строгим работником корпорации. Мелькают яркие вспышки фотокамер. Приглушённые голоса смешиваются в один неразборчивый комок шума. Шаг назад. Из руки выпадает маленький фотоаппарат. Кто-то обернулся, окинул неодобрительным взглядом и вернулся к своим заботам. Остальные не заметили. Вечный невидимка. Шаг назад. Насколько страшен паучий укус? Сердце бьётся слишком быстро. Головокружение прибивает спиной к стене. Насколько опасно для жизни? Пять минут. Всего пять. На свежий воздух. Выбегает, расталкивая заходящих внутрь, выбегает, не глядя по сторонам, полностью забываясь. На дорогу, на проезжую часть. Громкий сигнал автомобиля. Срабатывает ч у т ь ё. Резкий прыжок на тротуар. Прохожие недоуменно смотрят, переговариваются и проходят м и м о. Хочется выдавить просьбу о помощи, а голоса нет. Словно окутывает туман, сознание загрязняет дым и выхлопные газы. Состояние отрешённости и потери всех ощущений реальности. Сам не заметил, как отпрыгнул. Прижимаясь к столбу, снова смотрит на свою руку и очень нерешительно шевелит пальцами. Боялся, что они не зашевелятся и всё тело просто онемеет. Живой. Дышит. Двигается. Будто дурака валяет, а на самом деле страшно, страшно, когда происходит нечто необъяснимое, новое, чего никогда не испытывал. И всё же, насколько опасен паучий укус? Дышит тяжело, едва отрывается от столба, бредёт против потока людей, куда уносят ноги. Рядом метро. Домой. Надо вернуться домой. Лоб горячий. Жар. Он сомневался в том, что вернётся домой. Потому что было с т р а ш н о.


Возможно, я был в себе, если не связывал укус с этими странностями, как нечто сверх естественное. Или я полностью сходил с ума, думая, что тот паук был ядовитым и осталось мне жить максимум час. Мне захотелось спать и это желание было настолько сильным, что свалился прямо в вагоне на свободные сиденья. Очень странные сны снились. Наверное, тогда начался необратимый процесс. Тогда мне снился тот чёртов паук. А потом моя станция. Не совру, если скажу, что дополз до дома, а не дошёл.

Любого подростка пугают любые изменения, а я не был подростком, но трусишкой ещё тем. Тётя с дядей смотрели очень обеспокоенно, пока поднимался по лестнице, не сказав ни слова. Прострация. Сонливость. Хотелось спать. Не стоило смотреть в зеркало, испугался ещё больше, весь бледный. Незабываемая ночь. Моя жизнь сломалась одним укусом. Одной ночью. Не будет как прежде. Начинаешь ценить что-то, когда сравниваешь. Утром начали твориться странные, необъяснимые вещи. Очень странные. Очень необъяснимые.

Солнечный свет струится сквозь бледно-красные шторы, тоненький лучик щекочет нос. Он ворочается, отворачивается, натягивая одеяло. Раздражающее жужжание над ухом. Одеялом накрывает голову. Жужжит. Раздражение вырывает из крепкого сна. Резко откидывает своё мягкое, никуда не годное укрытие, мгновенно отрывается от подушки. Всё дело в «мгновенно». Ловит надоедливую муху пальцами за долю какой-то секунды.
– Раздражаешь, – шипит, вглядываясь в глаза сопротивляющегося насекомого. Поднимается с кровати и собираясь всего лишь отодвинуть штору, срывает весь карниз.
– Что за . . . – отпрыгивает в сторону так же резко, так же мгновенно и странно. Хватается за ручку окна, не открывает, а отрывает. От шока, пожалуй, разжимает пальцы, отпуская снова на свободу муху. Она была действительно мелочью по сравнению со всем, что начало твориться вокруг него. Дверная ручка сломана. Вторую дверь он берётся открывать очень медленно и бережно. Едва касается, боясь выдохнуть. Пробирается всё-таки в ванную комнату, оставляя ручку на месте. И что это было? Смотрит на своё отражение в зеркале. Мелькает размытый, вчерашний день. В задумчивости берёт тюбик с пастой и надавливает, казалось как всегда, но теперь «как всегда» не сработает. Зубная паста белой лентой по всем стенам и зеркалу. Пытается открыть кран – ломает смеситель. Фонтан. Неожиданно вспоминает как отпрянул за пол секунды до столкновения с автомобилем. Весьма странно. Всё это весьма с т р а н н о.

На лекции мне надо было поменять ручку на карандаш, но ручка прилипла к моей руке, просто прилипла и отодрать невозможно. Познание нового себя – это неожиданности на каждом шагу и понимание, что приспособиться будет непросто. Постепенно я начал подозревать свой . . . диагноз? На то указывали симптомы. Когда я возвращался домой по тёмной, безлюдной улице, в своих больших наушниках и музыкой на всю громкость, почувствовал что-то, вроде бы предостерегающее. Это были грабители с холодным оружием. Это очень странно, когда совершенно неосознанно кидаешься на пожарную лестницу, карабкаешься на крышу и смотришь вниз, проверяя, не гонятся ли за тобой. Тогда я впервые поднялся на крышу многоэтажного дома. Вид впечатляющий. Стало вдруг интересно, какой вид на крыше небоскрёба. Ползать по стене и хорошо видеть в темноте, тоже не самые обычные человеческие способности. Точнее, нечеловеческие. Всё это позаимствовано у паука. Таков был мой диагноз. Я бы смог жить с этим, как живут люди со страшными болезнями. Но появился ещё один симптом, ещё один диагноз, ещё одно разочарование.

Полдень. Урчат животы. Ёрзают на стульях. В аудитории царствует сильное напряжение. Бездонная тишина. Чья-то ручка падает очень громко, настолько громко что он закрывает глаза и уши. Вся эта чрезмерная чувствительность сводит с ума. Хочется есть. Мысли далеко не здесь, скорее они ютятся возле сэндвича с беконом, овощами и салатом. Соус – обязательно. Соседка тихонько просит карандаш. Не решается. А вдруг опять прилипнет? Рискует. Последний экзамен – это важно для каждого студента в группе. Дрожащей рукой передаёт простой карандаш, она смотрит недоуменно. Отмахивается глупо улыбаясь, поправляет очки и снова прожигает взглядом тестовый лист. Не подвиг. Нет. Она очень хорошая, добродушная девочка, ради которой подвигов не жалко. Джун случайно заметил, как одногруппники и какие-то левые ребята потащили на лестничный проём. Отвернулся. Не его дело. Но в конченом итоге, неуверенно шагает следом. Прячется под потолком. Прячется в кустах. Они зачем-то закрывают её на небольшом складе за зданием университета. Дожидается пока разойдутся громко хохоча. Смотрит на дверь, стоит с опущенными руками и совсем не геройским видом. Выбить? Как объяснить? Выбить дверь, закрытую на замок, да ещё оплатить установку новой заставят. Ему это действительно нужно? Чтобы делать добро, нужно прятать лицо. Прятать лицо. Прятать самого себя. Иметь собственное оружие. Он разворачивается и чувствует, как разбивается от безвыходности. Какой-то здравый смысл побеждает, заставляет вернуться и попросить помощи у старших. Ответственность. Пора приспосабливаться. Пора создать свой о б р а з.


Бегать по крышам и прыгать от одной к другой – очень весёлое занятие. Мои новые увлечения и способы подзаработать заканчивались тем, что я слишком поздно возвращался домой. И с каждым разом всё труднее объяснить им, что происходит в моей жизни. Дядя говорил, что понимает. Тётя просила не повышать голос и поговорить спокойно. Каждый человек о чём-то жалеет, хочет того или нет, верно? Всегда найдётся повод. Моя совесть, чувство ответственности и справедливости – оружие против меня же, это всё способно уничтожить. Мои противники пользуются не тем оружием. Отношения с дядей неплохо подпортились. Я стал слишком уверенным в себе, возомнил крутого парня просто так, без оснований. Ничего крутого во мне не было, ничего, никаких заслуг. Побеждать обезумевших бойцов ради денег – это не подвиг. Я мог остановить того человека, прежде чем он совершит очередное преступление. Убийство. Дяди не стало. У меня снова не было выбора, на этот раз из-за собственных принципов и морали, на этот раз ничего кроме самого себя, не вынуждало поступить именно т а к. Ловить преступников в красно-синем костюме, летать на паутине собственного производства – вот моя жизнь, которая стала стабильной. Я думал, что нахожусь в свободном полёте, потому что не хотел, никогда не хотел стать героем и не грезил об этом как некоторые мальчишки. Думал, что, раз уж это случайность, на мне нет никакой ответственности. Ошибался. Любая сила автоматически влечёт за собой ответственность. За всё. Ты мог, но не сделал. Ты способен, но другие не способны. Ты обязан. Я прожил так восемь лет. Я не хотел вспоминать н и ч е г о из прожитого. Порой это похоже на сон, просто сон, о котором вспоминаешь, а он размытый и непонятный. Сон. Нравится ли мне гоняться за плохими парнями? Меня ведь тоже, считали и считают плохим парнем. Мы не выбираем как жить, мы не можем выбирать. Всё, что в наших силах – смириться и приспособиться. Кто-то должен ловить плохих парней, а защитники закона бывает, опаздывают. Не моё дело, но моя ответственность. Иначе потом я буду думать, что мог, но не сделал. Похоже, во всей этой истории смириться надо всем. А об остальном даже говорить не хочу. Моя жизнь немного боевик, блокбастер и фантастика. Немного? Сейчас я тоже могу ошибаться. Без разницы. Моё воображаемое интервью окончено.

предпоследняя глава обо всём.
«можно оставить себе костюм?»
«я ухожу. если что, наберите меня».

Тот момент можно определить «переломным», когда, оставив в с ё, он принимает решение вернуться на родину. Восемь лет не поведали ему ничего о погибших родителях. Восемь лет, словно за пределами человечества. Они таинственно погибли, когда Джуну было пять. Единственное, что удалось выхватить из пролетающий мимо жизни – их подозревают и считают преступниками. Отказывается верить. Напрочь. Чувство справедливости, да? Слишком несправедливо обвинять людей, без разбирательств и глубоких, тщательных расследований. Слишком. Прошлое показало, что в этом никто не заинтересован. Впрочем, достаточно интереса одного человека со способностями. Вполне. Достаточно. Рейс домой. Самолёт садится в Инчхоне. Когда в последний раз говорил на этом языке? Д а в н о. Непривычно быть человеком среди л ю д е й. Непривычно быть среди людей.

Не забывай забыть о своих супер [нет, не всегда] способностях. Находясь среди людей, нельзя вскочить на столб, карабкаться по стене, или отпрыгивать словно пружина, в сторону. Бегать по крышам тоже, на оживлённых улицах. Это был очень тёплый, даже жарковатый, летний день, когда он выбрался из тёмного номера отеля в парк. Послушать корейскую речь, посмотреть на жизнь, которая тебя не касается, сделать пару снимков просто так, вспомнив себя, как внештатного фотографа. Совершенно неожиданно появляется это лающее существо, прямо выбегает, очень грозно и решительно. Не забывать: отпрыгивать нельзя, прыгать на дерево тоже. Люди смотрят. Он только отбегает в сторону, а пёс за ним, и это становится настоящей проблемой. Пытается настроить зрительный контакт, пытается спросить пса, почему тот уселся и не пропускает. Что за пропускной пункт? Шаг вперёд – рычание. Он не очень хорошо относится к у к у с а м. И спасанием становится словно знакомый голос, изменившийся, но знакомый. Сердце пропускает удар. Мелькает что-то перед глазами. Потеря равновесия [какой абсурд], но теряя бдительность становится уязвимым и падает на твёрдую землю. Почти ничего не чувствует, только лёгкая-лёгкая боль в голове. Учащённое. Учащённо-мерное? Так бывает? Оно бьётся слишком с л ы ш н о. Перед глазами чистое, голубое небо, на груди тяжесть, которую можно даже приятной назвать. Не двигается. В его случае лучше пустить всё на самотёк.
– Всё . . . хорошо, – вспоминает слова, казалось давно забытые, но забыть что-либо ему теперь не так просто, память здорово улучшилась [нет, это не здорово]. Глядит на девушку непонимающе, вопросительно, а она всматривается. Совершенно ничего не понимает, кроме желания выползти из-под тяжести, наверное, от неловкости. Годы проходят, жизни меняются, а что-то в людях неизменно, или ситуации в которых они оказываются, пробуждает их прошлых. Он прошлый – это застенчивый, смущающийся мальчик, особенно когда появлялась о н а. Только на этот раз не узнал, на этот раз школьные воспоминания под толстым слоем восьми лет совсем другой жизни. Странно, что не узнал, ведь её фото со времён средней школы ещё в бумажнике. Странно, что не узнал свою первую и последнюю л ю б о в ь.

Вряд ли удар головой вызвал временную амнезию, скорее шоковое состояние или потерянность в ином мире. Здесь нормально вот так беседовать? Лёжа на человеке и находясь так близко, что становится куда более неловко. Провалиться сквозь землю – этой способности недостаёт. Однако Джун виду не подаст, даже не намекнёт что неудобно. Словно замороженный, изумлённый, внимательно следит за девушкой и пытается слушать. Поднимается, опираясь рукой, пытаясь сделать это как человек, самый обычный, а не подрываться резко. Хорошо если фотоаппарат удастся починить. Запихивает его, с треснутым экраном, в рюкзак и снова смотрит на неё. Полностью открыто и искренне. Спешно кивает на её «ничего страшного», ведь так легче, правда легче, принимая во внимание его характер и ощущение будто должен в с е м. Санбин . . . Санбин . . . Дёргается, когда из состояние полной потери памяти выводит щелчок, где-то в сознании. Та самая Санбин, в которую ты был влюблён. Та самая девочка, девушка, на которую глазел постоянно. Та самая. Наклоняется, молча собирает разлетающиеся листовки и протягивает, слабо улыбаясь. И дальше молчит, впрочем, как молчал после своего «всё хорошо», очень тихого. Пауза – он вспоминает. Она говорит снова – он поднимает взгляд, а ведь сердце не обманывает, когда слышит голос. Кивает. Её сестра оказывается очень милой девочкой, и «пусть он живёт с нами» прозвучало слишком убедительно для него самого. Жить с ними. А ему действительно негде поселиться, разве что, где-то на крыше. Стабильная работа отсутствует, чтобы снимать квартиру. Джун имеет лишь свои сбережения, накопленные за годы преподавательства и фотографирования.  Быть может, снимать комнату – самый подходящий вариант?
Останавливается. Оборачивается. Да, очень подходящий вариант. Широко улыбается в золотистом, солнечном свете.
– Ещё увидимся!
Если бы только это изменилось в моей жизни. Отсутствие очков.
Наши жизни теперь совсем другие, верно?

пройденное придётся пройти снова.
печально известен многочисленными
клеветническими кампаниями.
волнует общество.

Несмотря на то, что жаркое лето, он кутается в одеяло, закрывает окна плотными шторами и спит до десяти [иногда до одиннадцати], просто потому, что нечем заняться. Людей зовут «совами», а его можно звать просто пауком, которые предпочитают больше ночь, нежели день. Меньше света. Потому и прячется с головой под одеялом. Внутри темно. И пока ждёт информацию на почтовый ящик, может бездельничать в своей одеяльной норе. Правда, если не разбудят раньше, а это происходит почти всегда, где-то в семь, громкой музыкой из колонок, стоящих в комнате Бин. Состояние полусна, кривится, хмурит брови, сворачивается калачиком [да, потому что вернулся довольно поздно], внутри разъедает это лёгкое раздражение, хочется отмахнуться от шума как от назойливой мухи. Хочется спать. Улавливает шаги, шустро вылазит из-под одеяла, тянет до плеча. Стук. Тишина. Можно заходить. Нечто тяжёлое падает на кровать, а он лежит на боку, спиной к двери. Чувствует странный, горелый запах, морщится, раскрывает глаза, пытаясь выбрать между вариантами «проснуться» или «сделать вид будто спишь». Можно выбрать второй и дождаться тишины, но глаз теперь не сомкнуть. Парень в костюме из латекса. Лежи тихо и не шевелись, парень. Страшно? Обидно? Несправедливо? Нет. Он научился разделять свои две жизни, разделять настолько, чтобы чувствовать себя разным. Словно, раздвоение. Пусть говорят. Сейчас он обычный парень, снимающий комнату. Вздрагивает, когда что-то тяжеловатое взваливается на него. Всё-таки приподнимается, поворачивает голову, мельком глядя на обоих сестёр. Хлопает глазами, зачем-то растягивает губы в улыбке, переворачиваясь на другой бок. Как раз то, что нужно, да только . . . Опасно. Впрочем, как обычно, молчит и наблюдает со стороны за действами жизни, не чувствуя надобности стать частью этого. А стоит попытаться. Жениться. Может ли такой как он, когда-нибудь жениться и обзавестись семьёй? И что из этого выйдет? Сложно думать, как парень, снимающий комнату. Думает, как . . . парень в костюме из латекса.
– Куда можно написать жалобу? – осторожная улыбка.  – Я пошутил, никаких жалоб. Да . . . поздновато, – через окна ходить больше не стоит. Случайный взгляд упадёт на окно, а он упадёт в задумчивость на несколько секунд.  – Всё хорошо, Сан.
Забудем об окнах. Пожарных лестницах. Крышах.
Они теперь тебя ищут.

Пожалуй, чем-то явно незаконным он занимается. Например, прослушивание полицейского канала. Кроме своего чутья, это помогает шустро среагировать и вовремя быть на месте. Доедает свой сэндвич, болтает ногой, сидя на какой-то железной балке, на крыше небоскрёба. Стыдно признаться девушкам, что ему надо есть по утрам чуть больше, невозможно признаться, что растрата энергии в таких количествах, требует хорошей заправки. Шумит в наушнике. Бесполезные разговоры полиции. Лист салата затягивает губами, салфеткой вытирает кетчуп из уголков губ. Целиться – попадает в мусорное ведро. Здесь какая-то площадка отдыха, вероятно, для работающих в офисах. Бесцельное времяпровождение. Спускаясь вниз, ходит по улицам и собирает листовки с приглашениями на работу. День медленно проползает, точно улиткой. Обедает снова на возвышенности, снова болтая ногой и развязанными шнурками. А потом, через несколько часов постепенно смеркается, на горизонте разливается персиковый закат, большое солнце неспешно тонет, прячась за высокими строениями. Ему нравится смотреть на закаты и рассветы, взбираясь на высшие городские точки. И наконец-то, наушник снова зашумит, передавая важное сообщение. Грабители в банке. Взбодрившись, натягивает маску. С этой точки хорошо виден банк и полицейские машины. Другой маршрут. Другая крыша. Зайти с заднего входа, дабы не мелькать своим ярким костюмом перед их глазами. Глубокий вдох. Почему ты делаешь это? Тебе не девятнадцать, ты не мальчик, ты пережил многое и всё равно, продолжаешь лезть не в с в о ё дело. Разгоняется, вытягивает руку, пуская из веб-шутера прочную паутину. Перелетает пропасть между зданиями. Другие перепрыгивает, не прерывая быстрого бега. Так почему ты делаешь это? Хочешь помочь чьим-то родителям? Хочешь всего-то помочь. Семь лет назад он задавался вопросом «почему нельзя?», почему, если можно решить проблему быстро. Ему сказали, что иногда лучше не трогать устоявшуюся, привычную систему. Механизм старый, но работает. Людям не нравится, когда рушат то, что создавалось столетиями. Люди подозрительно относятся ко всему новому, ко всему, что кажется лучше. Наученные опытом и жизнью, они решают, что «безопаснее» держаться привычного и проверенного. Поэтому тебе не скажут «спасибо»
Постепенно спускается, держась на паутине, оценивает ситуацию внутри сквозь окно на всю стену. Попытки достучаться до нарушителей тщетны. Отталкивается, ногами выбивает стекло. Громко. Осколки рассыпаются. Открывают огонь. Уворачивается. Стреляет паутиной по рукам, прибивая к стенам и потолку. Выбивает оружие. А чутьё услужливо подсказывает, что скоро здесь появятся его личные недоброжелатели. Оставить парней висеть под потолком – это фишка и своеобразная улыбка агентам, которые кинутся его ловить. Человек-паук, известный неплохим чувством юмора. «Шутками я снимаю напряжение или скрываю свой страх. Об этом никто не знает. Моих врагов это ужасно бесит». Последний подвязан. Мгновенно срывается с места, бежит к двери, за которой лестничный пролёт. Минует первый, второй, десятый, ближе подбираясь к выходу на крышу. Крыши, потому что это безопасно для него, не совсем обычного человека. Крыши, потому что удобно цепляться за соседние здания и передвигаться, будто играешь в видеоигру [быть может поэтому так любит игры]. Игра в жизни. Дух захватывает, когда срываешься и летишь.
Подходит к самому краю, замирает, слыша знакомый голос. На этот раз не забудет, не перепутает, отгадает правильно. Санбин. Сердце пропустит удар. Пальцы сожмутся в кулаки. Почему ты? Почему тебя заставили заниматься этим? Серьёзно. Выстрел. Дёргается. Реакция. Привычка. Должен сорваться, но почему-то стоит на месте не шевелясь. Не страшно. Он на секунду подумал, что сейчас подставит её. На секунду. Здесь он не обычный парень, снимающий комнату. П р о с т и. Кувырок вперёд, полёт вниз, паутиной за соседнюю крышу. Улетает. За спиной растворяется гром выстрела.

Ты мне нравишься. Я влюбился в тебя ещё в школе и боюсь, те чувства вспыхнули вновь. Понимаешь, тогда я знать не мог, тогда всё было иначе. Теперь всё запутано. Я бы хотел помочь тебе, но не в этот раз, и не в следующий. Мне нужно закончить кое-какие дела. Ты прости, Сан. Я могу помочь тебе иначе, если распознаешь в этом помощь парня в маске, если примешь его помощь, увидишь, он не такой уж п л о х о й.

Спускается в какой-то тёмный переулок, переодевается, пряча костюм в рюкзаке. Ужасная вонь от мусорного контейнера и пролитого алкоголя на бетон. Лампа в фонаре светит с перебоями, постоянно мелькает. Он надевает чёрную бейсболку и тёмную футболку, проходит под стеной, сливаясь с полумраком. Тихо выскальзывает на улицу, стараясь не привлекать внимания каких-то молодых людей в чёрном. Прячет руки в карманах тёмно-синих джинс, вливается в поток прохожих на светлой улице, забитой разными магазинами и забегаловками, где дешевле всего соджу и закуски.
Внимание привлекает столб, обклеенный самыми разными объявлениями, бумажками и листовками. Одна особо заинтересовывает. На формате а4 красуется человек-паук, а суть в том, что кто-то ищет аниматора, готового переодеваться в супергероев и расхаживать по детским праздникам. Обещают хорошую оплату. Деньги – это необходимость на самом деле. Сохраняет номер в телефонных контактах. А почему нет? Никто не справиться с этой работой так мастерски, как он, настоящий.

Вероятно, следует подумать над своими поздними возвращениями. Она достаточно осведомлена, чтобы присмотреться и задуматься, но пока особой угрозы не ощущается. Подходит – оборачивается. Отличная реакция. Люди могут выработать такие инстинкты. Собираясь как обычно, попасть внутрь дома, вдруг замирает с лёгким удивлением на лице, и опускает взгляд на Сан. Лёгкое, нежное прикосновение пальцев к запястью – мурашки по коже. Секунда, окутанная чарами и волшебством, когда засияли глаза и что-то вспорхнуло в животе. Когда невзначай вспомнился весь прошедший день. Их встреча, совсем не похожая на эту, совсем другая. Он был зачарован секундой, пока она не разбилась о реальность. Покачав головой, идёт за ней.
– Мне нравится . . . – доля секунды и склоняется, вытягивает руку, подхватывает ключи. Сработал инстинкт. Привычка.  – . . . музыка, – заканчивает немного отрешённо, осознав своё действие. Мелькает странная, косая улыбка. Не об этом.
Музыка действительно громкая, бьёт по ушам. Приглушённый свет, разноцветные огоньки, крутящиеся диско-шары, серебристые, пропускаемые сквозь лучи разных, ядовитых цветов. Запах алкоголя. Свободные движения. Джун не посещал подобные мероприятия н и к о г д а, и очень редким был гостем в клубах, разве что по принуждению, из-за р а б о т ы. И всё же, терялся в тихих барах, где играет спокойная, классическая музыка, или джаз, или кантри. А сейчас неспешно стягивает кеды, осторожно оставляет возле её кроссовок и оглядывается, может показаться, равнодушным взглядом. Он просто ещё не решил, или не сообразил, как правильно вести себя. Только взгляд более внимательным становится, когда видит её фигуру, плавающую в самом эпицентре веселья. В этом мире невозможно решить всё быстро, приходится применять какие-то тактики, вырабатывать схемы, продумывать детали, чтобы сделать что-то. Полиция не могла освободить пленных в банке быстро, и выгнать вон гуляющую молодёжь тоже невозможно, быстро. Однако Санбин замечательно справляется, его только настораживают взгляды парней, оценивающие, заинтересованные, похотливые даже, моментами. Мотает головой, отходит в сторону, на диван, решая просто наблюдать. Всегда наблюдает. А если что-то выходит из-под контроля, вмешивается. Музыка резко стихает. Хорошо. Молодые люди возмущаются, выражают недовольство активно.
– Эй, ты тут живёшь что ли? – какого-то парня не устроила свободная поза Джуна на диванчике, вероятно. Потом всё внимание украдёт приятный голос, который мог слушать и слушать в школе. Когда отвечала, когда стояла у доски, когда заговаривала с ним. Он мог слушать вечно. Угроза пистолетом довольно серьёзна. Вскакивает со своего места, где было очень удобно, открывает дверь, подталкивая особо «тяжёлых», провожая внимательным взглядом тех, кто косится недовольно. Научился контролировать силы. Дверные ручки на своих местах. Какого-то парня невзначай толкает чуть сильнее, пожимает плечами, улыбка извиняющаяся. И стоило закрыть дверь, вернуться в гостиную, как Субин подбегает, прячась за спиной. Эти забавные, сестринские войны. Они безопасные. Джун невзначай оказывается в горячей точке и кажется, не против. Перехватывает подушку с невозмутимым выражением. Бин сделает шаг в сторону, он за ней, прикрывает. На самом деле, его сторона нейтральна. Какое-то время это длится, пока обе не устанут, не запыхаются. Единственный, кто всё так же невозмутим и стоит на ногах, как надёжный, непробиваемый щит. Незаметно улыбается. Машинально дёргается. Как упустили, так и поймаем. Взгляд вниз, задумчиво бродит по полу. Иногда они говорят об этом. Только он никогда не был третьем в разговоре. Зачем героям маски? Невозможно ответить на этот вопрос, не узнав всю биографию героя. Стоит неподвижно, точно морозом схваченный, смотрит вниз, просто существует, а может быть, отсутствует. Его можно не замечать, когда стоит перед глазами, и это вполне нормально. Безопасность. Появись раньше. Была бы безопасность. Сердце сожмётся. Его сердце человеческое, настоящее. Иногда болит. Алкоголь проливается, запах витает рядом, не очень приятный запах. Автоматически всплывает в голове «надо здесь убраться». Это была война с серьёзными последствиями, когда никто не пытается прикрыться шутками, все довольно серьёзные и атмосфера тяжёлая. Джун быстро приносит пакет из кухни, протягивает ей и сам берётся собирать всё, что под руку попадётся. Не отвечает. Молчаливым и загадочным мальчиком так и остался. Многое не обязан делать, а делает. Просто она ему нравится. Разве этого недостаточно?
Она хромает, он хмурит брови. Она смотрит в окно и грустно улыбается, он осторожно приближается.
– У меня был . . . один набор, подаренный отцом. Мне больше нравились книги, – отец погиб, набор так и не распакован, всё ещё лежит в шкафу, в доме тёти. Глядя в окно, слушает её историю. Чем-то похожи, оба лишились родных, оба потеряли нечто бесценное. От чрезмерной сосредоточенности и вдумчивости брови хмурятся снова и сильнее, мрачнее. Череп. Череп. Что-то до боли знакомое крутится в голове, мелькает в пёстрой массе пережитых событий. Опускает веки и широко раскрывает глаза на слове «псих», улыбаясь отчего-то искренне.
– Я считаю, этот парень точно псих. Если ты хочешь что-то рассказать, расскажи мне, – вкладывает в эти слова всё своё добродушие и желание слушать. Ему сегодня раскрыли душу, впустили чуть глубже, зажгли свет где темнее. – Спасибо что рассказала. Не волнуйся, когда-нибудь этот парень должен угомониться, и ты будешь выполнять серьёзную работу, – защищать свою вторую личность он перестал ещё в далеком прошлом, когда понял, что это никак не влияет на общественное мнение и ухудшает любую ситуацию. В следствии нашёл забавным критиковать себя и оценивать со стороны, а ещё слушать что другие думают в действительности. Её мнение, кажется, не определилось.
– Тебе нельзя ходить, – вырывается.  – Не хочешь съездить в больницу? – ещё вчера ты не хромала, значит . . . Что это значит?  – С твоей опасной работой . . . береги себя, – снова оказывается рядом. Она говорила о смерти матери не так, как говорят обычно. Она продолжает непринуждённо говорить с ним несмотря на то, что собеседник средненький. Всё это взывает к волнению внутри, к желанию что-то сделать для неё. Нормальное желание? Джун определённо точно не знает, какой бывает любовь, какой должна быть любовь. Любовь взрослого человека. Он видел, как дядя любил тётю, видел, как она завязывала галстук, а он целовал в лоб, видел, как первым сдавался, стоило только зажечься скандалу. Каждый вечер забирал с работы, привозил продукты, брал на себя всю тяжёлую работу. «Запомни, если ты однажды полюбишь, делай всё для того человека, всё, что сможешь». Должна ли быть любовь такой, или в мире существуют другие – не знает, но знает кое-что другое. Она должна это защищать, значит должен помочь. Она ищет убийцу, значит должен помочь. Это его ответственность. Это его л и ч н ы е чувства, не вызов супергероев на очередную миссию.

Тихий вздох. Хочется остаться в одиночестве. Так думается лучше. Усаживается на диване, пустым взглядом смотря на включенный абажур. Диванчик мягкий, луна большая и яркая, присутствие особого человека рядом – успокаивающе. Сердце, накрытое тёплым одеялом, нашедшее размеренный ритм. Песня, для кого-то хранящая печальные воспоминания. Вздрагивая он и радуется, глядя удивлённо, он и другого не желает. Молча протягивает наушник. Минуты тянутся в песне. Ему не нужна хорошая работа. Ведь хорошая работа создана для нормальных людей. Впрочем, в столь тихий, необыкновенный момент грех и преступление говорить о работе. Что-то чувствует, что-то горьковатое, и поворачивая голову, всматривается, потому что лицо плохо видно. На минуту замирает, словно и стрелки часов замирают, песня становится саундтреком к собственной жизни. Смотрит на неё. Протягивает руку, осторожно убирает волосы, заводя за ухо. Плакать не стыдно. Плакать не грех. Пальцы собирают слёзы на подбородке. Быть может, любовь – это когда её слёзы острыми оскалами падают тебе в душу? Когда ты готов всё сделать, чтобы увидеть её красивую улыбку. Всё? Увы, кое-что ты не можешь.
– Хочу . . . Считай, я уже твой друг, – а ты точно хочешь такого друга, как я? Укол совести. Узнай она его другую личность, этой молоденькой дружбе пришёл бы конец? Она осталась бы без друзей. Снова. Но ты торопишься принять предложение. Ты слишком рад и очень хочешь.
– Не волнуйся, я найду работу, и обещаю никогда не задерживать оплату. Ты же знаешь, что друзья могут просить друг друга о помощи? Скажи, если что-то понадобится.
Да, я тот друг, с которым можно молчать сутки напролёт. По правде говоря, не знаю, что нужно сказать или сделать после столь неожиданного предложения. Мы сидели на диване и слушали музыку, а за окном медленно гасла луна, медленно рассеивалась темень и озеро тонуло в густой синеве. Веки тяжелели, сон одолевал, но мне нужно было держаться до последнего, пока не почувствуется тяжесть на плече. Сквозь полудрёму я, кажется, улыбался. Мне хотелось быть ближе к этому человеку, насколько возможно, и мне хотелось, чтобы она была в порядке. Быть может, всё изменилось. Но для меня Ли Санбин осталась королевой класса и самой красивой девочкой в мире.

Будильник на семь, впрочем, очень привычно просыпаться в это время. Джун выпрыгивает из постели резко, смотрит на часы и выдыхает облегчённо. Приснилось что проспал. На автомате перебегает из спальни в ванную комнату и как-то неловко хватается за дверную ручку. Хрустнет и останется в крепко сжимающих пальцах. Давно пора поменять. Оглядывается по сторонам. Подозрительно, непривычно тихо, наверняка после вчерашнего обе сестры ещё спят. Осторожно толкает плечом дверь, и касается всего, словно каждая вещь из хрусталя, а дом вовсе хрупкий замок. Быть может, так и есть, после вчерашнего рассказа Санбин. Десять минут и вылетает обратно в комнату, бережно прикрывает дверь, кидается к рюкзаку. Костюм. Самый первый, пропитанный запахами Нью-Йорка и юношескими воспоминаниями. Они сказали, что перед тем, как поехать к детям, нужно пройти прослушивание, а ещё это находится где-то на другом конце города. И что-то дёрнуло выйти из комнаты за телефоном, который так и остался на диване, в этом чёртовом костюме. Это был самый неловкий или страшный момент в его жизни? Замирает посреди коридора, глядя на неё широко раскрытыми глазами. Минута, вторая, пятая, зрительный контакт мог длится бесконечно, сердце могло колотиться ещё быстрее и громче. Положение далеко не безысходное, а он почему-то напуган и пытается это скрыть. В половину восьмого, посреди коридора, в костюме человека-паука, без маски правда, как-то н е л е п о. Молчание неловкое, тишина напрягающая, телефон в руках крутит и вдруг тянет губы в кривой улыбке.
– Доброе утро . . . хорошо спала? – ночью относил в спальню, взбивал подушку и пытался укрыть так, чтобы не было жарко. А ещё прикладывал лёд к лодыжке. Ничего не происходит.  – Знаю, ты не любишь этого парня, но, – шаг к ней.  – за него хорошо платят.  Я буду подрабатывать аниматором. Кстати, как лучше добраться сюда? – прямо в лицо телефон с фотографией объявления, на котором мелкими буквами адрес.  Уверенность – это главное. Он достаточно уверен и убедителен? Иначе это было бы самое глупое раскрытие своей личности, в истории вот таких парней.  – Не понимаю, как он двигается в этом? Ужасно неудобно. Точно псих, точно, – передёргивает, лицо кривится, краем глаза посматривает на Санбин.  – А, ещё кое-что случилось, ручка у двери ванной сломалась. Вернусь и поставлю новую.
Потом быстро скрывается в своей комнате, сдувается будто воздушный шар – выдох облегчения. Прижимается ухом к двери, прислушивается к шагам и шороху где-то в коридоре.
– И что это? Любой может надеть этот костюм. Идиот.
Или всё дело в том, что она целилась в тебя? Она стреляла в тебя. Ты помнишь, как за спиной стихало эхо выстрела. Помнишь дрожь по телу, потому что это о н а. Могли поручить это более бестолковому агенту, только зря растрачивают её превосходные способности. Ваша дружба начинается со лжи. На самом деле, недосказанности здесь много.
– Я пойду . . . наверное, вернусь поздно, – тихим голосом, останавливается возле кухни. Приятный аромат кофе. Поправляет шлейку рюкзака, с минуту помедлит, заглядываясь на неё. Хватит, Сон, хватит. Пора– Пока.

«Хорошее вознаграждение за фото парня в костюме».
«Хорошее вознаграждение за местоположение парня в костюме».
«Поймай героя и получи хорошее вознаграждение».

Сминает газету в руке, смотрит на час наручные, поезд задерживается. Если подсчитать все заголовки и объявления, можно разбогатеть с такими хорошим вознаграждениями. Всё давно пройдено. Устал. Он очень устал за сегодня. Дети слишком шумные, просящие выполнять разные трюки и пускать паутину. Последнее делал с помощью рулона туалетной бумаги. Всех всё устраивало. Оборачивается и кидает скомканную газету в мусорный бак с глубоким равнодушием. Прямое попадание. Кто-то удивлённо глянет и снова уткнётся взглядом в экран мобильного. Поезд наконец-то прибыл. Организаторам очень даже подошла его кандидатура, благодаря чему до позднего вечера развлекал детей, и не только детей. Странное желание . . . выпить? Женский голос объявляет знакомую станцию. Подождав пока все выйдут, выходит последним и так удачно замечает среди толпы Субин.
– Бин! – оживлённо размахивая рукой, просиял.

– Я тебя так понимаю, потому что не понимаю, что творится в моей жизни! – ударяется лбом о столешницу браной стойки – не больно. На самом деле, у него нет устойчивости к алкоголю и пьянеет как все обычные люди. Это облегчает жизнь, потому что иногда очень хочется побыть пьяным. Рука тянется к бутылке, поднимает голову, наполняет рюмку в десятый раз.
– Ты рисуешь комиксы? В детстве я так любил комиксы, тогда я изобрёл . . . – свои веб-шутеры он нарисовал ещё в детстве, просто фантазируя. Тоби вдохновлял. Умолкает резко, прикрывается смехом и залпом выпивает что-то с резким запахом. Морщится.
– Обещаю, я не скажу Санбин . . . Санбин такая . . . такая . . . строгая, – хлопает ладонями по щекам, пошатывается даже сидя на стуле. Язык заплетается, а рука машинально тянется к ещё одной бутылке, только кто-то перехватывает. Бармен почему-то смотрит на Субин, а на Джуна только косится.
– Может быть, ему достаточно?
– Эй! Отдай! – громко и возмущённо, а бутылку вырывает с лёгкостью, ещё немного и она могла просто треснуть в руке. Здравый рассудок ещё проглядывается в тумане, хватка постепенно ослабевает, бутылку очень осторожно ставит на столешницу.
– Не мешай мне, парень. Так вот . . . она говорит, что мне нужна хорошая работа. Всё не так просто. Всё очень непросто, – мотает головой, хватается за неё руками, во всю сокрушаясь. 
– Бин! Давай потанцуем! Здесь скучно сидеть.
Танцы до полуночи ничем хорошим не заканчиваются. Он истратил здесь, кажется все заработанные деньги за день. Снова в окружении бутылок и пустых стаканов, оба сопят за барной стойкой, а очень терпеливый бармен с каменным лицом вытирает бокалы. Или не очень терпеливый? В его глазах эти двое точно дети, не ведающие жизни и суровых реалий, потому и взялся нагло шарить по карманам, в поисках телефона. Джун реагирует шевелением и возмущениями под нос, но не просыпается. Трётся щекой о гладкую поверхность, руки вовсе съезжают и болтаются где-то внизу.
– Вашему дружку и его подруге пора домой. Запоминайте адрес и заберите их отсюда.
Прости, Сан, не хотел доставлять тебе ещё больше неприятностей.

Оба несчастных цепляются за её плечи, качаются словно на волнах, распевают какие-то песни, когда выводят на свежий воздух. Мир такой размытый и непонятный, мелькает яркими огнями, фарами автомобилей, неоновыми вывесками ночных заведений. Мир пахнет женскими духами и блеском для губ, кажется, фруктовым. Звёзды этой ночью сияют остро, ярко, так ослепительно, что хочется закрыть глаза. А одна звезда снова засияла в его жизни, вечно недосягаемая, только не сегодня. Он дышит ей в лицо, крепче сжимает плечо и жалобно шмыгает носом.
– Позорно в таком возрасте не иметь работы . . . но это не твои проблемы! Не переживай, ладно? – заглядывает в лицо, выражение очень виноватое, снова шмыгает.
– Прости . . . от меня одни проблемы . . . – голова клонится к её плечу, веки смыкаются. Ещё тот проблемный парень, за которого обещают много денег. Одна, сплошная ходячая проблема. И почему всё повторяется снова?
– Дети ещё те монстры . . . – куда-то в плечо, разваливается на сиденье, вероятно, вызванного такси.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
Заметка. Для старшей.
Прости. Не ругай Бин, это я повёл её в бар. Обещаю завтра поставить дверную ручку. Сегодня у меня собеседование. Сэндвичи в качестве извинения на столе. Вернусь поздно.
Заметка. Для младшей.
Не спорь с сестрой!!! Если будешь хорошо учиться, куплю новую приставку.

p.s. вы лучшие!!!


Утро. Полчаса назад он должен был сидеть в костюме перед тремя важными лицами. Утро. Полчаса он сидит на краю крыше, под какой-то огромной вывеской и болтает ногой. Смотрит вниз, на длинные пробки, на людей, спешащих на рабочие места, на школьников с портфелями. Патрулирует. И вдруг, среди переходящих дорогу на светофоре, замечает знакомую фигуру. Придётся соврать. Или сказать правду? А почему ты не пошёл туда? Будто тебя устраивают детские праздники и туалетная бумага. На раздумья времени нет. Подрывается. Бежит и натягивает маску, плотно стягивающую лицо. Прыжок. Она заворачивает. Стреляет, срывается вниз, прилипает к стене. Внезапные решения, самые удачные? Самые правильные? Необдуманные, нелепые, непредсказуемые. Последствия. Их невозможно предугадать. Впрочем, его н и ч е г о не останавливает. Он доверяет своему опыту.

– Хэй! – бодро выкрикивает, резко спускаясь вниз головой и появляясь перед её лицом. Раскачивается, склоняет голову к плечу, изображая заинтересованность в маске. Самое безумное и самое весёлое решение в его жизни, пожалуй. Появиться из ниоткуда, болтаться в воздухе, засматриваться на неё, не торопясь объясниться. Кажется, объяснения здесь не очень уместны.
– У тебя была хорошая оценка по английскому? Ты понимаешь о чём я говорю? – голос норовит подделать, и от корейского акцента за восемь лет кое-как удалось избавиться [если не полностью, то хотя бы наполовину], иначе было бы слишком подозрительно.
– Куда идёшь? Ладно-ладно, можешь не отвечать. Я знаю, что тогда на крыше была ты. Слушай, давай поговорим . . . – если она продолжает идти вперёд, он кувыркается назад, и повезло что в этом проходе людей нет, хватается за пожарную лестницу, дожидаясь пока подойдёт ближе. Наверное, это был не тот случай, когда она может его поймать или угрожать пистолетом. Подходящий случай.
– Не уходи, давай поговорим, – догоняет на своей супер крепкой паутине, цепляясь за всё, что только можно на этой тропе между многоэтажными домами.
– Ты думаешь, я плохой парень? Серьёзно? – только на землю не спускается, продолжая болтаться в воздухе. И почему нельзя поговорить стоя на одном месте?
– Ты сказала, что в следующий раз попадёшь . . . Плохие парни не раскрывают свои секреты, а я могу! Вместо пистолета лучше использовать хло . . . – не договаривает, комично ударяется о фонарный столб и крепко обхватив руками, съезжает вниз. Она выполняет лишь свою работу, и даже если поверит в его благие намерения, что-то изменится? Положение станет более сложным и запутанным, о чём он, видимо не подумал в тот момент, когда упал с небес.
– Не веришь? Не хочешь со мной говорить? Твоё решение, – прозвучало будто обиженным тоном, после чего резко взлетает, поднимается на уровень последнего этажа, исчезает из виду где-то на пожарных лестницах и балкончиках. Небольшие вазоны, бежевые занавески выглядывают из приоткрытого окна, пушистые тапочки, зелёная, садовая лейка. Окинув взглядом очень уютный балкон, улыбается чему-то своему, беспардонно срывает цветок и кувыркается назад так же ловко и шустро, как оказался здесь. Санбин ещё рядом, ещё между этими домами и снова он появляется, теперь намного ближе, покачиваясь вниз головой.  Протягивает ветку с пышным, розовым цветком каттлеи, так удачно растущей в том глиняном горшке. Сладковатый, ванильный перемешанный с экзотическим, аромат. Принюхивается. Улыбается. Очертания улыбки заметны сквозь красную ткань.
– Плохие парни не дарят цветы . . . и не воруют их для девушек, – голос мягче, пальцы постепенно разжимаются, невзначай касаются женской руки. Расстояния недостаточно чтобы дышать. Сердце предательски вытанцовывает чечётки. Расстояния достаточно чтобы поднять руку и сорвать маску. Постепенно перестаёт качаться, застывает в воздухе, в том же положении. Цветочный аромат. Её аромат. Влюблённый супергерой. Что-то не укладывающееся в голове. Тонкие пальцы. Запах лета вперемешку с ароматом песочного пирога с грушами, вылетающего из открытого окна. Они застывают в мгновении, когда ничего не нужно объяснять, когда нужно просто п р и н я т ь. Я не плохой парень, этим я и хотел помочь, но кажется, запутаю ещё больше. Лучи утреннего солнца достигают её глаз и золотят волшебно, лицо застывает в красоте и волосы мягкими волнами струятся. Она навсегда та самая красивая девочка в школе. Ничего с этим не сделаешь. Так мало знать и быть настолько околдованным, зачарованным, словно теряя все свои способности, теряя бдительность – это выходит за все разумные границы, определённо.
– Я не хочу подставлять тебя . . . – совсем тихо, чуть осипшим голосом. Проболтается перед её лицом ещё несколько минут, прежде чем взлететь к раскрытому окну, из которого доносился шум телевизора. На большой, широкой плазме передают последние новости. Он присматривается, стоя на пожарной лестнице и нечаянно как-то, держась за подоконник. Не замечает старушку, которая смотрит слишком изумлённо. «Сегодня в половину пятого утра, пропал без вести профессор Ким, известный своими разработками . . .». Пропал без вести или . . . был похищен. Какие-то нити связываются в голове, резкий взгляд вниз. Пора уходить.
– Ещё увидимся, мисс . . . я бы хотел узнать твоё имя!
Исчезает. Растворяется в голубом небе.
Место где в последний раз видели того человека.
Возможно . . .

Я решил, меня бесполезно переубеждать. Сан, мы оба хотим узнать правду о наших родителях. Прости. Нам придётся встретиться ещё много раз. Но я рад, что, возвращаясь домой, ты будешь встречаться со своим новым другом. Он поддержит тебя. Подтвердит, что тот человек в костюме – сумасшедший. Сделает какао, принесёт свежую выпечку. Надеюсь, пить больше не будет. И ты будь в порядке.

0

4

Heavy Rain – Piano
The Last of Us – Main Theme Piano Cover (medium)

http://funkyimg.com/i/2DHrH.gif http://funkyimg.com/i/2DHrJ.gif http://funkyimg.com/i/2DHrK.gif

Дождь. Дождь шел уже второй день не переставая, барабанил по низеньким крышам малоэтажного квартала и забрасывал хлесткие струи теплого ливня в стекла небоскребов. Вздрагивали засидевшиеся на работе клерки от раскатистых и басовитых ударов грома и наливали в бумажные стаканчики еще травянистого пойла, которое в офисах принято называть «кофе». Выругался хозяин палатки с токпокки и жаренными осьминогами — из-за погоды торговля стояла на месте, никто не хотел сидеть на шатких стульях, которые постоянно мочил треклятый дождь. Сеул тонул в этих потоках, на дороге то и дело аварии и пробки. Спасало метро, на котором живущие в Инчхоне и работающие в столице могли добраться до дома. Ливень и гром, тяжелые тучи, нависшие над городом. Люди раскрывали черные зонтики, Сеул погрузился в странную похоронную процессию, облачившись в траур. Чернота на земле. Чернота над землей. Дождь будто смывал улыбки, прибивал к земле и заставлял с отчаянностью бежать в у б е ж и щ а, заставлял горбиться спины и сутулиться, опуская плечи.
Молнии были единственным источником освещения в образовавшимся царстве мрака, но легче от них никак не становилось. Угрожающие вспышки неестественно белые, к счастью довольно редкие. Летние грозы вызывали проблемы с электричеством, участившиеся случаи ограблений из-за отказов в системе охраны, погоревшей проводке и сдавшей позиции сигнализации. Собаки теряли след из-за мокрого асфальта и мгновенно смывающихся запахов, выли тоскливо. Всего лишь второй день ливня, а успел случиться какой-то катаклизм.
Одиноко скрипели брошенные качели на детских площадках, опустели карусели, да и вообще все парки аттракционов и неожиданно Сеул поменял цвета города с неоново-ослепительных на болотно-серые, будто какой-то художник неправильно разлил краски.
Молнии освещали шпили собора Мёндон, каменные своды и отражались в витражах на оконцах. Готические башенки с острыми наконечниками, будто сошедшие с романов Гюго. Высокие каменные ступени и неожиданно тяжелые двери, которые дергает на себя девушка.
Она сама толком не знает, почему, вместо знакомого пути к остановке свернула именно сюда, к величественному кафедральному собору Сеула, она сама толком не понимает, как оказалась здесь свернув с правильного пути (быть может, лучше сказать: «став на пусть истинный»).
Дверь подается на сразу, или же она недостаточно вкладывает силы в свои руки, но в итоге все же открывается, пропуская внутрь. В такое время суток собор опустел уже давно. Не было слышно органа, монотонной речи священника и перешептывания прихожан и прихожанок, которые бы исповедовались в своих грехах и чинно вытирали слезы платочками с кружевами и какой-то вышивкой. Ряды длинных скамеек из дерева, распятие в центре и алтарь. Запах хризантем белых и таких же белых роз касается ноздрей. Она не любит запах хризантем, напоминающий ей о смерти, похоронах, гробах и прощальных речах, сказанных на могиле. Она не любит и церкви, которые пугали своей холодностью и полумраком закоулков. В детстве казалось, что оттуда обязательно выглянет дьявол. Она не находила в церквях ангелов и пряталась за белое платье матери. Мама казалась ангелом с наброшенным на голову таким же белоснежным шарфом газовым, складывающая молитвенно руки.
Шаг, потом еще и еще. Здесь вечное эхо от каждого движения. От дождя и молний оно еще сильнее. Где-то кажется, скорбно ударится колокол и девушка вздрогнет невольно, зябко ежась. Мокрая одежда прилипала к телу, влага стекала на мраморный пол. Не открыла зонтик, а плечи болели от случайных столкновений с прохожими.
Распятие белоснежное, каменное. Холодно, здесь действительно холодно и вновь и вновь ощущает себя маленькой, ничтожно на самом деле маленькой. Озирается по сторонам внимательно, болезненно-настороженно, руки теребят края одежды. Никого. Вокруг действительно ни души, даже священника или какой-нибудь монахини. Взгляд возвращается к распятию, к сводам большим, за которым тяжелые тучи, свинцовое небо, дождь.
Какое-то время сидит будто в трансе, разглядывая линии жизни на ладонях, кажется все еще ощущая в них привычную холодность и тяжесть пистолета. Кажется, выстрелила т р и ж д ы. Хватило бы и одного раза, чтобы остановить, но как только не вышло с первого раза, то палец сам собой, по выверенной привычке нажал еще. А потом еще.
«Если бы ты только не убегал. Я бы не стала стрелять несколько раз».
Взгляд такой же тяжелый, как и дождь за окном.
«Никогда не суди книгу по обложке, солнышко. Потому что какой бы странной она не была – у книги может быть отличное содержание. В конце концов, если нужно кого-то осудить, то суди дизайнера обложки. А сначала… всегда нужно прочитать до конца. Книга может казаться плохой по началу, но в конце ты можешь в нее влюбиться. Поэтому любая книга, фильм или мелодия заслуживает того, чтобы ее дочитали, досмотрели и дослушали до конца».
— О, мам… мне очень тебя не хватает. Ты бы знала, что делать. А я до сих пор не знаю, — собственный голос звучит хрипло и надтреснуто. Скрипнет скамейка, а она поерзает.
Дождь продолжает пытаться прорвать оборону стекол, стучит все громче и отдается в ушах и сердце. — Я давным-давно не молилась на самом деле, — обращаясь то ли к матери, то ли к самому Богу, осмелев неожиданно, чтобы разговаривать с высшими силами. — Но если ты действительно есть. Если ты действительно существуешь и действительно справедлив, как рассказывали на воскресных школах, я думаю ты выполнишь мою просьбу. Я прошу лишь об одном. Если… он действительно не при чем, если действительно невиновен… То молю… сохрани ему жизнь. И не дай мне стать убийцей.
Гром пророкочет будто бы снисходительно. Вздрогнет собор. Не содрогнется она.
Тяжесть в грудной клетке, будто свинец засадили куда-то под ребра ей, а не человеку |все же он человек|, который подарил цветок. Запах этого цветка все еще просачивается сквозь пальцы, между которых его держала, поглаживая лепестки.
— Спаси его, — зажмуриваясь так, что между бровей пролегает глубокая морщина, все тело напрягается в каком-то порыве, а руки плотно сжимаются в замок. Подается чуть вперед, руки прикладываются ко лбу. — Спаси его.
Спаси и сохрани.
Потому что… «плохие парни не дарят цветов».
Всего лишь один цветок. И всего лишь миллион сомнений. Целых три выстрела. Агент, жалеющий преступника. Катастрофа.
— Я же говорила, что в следующий раз не промахнусь…
Горько и разбито. Самый жестокий палач это… наша совесть.
Хотелось бы верить, что несмотря на молчаливую суровость, несмотря на тучи, нависающие над головой, через которые так трудно пробиться свету – ее голос дойдет до небесных канцелярий. Ничего больше не остается.

На его плече было неожиданно удобно. Неожиданно удобно было чувствовать поддержку откуда-то справа, елозить сонно щекой по ткани футболки. Почему-то пахнет зелеными яблоками, а вовсе не улицей. Комната успела проветриться от запахов алкоголя, ветерок с озера приносил запах клевера |можно ли найти 4-х листный, пожалуйста? мне нужна удача, отсыпьте, пожалуйста| и теплоты лета. Поведет носом, сморщившись забавно, когда мелодии в плейлисте, кажется, начали идти по второму кругу и перестала различать исполнителей. Сан только помнила разве что, что ей понравились почти что все. И да, пусть ее вкус слишком необъективен, ведь она законченный меломан, но от музыки пахло чем-то родным, щемящим сердце так, что хотелось улыбаться сквозь слезы и продолжать нелепо шмыгать носом. Она бормотала что-то вроде: «Никому не слова, что я плакала» и чувствовала все еще предыдущее осторожное прикосновение, когда волосы тяжелые убрал с лица, когда смотрел на то, как слезы стекали по лицу. Он ничего не сказал и она была за это благодарна, продолжая вдыхать запахи и постепенно успокаиваться. Песня за песней, куплет за куплетом – сидеть в тишине гостиной и постепенно начинать клевать носом, клонить голову и найти для себя наиболее удобное положение – на его плече. Наушник выпал из уха снова с той стороны, с которой улеглась на его плечо.
Я часто засыпала где попало еще с детства. Отключалась, возвращаясь с занятий по фортепиано или спортивной гимнастики прямо на диване в гостиной. И хорошо, если на диване, а не на коврике в ванной, заснув с зубной щеткой за щекой. Мне было тяжело вставать по утрам, как и всем нормальным подросткам, я нередко засыпала все в той же ванной, едва меня успевали разбудить. Родители долгое время не понимали, что так можно долго делать в ванной, но наша семья была настолько тактичной к личному пространству, что они дожидались пока я из нее выползала неожиданно посвежевшая и выспавшаяся, а потом, спохватившись, хватала свою сумку с обедом и бежала к гаражу, где стоял старенький «Мерседес» отца, на котором меня отвозили в школу. И вообще, если мы и опаздывали, то исключительно из-за Бин, которая не любила школу. Сейчас она не любит университет, а ведь ей так хорошо давалась биология, а ведь она, негодная, не готовилась почти и умудрилась поступить. Так если возвращаться к сну… да, я засыпала где попало. Однажды заснула в классе, прямиком около открытого окна. Мы учились во вторую смену, а естественно-научный клуб работал и того позднее. Я сплю как все нормальные люди – совсем не красиво, разговариваю во сне бывает и может быть пускаю слюни или храплю, если принимаю неудобную позу. Меня звали королевой и приходилось держать заданную обществом планку, но было достаточно поздно и мне было все равно как «красиво» я выглядела, пока спала. Растолкал преподаватель, отправил домой, а я обнаружила на парте жевательные конфеты с виноградом. Знаете такие, круглые, прилипающие забавно к зубам. Дернулась как-то невольно, а с плеч с глухим шуршанием сползла чья-то спортивная кофта. Если честно, я до сих пор не знаю имени владельца также, как и имени того, кто подкладывал конфеты с виноградом, персиком и манго в конце учебного дня в сумку. И странное дело, но когда моя подруга попросила поделиться я отказала. Я никогда не была жадной, мама учила нас состраданию и тому, что если можешь поделиться – поделись. Но я пожадничала по собственнически, оставив эти конфеты себе. Они продолжали появляться еще какое-то время, а потом пропали и я даже грустила по этому поводу. Неизвестный поклонник так и не подумал объявиться. А обычно они оставляли записки, если уж что-то оставляли – своеобразная сделка и завлекательный маневр. «Встретимся на обеде на стадионе» - стикер на баночке с банановым молоком. Таких стикеров с приглашениями, признаниями, набиралась целая куча. На приглашения с ошибками я эгоистично не реагировала, еще и исправить эти ошибки могла. Впрочем, я и остальные игнорировала. Я встречалась с капитаном футбольной команды, но как по мне, это было похоже на прогулку по красной дорожке, где каждый просто красуется. В его случае он красовался с помощью меня, а подруги пытались убедить, что «это любовь». Я бы могла написать целую книгу на тему того, что «не до любви» пока готовилась к экзаменам, бегала по кружкам бесконечным и участвовала в олимпиадах от этих же кружков. Чего я только капитаном не была и временами все хотела спросить, оборачиваясь будто бы случайно… на крышах действительно круто обедать? Люди всегда спрашивают меня, почему я так сильно боюсь влюбиться. Я боюсь, потому что не хочу, чтобы в итоге меня бросили, будто моя любовь ничего и не значила. Я боюсь, что сколько бы милых вещей я не делала, этого никогда не будет достаточно. Я боюсь, что поцеловав меня на прощание, человек уйдет и поцелует еще кого-то. Я боюсь влюбляться в человека с каждым днем все больше и больше, а он в то время будет лишь холодеть ко мне. Я боюсь той боли, которую проносит любовь. Все мои подруги, переживающие разрывы, выглядели ужасно. Они использовали так много бумажных салфеток, что начинаешь жалеть те деревья, которые погибли ради такого. Мне не нравилась «Ромео и Джульетта» Шекспира, не столько, потому, что там плохой конец, а потому, что Джуельтта сама виновата – нужно было думать, когда влюбилась в парня из враждебного клана. Интересно, на что она, собственно рассчитывала?
Короче говоря «конфетная фея» так и не показала своего лица |маскарад, да и только|, а потом лишила еще и собственно конфет. Но этот неведомый д р у г не требовал и не просил о встрече, не требовал взамен ничего. А та спортивная кофта на замке, которую свернув бережно, отстирав предварительно пятна |там была парочка от горчицы и, кажется от шоколадного молока|, отстирав с кондиционером, который назывался «Прохлада океана» и пах при этом чем-то лимонно-хвойным, сложила в пакет шуршащий и вложила в него открытку на три слова, где в очень вежливой форме отблагодарила и предложила встретиться. Нет, никто со мной не встретился, но пакет на следующий день исчез. И вряд ли кофта могла понадобиться кому-то кроме хозяина.   
Когда некому стало следить за тем, где именно я сплю, стало сложнее. Я просыпалась с болей в шее и пояснице, отправляясь на пробежку вокруг озера вместе с Фостером, который каждое утро оказывался около кровати, держал поводок в зубах, недвусмысленно намекая на то, что мне нельзя лениться. Во сне я теряю бдительность и со мной, если честно, можно делать все, что угодно – похитить, связать, приставить пистолет к виску или… отнести в кровать. Я не почувствую, но на утро, наверное поблагодарю. Просто дело в том, что некому было.
Сан окончательно отключилась на каком-то инструментальном треке, у него, она готова поклясться тоже голова клонилась, сцена наверное была премилой – он и она на диванчике, с наушниками в ушах. Сан чмокнет губами, расслабляя плечи, поерзает еще, приближаясь еще чуть ближе, устраиваясь еще чуть удобнее. Пробормочет нелепицу:
— А ты не увлекался виноградными конфетами?... 
Иногда хочется побыть волшебником-парфюмером, чтобы закупоривать в маленьких стеклянных колбочках запахи. Хранить аромат бабушки - смесь запаха пирогов, солнца и только что скошенной травы. Запах Нового Года: мандарина, ёлки, стеклянных шариков и бенгальских огней. Спрятать в огромном деревянном шкафу запах костра или чистых полов, а зимой доставать флакончик аромата теплых ночей и шашлыка, чтобы согреться этими воспоминаниями. Хранить запах книг и бумаг. Научиться ловить запахи любимых и дорогих людей, чтобы даже во время разлуки чувствовать, что они рядом. Раздавать случайным прохожим запах праздника: надувных шаров, лимонада и фейерверков. Держать во флакончиках с желтой ленточкой запах первого дня в школе, а во флаконе с серебристым узором - запах ночи. Запах моря, первого похода в зоопарк, ремонта, родителей, новой обуви… Дарить людям запах спокойствия с нотками ностальгии и яблони. Погружаться в мир воспоминаний, просто откупорив пробку. Согласитесь, это было бы волшебно. И вот если бы она была на секунду таким волшебником, в которых разучилась верить в тот самый день, когда испачкала руки в крови матери, то… она бы непременно сохранила запах этого вечера, давно перешедшего за полночь. Это был бы аромат, который она поместила бы в банку большую и закрыла бы поплотнее. Запах зеленых яблок, дешевой текилы, клевера, озерной свежести, сырных чипсов |у нас от пальцев пахло этими чипсами| и еще музыкой. У музыки сразу несколько запахов, уловить которые очень сложно.
В общем-то, я засыпала на этом плече и думала обо всякой ерундовине, а меня по-хорошему ждала работа, беготня по Сеулу за парнем, который никому не понятен, да еще и ежемесячные выплаты банку. Но, засыпая на этом плече, елозя по нему щекой, на которой высыхали последние остатки слез, как-то не хотелось думать ни о каких пауках, начальниках, которые хлестали по лицу газетами, банках, больной лодыжке, грабителях и прочем и прочем…просто хотелось заснуть на вот этом плече, потому что у нее наконец-то появилось такое плечо, на котором можно вот так взять и заснуть. А разве не здорово иметь такое плечо, которое, как казалось подставится если что в необходимый момент.
Да-да, если честно, в сознании, слетающем в царство совершеннейшего сонного царства, проскользнула мысль, что иметь хотя бы одного друга, но х о р о ш е г о, то что мне необходимо. И что со мной такое возможно. И пока расслабленная и, надеюсь не очень тяжелая, постоянно сползающими с плеч, за которые нужно было по хорошему держаться, руками, оказалась в своей кровати, то в голове даже не промелькнуло мысли, что н е т. Что не про меня. Что если уж встречать кого-то, то это может оказаться не совсем друг. И под «не совсем друг» я имею ввиду, что это может оказаться ваш враг, ваша первая любовь или может быть то, что называют «на всю жизнь». Но, если честно в ту ночь у мне слишком хотелось спать, моя лодыжка все еще болела, пока к ней кто-то не приложил что-то холодное, продолжала болеть. Какая уж тут… любовь. Я просто была благодарна за плечо. И за то, что так легко согласился. Не знаю точно, что такое «быть друзьями», но если в этот комплекс услуг входят такие отношения, то я только за. Куплю годовую подписку, пожалуй. Или это бесплатно? Бывает все же так, что кто-то делает что-то «за так?».
Разве…самая красивая по твоему мнению девочка не сказала одну вещь? Я не люблю недосказанность. Я не люблю ложь. Загадки. Ты — загадка, Джун. И теперь ты мой друг.

Сан снились красно-синие костюмы, беготня по нагретому солнцу Сеулу, где день слишком быстро переходил в ночь и она каким-то образом постоянно оказывалась на крыше. Оказывалась связанная по рукам и ногам, а в это время кто-то, кто в этом не признается |и это ведь уже не в первый раз, да?| поправлял одеяло, делая так, что оно ее не душило. И благодаря кому-то на утро нога уже не выглядела так страшно. А вот будильник никто не поставил.
— Проклятая текила… — хватаясь за голову с растрепанными волосами, спутанными в какой-то непонятный комок |говорю же, я сплю… как любой нормальный человек|. Гнездо на голове становится еще более ужасающим, когда запускаешь туда пальцы. В висках стучит и сейчас, Сан бы с удовольствием посмотрела на младшую, которая наверняка выхлестала не одну бутылку. «Если уж пьешь, то пей со мной или при мне. Я бы купила хотя бы не паленую…». Алкоголь. Она работала рядом с мужчинами в диапазоне от 25 до 50. Она училась с парнями, у которых каждые выходные как по расписанию бар, палатка с соджу или «пятница-развратница». Все дело в том, что текила действительно была отвратительная.
Электронный будильник равнодушно показывает 7:00, заставляя подорваться с подушки, застонать от резкого импульса в голову, потереть виски и отбросить одеяло прочь. Лихорадочно в голове пытается составить план: если не завтракать и особенно не наводить марафет, то до остановки можно добежать минут за пятнадцать, при ее скорости |работники СТО издеваются, если они скажут, что машина все еще в ремонте, то я приду туда с пистолетом и удостоверением внутренних органов и буду злоупотреблять служебным положением| . Если автобус не попадет ни в какую пробку на мосту и не будет долго торчать на светофорах, то до главного департамента она сможет добраться в пределах получаса. А значит, есть шанс успеть.
Это, как на зло было такое утро, когда она готова отключиться за чисткой зубов. Паста с прополисом капает со щетки на розовым халат, в которых запахнулась и завязки которого постоянно имели свойство развязываться так, что нужно было придерживать одной рукой, а другой елозить до безобразия по зубам. Глаза полуприкрыты и Сан пытается нашарить на полке ополаскиватель для рта, но последний похоже закончился, а из зеркала на нее посматривает не самая выспавшаяся ее версия. На часах уже 7:12. Потратить на умывание двенадцать минут – крышка. На этот раз ей крышка. Может быть позвонить Дон Хэ, сказать, чтобы прикрыли. Кэп не любит опозданий |у него есть имя, но куда привычнее т а к, к тому же он сам не любит свое имя, которое созвучно с именем знаменитого адмирала – причина шуточек, а у главного в их команде лицо такое что… короче не умеет он шутить|. Нет, не хочет звонить Дон Хэ, а то он подумает что-нибудь лишнее. Дон Хэ хороший, но не настолько. А еще Сан успела поставить себе вполне логичное условие, что не заведет отношений с коллегами. Она потратила двенадцать минут, отняла у себя возможность бежать не так быстро. Придется перейти на режим ускорения. Сан как раз нашла, наконец, ополаскиватель, толкает дверь. Ах да, кстати, о дверях.
Когда она, еле волоча ноги и тело к ванной пыталась открыть дверь долгое время не могла понять, что не так. Ручки не было, а в голове возник какой-то ступор: «А как открыть дверь, если нет ручки?». Отсутствие «открывательного» механизма серьезно смутил гудящую голову, как и вопрос – кто мог умыкнуть никому не нужную ручку.
— Вторая за месяц… — задумчиво, когда, наконец, вспомнила, что, для того, чтобы открыть дверь не нужна ручка – достаточно толкнуть.
Наверное, дом стареет. Может быть дому нужна мужская рука, хотя она неплохо обращается с молотками и дрелями, пару раз залезала на крышу, чтобы посмотреть что там с кровлей и кроме всего прочего, когда начались проблемы с электричеством – полезла в электрический щиток. И все же, вон у дверей даже ручки начинают отваливаться, словно по волшебству, оставляя от себя только напоминание в виде отверстия. Беспорядок.
С ополаскивателем во рту, в халате, все еще растрепанная, пытающаяся поторопиться, идет по коридору вроде как по направлению своей комнаты. Полощет рот, забавно надувая щеки и прокручивая в голове план того, где по дороге можно срезать. Может просто купить всем кофе? Жизнь превратилась в проблемную полосу и…     
«Человек паук, только ты, пожалуйста, сиди сегодня дома. Тогда, в отсутствие тебя, мы займемся делом. Не хочу сегодня видеть никого в чем-то красно-синем».
Дверь дальняя по коридору раскроется, можно сказать распахнется и дальше должен прозвучать удар гонга, гром прогреметь. Дальше следовала немая сцена, когда она немигающим и постепенно все более округляющимся взглядом смотрит прямо перед собой на… своего теперь уже друга |если я правильно все помню – мы вчера договорились| в костюме как раз таки красно-синем, как раз с символом паука на груди. Для полного соответствия образу, который преследует везде: во сне, на листовках, которые какие-то паршивцы разбрасывают в метро, на Хондэ, где делают самодельные игрушки, «маленькие паучки». Бровь дернется, она перестанет елозить ополаскиватель во рту, а щеки так и останутся надутыми.
Профайлеры учили их, что по первой секунде неожиданности лицо может рассказать все, как и образ. Джун выглядел сейчас как Бин в детстве, когда ее застали за поеданием рождественского печенья среди ночи. Провинившийся и напуганный, готовый начать прятаться. Задуматься бы п о ч е м у, но у тебя больная голова с утра и мутные мысли. Ты вроде как торопилась, хотела ускориться, а теперь стоишь неподвижно и неподвижным взглядом разглядываешь его с ног до головы. Медленно, с лица переводишь взгляд ниже, ниже, а потом поднимаясь к лицу. Никто из вас и шага сделать не может и слова произнести тоже. У тебя во рту ополаскиватель мятный, который уже начинает серьезно жечь язык, а он… такое чувство онемел на какое-то время. Безразлично в каком виде Сан стояла перед ним. Да-да, видок глупый и нельзя так, но сейчас… куда более нелепо выглядел именно он. Еще вчера |и не только вчера| Сан откровенно страдала от «парня в костюме из латекса». Сегодня она видит этот самый костюм, но другого парня. Стоит свериться с календарем, может она совершенно случайно пропустила 31 октября и сейчас в дверь позвонят со словами: «Кошелек или жизнь?», хотя в Корее вроде не распространено. Может со всеми этими играми в «кошки-мышки» она пропустила момент, когда нужно было делать яблоки в карамели и устраивать маскарады. Иначе…
Джун подает голос, а она давится ополаскивателем, судорожно закашливается, стукая себя по груди. Не протрезвела может?
— Да… то есть нет… — откашливаясь, продолжая смотреть на него непонимающе, удивленно, тормозя, пропуская драгоценные минуты сквозь пальцы. Безнадежно, но этот «сюрприз» на ее больную голову. Чудик. — Что это…
Честное слово – в голове в тот момент не было ничего, кроме: «какого лешего?», посторонние мыслишки в голову не забирались.
— Ты случаем не… — хрипловато, хмурясь подозрительно и пропуская на его лице эмоции все того же испуга, с которым справляется он быстрее ее. Как только делает шаг к ней, выражение лица становится еще более подозрительным. —… не фанат его?
Как это часто бывает – мы читаем других людей, а тех, кто рядом с нами не различаем. Как это часто – мы все дальнозоркие. Мы видим прекрасно то, что расположено далеко, но не можем разглядеть ничего вблизи, даже сощурившись.
Не успевает добавить «только попробуй», как перед лицом возникает как-то поспешно экран телефона с адресом. Сан все еще не понимает что происходит, не понимает зачем парню, который учился в Америке, который умнее ее однозначно, работать аниматором, не понимает почему с утра пораньше должна наблюдать костюм человека-паука, наконец не может с первого раза разобраться с адресом на объявлении. В уголках губ засохнет зубная паста, дыхание окажется слишком уже мятным.
— Это недалеко от моста Мапо и набережной Ханган, а значит район Йоидо… быстрее всего вообще взять такси, чем ехать в такую даль… Пересядешь через две остановки от нашей на 6205 автобус, а дальше доедешь до метро, там сядешь на фиолетовую ветку… — а взгляд уже растерянный все равно продолжает рассматривать бессовестно.
Да, возможно костюм настоящего человека-паука как-то отличался, ей до сих пор не удавалось прикоснуться, потому что не удавалось ни разу, черт возьми, подойти к нему так, чтобы он не дернулся куда-нибудь через небоскреб и был таков. Сан слышит слово «псих», а сама под каким-то гипнозом тянется рукой к матерчатой ткани костюма. Пальцы подушечками пробороздят по груди. Настоящий. Интересно, из чего сделан костюм этой головной боли? Из латекса таки?
— Да… ручка… — продолжая тормозить даже после того, как он исчезает за дверью своей комнаты, а он остается стоять посреди коридора, медленно пальцем водя, переводя палец то на себя, то на то место, где до этого стоял Джун. — И что это было… человек-паук в моем доме… когда он успел купить этот костюм… — и только потом спохватишься, натыкаясь по дороге на Фостера, с которым по всем правилам нужно погулять. — Прости, мальчик, я напишу записку Бин, она погуляет с тобой. Запомнил? Бин с тобой погуляет.
Фостер различает их имена, а Сан Бин пытается забыть всю эту нелепость за попытками привести волосы в более или менее пристойный вид, запрыгивая одной ногой в джинсы, торопливо застегивая пуговицы на блузке, завязывая волосы в хвост привычный, полностью надевая джинсы и перепрыгивая через последнюю ступеньку, потому что не может отказать себе в том, чтобы сделать кофе. Хотя бы залить его в мини-термос и выпить по дороге, когда устроит забег на звание олимпийского чемпиона. Впрочем, лодыжку бы поберечь.
Сан хочет предложить ему кофе, не успевает.
Сан хочет пошутить насчет того, что была бы в меньшем шоке увидь его раздетым, нежели в э т о м, но передумывает из-за того, что юмор дурацкий и смущающий слишком  |а смущается этот парень очень и очень мило|.
Сан останавливает его у самого выхода:
— Эй, человек-паук… — «Не одевайся ты больше так». Улыбка мимолетная. — Удачи!

Эспрессо — это жизнь. Горчит, но бодрит. Первый глоток может показаться невкусным, но, допив чашку, всегда захочешь еще одну. А на еще одну чаще всего не хватает времени. Можно взять капучино — это влюбленность. Сначала терпко, потом сладко и легко, а на поверку — все та же жизнь. Но моменты, когда сладко и терпко, — самые лучшие. Кстати, всегда можно просто съесть пенку и не пить, но это мало кому приходит в голову. Видимо, дело все-таки в сочетании. А еще есть латте, мокко |кофе с горячим шоколадом|, гляссе |кофе с мороженым|, Айриш, кофе по-ирландски, и ристретто… рук утащить все это не хватает, но приходить на работу, где установлен максимальный уровень секретности зачастую и серьезности, с получасовым опозданием… не комильфо. Вот и тащит высокие стаканчики с эмблемой «Старбакса» и пытается ничего не пролить. Пытается пройти через пропускной пункт, но достать электронный пропуск в таком положении очень трудно. «Опустилась до курьера. И что-то имела против аниматора, Ли Сан Бин?». Появляется как раз в тот момент, когда всем раздаются файлы с данными на очередного субъекта. Дон Хэ успеет приветливо помахать при этом рукой, Кэп положит лазерную указку, которой до этого водил по доске на стол, посмотрит и выдаст: «Тридцать секунд».
Это означает следующее: за минуту объяснить почему именно опоздала. Уложиться ровно в это время и не секундой больше – больше он слушать не станет.
— Я не думаю, что все настолько хорошо, чтобы ты расслаблялась.
— Да, простите, такое больше не повторится.
— Разумеется, — конкретно и коротко, не давая толком передохнуть и перевести дух, молча забирая из рук свое эспрессо, а как только исчезнет за дверью конференц-зала, где в департаменте обычно проходят разборы задач, Сан выдохнет, бухнется в кресло, запрокидывая голову. Дон Хэ поинтересуется сочувственно: «Тяжелое утро было?». Сан качнет головой, потому что единственной трудностью сегодняшнего утра был костюм человека-паука и не более того. А последний, видимо, решил ненадолго избавить от работы, которую такими темпами возненавидит, потому что пока у них по плану разбирательство с парнем-хакером, слившим секретную информацию. Удивительно, как он вообще смог взломать базы данных, но разбираться с этим в отсутствие активности «основного дела», как выразился глава департамента «будете на подхвате».
[float=left]http://funkyimg.com/i/2DHqD.gif[/float]Сан, будто в наказание какое-то за прошлый раз оставили в штабе, следить за ходом, искать какую-то информацию, пока все остальные отправились собственно на квартиру к хакеру. Их собственный компьютерный гений – Мина, в помощи особенной не нуждалась, вот Сан и мешалась под руками.
Весь день болела голова, постоянно хотелось попросту положить эту голову на стол. В какой-то момент перед ней на столике оказалось баночка с настойкой. Такие продаются в супермаркетах круглосуточных зачастую и предназначаются для похмелья.
«У тебя наверное голова раскалывается».
«Спасибо».

Честное слово, не люблю проводить допросы. Вытягивать признания, когда преступники еще и выпендриваются, не зная, что на них собрана уже целая картотека, но они все равно смотрят на тебя чистыми и невинными глазками, заявляя о своей невиновности. А если ты девушка, то тебе вдвойне хуже. Хакер заявлял, что не будет разговаривать с ними пока у него наручники, потом поинтересовался у нее ухмыляясь так, что захотелось врезать папками по лицу: «А парень у вас есть? Вы симпатичная». Не воспринимает всерьез, а ты сначала подыгрываешь, а потом выдаешь все, что имеется с милой улыбкой наблюдая за бледнеющим лицом.
Вообще, хороших хакеров, департамент прибирал к рукам. Мина тоже раньше этим занималась, а потом ее нашли, потому что в департаменте существует негласный девиз: «Департамент знает все». От них не уйти. Так что если этот парень с прыщом на подбородке смог взломать сложный код безопасности, может ему и… повезет. А для начала нужно добиться от него кому отдал информацию и чей был заказ.
— Ничей. Это для развлечения.
— За развлечения не платят, господин Пак.
Он, похоже уверен в том, что его отпустят. Неизвестно почему. Поэтому, осмелев видимо окончательно, продолжая улыбаться:
— А если я заплачу за развлечение с вами? У меня есть шанс?
Сан усмехается в ответ, а потом поднимется медленно, пересаживаясь к нему, заглядывая в глаза. Ладонь кладет на плечо, нащупывая осторожно определенную и нужную точку. Пальцы пробегаются будто бы ласково. А потом надавливает так, чтобы пожалел обо всем, что сказал вообще.
— У тебя есть шанс попасть в больницу. А сейчас ты будешь отвечать на мои вопросы нормально. Иначе пользоваться правой рукой ты не сможешь. А ты ведь определенно правша.

— Какой дружок?...Подружка? Вы кто?
— Бармен.
— Какой бармен?
— Из бара.
— У меня нет времени на шутки и откуда у вас телефон Джу…
— Так у меня тоже нет. Бар закрывается.

Сан отбрасывает мобильник на кресло так, что тот, ударяясь об спинку, отскакивает и падает на пол. Вдох. Выдох. Глубже. Подобрать мобильник – вряд ли у тебя есть такая роскошь, как деньги на покупку нового. «Дружок и его подруга» - отличное название для этой компании, для этого трогательного альянса. И ладно, Бин – она училась на первом курсе, она была студенткой, она была невыносимым, порой, подростком. И другое дело Джун – которого в школе она мысленно кроме как «серьезный мальчик» никак не называла. Дон Хэ осторожно похлопает по плечу и предложит подвести.
«Мне все равно в ту же сторону».
Наверняка в другую. Наверняка ему в совершенно противоположную сторону. Отказала бы в другой раз, но нет же. Не в этот, когда голос в трубке все более недовольный, а наблюдать за двумя олухами, которые будут дружно лежать где-то на улице около бара… нет, спасибо. И спасибо, что сегодня не было ничего в гамме красно-синего. И даже хамоватый хакер казался более полезным уловом, несмотря на то, что весь день просидела в департаменте.
Подхватишь сумку, соберешь все слова, поскальзываясь на разлитой луже из под кофе, чувствуешь, как Дон Хэ подхватит под локоть. «Здесь вечно кто-то разливает кофе».
«Может вас подождать и подкинуть до дома?»
«Я лучше вызову такси».
Не потому, что помощь так напрягает, а скорее потому, что нет никакого желания знакомить коллег со своей сестрой в состоянии близкому к неадекватному.   
А бар действительно закрывался. Вывеска «Noor» перестала весело мигать, подсвечиваться несколькими электрическими лампами. Внутри стулья поднимали на столы, официанты протирали барную стойку, снимали фартуки и торопились на выход. На выход не торопились разве что лежащие у стойки Бин и ко всему прочему Джун. Бармен заканчивал с протиркой бокалов, вытирая руки о черный фартук и закатывая рукава такой же черной рубашки, смеряя ее взглядом близком к насмешливому. Бармены привыкли, что к концу дня в баре обязательно останется пара таких вот перебравших. Бармены привыкли, что приходится в итоге рыться у них по карманам ветровок, пальто или задним пальто джинс – в этих вопросах они не особенно щепетильны, вызванивая предположительных родственников клиентов.  Мужчина ничего не говорит, кивнет молча на них, лежащих за барной стойкой. У Субин в лучших традициях дорам умудрились покраснеть, а когда тронешь сестру за плечо, желая растолкать, то застонет сердито, отмахивается слабо ленивыми движениями.
— Хочу нарисовать комикс с рейтингом! – заявляет неожиданно, подрываясь со стула, едва ли с него не падая при этом и тут же снова роняя голову вниз, стукается лбом о столешницу лаковую и темную. Сан замахнется на нее, залепит подзатыльник легонько, а та только застонет сильнее. — Вот что вы пристаете! Это домогательство! У меня сестра агент!
Сан замахнется еще раз, но уже без рукоприкладства, обращая внимания на второго и не менее пьяного. Примерно так ты всегда и представляла себе способности «мальчика за последней партой» в плане алкоголя, потому что все отличники зачастую пьянеют с первой же стопки. В баре продавали алкоголь зачастую по заоблачным ценам, заведение, между делом порядком фешенебельное – как и все в Каннаме. Спины сверлят взгляды «вышибал». Алкоголь здесь, должно быть хороший, соответственно крепкий, не бьющий в голову сразу же, но после пары рюмок можно почувствовать, что с высокого барного стула ты подняться уже не сможешь. Сан знает «предел терпимости» Субин, у Джуна он, быть может и того меньше. Посмотришь на бармена взглядом недовольно-усталым, будто обвиняешь его в том, что наливал и наливал и плевать, что в этом заключается его работа, выручка и прочее. Бармен только лишь пожимает плечами, «не мои проблемы». Да, разумеется не его. Сан склонится чуть ближе к Джуну, в невозможности дать подзатыльник и ему – он же не ее младший брат, чтобы раздавать наказания. Запах целого букета различных алкогольных напитков ударяет в лицо. Сонный, разумеется довольный, тянущий губы в трубочки. Был бы он другим – легче было бы разозлиться, а так… до невозможности милый, бурчащий какой-то несусветный бред, едва ли не смахивающий со стола бокал, а Сан подхватит – кто знает, вдруг в этом заведении за разбитые бокалы нужно платить. И платить целое состояние. Кстати об этом.
— Сколько они выпили? – подразумевая этим вопросам не столько количество алкоголя сколько ценник. Бармен перекидывается через стойку к ней, облокачивается, смотрит внимательно и будто тянет время. А потом голосом насмешливым, насмешки уже не скрывая перечисляет медленно наименования алкоголя. Взгляд внимательно сканирует ее лицо при этом.
— Много. После танцев еще больше. И самое главное – пили не то. Заказал себе абсент с шампанским. Убиенный коктейль, только не для него сейчас. Ему бы щас пару стаканов портвейна португальского. Полбокала выпил и уже вштырило. Люди вообще редко отгадывают с нужным конкретно им алкоголем. Сидела тут пара. Розы, цветы, свечи и вино. Весьма оригинально и романтично, Дартаньян с возлюбленной прямо. Девочка-то у него бодрая. Им бы вместо вина бутылку текилы, задорная и бурная ночь им была бы обеспечена. Кто вообще сказал, что девочек надо поить шампанским и вином?
Бармен будто специально на вопросы не отвечает, в голосе сквозит насмешка, а взгляд глаз выразительных удивительно продолжает лицо изучать. От бармена пахнет не алкоголем а какой-то туалетной водой приятной и рубашка удивительно свежая, не помятая. Бармен в курсе, что симпатичный. Облизнет губы, отпрянет, опираясь на руки.
В мужчинах тебе могут нравиться руки с переплетениями вен выпирающих. Бьется жилка на шее. В полумраке барного освещения глаза посверкивают.
— Вы бы на мой вопрос ответили, — собственный голос звучит теперь не так уверенно. Странный парень с выразительным взглядом, пушистыми ресницами и приятным голосом  |думаю, барменов в бары вообще в принципе отбирают по голосу, этакий «секс по телефону»|. Губы будто нарисованные. И волосы черные-черные, отблескивающие, когда свет падает. Он вообще во всем черном. Оближет еще раз, усмехаясь. Улыбка белоснежная.
— Говорю же много. Одного слова «абсент с шампанским» должно было хватить, что денег у них не осталось.
Он поманит пальцем к себе ближе, Сан изогнет бровь, с места не двигаясь. Он усмехнется снова, посмотрит так, будто сканирует внутренности и что-то про нее понимает. Все бармены смотрят так, как будто понимают и знают про тебя абсолютно все, но на самом деле н е т. Что может понять неизвестный о твоей жизни? Взгляд этого… кажется раздевающим. Высокий. Бармен был высоким. Прикинуть – 185 где-то. От такого взгляда хочется напиться тоже. А он будто чего-то ждет – не дождется, качнет головой, склоняя к плечу. Пара пуговиц рубашки расстегнуты. Склонит и назовет таки цену вопроса, которое два дурачка потратили на гулянку по какому-то неизвестному поводу. Сан опустится на стул, услышав сумму.
— Думаю, это все, что у них с собой было, — заметит мужчина, складывая красивые руки на груди. — Странный парень, да? – кивнет на Джуна, Сан не расслышит странных ноток в приятном теноре.
И правда скорее всего целое состояние, все, что должен был получить. Вся первая зарплата… на это. Никакой рациональности, вообще н и ч е г о. Мог бы купить себе пару новых толстовок, мог бы купить кеды новые. Сходить на выставку нано-технологий. Сделать что угодно, а вместо этого валяется здесь ничком рядом с ее сестрой. Интересно – кто кого затащил и что таки праздновали. Желание подарить пару затрещин становится сильнее, но она сдерживается, прикрывая глаза рукой обессиленно. Под руку попадается стакан с недопитым алкоголем. Пол бокала. — Это бесплатно? – бросит сердито. Бармен раздражает и она сама не понимает почему.
— За счет заведения. И лучше… — послышится звон бутылок и перед лицо возникает чистый бокал. — Выпить это. В вашем состоянии это лучше.
А ты выпьешь коктейль, который смешал, одним залпом. Приятный вкус, оседающий мягко на языке.   
— Почему он странный? – останавливаясь на одной, пытаясь не дать сестре сползти на пол. Субин  продолжает болтать про комиксы.
— У мужчин всегда обычно две темы для разговоров — женщины и машины. Женщины чаще жалуются, а потом хотят секса. Есть тема, которую никогда нельзя затрагивать в баре: религия. Чтоб никого не обидеть. Эти же… оба жаловались. Такие простые обычно оказываются самыми странными. Рецидивист с пятью тюремными сроками будет пристально смотреть вам в глаза и врать как дышать, а скромная девушка-лицеистка, даже говоря правду, будет обильно краснеть и отводить взгляд в сторону. Посмотришь на него – ничего интересного, так… фрилансер, почтальон, может быть разносчик пиццы или просто работник службы доставки. Аниматор… забавный парень. Но нет, он не простой. Совсем нет. Не каждый доставщик учился в Штатах.
Сан разглядывает опустевший бокал, постоянно поправляя волосы, набирает такси. Идти с ними двумя на остановку – гиблое дело. Никто не держался на ногах ровно кроме нее. И плевать сколько встанет поездка в один конец по счетчику – хочется уже домой. Второй день на алкоголе – через чур.
— С чего вы взяли, что он учился за границей?
— Когда пьянеешь иногда начинаешь говорить на другом языке. Произносить слово «расписание» с американским акцентом. Если не брать во внимание корейский. И вместо «starter» (*закуска) говорить «Appetizer», — бармен забирает последние стаканы, прячет бутылку с белым вином под барную стойку. Бармен не менее странный чем, как он утверждает, Джун.
Сан слишком занята невеселыми размышлениями о том, как вытащить обоих одновременно до такси. Сан занята сокрушениями по поводу потраченных впустую денег. Сан совершенно не до барменов с глазами, будто подведенными, очерченными. Глазами темными. Ее в последнее время окружают какие-то чудаки, будто медом намазано. Будто встретив одного психа однажды становишься мишенью для разного рода загадочных людей. А для нее – чем меньше загадок тем лучше.
Когда потянет за лямку сумки, поднимаясь со стула, традиционно не прощаясь, пытаясь поднять сначала Джуна на ноги, потом затихшую у стойки Бин – не выходит с первого раза. Потому что сначала один начинает сползать вниз, а потом другая и удержать их обоих сложно. Бармен наблюдает, качает головой и не думает помогать – не его работа. Только на выходе, когда ей удается подхватить за руки обоих, пригибаясь к земле от тяжести опьяневших туш остановит все тем же голосом, от которого наверняка в обморок падали или лишались дара речи, приглашали на кофе, соображая, что такого парня в их жизни уже все равно не будет, так что нужно пользоваться хотя бы «билетом в один конец». А Сан к таким относится еще с большим подозрением – скучные и наглые. Самоуверенные раздражают зачастую, опирающиеся только на свою внешность |хорошо-хорошо, он симпатичный| и больше не могут ничем похвастаться. Такие – никогда не будут серьезными и надежными. А шаткости ей в жизни хватало. Так что – аривердерчи, как говорят итальянцы.
— Ваш парень?
На самом деле ты сама не понимаешь, почему отвечаешь на этот вопрос.
— Мой друг. Почему все мужчины с которыми общаются девушки обязательно должны быть их бойфрендами?
— Значит не парень. Ну и хорошо, — невинно пожимая плечами и отворачиваясь от нее. Замешательство. Еще один чудак. — Еще увидимся, — бросая на прощание ей, толкающей дверь рукой.
Сан ухмыльнется, сдувая со лба волосы, подтягивая ремешок сумки, которая все равно начинает волочиться по земле.
— Очень вряд ли.
Очень вряд ли – потому что она не даст напиваться этим двоим за такую сумму еще хотя бы раз. Очень вряд ли – потому что у нее нет никакого желания постоянно доставать их из баров и пабов. У нее спина отвалится и терпения не хватит.
Бармен на ее «очень вряд ли не ответит», очевидно уверенный в том, что Джун и Бин обязательно к нему забегут. В темноте внимательного взгляда, которым провожал, как-то незаметно.
На улице снова за полночь, водитель такси нетерпеливо постукивает по рулю, пока Сан пытается затолкнуть сначала Бин, а потом Джуна в распахнутые дверцы.
— «А этот миир так прекрасен и жестооок!» - умудряясь не попасть ни в одну ноту. Поэтому, Бин в трезвом состоянии никогда не согласиться пойти в караоке.
Впрочем, недовольный водитель, когда слышит куда им как-то расслабляется. Сумма выйдет хорошая, а у него дети |их фотографии маленькие в машине прикреплены на панель|, арендная плата задерживается. Кольцо носит обручальное, но не на безымянном пальце. Он любил свою жену, но ее нет с ним. Может быть, она ушла от него, может быть умерла. В другом случае – он бы снял кольцо.
Мы действительно замечаем все, но не видим очевидного.
Как только слабо сопротивляющуюся Бин удается посадить на задние сидение, где она мгновенно занимает все пространство, падая на него и раскидывая в стороны руки, Сан оборачивается к своему другу. Все еще зеленое яблоко. Теперь уже нет костюма человека-паука, который очевидно где-то в рюкзаке, который тоже приходится держать ей. Наконец удается поймать взгляд, мутноватый, но такой виноватый, будто бы снова украл то самое рождественское печенье или же из-за него Рождество и вовсе не настало. Шмыгает носом, Сан пытается нахмуриться, а вместо этого вырывается смешок. Джун хотя бы извиняется и умудряется при этом выглядеть так, что хочется обнять и сказать, что «все хорошо». Он придвигается еще ближе, еще чуть ближе, а она не отодвигается, смотрит сочувственно. Как пахнет абсент? Горькой полынью. Чем пахнет шампанское? Виноградом. Чем пахнет неудачный день? В неудачных днях много кофе. Он склонится еще ближе, она покачнется невольно, позволяя окончательно упасть теперь на свое плечо. Но это ведь хорошо, когда у тебя есть плечо, на которое можно упасть. Долг выплачен.
— Прощаю на этот раз, — вздыхая снисходительно, прежде чем все же пропихнуть в такси, а потом устроиться между этими двумя.
Субин в итоге устроилась у нее на коленях, свернувшись в клубок, замолкая со своими песнями и комиксами. Сан считает, что на комиксах не проживешь. Сан смотрит на вещи реально. Субин считает, что это не справедливо и действительно хорошо рисует, но сколько можно получить за рисунки в интернете? А мама говорила, что «ты должна заботиться о сестренке». В итоге ты получаешься крайней. А ты хочешь как лучше.
Джун так и остался лежать на плече |точнее не так, он чуть было не приложился к стеклу, так что пришлось просто аккуратно положить голову себе на плечо|. Проедут несколько километров по порядком пустым трассам, прежде чем она почувствует мягкое сопение, дыханием теплым по шее. Осторожно просунешь руку свободную между спинкой заднего сидения и спиной, плечо осторожно сожмешь.
«Дети те еще монстры» - звучит несчастно и все равно забавно.
— Неудачный день?... Или не та работа? Конечно не та, ты же «гений Сон», — как-то задумчиво, взъерошивая волосы на голове, перебирая короткие пряди стриженные и все равно торчащие на затылке. Поглаживая по голове. «Если бы я тебя с кем-то сравнивала, то ты был бы похож на виноватого щеночка». — Ты не странный. Ты очень милый, — опровергая слова бармена, да и не только бармена.
Я видела в школе, как на кружке астрономии, на выездных семинарах, ты заглядывался на звезды. Я видела, на естествознании как, оставаясь в лабораторном химическом классе радовался удачно получившийся реакции, не снимая при этом с головы капюшона. Я видела, как фотографировал озеро на закатах и рассветах.
Мне кажется, ты намного нормальнее многих.
Мне кажется однажды, снова заснув на парте я видела тень, а потом находила те самые конфеты. Мне кажется, у тени был капюшон на голове.
— Все наладится. Я буду болеть, чтобы у тебя был хороший финал.
Рука убирается с макушки, переставая по волосам гладить медленно и задумчиво. Мимо начинают пролетать деревья, многоэтажки остались позади, а значит скоро будут дома. Нужно достать кошелек.
— А дети и правда могут быть монстрами?...
— Могут. У меня трое – так они с ума сводят. Столько крови выпили… — весело отзывается водитель такси на ее размышления вслух, вызывая на губах ответную улыбку.

Субин с аппетитом поглощает супчик от похмелья, пока Сан насыпает в миску Фостера сухого корма. Ты успела принять душ, успела пробежаться вокруг озера, покидать псу палку. Фостер все также ее приносит, но бегать стал медленнее – стареет потихоньку. Срываешь с холодильника записку, прикрепленную одним из магнитов к створке. На него невозможно злиться, обижаться. Милый.
С тех пор появилась традиция, принадлежащая нам троим, принадлежащая исключительно нашей истории. В нашем доме у озера мы будто снимали свой собственный сериал «Друзья» |кто же знал, что он превратится в сериал «Как я встретил вашу маму» |, где для полной гармонии не хватало закадрового смеха. Но мне нравилось. Традиция переписываться такими записками. Напишешь с утра одно – а вечером придешь и получишь ответ. Вроде: «Нужно купить салата» и ответ: «Мы превратимся в кроликов». После этого обычно ставился смайлик. Вот и сейчас, читая строчки про «не ругай ее», «вы лучшие» ты хватаешься за ручку шариковую, которая висит здесь же, около холодильника. Это действительно удобно, когда нужно быстро записать рецепт или же оставить вот такое послание.

Моему другу.
Удачи на собеседовании, я надеюсь, что все получится. А Бин я все равно наругаю =р
Не трать свою зарплату на алкоголь. Сэндвичи вкусные. И никакой приставки. Не забудь про вечер!

Моему братишке.
Не слушай Сан. Я хочу Sony PlayStation 4.

Два почерка – корявый и аккуратный. Трое. Вот так и жить втроем. Начинаешь привязываться. И торопишься стать своеобразной семьей. Джун, такое дело… если когда-нибудь исчезнешь. Предупреди. Потому что я знаю, что Бин на самом деле привязалась наконец. А я… я просто надеюсь, что ты продолжишь оставлять нам сэндвичи с арахисовым маслом и сыром и беконом. Сэндвичи с яичницей тоже ничего. Они действительно вкусные. 
Однажды, если ты найдешь постоянную работу, то ладно уж, соберу тебе обед. Так и отпразднуешь. Так, а не алкоголем. Ты просто милый.
Бин морщится от головной боли, которая от нее второй день с такой жизнью не  проходит.
— Вот дерьмо… — вырывается у младшей.
— Доллар.
— Чего?...
Вытираешь руки о кухонное полотенце. Обернешься к ней.
— Доллар в банку ругательств. 1000 вон.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2DHqG.gif[/float]В метро не протолкнуться, ты с наслаждением выпрыгиваешь на платформу, оставляя людей, которым дальше ехать, мариноваться в вагоне метро, словно килькам в банке с томатным соусом. Поправляешь помявшуюся слегка одежду, встряхиваешься. Подняться по лестнице выше. Здесь торгуют брелоками, плакатами со знаменитостями, одеждой и прочей мишурой, которую можно достать в Сеуле подешевле. Достаточно спуститься в метро. Люди сталкиваются друг с другом, кто-то ворчит на стоящего впереди парня, который вовремя не достал свою проездную транспортную карту T- money и теперь задерживает всех около терминала. Людской поток шипит, бурлит, а ты легко в нем балансируешь, выбираясь в переход. Здесь под летним ветерком разлетаются какие-то листовки с рекламой сауны, хостелов для иностранцев и бесконечных закусочных. На картонках вальяжно, будто воображая себя королями всего Сеула расселись бездомные У кого-то в руках даже плеер – а дома нет. Потрепанная одежда не по размеру, поедают сладкий хлеб и запивают банановым и шоколадным молоком. Кимбапы треугольные с тунцом почти у каждого в руках. По переходу разносится бренчание гитары отвратительно плохо настроенной. Высокий голос с хрипотцой исполнителя гармонии не добавляет всей этой композиции. Сан крепче держит в руках сендвич, который доедала на ходу, проходя мимо парня, смахивающего на хиппи, которые казалось должны были вымереть где-то в 70-х, оставив за собой только песни Леннона. Волосы, шапочка вязаная |а лето на дворе| и гитара, обклеенная какими-то стикерами, смайлами.
— Оу ее, пусть не всем по нраву человек-паук, но а для нас он просто добрый друууг, глянь-ка, вот человек-паууук, оу еее, — рука медленнее проводит по гитарным струнам, Сан уже без такого огромного удовольствия доедает свой сэндвич, видит, как идущая впереди парочка кидает в чехол от гитары пару бумажек, а исполнитель заводит еще с большим энтузиазмом ту же самую песню.
— Не поощряйте такое! – возмущенно вырывается, парочка смотрит на нее непонимающе и торопится выйти, а Сан, прежде чем уйти смотрит на гитариста-хиппи с немытыми волосами уничтожающе. А он будто назло начинает только громче свое: «Когда полиции дело нет – тут появляется наш сосед. Наш добрый сосееед – человек-паук». — Надеюсь, у вас есть документы, господин. Потому что если нет, то я вызову полицию.
Взмахнет волосами, торопясь выйти из перехода, перейти дорогу. Песня заедает, к ее ужасу в голове. Можно переделать ее на нечто вроде… «чертов человек паук». Ладно. Очередной поворот, поправляет ремешок на босоножках. Свернет между домами в узкий переулок – так короче. В Сеуле полно срезов, которые знают только коренные. Полно холмов, взъемов и узких улочек с клубками проводов на них.  Безлюдно, здесь еще и оставленные стаканчики из-под смузи и окурки от сигарет – в таких переулках вечно не убираются. И когда в такой тишине послышится бодрое «хэй», достаточно громкое и откуда-то с небес, то справедливо решишь – послышалось. Ни-чер-та.
Сан натурально чертыхается назад, как только, опять же с небес сваливается на нее это чудо, ловко раскачивающиеся на тонкой, белой нити – паутине. Это лишает дара речи, способности двигаться |а так можно было бы попробовать ударить сумкой или еще что|. Нужно было среагировать, как их учили. Захватить, сдернуть маску наконец. Возможность редкая. Но вместо этого она тупо смотрит на него, с опозданием понимая, что нужно бы закрыть рот. Английский доходит до мозга. Развернуться. Пойти дальше. Просто по какой-то программе, механически переставляя ноги. И постепенно приходя в себя.
Тень следует за тобой. Значит, он вполне реален. Пауки умеют ползать по стенам и преследовать своих жертв. Привязался же к ней. Ты не при исполнении, пистолета у тебя нет. Отмазка так себе. Прикидывать начинаешь – можно ли вырубить.
Я не разговариваю с парнями, лица которых не вижу, — бросает сердито и ускоряется. Этот парень удивительно бесшумный. По стене, цепляясь за бетонные стены домов и за ней. Краем глаза следит за ним, следит, как цепляется за фонарь, перескакивает и снова за ней. Ты не разговариваешь с такими парнями, не можешь поймать его пока он чертыхается с места на место. Можно попробовать остановиться и заставить оказаться на земле. Идешь дальше. — Если не плохой парень, то трус. Иначе почему бы не опуститься на землю и не поговорить со мной т а к? Без своих… примочек, — взгляд становится все более мрачным, он напоминает ей жвачку. Не отлепишь. Она шагает дальше, переулок кажется нескончаемо длинным. Ремешок босоножки спадает, приходиться таки остановиться и поправить. Торопишься. Не дай боже догонит. Английская речь… логично, что не стал бы говорить на корейском, а может быть он все же американец, вспоминая, откуда у паука растут лапы, вспоминая все свои изыскания в области его биографии и похожих случаев. Резко остановишься, развернешься к нему. Губы плотно сжаты. Невыносимый.
— Так что за «хло?» — совершенно не жалея, когда слышит глухой удар об металлический каркас фонаря. — «Хлопок», «хлорка», «хлопушка»? Я хочу знать этот секрет и провести дезинфекцию, — не дожидаясь ответа разворачивается раздраженно на каблуках. Его голос исчезает, как и он сам, когда поворачивается – ну и фиг с ним. Нет, не фиг, нужно было приложить усилия и поймать. И плевать, что на каблуках. Старшим лучше об этом не рассказывать? Что за преступник будет бегать за своим преследователем? Или просто он не воспринимает ее всерьез? Плевать. Плевать. Плевать. Не тут то было.     
Что я думаю… это можно было бы считать началом. Здесь по законам жанра должно остановиться время, задний фон должен был стать размытым, а на заднем плане заиграть красивая музыка романтичного содержания. Солнце выглядывает из-за домов, мягко по лицам скользит и по… костюмам, который на солнце из-за красных вставок кажется и вовсе алым. Вот такое это было бы начало, снимайся они в кино.
Он свисает вниз головой и теперь совсем близко, буквально в паре сантиметров и тут почему-то двигаться никуда не хочется. Сан мужественно глаза не отводит, а потом в нос сладковато-приторный запах ударяет. Розовый цветок с будто кружевными, будто пушистыми по краям лепестками. Орхидея Каттлея. Расстояние ничтожное, а мыслей никаких. У цветка восхитительный запах. У него маска и приятный, но странный голос, будто не его. Притворяется. Покачивается, а потом замирает на своей паутине. Руки чувствуют прикосновение по пальцам. Так и не поймешь из латекса этот костюм – мимолетное прикосновение. Ты сама не понимала, почему цветок вообще в твоих руках, почему вообще его забрала, когда протянул. Просто это гипноз. Может быть, если он умеет ползать по стенам, то и гипнотизировать тоже… умеет.
— Плохие парни как раз и занимаются воровством… — голос становится ниже, а в глазах расплавляется вместе с солнцем сердитость, оставляя задумчивость и изучающее выражение на лице. Это всего лишь-то цветок. А вот слово «всего лишь» по отношению к этому чуду не применимо. Он огромная проблема. Ты могла бы взять сейчас и сорвать эту маску, захватить и уже не отпустить, связать и доставить по назначению. А ты застываешь на месте, сжимая  в руках цветочный стебель и теряясь во взгляде, который даже не видишь. И губы продолжат нести нелепицу. — Тогда скажи мне, кто ты?...— медленно, неожиданно мягко, внимательно. Никакой из тебя агент. Может быть все эти люди правы.
«Я не хочу подставлять тебя».
А я хочу понять тебя и если я смогу, то я смогу понять заслуживаешь ли ты моего обещания.
Солнце слепит, когда голову поднимешь к небу ослепительно-голубому, где он исчез также быстро и неожиданно, как и появился. Может и правда играется с ней. Покрутишь в пальцах стебель цветка. Выбросить было бы правильно – уже вроде и потянешься к ближайшему мусорному баку, но в последний момент остановишься. Цветы… когда тебе их дарили в последний раз, даже своровав их предварительно? Может поэтому, в департаменте так скептично относятся к девушкам? Покрутишь красивый пышный цветок в пальцах.
— Нет, все же псих. Определенно псих, — усмехаясь.
Не преступник. Я так подумала тогда. Или это просто была шутка юмора.
Каттлея осталась в руках. Каттлея пропитала кожу. Каттлея согревала.
   

http://funkyimg.com/i/2DHqE.gif http://funkyimg.com/i/2DHqF.gif
Мягкий дождь сочится из темных облаков, заставляя блестящие разноцветные листья танцевать. Деревья, скрипя, поклоняются ветрам. Водная рябь эхом раздается снаружи. Слышать щелчки велосипеда, сидеть возле теплой лампы у окна, а потом таки спрятать слегка окоченевшие ноги под одеяло, длинные-длинные мягкие шарфы, достающие до твоих ног, ежевика и миндаль, пряный чай. Комнату наполняет запах цветов, виноградной лозы и травы. Еще пахнет гортензиями, растущими сиренево-фиолетовыми шапками под окнами. Дождь барабанит по подоконнику так мерно, будто пытается убаюкать, но я жду. Я жду и уже улыбаюсь, когда слышу движение. Будь на моем месте другая – не услышала бы. Это мимолетный шорох можно было бы принять за запутавшуюся в ветках кустов птицу, а я чутко различаю этот шорох. Дернется голубая тюлевая занавеска, пропуская сквозь себя серый свет этого хмурого утра. Я досчитаю до трех, прежде чем раскрыть глаза и из под полуприкрытых век различить силуэт, появившийся в комнате по волшебству, не иначе. Но я-то знаю весь секрет этих нехитрых манипуляций. Губы пропускают уже сонную улыбку – сон одолевал, но я боролось.
— Это проникновение в частную собственность… — откуда-то из другой комнаты послышится шипение раций и голоса полицейский патрулей. — А это… уже вообще не законно, мистер, — кивая в сторону закрытой двери. Прослушка незаконна, но он не волшебник, по крайней мере пока. — Может быть, мне тебя арестовать наконец… — голос глохнет, голова опускается на подушки. — Есть же дверь…
Лукавишь, оставляя окно открытым и не боясь простудиться.
Я всегда открываю окно – теперь привычка.
Нос щекочет запах пряный, знакомый, заставляя улыбаться шире и снова раскрывать глаза.   
Ты притягиваешь меня ближе и оставляешь поцелуй на плече. Ты пахнешь дождем, у тебя влажные волосы и она понимает это, пока рука медленно ерошит волосы, спутанные дождем, снятой маской. Все еще привычка теребить волосы.
Позволь мне долго-долго целовать твои волосы. В океане твоих волос я смутно различаю далекий город, полный меланхолических напевов, сигналов автомобилей, криков о помощи. Верни меня к твоим холодным, потеющим рукам и твоим губами на моей щеке.
Забери меня на море. Давай возьмем пиццу, которую так любили, две бутылки вина и клетчатый плед. Ты будешь целовать меня так, будто в последний раз. Будто завтра уже не настанет. А я посмотрю прямо тебе в глаза и скажу всё, что у меня в мыслях. Расскажу тебе, каково это было - скучать и ждать. Возьми меня за руку и сожми её в своей. Прижми к себе крепко и скажи, что больше не отпустишь. Ты вызываешь внутри меня бурю тепла и волнение бескрайней нежности.ㅤㅤ
Будь со мной. Не уезжай. Ведь все, что мне нужно это зеленый чай в моих руках, капли дождя в твоих волосах, постепенно стекающие вниз по подбородку и любовь в наших сердцах.
Цветок на подушке. Все еще будто извиняешься. Все еще милый.
— Это каттлеи? Тогда… арестую тебя в другой раз. Раз принес мой любимый цветок.

[AVA]http://78.media.tumblr.com/aa952bc74cd61d3356a13d40c19541ef/tumblr_ob5bb0wECu1uq4zv4o3_500.gif[/AVA] [NIC]Lee Sun Bin[/NIC]

0

5

[float=left]http://funkyimg.com/i/2DJhU.gif[/float]Субин, бросив рюкзак на диван, на коленках подползает к телевизору, переворачивается на живот, открывая тумбочку с дисками и видеокассетами. Наши родители любили придумывать традиции, тематичные дни и даже недели. Это могла быть «мексиканская пятница», когда готовили исключительно буррито и гуакамоле. Или «неделя индийского кино», когда мама готовила карри, картофельный салат с мятой и джалеби, напоминающее на вид птичье гнездо. Эти бесконечные традиции делали нашу семью особенной, будто у нас есть секрет, которого никто не знает и не понимает кроме нас. Кроме традиций наши родители любили старину. Они так и не выбросили видеомагнитофон, даже когда кассеты перестали продавать, когда появился Интернет. На чердаке у нас хранился самый настоящий слайд-проектор, на котором можно было смотреть старые-старые фотографии родительские, укутавшись в одеяла. На кассетах |дай боже, что видеомагнитофон не сломается| у нас была собрана целая коллекция американских фильмов, был седой «Танцор диска», какие-то бесконечные бразильские сериалы. А еще множество мультфильмов.
Субин пробегается пальцами по кассетам, выуживая парочку с удовлетворенным выдохом, переворачивается на спину, большим пальцем ноги тянется к кнопке включения телевизора. После этого покосится на старшую сестру, которая расположилась на диване с какой-то книгой по криминологии и физиогномике. Обычно Сан ругалась, возмущалась и просила вести себя «нормально». Нормально – значит не включать телевизор ногами, здороваться с людьми и прочие условности. А сейчас старшая, очевидно оказалась слишком занята, но не книгой.
Субин смотрит на Сан, щурит глаза с каким-то немым подозрением. А та будто не чувствует, не замечает, подобрав под себя ноги. В пальцах что-то розовое. Хочется подойти и щелкнуть перед лицом пальцами.
— Я нашла кассеты.
— Хорошо, — голос какой-то необычно мягкий. На «хорошо» беседа останавливается. Даже не спросит «ты сдала долги?». Сан редко улетает в прострацию, а сейчас она, кажется не просто в прострации, а в какой-то параллельной вселенной. Может быть она где-то на Татуине из «Звездных войн». Или на этой таинственной Нибиру, которая должна уничтожить половину человечества. Может быть она впала в состояние зомби, как персонаж из той видеоигры (кстати, стоит взять на заметку, что они с братюней не доиграли в The last of us. А там ведь такая драма…). Короче, есть подозрение, что сейчас младшая может сморозить что угодно. На губах заиграет усмешка.
— Это порнушка.
— Хорошо…
Улыбка становится шире.
— Я прогуляла пары.
— Хорошо…
— А еще я сделала тату на бедре и беременна.
Взгляд оторвется от созерцания чего-то розового, напоминающего вроде как цветочек – не поймешь. Взгляд красивый (ты вообще завидуешь ей, она всегда была красивее и… правильнее тебя. Она всегда знала, чего хочет) взметнется к лицу и помрачнеет.
— От кого?
Бин прыснет в кулак, закрывая тумбочку с кассетами, переключая режим на tv\av. Видеомагнитофон зашуршит, заработает. Громкий слишком, старый и дышащий на ладан.
— Ладно, еще не все потеряно. Ты где потерялась? Это цветы? Ухажер?
Последнее с подозрительностью хмурой. Нет, Бин была бы только за, найди сестра себе парня, наконец. Позволь сестра себе быть счастливой без связки с младшей. Не отказывайся Сан от всего, чтобы «оплатить твое обучение», «поставить тебя на ноги». Бин ершится, пытаясь оторваться. Бин огрызается на заботу, потому что отчаянно хочет, чтобы старшая позаботилась о себе. Парень – это неплохо, но все парни Сан были какими-то придурками в школе. Бин помнит их и даже в детстве раздражали. Они напоминали павлинов из энциклопедии по дикой природе. Такие же расфуфыренные, красивые и… все. Павлины отвратительно поют, но распускают свои хвосты, а эти парни были такие же. Их глаза не были замутнены интеллектом, но популярные девочки встречаются с популярными мальчиками. А задашь им вопрос из физики за среднюю школу, вроде «Первый закон Ньютона» - они тормозили и раздражали. Когда они приходили к ним на ужины, Бин болтала ногой и украдкой строила рожи, а Сан щипала за руку, но Бин все равно продолжала показывать язык и закатывать глаза на каждое пафосное слово «павлина». Будь ее воля она бы каждому парню, которого видит впервые задавала вопрос из физики, чтобы прикинуть в голове IQ и послать (хорошо-хорошо, вежливо препроводить к двери и на выход) куда подальше, если он не доходил до 100. Можно было бы еще спрашивать что-нибудь из биологии, генетики… можно было бы спросить про видеоигры, чтобы убедиться, что с ним не будет скучно. И вот тут начинается интересная загвоздка. Первый парень, перешагнувший порог «дома у озера» за все это время (а парни его не перешагивали со школы и… со смерти мамы) ответивший на все эти вопросы, да еще к тому же оказавшийся достойным конкурентом во всяких сетевых шутерах и просто видеоиграх и прохождении каких-то стратегий был… Джун. И со свойственным ей упрямством, коим на самом отличались все из семьи Ли, она решила, что это долбанутая «судьба» и если не их сосед, то никто другой, потому что второго такого пойди найди. Второго такого, которого Бин в состоянии перетерпеть. Вытерпеть. Даже не так, к которому сама младшая могла… привязаться (заметка: позвать на фест по видеоиграм)
«Кодекс братанов», придуманный ею, говорил о том, что «в своего бро влюбляться нельзя». Бин к любви относилась скептично и ей не представлялось классным держаться за потные ручки, получать цветы и шоколад каждые выходные, помнить бесполезные даты и самое главное… целоваться. При мысли о таком в мозгу происходила ошибка, синий экран, тотальный Error. Бин передергивала плечами, показывала жестами: «тошнит».  А так как Сан относилась к этому с большим пониманием то… почему нет? Где еще такого найти? Сан когда не надо, то экономная, а когда не надо, то разбрасывается парнями. Так что… цветок от парня с одной стороны радует, а с другой… этот парень определенно не Джун, потому что они оба тормознутые. Можно предположить, что Сан Джуну совершенно не нравится, и если она продолжит быть такой же занудой, то и не посмотрит. Но попытка не пытка.
Бин бухается на диван, оглядывает сестру взглядом близком к критическому. В домашней обстановке у них никогда не было комплексов – ходи в чем хочешь, главное удобство. Вот и Субин одевается в растянутую желтую футболку, а Сан Бин сейчас в шортах домашних и коротких и майке. Цокнет языком – безобразие.
«Если девушка ведет себя глупо, творит всякую фигню, расхаживает перед тобой в чем мать родила – она не видит в тебе парня. Могу поработать купидоном…».
И вот тогда нужно брать все в свои руки.

— Головная боль. Не ухажер. А головная боль.
Пальцы сохраняют цветочный аромат постепенно увядающего цветка. Цветок уже не такой, чудится, что лепестки потемнели, но Сан продолжает держать его в руках. Она вложила его между страниц книги, чтобы не потерять, а теперь сидит на диване и разглядывает его. Можно было бы погадать на лепестках: «псих или не псих», но рвать цветок жалко и уже понимаешь, что непременно его сохранит. По пальцем просачивается тепло этого утра в городе, пальцы помнят прикосновения материи, которую называла латексом.
Бин смотрит с подозрением, Сан понимает, что буквально гипнотизирует этот самый цветок, улыбается глупо до невозможности каким-то своим мыслям. Дон Хэ приносил ей кофе. Мог бы, наверное, приносить цветы, но это слишком наигранно. А этот в костюме |нужно уже придумать ему имя что ли| какой-то спонтанный. Никто не воровал цветы для нее даже в школе. У ее ухажеров не хватало на самом деле духу спрыгнуть со второй ступеньки лестницы или залезть на дерево. Ее считали ангельски доброй, когда она снимала с деревьев котят, жалобно мяукающих, а для нее это естественно… помогать.
Просто так – помогать.
Просто так – дарить цветы.
Просто – не убегать.
Бин ждет подробностей, хватает под локоть. От ее желтой футболки пахнет тостовым хлебом, беконом и еще пятна, напоминающее пятна от шариковой ручки. Вздохнет, спрячет цветок между все тех же страниц в книге.
— Ты не поверишь. Но теперь те, кого я преследую дарят мне цветы. А потом исчезают в закате. Рассвете. Да не суть важно.
— Ты какого-то парня преследуешь? – глаза осветятся непониманием, спустя пару секунд смысл дойдет. — Это от него? Дай посмотреть! Я его зарисую. Хороший сюжетный ход для моего комикса! Прошлая глава закончилась на той сцене на крыше… – Бин тянется к книге, а Сан не дает забрать.
Младшей нужно прекращать с комиксами. Герои тоже бывают только в комиксах и стоит это уяснить. Герои…дарят цветы. Чертовы орхидеи. Чертов запах. Чертов паук.
— С чего ради человек-паук дарит тебе цветы… — пыхтит, когда хватка сестры останавливает от кражи книги совершенно точно. Отчаянно выдохнет.
— И я хочу знать… — задумчиво, отбрасывая волнистые пряди назад. Может быть, вырез у майки и мог быть не таким, но на дворе июнь, на дворе жара настоящая и летняя и в доме тоже далеко не холодно. У Сан после учебы в академии комплексы некоторые… исчезли. Взгляд на часы на руке. — Нужно позвонить Джуну. Это уже слишком поздно.
«Джун, пицца остынет. Мы будем смотреть без тебя! Вечер «Тома и Джерри» ждать не будет!». Подумаешь еще немного перед тем, как поставить еще пару тройку восклицательных знаков.
Возвращаясь к традициям семьи. Тематические вечера никто не отменял, а у них была собрана вся коллекция мультфильмов про кота и мышонка. Сан всегда нравился Том, Субин соответственно Джерри. Сан всегда говорила, что кот выполняет свою работу, а Субин не соглашалась, говорила, что Джерри «умнее». Забавно спорить по поводу мультяшных героев, которые не перестают гоняться друг за другом, устраивают временное перемирие. Том и Джерри это, на самом деле друзья, которые сами не понимают, что друзья. И Том никогда бы не смог съесть Джерри.
На «он умнее», Сан всегда говорила, что «он просто наглый». А теперь, когда смотришь на кадры знакомого мультфильма то начинаешь его с собой ассоциировать и возникает чувство дежавю.
«Марафон Тома и Джерри» продолжается. Пицца из коробки постепенно исчезает, а когда остается последний кусок, то Сан хлопнет обжорливую младшую по запястью и, не отрывая взгляда от экрана бросает: «Джуну оставь». И сестра не станет спорить, а вот Сан  готова поспорить, что будь это не Джун, то Субин и думать бы не стала.
На улице темно становится. Ветерок усилится, пронося рябь по озеру. Успокаиваются птицы на ветвях. Месяц выкатывается из-за гор, выкатывается, серебрит очертания облаков призрачно. В этом месте можно было снимать фильм. Фостер заворчит у двери, получив свой законный кусок пиццы. Заворчит глухо и угрожающе.
У ее собаки есть несколько стадий нападения: он предупреждает, он подбирается и, собственно нападает. Без команды – никогда, но иногда ее пес мог и… сам оценить обстановку. Не хватать Сан за руки, не делать резких движений. Фостер был отличным псом и, как полагается настоящему мужчине – ревнивым. Пес заворочается, поднимаясь на лапы и подходя к двери, заставляя приглушить звук телевизора и обернуться.
— Фостер, — коротко, заставляя собаку отвернуться и послушно потрусить к ней, усаживаясь рядом. — Это свои. Свои.
Наша семья приняла тебя быстро и гармонично. Кроме одного ее члена, который будто бы чувствовал неладное. Может быть Фостер чувствовал, что у него появился конкурент. А может быть… распознал ложь. Ложь наверняка пахнет по-особенному. Или Фостер в принципе недолюбливал мужской пол. Не хотел делиться.
— О, Джун! Проходи, у нас как раз 5 сезон 9 серия началась, — приветственно вскидывая ладонь, пододвигаясь на диване и протягивая последний кусок пиццы.
На мне майка, шорты. Носки все сплошь в смешных клубничках.  Прежде чем называть меня принцессой хорошенько подумай.
Ты, когда возвращаешься пахнешь Сеулом, пропитался им насквозь. Пахнет табаком и Сан сморщит нос – на самом деле в департаменте много кто курит, но едкий запах раздражает нос и совершенно не нравится ей. Добровольное убийство собственного организма тоже. — Ты же не куришь. Рядом с кем ты ехал, что тебя так задымили? — приблизится ближе, по-свойски притянет за воротник и поведет носом у шеи. Точно также тянула к себе Субин, когда та утверждала, что не пила, не курила или еще что-то. Простая процедура проверки. От одежды табаком пахло. От него самого нет. Отпустит удовлетворенно.  — А, кстати, как собеседование? Удалось устроиться?

ТОЗ — (точка ориентировочного замирания)
«Во время общения ваш собеседник относительно быстро отвечает на вопросы. Но вот на прямой, конкретный и детальный вопрос он отвечает с промедлением, как бы залипая перед ответом. Причем это не обдумывание, а явное замирание, когда тело как будто застывает. Если вы заметили такую реакцию, знайте — этот признак может свидетельствовать о лжи. Когда человек врет, у него в мозгу срабатывает так называемый детектор ошибок. Мозг как бы сопротивляется ответу на острый вопрос. И на поиск решения требуется некоторое время».


Говорят, когда начинаешь доверять кому-то, когда даришь человеку свое доверие, ты еще и даришь ему в руки нож, которым он может проткнуть тебя в любой момент. Агенты не должны терять бдительности и агенты никому не доверяют. Агенты – скептики. Профайлеры с первых дней учили распознавать ложь. И у меня отлично получалось ее распознавать. Я видела, когда человек, пытающийся всучить нам страховку откровенно врал и был мошенником. Я замечала, как парень, вешающий девушке напротив него сидящей и сжимающей его руки, вешает ей лапшу на уши, что она для него единственная, а у самого блокнот есть, в котором записывает своих подружек по именам и датам свиданий, чтобы не перепутать. Я видела и умела распознавать ложь, а когда видишь, как люди врут на каждом шагу, волей неволей перестанешь желать даже минимального сближения.
Но именно на этом парне случилась ошибка в двоичном коде ее «детектора лжи». Отчаянно желая доверять мы не видим никаких «точек», мы просто заранее, еще не выслушав собеседника, жмем на зеленую кнопку «правда». Мы заведомо уверяем себя и хотим верить, что это правда. И ничего кроме правды.

Сан замечает только то, что хочет увидеть в данный момент. Фостер подлезает под руку и не дает похлопать по плечу сочувственно.
— Давайте смотреть, а? — Бин спасает от дальнейших расспросов, сверкает в сторону Сан Бин взглядом недовольно и будто бы осуждающе. — Тут сейчас будет веселуха.
В этом мультфильме все построено на беготне друг за другом, подстраивание пакостей друг другу. Вечно страдает Том, получая травмы и нагоняи от хозяйке, а Джерри оказывается не при делах, ухмыляясь с куском сыра где-то на стороне. Где-то на 6-ой серии 6-ого сезона, когда открыли вторую коробку с пиццей, из которой выковыряли все оливки, Сан выдает, прожевывая кусок.
— Я думаю этот мультик просто отражение моих отношений с этим парнем. И в этом мультике я играю роль Тома вместе со всей агентурой и полицией, а она наблюдает за нами в конце и хихикает, дожевывая свой сыр. Наверняка в его глазах мы выглядим также забавно, как Том, у которого вечно все не слава богу.
В пицце на троих есть свои неоспоримые плюсы и минусы. И одним из минусов является то – что она кончается с невероятной скоростью и когда она кончается, то ваши руки, которые не глядя пытаются нащупать заветный кусок «пепперони» или «маргариты», неизменно сталкиваются, неизменно. Однажды при этом вместо пиццы ты просто ухватишься за чужую руку. Сан усмехается, говорит свое: «Сорри» и дает право забрать тот самый последний кусок. Бин делает щенячьи глазки и в итоге Джун отдает ей тот самый последний кусок, а Сан тогда говорит: «Не поощряй ее», зачем-то вспоминает песню про человека-паука и хмурится.
«Тебе никогда не интересовало почему она была Пирожком? Не отдавай ей пиццу».
«Тихо».
В общем, при упоминании пресловутого «парня», Бин оживится будто, подорвется и пока эти двое увлечены мультфильмом и его детским юмором, ухватится за книгу по физиогномике, выуживая из него цветок.
— «Этот парень» сегодня подарил нашей Санни цветочек. А она потом весь вечер на него сидела и пялилась.
— Не пялилась, — сердито, забирая книгу и цветок, осторожно убирая его обратно в книгу. Снова собственнический инстинкт проснулся, как было с теми конфетами с разными вкусами. Да, ей подарил этот сворованный из какого-то вазона цветок какой-то парень, имени которого она никогда не узнает. Этого парня нужно поймать как можно быстрее. Но этот цветок казался чем-то вроде слишком милого и доброжелательного жеста. Этот цветок подарили е й. А значит… а что это собственно значит?
— И глупо улыбалась, — Бин при этом следит за реакцией Джуна, качает головой и обтирает руки о желтую ткань футболки, которая и так покрыта всевозможными пятнами. — И даже его сохранила.
— Я хотела его выбросить! Просто… - глаза забегают. Очевидное поведение при лжи. —… просто не успела. Я его выброшу.
— И когда? – лукаво почти.
— Скоро! – вспыльчиво и неопределенно. Иногда ты сама не понимаешь зачем ведешься на глупые провокации сестры. — Давайте закругляться и мыть посуду. Сыграем?
Где-то за ее спиной, где-то на кухне, где из крана тихонько капает вода на грязные тарелки, оставленные там еще с утра в раковине. И еще нужно выбросить мусор – нечего копить в доме беспорядок. Но так как, давайте честно, никто не любит мыть посуду, то со временем они решили, что посуду должен мыть проигравший. Проигравший в игру, которую придумывали на ходу почти. И сегодня это стала игра, бессмысленная как обычно с названием в «пять секунд».
— За пять секунд перечисляем три вещи, которые сделали за сегодня. Раз, два, три! «Ехала в метро, получила цветок, забрала машину из ремонта»!
— Купила новые комиксы, выпустила из клетки лабораторных крыс, заказала пиццу» - Бин тараторит быстрее, чем кто-либо. Забавно – насколько же мы не хотим мыть посуду, что в порыве этом раскрываем все свои карты.
— Ты опять купила комиксы? И зачем ты выпускаешь крыс, тебе десять?
— Тихо, очередь Джуна!
Это самая глупая игра на свете. Здесь даже не нужно задумываться – говоришь то, что пришло в голову. Это так просто, если только ты не делал весь день чего-то такого, что нельзя сказать, но что определенно в голову приходит. Точка ориентированного замирания.
Пять секунд закончены, сестры удовлетворенно «дают пять», а Сан похлопает таки сочувственно по плечу.
— Ты моешь посуду.

Субин выжидает, пока Сан уйдет на улицу. Провожает ее взглядом, следит из окна, пока сестра сядет на мостки, уходящие в воду, а потом прошлепает босыми ногами прямиком на кухню. Она облокотится на дверной косяк, складывая руки на груди и сверлит спину Джуна взглядом до нельзя красноречивым, до нельзя внимательным. Он не был таким высоким, как тот футболит недалекий – последний, кажется парень Сан за эти долгие годы. Он не был таким красноречивым, как парень, который писал ей стихи. Но так как Бин сегодня почему-то окончательно убедилась, что этот парень должен оказаться «тем самым» и никем больше, то просто не может это так оставить.
Покачает головой, дернет дверцу холодильника, придерживая ее ногой, доставая тетрапак  с персиковым соком. Знаете такой густой, темного цвета. Бин его терпеть не может, а Сан нравится. Нальет в стакан, а потом легонько стукнет по плечу, заставляя обернуться к себе. Всучает ему этот самый стакан с соком. А потом кладет обе руки, от которых все еще пахнет пиццей на плечи. По-братски.
— Слушай, — звучит почти по-заговорщически. — Я конечно фанат человека-паука, он классный. Но неужели ты позволишь парню без лица и имени взять и себя обскакать с помощью одного цветочка? Я считаю — ты круче. У тебя есть имя, ты ее одноклассник, она хорошо к тебе относится. Эй, эй, чувак! Я в курсе, что она не подарок, но вообще-то она не самый худший вариант. А я никого другого в этом доме не вынесу! Так что хочешь ил нет… вот это ее любимый сок, вот это, — она кивнет в сторону большого окна, — она около озера, а вот это гора грязной посуды, которую я домою. Что? — усмехается. — Я почти уверена, что она начинает заинтересовываться. Давай же, иди! Тебе надо пройти этот уровень.
Бин толкается в спину, шепчет «файтинг». Внимательно следит за тем, чтобы не вздумал оборачиваться или идти обратно, выталкивая из дома, жестом показывает: «Я слежу за тобой». Работать Купидоном, особенно когда одна не понимает ничего, а другой тормозит, безумно, если честно тяжело.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2DJiF.gif[/float]Ноги касаются мягкой воды в озере, нагретой солнцем за день, но все равно приятно-прохладной, заставляющей в первую секунду отдернуть пятку с забавным шипением. Рука машинально путается в густой шерсти Фостера, который сидит здесь же, рядом с ней неподвижно, словно каменная статуя, застывший в одной позе. Уши большие, овчарочьи, дернутся чутко, улавливая движение сзади. Забеспокоится, но пока не рычит и не ворчит, а вот его хозяйка обернется, переставая гипнотизировать озеро. Цветок в руках вертит. Можно было бы пафосно выбросить его в воду – выглядело бы поэтично, но она не выбросит его сегодня. Она не выбросит его вообще никогда похоже. Просто цветочек и правда красивый. Может, стоит заняться разведением каттлей?
Ветер будет развивать волосы, как только обернется. Ветер будет нашептывать забытые с детства колыбельные и мелодии в стиле кантри. «Дом у озера» стоял на отшибе. Здесь не перебросишься с соседями парочкой приветствий, здесь не слышна ругань пары, в которой муж проиграл всю зарплату. Здесь нельзя узнать рецепт лимонного бисквита или того, как лучше заготавливать кимчхи – этот дом совершеннейший особняк. И совершенно особенный.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2DJhY.gif[/float]— О, персиковый сок! Очень вовремя и очень мило. Спасибо, — тепло, забирая протянутый бокал. Персиковый сок густой, с мякотью и темный. Оставляет забавные оранжево-коричневые усики над верхней губой. Похлопает по деревяшкам, двигаясь, вновь разглядывая озеро, возвышающиеся над ним горы и месяц, продолжающий серебрить и очерчивать края облаков. — Было бы проще, если бы он устраивал хаос, крушил все. Было бы проще и понятнее, если бы выстрелил в меня… чем он там стреляет. А, паутиной. А не дарил бы цветов. Это ничего. Мне просто нравится цветок.
Сан нравится, что она может говорить обо всем. Вроде как сама с собой, но ощущение того, что тебя слушают и слышат, могут вставить какой-то свой комментарий – греет душу. Вздохнет и улыбнется. Вроде как мужественно, осторожно откладывая увядший уже почти цветок в сторону. Повернется в его сторону.
Теперь он не носит очков, теперь длинные ресницы стали еще заметнее и выразительнее. И даже сидя вот так близко он казался какой-то загадкой. Вроде как… ничего о нем не знаешь. Вроде как должен сам захотеть рассказать. Вроде как… обуздай свое любопытство. Со школьной скамьи ты знаешь  немного: любил естественные науки, жил с бабушкой вроде бы. Про обеды на крыше и прочее – слышали. А дальше? А впрочем…
— Не расстраивайся насчет работы. Еще найдешь. Может провести апгрейд твоего гардероба? На собеседованиях нужен особенный дресс-код. Я подумаю над этим, — допивая свой любимый сок до конца, оттирая усики рукой.
Хорошая погода. Хороший вечер, вновь переходящий в ночь. Хорошая идея приходит в голову.
Я говорила, что иногда хотела бы никогда не взрослеть? Я завидую вам с Бин, что вы умудряетесь оставаться такими… Играть в видеоигры, придумывать какой-то «Кодекс братанов». Спорить по поводу научных штук, в которых я ничего не понимаю, а еще обсуждать комиксы, которые я не читаю. Я завидую, так что иногда… я просто хочу попробовать.
— Ты же плавать умеешь? – вопрос «вдруг», прежде чем не долго думая, спихнуть прямиком в воду одним сильным толчком в спину и залиться смехом, как только вынырнет, отфыркиваясь от озерной воды. Залает Фостер. Ты будешь смеяться, а он продолжать отфыркиваться, оттирать капли воды с лица. Сан сейчас действительно Санни – только солнца не хватает над головой.
Есть люди, рядом с которыми действительно можно быть солнечной. Есть люди, рядом с которыми можно позволить внутреннему солнцу светить.
Присядешь на корточки, невинно пожимая плечами невинно и протягивая руку теперь, чтобы подтянуть и вытащить из воды.
Протянуть руку, сжать покрепче, но вместо того, чтобы вытянуть из толщи воды… оказаться затянутой туда неожиданно сильным толчком.
Я не знала, что толчок на себя был вовсе не сильным на самом деле. Я не знала, что при желании ты ни за что бы не дал себя никуда спихнуть и с легкостью бы удержался. Я ничего не знала, пока продолжала хохотать мокрая с ног до головы, а где-то над головой лаял возмущенно Фостер, который тоже в воде окажется через какое-то время, постоянно их оплывая и показывая, что люди глупые и должны плыть к берегу, потому что у людей нет ласт и жабр – а значит спасать. А люди продолжали плескаться в воде. Глупые люди.
— Как низко! — смахивая вместе с водой и капли слез, собравшихся в уголках глаз. Смеялась от души. И пока потеряет бдительность |я не знала от чего именно ты бдительность терял| еще раз плеснуть водой в лицо, отплывая на расстояние и снова смеясь. — Улыбался бы чаще! Тебе никто не говорил, что когда улыбаешься – ты симпатичный?
Тебе вообще хотя бы кто-нибудь говорил, что ты симпатичный? Буду первой?
Так улыбайся. Улыбайся, слышишь?
Улыбайся, пока я могу улыбаться в ответ.
Послышатся шаги, топот по мосткам. Бин смотрит на все это с неудовольствием |прости, Пирожок, откуда мне было знать о твоих наполеоновских планах о счастливой свадьбе?|. Сан посмотрит на нее, поманит рукой, сообщая, что «водичка что надо». Сестра сообщит, что: «Пас», среагирует на слово «Слабо?», закатывая глаза. Фостер таки выплывет на берег и останется сидеть там, следя за нерадивыми хозяевами.
— Ну, если так просите… Бомбочкой!
«Банзай» - станет девизом этой ночи.
Смех – ее отражением.
Этой ночью все стало прекрасным. Просто прекрасным.

«Никогда не говори никогда» - фраза вроде бы всем нам известная с давних времен. Избитая, изъеденная молью. Ее цитируют все, кому не лень, но мы никак не можем принять ее к сведению.
Сан, наконец выспалась, наконец ехала на своей машине на свою работу и чувствовала себя как никогда х о р о ш о. Цветок каттлеи остался засушенным все в той же книге, слышать песни хиппи в переходах больше не было необходимости. Она даже готова была потерпеть эти пробки сеульские, оставляя машину у метро. Свою машину она была рада видеть безумно, называя ее «моя прелесть», с нежностью поглаживая руль. Она даже не опаздывала, она даже успела навести полный марафет и выглядела вполне посвежевшей. Она почти не сомневалась, что удастся сегодня продуктивно поработать, паук не покажется, их команда продолжит заниматься штатными делами. Предчувствие прекрасного разбил Дон Хэ, сам того не подозревая, встречая ее около дверей, привычно протягивая кофе и сообщая, нет, выпаливая: «У нас новое лицо в команде».
Сан как раз деловито проверяла и сосредоточенно проверяла сводки и не уделила этой новости особенного внимания. Новенький и новенький.
— Какой-нибудь отличник из академии? – не отрываясь от дела, отпивая из стакана свой кофе.
— Неет, — парень усмехается. — Ты что-нибудь слышала о команде «Z»?
— О той самой, которую подорвали каким-то странным оружием несколько лет назад? – перестает рыться в листках и поднимает таки взгляд на коллегу. Дон Хэ вниманию обрадовался с готовностью кивнул.
— А что ты знаешь об их капитане?
— Меттью Ким? Я слышала, что он подал в отставку после этого, его заявление никто не принял, а он ушел в бессрочный отпуск. И что?
Дон Хэ изогнет бровь. Молчание. Секунда. Вторая. Слишком долго. Взгляд красноречивее. Доходит. Листки отбрасываются в сторону. Едва ли не хватает Дон Хэ за плечи и встряхивает хорошенько.
— Новенький это он? В нашей команде?!
Для справки: личность среди знающих знаменитая. Для многих он был кумиром. Ему невозможно соврать и о нем только разве что баллад не слагали. Парень, читающий по лицам и мыслям, такое чувство. А ей за все время работы так и не удалось столкнуться. Когда она только появилась – случилась та трагедия, в которой единственной из всей команды, кому удалось выжить оказался, собственно капитан Ким.
Торопливо нажать на кнопку лифта, с безумно хорошим предчувствием. Это будет прекрасный, это будет самый…
…худший день в ее жизни, как только она перешагнет порог знакомого конференц-зала.
Он стоял спиной, в строгом черном костюме. Широкоплечий, рассматривающий экран на котором отмечались последние зацепки по делу серийного маньяка. Не оборачивается на вошедших, а ты лишь поспешно кивнешь Кэпу, который тоже здесь.
— Капитан Ким! Мне сказали, что вы теперь будете в нашей команде! Это такая честь познакомиться с вами!... — на одном дыхании, взволнованная, подходя близко, с протянутой рукой и грандиозными ожиданиями.
Рука так и останется висеть в воздухе. Улыбка будет очень комично сползать с лица, оставляя за ней удивление, непонимание, какой-то ужас.
Я не понимала, что говорю в тот момент, выпаливая неожиданно
— Бармен!
Он оборачивался неторопливо, но уже при этом усмехался. Костюм оказался не таким строгим, несмотря на то, что был черным – верхние пуговицы рубашки расстегнуты и никаких тебе галстуков. Рубашка тоже была черной, как и тогда в баре. Только челка оказалась поднятой. Усмешка на губах стала шире, чем в тот вечер и теперь казалась издевательской, не меньше и не больше. На поверку у него действительно глаза совершенно темные, почти что черные и эти глаза действительно были выразительными, что при первой, что при второй встрече. Сан была заметно ниже ничего, со своей протянутой рукой, которую он так и не пожал, вместо этого просто подошел еще ближе, так близко, что можно было почувствовать и его одеколон и разглядеть, что у пуговиц на рубашке синеватый отлив. Сан попытается отпрянуть, но он неожиданно ухватит за плечо, подтягивая поближе. Лисья усмешка начинает напрягать. Слово «бармен» застыло в воздухе. Немая сцена, где забавляется только один человек в команде – остальные не допирают.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2DJiE.gif[/float]— Я же говорил, агент Ли, что мы еще увидимся, — голос остался таким же приятным-обволакивающим. — А вы, стало быть обладаете хорошей памятью. Или только меня запомнили. Мне нравится второй вариант, если что.
— Почему вы… в баре… бармен, — растерянно.
— Подработка для души. Женщины, алкоголь – что может быть лучше? И хорошее прикрытие на все случаи жизни, — пожимает плечами с беспечностью мальчишки. Капитану где-то 34 должно быть, но на свой возраст он не потянет. Ни за что. — Кто же знал, что я так понадоблюсь им. Сомневался, возвращаться или нет, но кто же знал, что в командах стали появляться такие агенты, — капитан легко отпустит плечо, выпрямится в полный рост, засовывая руки в карманы. Взгляд остановится бесовским и насмешливым. Будто бы игра.
Позже я узнаю, что у него все получается игриво. Но получается.
А я поверить не могу, что бармен, которого обозвала «секс по телефону» оказался легендой отдела, оказался кумиром, оказался почти что гениальным. Я влипла. Я влипла. Почему такое чувство, что влипла?
— Старик набегался в итоге, верно, адмирал? – обращаясь к Кэпу.
Тот плотнее сожмет губы, нахмурится. Никто и никогда не смеет называть его т а к. Смело. Капитану Киму, очевидно, плевать.
— Мэтт, еще раз назовешь так и вернешься обратно.
— Как обычно суровый. Ничего не изменилось, я смотрю, — усмехается легко. — Сработаемся.
Сан продолжает стоять на месте, вкопанная в землю этим выражением лица и этим взглядом внимательным. Позже он скажет, что «эмоции научитесь скрывать лучше», а сейчас умудрится остановить у самого выхода, к которому бежала как к спасительному острову и этим чертовым особенным голосом спросит снова:
— Парень еще не появился?
— Нет, сэр.
Зачем я отвечаю так, будто я в армии или на допросе? Зачем вообще отвечаю?
— Славно.
А ты чувствовала этот взгляд изучающий и читающий мысли вплоть до того момента, как покидала конференц-зал плотнее закрывая за собой дверь.

Он запомнил ее телефон. Еще когда звонил с телефона Джуна, оправдываясь фотографической памятью: «Ничего не могу с собой поделать – увижу один раз и запомню на все оставшееся время», пожимая плечами, пока разбирались с транспортировкой серийного убийцы и его напарника. Мэтт, как он просил себя называть всех, интересовался пауком по стольку поскольку или же делал вид незаинтересованного, подшучивал.
«А я уверен, что он кореец» - и никто даже не спросил «почему». Настолько это звучало уверенно.
Серийного убийцу нужно было доставить к ним, а он умудрился сбежать по дороге, предварительно огрев по голове так, что у Дон Хэ на поверку кровь у виска и выпрыгивая из автомобиля на скорости.
У Сан заел ремень безопасности, когда она выпрыгивала следом, но это никак не остановило и не умерило энтузиазма.
— А ну стоять! – крича в спину, а тот только быстрее улепетывал, умудрившись забрать у Дон Хэ оружие и стрелять беспорядочно по ногам, по машинам – в нее не попал и она бежала следом по оживленной улице, оставляя бронированный спецкар позади себя, сбивая дыхание на хрипоту. Последний раз «стоять» она кричала тому-самому-парню. Слишком много людей – выстрелишь и можешь кого-нибудь задеть ненароком, а жертвы среди гражданских это… хуже всего. Вся моя жизнь заключается в погоне за кем-то.
Она припускает быстрее, люди испуганно расступаются.
Она хочет надавать Дон Хэ под зад, что он умудрился отдать преступнику оружие. Цветочный мальчик, ей богу.
Маньяк плюется ругательствами в упрямую девчонку, в наушнике шипит теперь не голос Кэпа, а более мягкий и бархатный.
— Сан, сейчас ты поворачиваешь направо. Там срезаешь.
Очевидно сверились с камерами видеонаблюдения. Послушно следуешь за голосом, радуясь своей выносливости.
— Отлично, теперь прямо и в сверток. Столкнешься с ним лицом к лицу – не стреляй в голову.
Заворачивая, поспешно увернешься от какой-то железной балки, которой тебя собирались огреть. Удар с разворота. Тот еще кабанище. Отпрянет тяжело, одутловато дыша. Расправит плечи, снова нащупывая пистолет. Ты среагировала бы быстрее, если бы в следующий момент пистолет из рук ее оппонента благополучно не исчез.
— Я даже рада тебя видеть, — выдыхаешь раздраженно-сурово, наблюдая за быстро перемещающейся по пространству красно-синей точкой. Может быть, в округе случилось ЧП? Или это он, как многие среди правоохранителей думают, устраивает эти ЧП. Комплекс нехватки внимания и жажда славы. Тогда он психопат. Их клиент. Но что-то не похоже. Послышится ругательство новое.
Здесь все более очевидно – кто плохой и кто более или менее. И если выбирать в данной ситуации на чьей стороне оказаться, то Сан выберет «хорошего психа», нежели зарезавшего десять женщин охотничьим ножом.
Он мощный, сильный и мускулистый, другой потщедушнее и злее – а вас двое и один из вас… один из вас кувыркается с ожидаемой от него легкостью. Не замечала – теперь замечу, что он хоть и легкий на вид, а силы достаточно. И еще она не понимает, почему она и этот парень теперь на «ты». Одного цветка для такого недостаточно.
— Если тебе интересно, это временно перемирие, — бросаешь, а потом неожиданно крикнешь: «Сзади».
Я не в курсе всех твоих способностей, мистер. У меня просто срабатывает инстинкт, а у тебя все еще хорошее чувство юмора, но отдирать их от стены кирпичной теперь, когда она прикреплены к ней… тяжеловато будет. Добавил работы, я зачем-то не дала огреть тебя все той же железной балкой по голове, ты – не дал в меня выстрелить. Появилось странное чувство снова, похожее на… то что уже чувствовала. Чудится запах яблок. Плечо. Будто у тебя есть плечо. Псих.
Злая ирония.
Не стоило. Может быть, потом мне было бы легче, если бы в меня стреляли. Мы были бы квиты.
Разминаешь шею, прежде чем перевести пистолет уже на него, нахмуриваясь, прикусывая нижнюю губу и стараясь выглядеть теперь как можно более бесстрастно. На душе как-то… мерзопакостно. Похоже на какое-то предательство, в голове звенит: «Плохие парни не дарят цветы». Это работа, ничего личного. Мы всегда будем по разные стороны баррикад, а у меня будто оружие… заело.
Нужно было выстрелить прежде, чем он выпустит паутину и снова окажется наверху. На самом деле у тебя было время, о чем тебе потом намекнет Мэтт. «Ты не выстрелила не потому, что не успела. Ты не хотела. У вас особенные отношения?». Раздражать начинает.
—  Не честно! – как ребенок, который проигрывает раз за разом, кричишь куда-то в небо, раз за разом позволяя ему уйти.
По крайней мере, этих двоих поймали.       
А я становлюсь жадной.

http://funkyimg.com/i/2DJhV.gif http://funkyimg.com/i/2DJjb.gif http://funkyimg.com/i/2DJhT.gif
— Не планируй ничего не выходные…
— Потому что…
—…у нас есть предложение…
— … о которого ты не сможешь отказаться.
Дальше шла тирада Бин о том, что она знает, что он просидит в одиночестве дома, что сидеть в одиночестве дома не круто даже с возможностью выхода в Интернет и кучей вредной еды, что это не справедливо, если он останется, а она пойдет и еще много-много аргументов.
Сан складывала вещи в рюкзак, Фостер суетился где-то поблизости. История из разряда: «Продолжаем приобщать Джуна к семейным традициям». Сан тоже подумала, что если можно пойти в горы втроем, то почему не пойти? Она еле дожила до выходных, со страхом смотрела на телефон, который в любой момент мог зазвонить и ты не имеешь права не взять трубку. Капитан Ким будто проверял – возьмет или не возьмет, а еще когда ее терпение лопнет. Вопросы заставали врасплох вроде: «Ужинала?», а потом вечно добавлял: «Считай, что я пользуюсь служебным положением». Выходные нужны были как воздух, тем более конкретно эти.
Беглый взгляд на часы, прежде чем поторопиться и, забывая обо всем, постучав и не услышав заветного: «Входи», врываясь в комнату вместе с возникшим сквозняком.
— Джун, ты возьмешь… а, ты переодеваешься, тогда я сама возьму, — захлопывая дверь за собой так же быстро, как ее и открыла, не мало не смущаясь ничему. Бин снова цокнет языком неудовлетворительно: «Мне можно так делать, а тебе нет. Дубина» - выдаст совершенно неожиданно, просверливая дырку где-то в переносице, вызывая тонну недоумения.
Не знаю мой ли неожиданный визит в этот момент в комнату или  еще что, но собирался ты неожиданно долго, а ходить по горам, когда стемнеет небезопасно совершенно.
Все ради традиций.
Рюкзак оттягивает плечи, ноги в добротных кроссовках бороздят по листве и траве, когда взбираетесь на очередное возвышение. Знаешь тропинки наизусть. Каждый год. В определенный день. Определенное место.
Предложение началось со слов: «Ты же любил астрономию, да?», когда Сан перестала зачитывать список вакансий и должностей, которые по ее мнению могли бы ему подойти. На этот раз внимательно следила за взглядом и не давала сомневаться ни секунды своим: «Я знаю, что любишь». В школе существовали те самые выездные семинары с телескопами и системами наблюдения. Ты сидел на первом сидении автобуса, подальше от остальных, поближе к стеклам переднего вида, откуда хорошо просматривалась петляющая между гор дорога. Мне же в ухо о чем-то щебетали подружки, ты что-то записывал в своем скетч-буке, глядя сосредоточенно вниз. Тебя удивительно не укачивало в таком положении и отвлекался только на скомканные листы бумажек, сложенные в шарики, которые невыносимые одноклассники забрасывали за шиворот. Ты мог легко отказаться от этой поездки, но, пропустить персеидный поток, который хорошо наблюдался именно оттуда, куда мы ехали, да и оборудование у школы лучше – не мог. К тому же тогда получилось увидеть столкновение метеоритов с луной, в общем… повезло. В общем, ты выглядел вполне вдохновленным, а значит наблюдать за самым обильным метеоритным дождем в мире тоже не откажешься.
— Бин, не тормози, осталось не так много! – сестра плелась сзади, зачем-то набрав в свой рюкзак кучу комиксов. Они туда всего на сутки, чтобы потом спуститься с Пукхасан и спокойно вернуться домой. Сестра выпускает ворчание под нос, подтягивая лямку рюкзака.
Это место еще один д о м. Только на дереве. Выбираешься из-за зарослей, раздвигаешь ветки и оказываешься на возвышенности с одиноким деревом на этой открытой местности. Оказываешься в месте, на котором небо куполом раскрывается над головой. Совершеннейший простор. Дерево с толстым стволом, скрывающей в своих кронах птиц, живущих здесь, на горе. Подойдешь к краю – ветер прямо в лицо. Здесь действительно ветрено, но красиво. А самая красота будет к вечеру.
— Добро пожаловать, — расправишь руки, скидывая рюкзак с плеч. Фостер поравняется с тобой, вставая у левой ноги. — Мама спроектировала этот домик, а отец его построил.
«Когда отец еще был тем отцом, которым мы его знали».   
Они покрасили домик снаружи в темный цвет, внутри в белый, поставили антикварную печку, резную мебель и округлый диван с подушками – получилась классическая беседка для чаепития. Благодаря печке домиком можно пользоваться в любое время года. Немного сказочный, в котором окошки со скошенными переплетами и забавная крыша.
— Вообще-то тут еще был подвесной мостик, но он сломался… А еще меня волнует вопрос, что у нас лестница сгнила. Можно попробовать вытащить веревочную лестницу, но для этого все равно нужно забраться наверх.   
— Джун может забраться, — Бин тоже скидывает свой рюкзак с таким наслаждением, будто мечтала об этом всю жизнь.
Посмотришь неуверенно, а потом быстро: «Да я сама справлюсь».
— Да тут ветки у дерева низкие. Не сложно, — ткнет его в бок всем видом показывая: «Давай залезай».
«Знаешь, почему он не был самым главным отличником школы?»
«Почему?»
«Физкультура».
«Упс. Может попросить его слезть обратно, пока еще недостаточно высоко забрался?»
«Мне кажется он слышит все, что мы тут шепчем…»
Не то чтобы не доверяла, но считала, что кое что остается неизменным. Вспомни уроки физкультуры, баскетбол, где самым безопасным для тебя было сидеть на скамейках, потому что тут два варианта: а) не возьмут в команду в любом случае и пас давать не будут; б) если и будут то так, чтобы мячик попал едва ли не в голову. А эта беготня по школьному стадиону, где прибегал последним под довольное улюлюканье парней и свист? Как бы там ни было – не быть спортивным нормально. Но через какое-то время со ствола таки спускается веревочная лестница, а ты кивнешь, улыбаясь во всю ширь губ: «Хорошая работа, гений Сон!». Удивлена.
Откуда мне было знать, что для тебя действительно это проще пареной репы? Я и правда… ничего о тебе не знала.
Пока Бин возится с установкой телескопа, ты забираешься на верх, подаешь руку, подтягиваясь на деревянную площадку с его помощью, открывая жутко скрипящую дверцу и попадая в этот светлый мир со слегка облупившейся краской с косяком и мутными пыльными стеклами. Зато тут на диванчиках разложены старые игрушки: кролик Банни с оторванным глазом-пуговицей в забавном клетчатом костюмчике и кукла Таша с рыжими косичками, сплетенными из толстых шерстяных ниток. Здесь модули на потолке и фосфорные звезды, нагревающиеся от лампочки, которая теперь уже не работает. Они нанесли на стены карту земли и обязались отмечать все места, которые удастся посетить. Это смешно, что не посетили ни одного. Все некогда было.
— Папа сделал маме предложение на этом холме. У мамы не было кольца, зато был медальон с настоящим метеоритом внутри. У нее просто пальцы опухали – не могла носить колец. А потом они таскали нас сюда каждый год в день предложения. Папа специально подбирал дату, звезды действительно сошлись. Метеорный поток самый крупный всегда в эти даты. До 200 метеоров в час. Эту историю нам рассказывали каждый год.
Обедать\ужинать где-то у корней этого дерева, наслаждаясь ветром, наслаждаясь тишиной. Наслаждаясь отсутствием предательства, отсутствием крови, убийц, погонь со сбитым дыханием. А когда стемнеет снова подняться в дом. Фосфорные звезды не горели на потолке, но спасал фонарик, выуженный из рюкзака. Валяться на коврике, впитавшем в себя запахи сосны и почему-то ежевики.
— Где бы ты хотел побывать кроме Америки? Франция, Англия, Италия, Австралия, Новая Зеландия, Аргентина, — скользит фонариком по стенам, отмечая страны задумчиво.— Показать фокус?
Мигнет фонариком. Раз. Два. Три. Три коротких мигания. Три длинных. Три коротких. Рука за головой, а губы расплываются в какой-то полуулыбке. На потолке замигает белое отражение.
— Никакой это не фокус. Сигнал «СОС» азбукой Морзе. Так что теперь, если я буду сходить с ума от поведения Бин, скажем, то буду мигать тебе в лицо, а ты должен меня спасти. Удобно, — хохотнет глухо, поворачивая голову к нему, все еще лежа на полу деревянного домика на древа, ожидая падения метеоров и ожидая еще чего-то…
Замолкает, смотрит пристально, не отрываясь. В волосах запутается сосновый аромат. В голове застучит что-то. Слишком долгая пауза, серьезнеешь.
Мне нравится смотреть в глаза людей, когда они понимают, что влюблены. 
Она пахнет черешней и домом.
Странное состояние.
Просто… я считаю ты очень хороший. Просто, я считаю, что можно было бы еще ближе придвинуться и на какую-то секунду я решила, что это было бы здорово. Тепло и близко. Ближе, чем когда либо. 
— Между прочим, так и не ответил на мой вопрос… я действительно раздражала тебя в школе? Сильно не нравилась? А мне интересно может быть, — выдыхая в губы практически.
Еще одна минута в сосновом дурмане, прекращая мигать фонариком.
Еще минута до… «Вы там долго еще? Началось уже!»
Еще минута до… того, как телефон зазвонит оглушительно и рвано.
— Вечеринка закончена…
Есть звонки, которые невозможно проигнорировать. Машину обещали прислать прямо к горам.
Три коротких. Три длинных. Три коротких.
Сигнал С.О.С. Кто знает, насколько часто мне придется его посылать?

Хмурые лица. Напряжение сквозит по лицам. Похитить сестру начальника департамента – обладать как минимум смелостью. Мэтт будет щелкать шариковой ручкой и вертеться в кресле, раз за разом вслушиваясь в сообщение, которое оставили на автоответчике. Читать заставили Суа, работающую в институте термоядерного синтеза, которая иногда появлялась в департаменте. Сан даже однажды пила с ней арбузный смузи. Ученая проливала его на стол время от времени. А теперь голос испуганно дрожал. «Можете обращаться в полицию или СМИ. Безразлично. Будет большой «бум», если не успеете ее найти. Предупреждаю».
Сумасшедший подрыватель? Просто псих? Ясное дело, что тут у половины криминального мира з у б. А когда у вас есть всего лишь сутки на то, чтобы найти женщину – начинаешь сходить с ума.
Щелчок ручкой. Проворот на стуле.
— Еще раз.
Включают запись еще раз.
— Еще раз. Что за шум на заднем плане… что это. На свисток похоже.
И снова послушно. Тошнит уже от голоса  – эгоистично, но тошнит. Выезжали в школу, где она учится и ничего – все видели, как она уходила одна, не подходила к машинам чужим и вообще, как и ожидалось ничего подозрительного.
Щелчок ручкой. Проворот.
Мэтт выглядит расслабленным, а на самом деле думает. Не хмурится, лицо спокойное, спокойствие удивительное.
— Мы не можем ничего не делать.
— Здесь что-то не так, — расслабленно, а в голосе при этом сквозит: «Я не могу снова рисковать людьми, чтобы все подорвалось к черту».
А уже под вечер, когда дождь зарядил с неожиданной силой, усложняя все в разы, на телефон снова позвонили. Голос был низкий, искаженный разумеется, местоположение установить разумеется не удалось. Голос назвался «доброжелателем». Имени не называл, что ожидаемо, но зато предложил сообщить точное местонахождение девушки.
— А верить мы вам должны? – насмешливо звучит Мэтт который и вел разговор.
«Я пришлю вам доказательство на почту. Посмотрите».
— Почему вы нам помогаете?
— Хочу, чтобы преступника поймали, — голос отключился.
Сердце замирает от холодного ужаса, когда видите запись с камеры, установленной  в помещении, где держали женщину.
— Это же… офис рядом. Смотрите, там в окнах отражается торговый центр. Только у него такая вывеска. То есть, он может взорвать вместе с ней и все здание?
— Выезжаем.

Выбить дверь с ноги, предварительно подойдя к ней по молчаливой команде, оружие крепко держится в руках. Полутемное уже помещение. Барабанит дождь. Неясное движение твердый голос: «Национальная безопасность – никому не двигаться».
Застыть на месте, сощуриваясь и лишь на один миг опустить оружие чуть ниже, потому что поверить своим глазам почему-то невозможно. Фигура знакомая. Фигура, которая снилась. Фигура, которую уже ни с чем не спутаешь. Быть того не может. Но застали же врасплох. Свет фонарика |фонарика. фонарика… а у меня были такие хорошие с ним ассоциации| касается, освещает. Синий. Кусок синей материи. Тень чертыхнется.
Почему-то хочется сказать «не верю». Да, ты псих. Ты действуешь органам на нервы. Но как такое может быть? А я сомневалась? Почему я сомневалась? Действительно психопат?
Выстрелы агентов по потолку. Темно. Девушка без сознания.
«Отойди от нее»  - грозное предупреждение.
Пальцы крепче сжимают оружие, а взгляд болезненно-внимательно следит за передвижениями по стенам и потолку. Она не стреляла. Она не стреляла до последнего, выбирая правильный момент.
Я поверила. Я на секунду поверила, что ты не плохой парень. Я хранила этот цветок. Я не промахиваюсь.
К окну, дальше на крышу [этаж последний], ты оставляешь остальных разбираться с заложником  |а где бомба?...|, а сама выбираешь правильный момент.
— Упустим.
— Не упустим.
Я не думала. Я просто выстрелила. Выстрелила тогда, когда был где-то на краю крыши. Как и тогда. Я спустила курок один раз. Потом второй. Третий.
Я почти поверила.
Я не сомневалась, когда наводила цель, когда стреляла. Но как только три пули были выпущены, я предательски дрогнула и волна самых черных сомнений затопила. Я думала, что поступаю правильно, пытаясь остановить, не брала в расчет ничего. Но показалось мне или нет, что в самый последний момент остановился? Зачем? Полуоборот. Невозможно увидеть взгляд через маску, а я увидела.
Три пули. Насквозь пробили не твою спину, а мою грудную клетку.
Попала. Зачем было поворачиваться и медлить? Убегал бы. Прослыл бы преступником номер один, но сбежал бы.
— Попала… - чертыхнешься к краю, пытаясь ухватить, будто опомнившись. Пальцы ухватят только воздух.
Я привыкла стрелять в преступников – террористов и убийц, шпионов и предателей.
А ты?
Ты так и не сказал кем был ты.
А если… ты этого не делал?
При попытках побега иногда умирают.
Шел дождь.
А ведь я была счастлива на этой неделе.
[AVA]http://78.media.tumblr.com/aa952bc74cd61d3356a13d40c19541ef/tumblr_ob5bb0wECu1uq4zv4o3_500.gif[/AVA] [NIC]Lee Sun Bin[/NIC]

0

6

не бывает тропы без конца.

Завывает ветер. Избитое тело ломит. Перекатывается на бок, а перед глазами размытые городские огни, окна небоскрёбов, острые концы самых высоких строений, протыкают тёмно-синее небо. Силы давно не на исходе, сил просто н е т. Лицо перепачкано собственной кровью, напухшее и посиневшее. Разбитые губы. Железный вкус. Разбитые костяшки. Замутнённые глаза. Дышать – до острой рези. Движение – смерть. Выхода нет – это край самого высокого здания. Это падение в пропасть и уничтожение. Ещё шаг и добровольное.
– Ты всего лишь клон . . . всего лишь . . . – прерывистый шёпот. Трясёт. Неистовая дрожь. Внутренности иссыхают, хочется вывернуться наизнанку, хочется покончить с этим самому. Добровольное падение. Самоуничтожение. Такова цель этого существа?
– Бедный-бедный герой. Какой смысл твоего существования? Ты хочешь всем помочь – тебя не признают. Ты спасаешь чужого ребёнка, тебе говорят, что ты же подстроил его гибель. Возвращаешь украденные вещи и слышишь ругательства в спину. Закон убеждён в том, что ты автор хаоса в городе. Они думают, что ты . . . самый опасный преступник страны. У героя без имени нет будущего. Тебя постоянно будут пытаться уничтожить. И однажды, когда тебя не станет, что останется? Все буду радоваться. Твоей смерти. Подумай . . . ничего уже не изменить. Покончи с этим, а я выполню твою работу как правильно, как заслуживает этот мир.

Даже думать не хочу о том, что он был прав. У меня больше нет клона. Я жив.


Жёлтая лента. Площадь оцеплена. Двери нет. Прозрачный прямоугольник, за которым таился чей-то личный мир. Делает осторожный шаг вперёд. Костюм спрятан под одеждой. Переступает ленту и внимательнее присматривается к зазубринам на дверной коробке. Дверь была выбита не самым обычным способом и вероятно, это не вызывало большого шума во всём многоэтажном здании. Пальцами невесомо касается, запоминая как это выглядит. Через порог. Попадает в просторную прихожую. Дом хорошо охраняется, поэтому всё оставили так. Или, недостаточно хорошо? Всё самое полезное, должно быть хранится в кабинете. А на полках фотографии в рамках. Застывшие, счастливые лица и улыбки. Это жилище дышит чистотой, всё расставлено и обставлено идеально, в рамках минимализма. Ничего не было тронуто. Похитителей интересовал лишь человек, не имущество, не какие-либо ценности. В небольшом кабинете царит такой же порядок, чистые полки, ряды книг, какие-то колбы и пробирки на столе. Тетради с формулами, блокнот для заметок и толстые папки документации. Белый халат на спинке кресла. Стакан с недопитым, яблочным соком. Что здесь происходило? Джун только сейчас улавливает запах. Едкий запах дыма. Так пахнет табак? Оглядывается. Рассмотреть всё в деталях не удаётся, слышатся шаги, это определённо тяжёлые ботинки полицейских, голоса и шипения раций. Снова замечает зацепку, по его мнению. Открытая дверь на балкон. Ветер теребит белую занавеску. Через балкон уйдёт он. Похитители могли сделать то же самое?

Прежде чем вернуться домой, он берётся искать в округе какое-нибудь заброшенное место и находит, не очень далеко от дома, спрятанный в зарослях и деревьях, гараж. Срывает заржавелый замок, осматривается внутри. Людей здесь давно не было. От предметов остались одни формы и фигуры, покрытые слоями пыли. На плечо шлёпается паук средних размеров, лохматый клубок с лапками. Джун усмехается. 
– Это ты здесь живёшь? Сколько паутины наплёл, – задумчиво оглядывает углы и стены, на которых целое паучье, белоснежное царство. Так удачно в этом забытом месте нашлась бочка с водой, а все старые, рассыпающиеся вещи свалились в один угол. Место, о котором никто знать не будет – это необходимость. На стене большая, белая доска, купленная пару часов назад. Красным маркером пишет имена и заметки. Череп – Ким Сонхун – запах дыма – подозрительные зазубрины – похититель заинтересован в личности. Он сам до конца не понимает, почему всё это связывает, но на подсознании проводит тонкую, полупрозрачную нить. Задумчиво смотрит в центр доски, словно гипнотизирует, пока не завибрирует телефон в кармане. Самое время вспомнить своё безумное решение свалиться с небес почти на голову. Снова и снова воспроизводит тот момент, когда протягивал цветок, смотря прямо в глаза. Сердце бьётся то чаще, то вовсе замирает в какой-то взволнованности. Красные стрелки. Центр пуст. Центр должен украсить виновник всего. Он будет один? Несколько? Для плохих парней ещё будет время, а пока, надо снять костюм. Надеюсь, хозяин этого уютного гаража не объявиться вдруг.

Рука тянется к дверной ручке, медленно, а вид отсутствующий. Опускает взгляд. Рука замирает в нескольких сантиметрах. Было бы странно сломать ещё одну, после своего безумного поступка ещё страннее. Ощущение будто он теперь более уязвим. Просто набраться уверенности. Просто и аккуратно открыть дверь. Открыть дверь.  По правде говоря, они с Фостером не очень ладят и обмениваются подозрительными взглядами, когда Джун возвращается. А ему любопытно: может ли собака чувствовать ложь или же . . . его скрытую личность?
Молча кивает, мельком проскальзывает взглядом – Санбин выглядит очень уютно и по-домашнему. Неизменное чувство что ты вернулся домой, и похоже, без этого чувства он не сможет существовать. Он может прятаться в тайных местах, куда-то зарываться, сидеть в темноте и холоде, но однажды ему понадобится вернуться домой. Не успел переодеться. Сердце пропустит удар. Армия крохотных мурашек по всей коже. Не дышит. Изумление и робость во взгляде. Словно застали врасплох и это не поддаётся никакому контролю. Её дыхание ощущает кожей на шее. Непозволительно близко. Когда отпускает, хлопает глазами, сидит неподвижно, всё ещё поглощённый изумлением, пропустивший всё мимо ушей. Взгляд медленно спускается на кусок пиццы в руке. Сыр тянется. Любит сыр. Поиск решения. Поиск самого себя, потерянного в букете неизведанных чувств. Вопрос о собеседовании так и остался без ответа. Он только качнул головой, что можно принять за отрицательный ответ. Слишком любит сыр, чтобы отвлекаться. И чем дальше, тем сложнее выдумывать, сложнее представить, что будет врать ей, врать и снова врать, на каждом шагу. Жизнь – довольно сложная штука, а у таких парней, ещё сложнее. Я всё ещё думаю, что это не так уж круто. Одна ситуация сменяется другой, прошлая рассеивается, забывается. Джун просто поудобнее усаживается на диване и делает вид, будто очень внимательно смотрит мультфильм, даже брови хмурит. А потом оправляет в рот оливки, от которых избавились. Любит оливки. Если присмотреться, можно рассмотреть свою жизнь в этом мультфильме. Иногда мне хочется стать всего лишь чьим-то воображением, нарисованной картинкой, которая двигается. При условии, что ничего не буду чувствовать. И пусть со мной делают, что душе угодно. Оливка застрянет в горле. Откашляется, но ни слова не скажет, держась своей молчаливости. Сколько же вертится предположений и догадок вокруг. Зачастую они неверны. Ему только мириться, кивать головой и соглашаться. Всё именно так. Мягко улыбается.
Обняв подушку, весьма задумчиво смотрит в экран, но на самом деле, весьма усердно плетёт паутину в мыслях. Пока не послышится голос Бин, пока не появиться повод снова закашляться. Наблюдает за тем, как забирает книгу из рук сестры, как осторожно возвращает цветок. Тот самый цветок. В задумчивости возникает лёгкая улыбка. Однако, когда чувствует взгляд младшей, избавляется от улыбки и зачем-то хмурит брови, становясь забавно серьёзным. Невольно вздрагивает от её резкого, вспыльчивого «скоро!», снова не находит что сказать, чувства неоднозначные. Сохранила цветок. А что это значит? На самом деле, слишком мало всего, чтобы определить значение. Он бывает таким отсутствующим, но в такие же моменты разговаривает взглядом и мимикой. Он любит тёплые, семейные вечера за пиццей и мультфильмами. Любит сыр и оливки, а ещё их обоих, как своих единственных друзей. Не обязательно говорить, когда чувствуешь себя хорошо, верно? Когда всем, кажется, неплохо. Для него за этот вечер, пожалуй, много потрясений. Ко всему прочему, главные события дня, о которых думает, просто не могут всплыть, выйти наружу. Понятное дело, тебе мыть посуду. Одобрительно улыбается, смотря на Бин, когда та выдаёт про лабораторных крыс. Животные должны быть свободны. А если честно, я сам боюсь однажды оказаться в клетке. Взгляд на её руке, похлопавшей по плечу. Без сомнений, помыть посуду – это пустяк по сравнению со всем остальным.
– Хорошо, – так легко и просто, вновь улыбаясь слабо.

Похищение одного человека ни о чём не говорит. Кто бы стал делать это в доме, где со всех сторон есть соседи-свидетели? Дверь выбита очень странно. С ума сойти! Усердно оттирает тарелку, она уже сверкает от чистоты, а он смотрит сквозь, смотрит на свои мысли, приобретающие определённые образы. Где же я мог это видеть? Странный запах. Учёный Ким курит или . . . Спиной чувствует чей-то взгляд, но не спешит обернуться. Протирает тарелку чистым полотенцем. Взгляд Бин подозрительно красноречив. Стакан сока оказывается в руках, не заметил каким образом. Руки на плечах – чуть пятится назад. Выслушивает младшую, понимает с трудом или вовсе ни единого слова. Парень без лица и имени. Он сомневается, что этот набор имеется у Джуна. Он во многом сомневается. Не сопротивляется, позволяет себя вытолкнуть с видом, полным непонимания и недоумения. Честно, я считал, что у человека-паука намного больше шансов. У него крутые способности. Правда, репутация не очень. Но в отличие от меня, он более открыт миру. Может болтать просто так. Завидую. Если ты ничего не предпринял, просто стал послушным мальчиком, это что-то значит?
Ступает осторожно, опускает взгляд на потёршиеся кеды – шнурки развязались. Продолжает идти, поскрипывая досками. Любопытно, о чём она думает, просто сидя здесь. Грех думать о парнях в костюмах, в столь прекрасном месте, где не слышно шума города, где его суета не обступает со всех сторон. Веет свежестью, пахнет озером и сыростью. Наедине с умиротворением, вдали от всего. Молча протягивает стакан. Её теплота приятно согревает даже в летние дни. Потому что летом можно замёрзнуть изнутри. Послушно, снова, опускается, берётся завязывать шнурки и слушать между делом. Останавливается. Переводит взгляд на Сан, вдумчивый и серьёзный, ему обычно не свойственный.
– А что будет, если стрельнет? Через час ты освободишься . . . Просто слышал, что его паутина активна не более часа. От этого никакой пользы. Он знает, какие цветы дарить . . . – словно плывёт куда-то, голос становится тише и взгляд ещё задумчивее. Она поворачивается, он мгновенно выпрямляет спину, возвращаясь в свой привычный образ Джуна. Украдкой улыбается. Уж очень непринуждённо и прекрасно она выглядит с персиковыми усиками, объятая тусклым светом фонаря за спинами.
– Что? . . . Гардероб? А . . . – кивает, будто бы мысленно соглашаясь, а вслух больше ничего не произнесёт. Спрятать свою коллекцию подальше. Нужен чемодан с кодовым замком, точно.  Впрочем, ему становится любопытно, каким образом она проведёт этот самый «апгрейд». Взгляд отводит, любуясь серебристыми облаками и острым, ровным месяцем. Прекрасный, тихий вечер, и никогда не можешь знать наверняка, что задумал человек, сидящий рядом.
– Плавать? – всё переспрашивает и отвечать на вопрос не понадобилось. Летит в воду, тонет под всплеском и расходящимися кругами – выныривает. Чтобы услышать её смех, я готов бесконечно падать в реки и озёра. Её смех звучит необычно. Это звон золотистых, волшебных колокольчиков и улыбка солнца. Я чувствую себя счастливым, когда слышу её смех. Смех проходит эхом сквозь тело и остаётся со мной надолго. Держится на воде, забываясь. Влюбляется, забываясь. Забываться опаснее всего. Каждый раз, забываясь, он уязвим как никогда. Никто ещё не попытался воспользоваться этим, а если бы попытался, одержал победу. Её внутренне солнце самое тёплое, самое яркое, самое прекрасное во всей вселенной.
Рука протянута. На лице обозначится коварная улыбка. Раз. Тянет на себя. Два. Забывшись, не проконтролировал свои силы. Три. Сердце выбивает новый ритм, ловит волну. Он не замечает, как держит за талию, заколдованный глазами, отражающими сияние месяца. Он ничего не замечает, расплавляясь в этом тёплом озере, в этом вечере, не похожим на другие. Плюхнется пёс – брызги в лицо. Отпускает. Укорачивается, щурится и смеётся. Он чувствует себя счастливым.
Я мог терять бдительность по одной причине. Ты стала моим слабым местом. Признать это, значит смириться со многими оговорками. Но реальность не меняется. Брызги в лицо. Улыбки. И когда трое в воде, ощущение «дома», хочется, чтобы ночь длилась нескончаемо.
Хочется заполучить ещё одну способность. Остановка времени.
Улыбаться я могу, если попросишь.
Улыбаться, пока дыхание мерное.

Тишина в доме. Слабый ветер покачивает зелёные ветки. Собака приподнимает морду и внимательно наблюдает. Джун включает телевизор, потому что пустота возникает внутри, когда тишина бездонная и ветки стучат по окну. Одиноко. Собирается пойти на кухню, чтобы приготовить поздний завтрак, однако планы резко меняются. Останавливается. « . . . профессор Ли . . . второй учёный, пропавший без вести . . .» Оборачивается. Совпадение? «Полиция проводит расследование на месте предполагаемого похищения. Машина и площадь рядом с ней оцеплена. Фото с места происшествия предоставил журналист . . .»
– Не смотри так на меня! Даже если ты что-то знаешь, ты не умеешь говорить. Поэтому, я не боюсь тебя, – не выдерживает пристального взгляда [оказывается бывает] собаки. Слишком умные глаза, слишком подняты уши, будто пёс в чём-то подозревает, и конечно же, окажется прав.
– Прости, но тебе придётся смириться с этим. А мне нужно найти это место. Кажется . . . – шустро вынимает телефон, фотографирует экран [прямой эфир не остановить], свободно падает на диван, приближает, присматриваясь к пакету, попавшему в кадр.  – похоже на парковку торгового центра. Надо туда наведаться. Полагаю, ты очень хочешь от меня избавиться, – подрывается, скрывается в своей комнате, под повседневной одеждой прячет костюм, снова. 
– До вечера, парень.
Хлопает дверь. Почти уверен, что нащупывает в темноте верный путь. Почти. Кто же мог знать, что уверенность порой [или нередко] приводит к беде.

Джун собирается найти торговый центр и пользуется GPS в телефоне, потому что забыл, что и где находится в этом городе. Ведь в детстве и до отъезда, выбирался в город довольно редко. Теперь неловко задевает кого-то плечом, извиняется, идёт дальше, через дорогу, мимо точек с уличной едой. Не об этом сейчас, нет-нет. Аромат аппетитный и манящий. Нет. Оборачивается, жалобно поглядывая на рыбные палочки. Снова натыкается на высокого и грузного прохожего. Извиняется и торопится проскользнуть, пока тот здоровяк не успел разозлиться. Цветочные магазины, пластиковые вазоны с пышными букетами, влюблённые парочки и приближающийся шум. Солнце этим днём яркое, заливает улицы и заставляет жмуриться. Сощурив глаза, присматривается и узнаёт Санбин, точно Сан, которая выполняет свою работу, догоняя безумного преступника. Вспоминается «я думаю этот мультик просто отражение моих отношений с этим парнем». Погони. Ассоциации. Выстрелы. Дёргается. Даже если она отлично стреляет и не промахивается, даже если она отлично дерётся и быстро бегает, что-то толкает его в сторону, толкает в безлюдный переулок. Взбирается шустро по стене, скидывает рюкзак и одежду, маску натягивает. Что-то толкает помочь ей. Быть может, чутьё, а может, взволнованно бьющиеся сердце.
Выстрел. Точное попадание. Прыжок и полёт. Перед глазами стена. Отпускает крепкую нить паутины, цепляется за стену и снова из веб-шутера вылетает ниточка, цепляющая пистолет. Тянет обратно. Спрыгивает. Подбирается ближе, снова кувыркаясь в воздухе, отталкиваясь от стены и всех предметов, которые попадаются на пути. Улыбку, спрятанную в маске невозможно разглядеть, но он всё равно улыбается на её «даже рада видеть», и шёпотом «я тоже рад».
– Мне интересно всё, о чём ты можешь сказать, – эта игра довольно интересна, но ближайший её уровень окажется не таким уж интересным, а пока ловкий прыжок к небу. Он говорил очень искренне, на самом деле. Он мысленно и тихо проговаривает «спасибо». Разворот в воздухе. Посадка. Средним пальцем на ладонь, проверенный механизм всегда будет срабатывать. Прибивает к стене, снова стреляет, чтобы уж точно и крепко. Заматывает паутиной. 
– Через час паутина спадёт, поторопи . . . – разворачивается к ней и дёргается резко, видя перед собой дуло пистолета. Поднимает руки, словно собирается сдаваться. Нет.
– Прости . . . правда, прости подруга, у меня есть одно очень важное дело.
Поэтому, я уйду, и этот раз ничем не будет отличаться от других. Поэтому, однажды ты должна разрушить данную стабильность. Прости, Сан. По крайней мере, я знаю, что ты в безопасности.

Предложение действительно заманчивое, от которого невозможно отказаться. Пришлось отложить копание информации в интернете на потом, потому что аргументы Субин звучали весьма убедительно. Именно такое нужно поощрять в молодых людях. Походы, свежий воздух, никаких социальных сетей. А ещё его внимание всё больше крадёт телефон Санбин. Постоянно кто-то названивает, а она берёт трубку. Очень похоже, когда девушка и парень начинают отношения [в кино видел, да, что он может знать об отношениях] и это настораживает. Не сказать, что Джун уверен в своей кандидатуре, но неравнодушная душа нашёптывает, вызывает странные желания, например, выкрасть телефон и узнать какого пола хотя бы, названивающий человек. Быть может, подруга? Впрочем, напоминает детский сад и тряхнув головой, он выбивает навязчивые мысли об э т о м. Загадочное существо. Вещи собраны, рюкзак упакован, остаётся переодеться. Прежде чем снова влететь в мою комнату, лучше остановись и подумай, стоит ли. Стучать – это необходимость. По нескольким причинам. Она влетает. Глаза расширяются. Прикрывается серой футболкой, снова смотря изумлённо на неё. Она не смущается. Закрывает дверь. Он в каком-то шоке и не двигается ещё минуту. Некоторые вещи способны замедлить реакцию, движения и речь. Виной всему смущение или что-то ещё, до конца не понять, но замедление сработало. И всё же, кто ей названивает? Рюкзак на плечах. Забудь, забудь, забудь. Хлопает себя по щекам, качает головой, а навязчивые предположения так просто не выпадают. Допустим, ухажёр, и что? Цветок. Вспомни цветок. Нет. Цветок не имеет никакого смысла. Временное перемирие? Нет, она снова взяла тебя под прицел. Безумие!

Вот уже восемь лет он легко поднимается на возвышенности, а будучи школьником, отставал от отряда, плёлся где-то в конце, мялся под криками преподавателей и экскурсоводов. Таких поездок было очень не много, и те хорошо запомнились чёрными и серым эмоциями. Ничего хорошего. Кроме звёзд и окружающей природы. Грустно думать об этом сейчас, когда можешь намного больше. Понимаешь, что ничего не сделал, это всё – случайность. Сомнения в её удачности, если честно. И пусть, и ладно, за то может обернуться и протянуть руку Бин, потому что рюкзак забит комиксами. Они любят комиксы, он любит выслушивать её идеи, понимая насколько те р е а л ь н ы.
Ветка по лицу. Неуклюжий. Покраснеет и пройдёт. Пробирается сквозь зелёные заросли за ними. Дальше пустота и вид, дух захватывающий. Огромное дерево посреди простора. Чистое небо, солнце в глазах и крики птиц. Ощущение д о м а. Восхищённый взгляд. Жуткое желание схватить блокнот и зарисовать раскинувшуюся панораму. Однако обходится улыбкой, неспешно стаскивая тяжесть с плеч. А потом взгляд ввысь. Чудесный домик. Здесь всё пахнет волшебством и шепчет сказку. Здесь удивительно и от этого щекотное чувство в грудной клетке. Заглядывается на строение, пока сёстры начинают диалог, и возвращается на землю, когда Бин ткнет в бок. Посмотрит на неё не мигая, просто посмотрит, своими обычными глазами. Для нормально ничего не выражать, порой. Взбирается по стволу тоже молча, по веткам, как-то забывая о своём образе «обычного» парня, который никогда бы не забрался на высоту. Сан помнит об этом. А ему захотелось улыбаться, слыша их умилительный шёпот. Подпрыгивает ловко, смотрит вниз – не заметили, выдыхает с облегчением. Сверху очень уютно и среди уюта находится лестница. Только за дверью всё ещё скрытые секреты. Словив её улыбку, улыбается в ответ. Кажется, улыбается весь мир и солнце сияет ярче. Её улыбка чертовски красивая.
Дверь скрипит, Джун ёжится, вжимает голову в плечи, после чего очень осторожно ступает, следует за ней. Главное, ничего не сломать, а лучше ничего не трогать. Внутри, без сомнений, ещё уютнее. Пахнет пылью и чем-то сладким, напоминает запах в гостиной бабушки, в комнате дяди и тёти, ещё в прихожей и в зале. Быть может, семейные вещи немного похоже пахнут? Старые игрушки, фосфорные звёзды, много интересных деталей, которые не стесняясь рассматривает. Это привычка и особенность с детства – рассматривать так заинтересованно, что всем вокруг это понятно. Больно любознательный и любопытный был мальчишка. На стенах карты. Должно быть, её родители были очень милыми, затевая всё это для детей. Здорово, когда есть родители. Это очень здорово.
Всё чаще и больше он узнаёт о её семье, о традициях и важных событиях. О чём я мог рассказать в ответ? Мои рассказы, пожалуй, скучные. Но однажды, наверное, я смогу рассказать нечто потрясающие. Сейчас мне хочется послушать тебя.
– У вас . . . хороший отец. Несмотря ни на что, я думаю, он сделал много хорошего. Это очень романтично. Сделать предложение на холме.
Джун неловко улыбался и говорил осторожно, боясь лишнего ляпнуть. Джун хотел верить, что у столь прекрасной девушки такой же прекрасный отец, и однажды, они вместе поужинают. Однажды он одобрит их отношения, быть может. Джун очень хотел верить и верил, не подозревая ничего.
«Ты очень простодушный и глупый. Эй, парень, я здесь не для обнимашек, а для серьёзного дела. Мы не можем оправдывать всех, кто творит зло на этой планете. Даже если у них были причины, даже если здравые оправдания, даже если им не хватило любви в детстве. Плевать. Не забывай, кто ты на самом деле».

Он уставился в потолок, скрестив руки под затылком, и сейчас не понять в каком состоянии этот загадочный парень. Отрешение или задумчивость, расслабление или напряжение. Одна сплошная загадка. Слышится её голос – мгновенно отзывается, сводя взгляд с такого «интересного» потолка.
– Где-нибудь . . . подальше. Арктика, например, – только не спрашивай почему. Снова потолок. Яркое отражение. Улыбается шире обычного. Ему нравится быть своим, нравится быть частью чего-то душевного и человеческого. Должно быть, часть человека в нём пытается выжить и порой, протестует. Этой части не нравится темнота и холод. А их этих мелочей начинает состоять его человеческая жизнь. Как воздух, как необходимость, способ существовать. Спасти. Хорошо, если от Бин.
Она поворачивается. Он не дёргается, не пытается лезть назад, не смотрит недоуменно. Когда взгляд ко взгляду, останавливается время и замирает всё вокруг. Обрываются звуки, тускнеет свет. Чаще бьётся сердце. Однако в какой-то момент оно сжимается в ожидании чего-то . . . Оно надеется. Оно туманит рассудок и вынуждает поддаться, вынуждает отнять у расстояния ещё парочку сантиметров. Аромат сосны и аромат вишни, красивые глаза и пристальный взгляд. Всё можно понять совершенно не так и принять за что-то, чего хочется. Прости, мне кажется, твой вопрос снова останется без ответа. Ты подбираешь не самые подходящие моменты. Выдох в губы. Мурашки. Ещё одна минута и фонарик уже не мигает, ещё несколько секунд и расстояния почти н е т. Рука нерешительно поднимается. Рука, которой хотел прикоснуться. Задурманенные сосновыми запахами. Задурманенные ярким, летним днём и звёздным вечером. Звёздный сок пьянит похлеще алкоголя. Веки опускаются. Он был где-то на краю, ведь так привычно быть на краю, только если сорвёшься, уже не зацепишься. Будешь падать. Минута и всё закончено. Ниточки оборваны. Это мог быть поцелуй с запахом черешни. Всё ломается одним звонком, всё обрывается, и так досадно в душе. Бывает, парень. 
Сигнал СОС: я обещаю всегда спасать тебя, только не забудь отправить сигнал.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
http://funkyimg.com/i/2DPmj.png http://funkyimg.com/i/2DPmk.gif http://funkyimg.com/i/2DPmi.png
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
«Слышали новость?»
«Очередное похищение гения»
«Похитили дамочку-учёную»
«Записывайте адрес и готовьте машины»

Это будет третье загадочное исчезновение за неделю. Если не совпадение, то чей-то план и определённо точная цель. Он бросается переодеваться, натягивает маску, чтобы прийти раньше полиции. Но, в спешке упускает одну деталь, слишком занятый предполагаемой теорией. Твёрдая уверенность в том, что «учёные» выведут на нечто более любопытное. Вывод: никто не застрахован от о ш и б о к. Сегодня жертвой ошибок станет не только он.

Дождевые капли хлещут по лицу. Отпрыгивают, пачкают костюм. Постепенно расползаются мокрые пятна. Дождь сильный. Перед глазами пелена – не разобрать куда прыгать и за что цепляться. Несносная погода. Быстрее. Грузовая фура всё же движется быстрее, чем пользуется. Главное, чтобы на дороге не было патруля. Где-то начнутся пробки, возмущённые крики водителей и бесполезные сигналы. Дождь шумит и застилает, обволакивает, отделяя всё существующее друг от друга. А он почти добрался. Поднимается к седьмому этажу и застывает на мгновение, обнаруживая открытое окно. «Паучье чутьё» предупреждает об о п а с н о с т и. И на данный момент угроза нависает не над обществом. Тревожные мысли промелькнули, качнув головой, он ловко ныряет внутрь полумрака. Что, собственно может угрожать? Самоуверенности неожиданно прибавилось. Когда тебя пытаются прикончить, но ты до сих пор жив – это влечёт за собой глупую уверенность абсолютно во всём.

Пустая комната. Неоновый свет заливается из окон. Осторожные шаги в темноту. Девушка лежит на полу, без сознания. Резко падает на колени, осторожно приподнимает голову, заводя руку за шею, всматривается в лицо. Тянет широкую, липкую ленту, надёжно закрывающую рот. Минута. Вдумывается. Почему она здесь? Почему открыто окно? Почему больше никого? Это похоже на . . . Это похоже на предательство, когда слышится вой полицейских машин. Тебя подставляют. Так же бережно отпускает «жертву», оставляя лежать в полутьме. Поднимается. «Никому не двигаться».

На этот раз всё было иначе. Я никогда не испытывал подобного чувства. Я доверялся своему сверхбыстрому рефлексу и особому чутью, оставляя преследователей с пустотой. На этот раз мигала красная лампа и завывала сирена в голове, под хлёсткий дождь. Я не мог двинуться с места. Но теперь мне известно моё новое, слабое место.

Не двигаться. Нет, надо бежать. До окна несколько шагов. Внутреннее противоречие. Слабый свет фонарика сквозь и перед глазами. Хорошо продуманный план. Совпадение? Не двигаться.
Выстрелы гремят позади и где-то внутри. Неизбежность. Нет, нет, нет. Разве «неизбежность» уместна в его случае? Теперь всё теряет важность и значение. Взгляд в поиске выхода. Окно. Выбирается на крышу, под бьющий ливень. Зачем-то останавливается на краю рискуя в с е м. Шаг и падение. Дорога и длинные пробки. Седьмой этаж. Бывало и выше. Бывало и больнее. На этот раз выстрел растворяется в нём. Первая пуля предупреждающая. Вторая чтобы остановить. Третья чтобы попасть в «цель». Нога сгибается в колене, складывается сам пополам, едва удерживаясь на самой кромке. Неизбежность. То, чего не избежать, нужно просто п р и н я т ь. Боль расползается по плечу и спине, хватает спазмами и жжением. Кровь просачивается сквозь красную, разодранную пулями материю. По открытым ранам ударяют дождевые капли. Принимать реальность. Снова на краю и снова с возможностью оборвать бесконечность. Полуоборот. Она хорошо стреляет. Он не торопится прыгать. Оцепенение от боли или от того осознания, кто выпустил три пули? Срабатывает рефлекс и тело работает вместо разума. Подталкивает вперёд, улавливая приближающуюся вибрацию шагов и движений.  Побег преступника с места преступления. Он и не увидел протянутой руки. Это был полёт в несколько секунд, и надо было спастись. До ужаса больно, но руку протягивает, пуская свой канат к стене соседнего здания. Прыжок в воздухе и резкое, твёрдая посадка на крыше. Раздирая спину по влажному бетону, пропахшему летним дождём. Кровь размажется. Дождевой поток неспешно смывает. Грудная клетка заметно вздымается и опускается. Дышит тяжело. Для него три выстрела достаточно. Но отсюда надо выбираться. Стреляли не в спины – стреляли в сердца. Оба ранены. Оба прострелены. Кто-то истекает кровью, кто-то кровоточит изнутри. Ошибка. Все люди ошибаются. Одна из неизбежностей. Всё будет хорошо. Ты сделала свою работу, а с остальным я справлюсь сам. Гремит в небе. Кружится голова, весь мир на карусели и капли дождя алые.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
Это не конец. Не конец.
официально преступник.

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
Косые полосы дождя. Шея забрызгана красным. Лицо обнажено. Горький, металлический привкус. Ты качаешься из стороны в сторону. Не пьян. Ранен. Движение за счёт адской боли. Чёртов супергерой. Они тоже чувствуют. Их избивают в разы сильнее, нежели людей. Их кидают как ненужные вещи, как игрушки, которыми ребёнок наигрался. Кидают в старании разбить. Цель: уничтожить. Сомнение – твой друг. Ты считаешь, что твой клон был прав. Это повторяется, это похоже на полосу бесконечности. Ты будешь бороться пока не выбросишь из себя все силы, а потом просто умрёшь. Конец трагичен. Попробуй продержаться сейчас, съезжая по железному столбу на мокрую землю. Тебе некуда пойти. И ты должен что-то с этим сделать.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
http://funkyimg.com/i/2DPqe.png http://funkyimg.com/i/2DPqh.png http://funkyimg.com/i/2DPqd.png
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
Вернуться домой он не может, как и заявиться в один из госпиталей. У него есть одно лишь укрытие – тот самый, заброшенный гараж. Заваливается, едва держась на ногах. Зажигается тусклая лампа. Под кроватью, которая здесь была и ужасно скрипит, чёрная сумка. Есть некоторые вещи, нуждающиеся в надёжном укрытии. Кое-что осталось от родителей, кое-что касается его тайной жизни, кое-что на подобный случай. Наученный жизнью. Раны будут заживать быстро, но не мгновенно. А когда они свежие и обильно кровоточат – это огромная проблема, нестерпимо. Если знать, за какое время добрался сюда, можно прикинуть сколько крови потеряно и насколько это опасно для жизни. Остановить. Небольшой ящик. Раскрывает. Снимает костюм, пропитанный запахом дождя и металла. Быть может, самое место ему в мусорном ведре. Ставит настольную лампу с довольно яркой лампочкой и зеркало. Пули вошли неплохо и какое-то количество крови сдерживали. Железные щипцы в руках. Протирает ватой в спирте. Будет больно, адски и невыносимо. Захватывает пулю, тянет. Лучше поторопиться и быстрее покончить с этим или помедленнее и чуть меньше боли испытывать – не понять. Одна отскакивает. Небольшая, сверкающая под лампой серебром, пуля. Вторая. Третья. Он стиснул зубы, закусил губу, чуть ли, не прокусывая до крови, на третьей вырвался болезненный стон. Все три на столе. Все три зловеще блестят в крови. Дышит всё ещё тяжело, подрагивает от холода. Дождливые, летние вечера холодные, особенно в этом, железном ящике, куда солнечные лучи не достают. Двигаться больно, но остались ещё антисептики и медикаменты, однажды любезно предоставленные его наставником. «Это то, чего ты не найдёшь ни в одной аптеке. Будем реалистами, ты можешь пораниться». Выворачивается снова, едва доставая трясущимися руками своих ран. Накладывает широкие пластыри. Голова пустеет, отчищается от любых воспоминаний и мыслей. Он проваливается в сон. Крепкий сон. Ему будут сниться кошмары.

Дневной свет касается век. Ворочается, кровать скрипит. Медленно просыпается, а плечом пошевелить больно, лечь на спину – больно. Жар сам по себе прошёл за ночь. Самовосстановление запустилось, временное бессилие наступило. На голову спускается тот самый паук, решивший остаться здесь несмотря на заселение добродушного соседа. Щекотно спускается своими лапами со лба на нос. Тёплый поток воздуха сдувает. Джун дует губы, складывает трубочкой, сдувает всё же куда-то на кровать. Точно знает, что животное найдёт безопасное положение. Ещё ни разу не удавалось случайно убить какого-нибудь паука. Медленно и лениво осматривается. Раскрытая аптечка, брошенные щипцы и вата, пули в засохшей крови, на столе где-то, отражаются в зеркале. Запах спирта и опять, пыли. Время от времени надо здесь убираться. Около кровати раскрытая сумка. Поднимает, садится на скрипящей кровати и расстёгивает молнию до конца. Папка с документами осталась от отца и он, кажется, очень давно просматривал её в последний раз. Равнодушно листает страницы, пока не натыкается на записи о «черепе». Череп. Вот почему это было так знакомо. Записи о «гидре».
– Гидра и череп . . . Почему вместе? Что это . . . значит? Гидры больше не существует. Что на счёт этих ребят? – рассуждения вслух осипшим, тихими голосом. Отбрасывает папку, забывая обо всём, подрывается с кровати и тут же падает на пол, хватаясь за плечо. Покачиваясь, шипит от боли.
– Чтоб тебя . . . нет . . . нет . . . Сан делала свою работу, просто . . . свою работу, – лихорадочно, хватаясь за край одеяла на кровати, хватаясь очень крепко. Хотел использовать как опору, а вышло наоборот – снова валится на спину, одеяло падает на лицо.
– Что я ей скажу? Где я был всю ночь? Чёрт . . . чёрт! Надо что-то придумать . . . придумать . . . – глаза потерянно бегают по всем предметам и внутренностям гаража, натыкается на рекламные листовки, скомканные на столе. «Требуется доставщик пиццы». Соврать. Нет, он действительно задумался об этой работе, когда в последний раз ел пиццу. Говорят, можно получить много пиццы с сыром бесплатно, если остаётся в конце рабочего дня. Очень привлекательно. Он действительно любит пиццу. Это кажется неплохим выходом. Работал всю ночь. Первый раз. Перепутал адреса и работал над исправлением ошибок круглые сутки. Придётся соврать. Выхода н е т.

Осторожно открывает дверь, просовывает сначала голову, а потом проскальзывает и натыкается на морду Фостера. Вздрагивает, но осознав, что никакой опасности, выдыхает, опуская плечи. Напугал. Дом снова объят тишиной. Потонул в серой массе. Дождь иногда накрапывает, небо светлеет, но не рассасывается до голубого. Собственные шаги расползаются эхом. Благо была запасная, сухая одежда. Рюкзак падает с плеча. В плече резь, руки и спина ноют одним хором. Пёс будто бы чувствует, снова смотрит внимательно, настороженно. Джун тихо прокрадывается в свою комнату, тихо прикрывает дверь и садится за компьютер. «Организация ч.е.р.е.п». Находит в самых недрах статьи, которые не будут зависать где-то на первых страницах результатов. «Организация череп была лишь ярым поклонником и подражателем гидры. В 2009 году череп прекратил своё существование. Штабы по всему миру были уничтожены. Череп был единственным, кто получил секретные разработки от гидры, но после уничтожения организации, разработки не были найдены».
– Девятый год . . . выпускной Санбин был в десятом? Значит они ещё существуют . . . – мысли вслух прерывает открывавшаяся дверь. Джун машинально скрывает окно браузера, поворачивает голову в сторону вошедшей Бин. Обычно она улыбается, а сегодня на мрачноватом лице грусть.
– Что-то случилось? . . .
– Сестрёнка заболела. Ты единственный, кто может помочь. Кстати, где был? Почему дома не ночевал?
– А, это . . . работал.
– Точно? Только попробуй мне встречаться с другими!
Стукнет кулачком в плечо, Джун сожмётся, все силы кидая, дабы не показать, что было б о л ь н о. Вскоре она выйдет, он мгновенно вернётся к экрану и по случайности заметит новость на главной странице какого-то сайта. «Похищения профессоров и учёных продолжаются».
– Продолжаются . . . список пропавших. Что-то должно их связывать. Профессор Ким работал . . . под защитой департамента? Профессор Ли . . . они все работали в департаменте или под его защитой. Что это значит?! – отталкивается руками от стола, стул на колёсиках едет назад, ударяется о шкаф – книги падают на голову. Недовольное шипение. У него просто н е т времени приходить в себя и ждать, пока раны затянутся. Что случилось с Сан?
– Значит, информация об их деятельности . . . должна храниться в департаменте. Отлично. Преследуемый сам идёт к преследователю.

Аромат какао мягкий и приятный. Непотопляемые маршмэллоу всплывают и немного подтаивают в горячей жидкости. На цветочном блюдце шоколадное печенье с шоколадной крошкой. Бин удовлетворённо улыбается, когда замечает краем глаза, а Джун хмурит брови и прикрывает спиной своё колдовство над подносом. Заходит в спальню без стука, опускает на свободный край кровати и подходит к окнам, закрытым плотными шторами. Резким движением раздвигает. Теперь каждое резкое движение сопровождается больной симфонией. Он, просто, забывает.
– Я думаю, тебе пора вставать . . . ты не идёшь на работу? Что с тобой случилось? Опять этот психопат? Что опять? – садится на тот же край, заглядывая в лицо. 
– Молчать – это моя фишка, запомни, и расскажи мне всё. Мы же друзья? – широко улыбается, с искренним желанием поднять её с постели и вывести на солнечную улыбку.  – А ещё, у меня новая работа. Буду доставлять пиццу. Пусть этой профессии не было в твоём списке, она интересная, – и кому понравится парень с такими перспективами? 
– Твоё настроение станет лучше, как только ты поднимешь уровень шоколада в крови до необходимого для жизни, – за улыбающимися глазами прячет внимательный взгляд. Это вовсе не похоже на Сан, которую привыкли видеть все. Он не знает, насколько это связано с прошлой ночью. Связано ли? В любом случае, ты делала свою работу, а я повёлся за своей самоуверенностью. Минута в тишине.
– Какао остынет . . . – очень тихо.  – Я знаю, что делать, когда достают плохие парни. Это своего рода терапия . . . вставай, – нащупывает её руку, берёт за запястье и тянет на себя, на этот раз не пожалев сил. Отставляет поднос с «шоколадным» завтраком и внимательно-серьёзно смотрит ей в глаза.  – Первое: избавиться от того, что накопилось внутри. Ты должна избить подушку. Безжалостно и жестоко. Избей её, Сан.
Избивание бездушной подушки, наверное, не так действенно, в отличие от настоящего, подушного боя. В конце концов, именно этим занимаются вполне взрослые люди, прыгая по кровати и размахивая большими подушками. Он то принимает удары, то сам наносит их, моментами искривляясь, особенно когда получает по плечу или спине. У него нет другого выхода. Видеть её, лежащую в кровати невыносимо, и это чистая правда, что подтверждается разгоревшейся войной. С кровати на пол и по всей комнате, сквозь заливной смех, пронзаемые солнечными лучами, пытается выловить самые подходящие моменты для нанесения удара. Правда, чаще проигрывает. А потом гонится за ней по коридору, едва удерживается на ногах на поворотах, на скользких полах, и прыгая на диван, потом с дивана, размахивает подушкой, чтобы к нему невозможно было подобраться. Очень забавно, особенно когда чья-то подушка рвётся, когда силы на исходе и дыхание сбито от бега и смеха, оба сваливаются посреди гостиной. Он успевает завести руку под затылок, дабы предотвратить удар головой о пол и оказавшись сверху, так близко, невольно засматривается ей в глаза. Сердце может колотиться бешено по двум причинам и вероятно, об одной причине она не догадается. Необыкновенно красивые глаза. А случайно включившийся телевизор [кто-то сел на пульт] выдаёт зловеще «раненный человек-паук снова скрылся».
– Не думай . . . – не даёт подняться, удерживая в том же положении.  – об этом, – прошепчет, делаясь вполне серьёзным. – Второе: свежий воздух улучшает настроение. Только выпей свой какао, я очень старался, между прочим.

Выйдя из дома, жмурится от солнечных лучей, проникающих внутрь сквозь зелёные кроны. Вдохом заполняет лёгкие – воздух здесь действительно свежий и чистый, в отличие от загрязнённого в центре города. Это место кажется идеальным, особенно для такого парня, который половину своей жизни скрывается от мира. Всунув руки в карманы, он обходит пару раз её машину, осматривая оценивающе-критичным взглядом и цокая языком.
– Ты же девушка, а машина такая грязная. Так . . . так нельзя! Её надо помыть, – категорично, не позволяя спорить и отрицать, разворачивается, собираясь найти необходимые средства и распылитель высокого давления, по его мнению, собирающий пыль в гараже.
Автомобильный шампунь пенится похлеще пены для ванны. Они окружены со всех сторон белоснежными облаками и не упуская возможности, Джун пачкает её одежду, не забыв сгладить свою шалость тихим хохотом. Начинает убегать от неё или прятаться с другой стороны, потом бегают по кругу, не оставляя ни одного сухого или грязного места на машине. Летний день с запахом озёрной воды и зелёных яблок [шампунь приятно пахнет на удивление]. В траве прячутся жёлтые одуванчики, на ветках высоких деревьев щебечут птицы.
– Осторожно, одуванчик! – выкрикивает внезапно, прежде чем она случайно наступит на небольшой кустик, решивший вылезти из земли здесь, где травы меньше.
– Мы с Бин защитники природы и собираемся организовать свой клуб, правда.
Машина облеплена белоснежной, сверкающей на солнце, пеной и на его лице возникает довольная улыбка. Кивает удовлетворённо, выкатывает два распылителя, один ей вручая.
– Позаботься о своей прелести. Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, – прозвучит загадочно и тихими голосом, а взгляд станет особенным на мгновение. Только сегодня он не будет серьёзным, сегодня он будет самим собой, потому что это необходимость. Пена постепенно смывается, автомобиль сияет ослепительно, и в какой-то момент он переводит прицел распылителя на Санбин. Не водяные пистолеты. Хуже. Намного хуже. Сильный напор норовит снести с ног и смыть всё на своём пути. Оба отличаются своим упорством, и никто сегодня не желает проигрывать. Никто не сдаётся. Рассыпаются холодные капли и звонкий смех. Одежда насквозь мокрая. Джун начинает постепенно осознавать, что промокшая одежда для него – это очень плохо. Выключает аппарат, медленно опускает, смотря на неё снова серьёзно и категорично.
– Не вздумай идти за мной. Я думаю . . . нам нужно переодеться. Нет! Не двигайся, – будто бы игриво, угрожая шлангом распылителя, разворачивается спиной в сторону дома. – Мне . . . мне так больше нравится . . . ходить . . . – задом наперёд, безусловно, намного удобнее. Благополучно и не спеша доходит до двери, держа руку протянутой и шустро проскальзывает в щель. Идиот! Ты точно псих, псих, псих! Прежде чем она зайдёт, закрывается в ванной комнате и выдыхает с отходящим чувством опасности, прижимаясь к двери. На футболке красное пятно. Иногда, боль можно не замечать, если рядом человек, способный и с ц е л и т ь. Убей меня, исцели меня – точно про нас.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
http://funkyimg.com/i/2DPs4.png http://funkyimg.com/i/2DPs6.gif http://funkyimg.com/i/2DPs5.png
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ

Он терпеть не может горчицу, за то любит кетчуп и мягкие булочки. Есть хот-дог в таком положении не очень удобно, соус капает на кеды, сосиска почти выскальзывает, кетчуп собирается в уголках губ. Одной рукой держит это аппетитное несчастье, другой раскачивает её на качели.
– Тебя в детстве не научили кататься? – по-детски нахмурено, с набитыми щеками, похож на ворчливого хомяка. Купить по хот-догу, одну кока-колу на двоих и отнимать качели у детей на детской площадке – это очень по-взрослому на самом деле. Это значит, что ты взрослый и тебе необходима разрядка, тебе нужен отдых от в с е г о. Дети разбежались, в песочнице забыли лопатки, а розово-оранжевый закат расплывается на фоне зелёного парка. Он раскачивает качели лениво, ещё немного и сам садится на вторую. Раскачивается.
– Было здорово, спасибо. Я про дом на дереве. У меня . . . не было семьи, поэтому сейчас я будто навёрстываю упущенное. Спасибо, Сан.
Улыбнувшись мельком, комкает бумажку в соусе, целится и попадает в мусорный бак. Это значит – забываться. Пожимает плечами. Этому каждый может научиться на самом деле.
– Я очень долго тренировался.
Крепче цепляясь за железные поручни, отталкивается ногами, а взгляд взлетает к розовому небу. Это был прекрасный вечер, полный умиротворения и смеха. К ним присоединился пушистый кот, наверное, уличный, но очень симпатичный, зеленоглазый. Уселся рядом с качелями и не уходил до последнего. Забавный кот. Шнурки развязанные. Лёгкая музыка в плей-листе, сегодня без наушников. Цветочные запахи, оркестры сверчков в траве. Лето. А потом он сообщил что пора на работу. Чистейшая правда. Кроме доставки нанялся официантом, правда, ещё ни одного посетителя ночью не было. Но прежде чем уйти . . .
Оставляет послание на стене вдоль улицы.  Послание, сотканное паутиной.
Я знаю, ты поймёшь кто его автор.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
it's all right
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
«Департамент открывает конкурс на вакансию молодого учёного». Эта новость стала отправной точкой в его гениальном плане по вторжению. Он зарегистрировался на сайте, предоставив скан своего диплома, надел круглые очки, серую футболку, тёмные джинсы, и кеды. Вид неприметного подростка с портфелем за спиной. По дороге купил рожок с двумя голубыми шариками «бабл гам» и спрятал в кармане клубничную жвачку. Здание департамента огромное и высокое, на что сразу же обратил внимание. Совсем букашка среди агентов в чёрных костюмах с заряженными пистолетами и отличной подготовкой. Ты букашка, букашка. Кивает самому себе кажется, съедает хрустящую вафлю и улыбнувшись совершенно детской улыбкой агентам, вышедшим покурить и выпить кофе, шустро поднимается по ступенькам. Не попасться. Не попасться ей на глаза. Будет сложно объяснить своё нахождение здесь, учитывая то, что работать здесь он не собирается.
– Моя заявка 3045.
– Вы – Джексон Сон?
– Да.
– Ваш пропуск. Удачи, мистер Сон.
Девушка в строгом костюме приветливо улыбается.
– Удача мне пригодится, – себе под нос, отходя и надевая пропуск на шею. Предварительно изучив план, оглядывается по сторонам, в поисках нужной комнаты. Это небольшая комната с компьютерами, в которой хранится информация. Один из работников, вероятно заметил потерянного парня, напоминающего подростка, и решил помочь. На бейдже имя «Ли Донхэ».
– Я могу чем-то помочь? Вы случайно, не на собеседование пришли? Оно в той стороне, – очень любезно, очень мягко, указывает рукой верное направление.
– Правда? . . . Спасибо, – поправляет очки на переносице, не дав разглядеть своё лицо толком, любопытному работнику, шагает по направлению. Пожалуй, ему очень повезло и стоит поблагодарить Донхэ, потому что как только обернулся, появилась о н а. Правда, мысленно Джун возмущается, что агенты не занимаются своей работой непосредственно.
Очередь довольно длинная. Молодые профессора и гении расхаживают по коридорам. Кто-то уткнулся в учебник, кто-то нервно дёргает ногами, сидя, прижавшись к стене, ещё кто-то съедает пятый шоколадный батончик и протягивает Джуну шестой, вероятно думая, что тот тоже нервничает. Попасть сюда – хорошее начало карьеры, перспективное будущее. Поэтому, вежливо отказывается. Но пухлый парень настойчив – засовывает в карман орехово-шоколадный батончик.
– Ещё пригодится. О, смотри, красотка идёт! – толкает локтем другого гения, восхищённо глядя на приближающуюся фигуру. Зачем было оборачиваться? Ведь обернувшись, видит её, Санбин, такую же как все агенты, крутую и серьёзную. Глубоко вдохнув, резко поворачивается к стене, хватается за телефон, делая вид будто очень занят, допустим, к предстоявшему собеседованию. Она проходит, проносится лёгкий ветерок и знакомый аромат. Шумно выдыхает, где-то за спиной пухлого незнакомца, в рюкзаке которого ещё штук десять батончиков и один запакованный чизбургер. Пахнет сыром.
– Видел её ноги? Идеальная женщина. Хочу здесь работать!
– Не думаю, что ты будешь здесь работать. Профессора работают в другом месте.
– Откуда ты знаешь?
– Просто знаю.
Пожимает плечами, скользит взглядом по чужому пропуску, запоминая невзначай имя. Признайся, ты неравнодушен. Признайся же, от таких заявлений все внутренности сжимаются и хочется вызвать этого парня на выяснение отношений. Он вдруг задумался, много ли таких типов работают с ней? Судя по взглядам, сканирующим фигуры и обнаженные ноги сотрудниц, таких здесь достаточно. Передёргивает. Работать здесь ужасно. Пахнет кофе и сигаретами. Каждый второй подозрительно косится на тебя, будто ты преступник под прикрытием. Так и есть. Почти.
– Э, ты куда?
Этого только не хватало. Здоровяк, серьёзно. Оборачивается.
– За водой. Не есть же в сухомятку твой батончик.
– У меня есть!
– Парень, я очень брезгливый, из одной бутылки . . . брр.
Здесь поворот. Ловко отпрыгивает в его сторону. Осматривается. Никого. Наконец-то. Находит комнату. Можно считать, ему снова очень повезло, потому что где-то в комнате охраны, охранник задремал в ожидании необходимой порции американо. Не заметил серое пятно на экране. А тем временем, Джун прячется за ещё одним поворотом и подсматривает вводимый агентом, код.
В комнате полумрак, чистый ковёр на полу и прохлада от четырёх стен. Поправляет очки, осматривается. Под стенами сейфы. Столы в самом центре, на них мониторы, под столами компьютеры. Садится в самом неприметном месте, куда взгляд входящего доберётся не сразу. Водит мышкой. На удивление компьютер без защиты, или чья-то оплошность? В любом случае, здесь должна быть база и должна быть информация. Нужное находит быстро, вставляет накопитель – запускается копирование. Опасливо оглядывается. После этого меня можно считать преступником, я согласен. Откидывается на спинку стула на колёсиках, делает несколько оборотов, смотря в потолок. На столе кто-то оставил стаканчик с недопитым кофе и фантики от конфет. Испачканные тем же кофе, документы. Неаккуратные агенты. В чёрном стакане цветные ручки и рука сама по себе тянется к ним. Ручки с фруктовым ароматом. А если когда-нибудь додумаются снять отпечатки – будет плохо. Мотает головой, ставит обратно в стакан. Копирование будет завершено через две минуты. Шаги и размытый силуэт в полупрозрачной, мутно-синей двери. Секунда и место опустело. Экран потух. Затаивает дыхание, прижимается к потолку, прилипая к нему руками. И почему мы так часто сталкиваемся сегодня, Сан? Через две минуты она со своим коллегой, кажется, покидает кабинет. Джун выдыхает, спрыгивает вниз, вынимает флэшку и осторожно выползает из узкой щели.
Есть. Информация получена. Собеседование прошёл интереса ради, пожалуй, и для устранения любых подозрений. Мужчина в тёмно-сером пиджаке сообщил, что результаты придут на e-mail через неделю. Можно выдохнуть с облегчением, снова. Раскрывает ладонь в которой сжимал батончик. Кан Джиун. Славный парень.

Выхватывает на кухне коробку с шоколадным печеньем и банку с арахисовым маслом, из холодильника, после чего скользит по паркету к двери своей комнаты. Сёстры ещё не вернулись, а он размещается удобно на кровати, окружает себя мягкими подушками [спина всё ещё изнывает] и раскрывает свой тоненький ноутбук. Перемещает информацию. На ноутбуке пароль. Надёжнее, чем на флэшке. Находит файлы с нужными именами. Ёрзает на месте, пребывая в состоянии нетерпения и предвкушения. Закусывает нижнюю губу, взгляд более внимательный и сосредоточенный.
– Профессор Ким, профессор Ли . . . профессор Гу . . . занимались разработкой сверх мощного оружия по секретной схеме . . . Одна схема, одна разработка, одно вещество. Но зачем? Может . . . это как-то связано с . . .
– Кто стащил печенье?!
– Печенье? – задумчивость постепенно сползает с лица, брови хмурятся. Возмущённый голос Бин прервал цепочку размышлений, которая обещала привести к чему-то годному. В итоге Джун тормозит на решении попытаться определить, когда и где произойдёт следующее похищение, если набор профессоров ещё не собран. Остался ещё один.
– Чо Сонха . . .
– Джун!
– Нужно найти его . . .
– Джун! Печенье у тебя?
Дверь открывается, заглядывает недовольная подруга, но стоит ему невинно улыбнуться, пожать плечами и оба валяются на кровати, читают комиксы, набирая печеньем арахисовое масло. А чуть позже зашуршат пакеты в прихожей.
– Пойду помогу Сан. Опять тащила тяжёлые пакеты . . . – подрывается мгновенно, выбегая за дверь. Субин определённо насквозь видит его, о чём красноречиво говорит довольная улыбка. Если человек влюблён, обязательно ли скрывать? Если влюблён не совсем человек – это лучше скрывать. Мы не знаем, какой финал у нашей собственной истории. Пока что он отнимает тяжёлые пакеты и смотрит недовольно, а потом помогает разбирать на кухне. Наливает шоколадное молоко в длинный стакан, протягивает Сан, надавливает чуть на плечи, чтобы присела отдохнуть. Заканчивает сам.
Быть влюблённым и любить – это здорово.
Быть тем, кого держат постоянно под прицелом – это опасность для твоей любви.

Джун выползает из своей комнаты где-то в двенадцать, после перевязки стремительно [для обычного человека] заживающих ран. Прошло несколько дней. Идёт на кухню, наполняет стакан чистой водой и внимательно оглядывается, принюхивается. Атмосфера в доме необычная. Ненавязчивые запахи цветочных парфюмов, раскрытые окна, обилие яркого света. Около ванной комнаты витает аромат геля для душа и лака для волос. «Мужское» чутьё предупреждает о чём-то. За всё время проживания ничего подобного, странного не происходило. А что, собственно, происходит? Рука сама по себе опускается, ставя стакан на столешницу. Рядом телефон. Экран зажигается. Смотрит по сторонам. Тишина. Открывает сообщение. «Сеульский лесной парк. Возле озера. В половину второго». Хмурится. Лицо отправителя очень знакомо [и почему там было фото контакта?]. Всматривается. Бармен? Тот самый, мерзкий тип. Точно он. Сан встречается с мужчиной? Должно быть, бармен намного перспективнее и привлекательнее нежели доставщик пиццы. Недовольным взглядом прожигает телефон. Отодвигает от себя. Нехорошо читать чужие смс. Нехорошо пользоваться своими способностями. Нечестно. Однако ревнивая часть его личности считает иначе. Сегодня он без поддержки лучшего советника и эксперта в этих делах. Придётся своими силами. Он посчитал что это хорошая возможность встретиться с ней. Подходящее место. Тихонько рычащий Фостер. Этот наглый пёс будто чувствует и читает его мысли, видит насквозь.
– Уж прости, это большая проблема . . . мне нужно сделать это, – скрывается за дверью ванной комнаты. Интересно, всегда ли будет настолько неудобно? Забываясь [или что это было?], выходит и сталкивается с ней. Хлопнет глазами. Взгляд изумлённо-перепуганный. Всё дело в том, что на спине раны и шрамы ещё не затянувшиеся. Всё дело в том, что холод по обнаженному телу и снова ощущение опасности. Смотрит в глаза. Секунда. Надо что-то делать. Вторая. Шаг назад. Молча захлопывает дверь и запирается. Пройти задом наперёд в этот раз не вышло бы. Натягивает футболку, которую оставил для стирки, а она зачем-то не ушла. Вздрагивает.
– Такой я . . . странности друзей нужно просто принимать, – пожимает плечами и всё равно, очень осторожно отходит, пытаясь не поворачиваться к ней спиной.
– Хорошо выглядишь. Очень. Тебе идут платья.

Останавливается чёрный автомобиль. Ветка толстая и прочная, стала отличным наблюдательным пунктом. Присматривается. Мужчина в чёрных брюках и белой рубашке. Букет крупных ромашек. Сильно хмурится. Чувства неоднозначные. Я очень завидовал, что он может пойти с тобой на свидание, а я не могу. Да, я очень ревновал. Хотел быть на его месте. Ему нужно время, не очень много. Необходимо. Прости, парень. Нажимает на ладонь. Прибивает паутиной к автомобилю. Руки и ноги. Обездвижен на час. Ромашки рассыпались. Мне жаль. Ромашки красивые. Оставляя мужчину разбираться с этим, хотя здесь остаётся только ждать, и пытаться что-то предпринимать, отправляется искать место их встречи. Сан ещё не пришла. Опаздывает? Пятнадцать минут прошло. Двадцать. Через сорок минут паутина распадётся. Нервничает. Занимает себя плетением гамака между деревьями. Тридцать. Раскачивается, слушая щебетание птиц над головой. Здесь много деревьев и прохладная тень. Зелёные ковры, запах озера как дома, и нет людей. Место для свидания. Можно кормить диких [или не совсем] уток, кататься на велосипеде и устраивать пикники с книгами и апельсиновым соком. Можно сделать многое, если с тобой идёт на свидание такая девушка, как Санбин. Она – единственный его идеал. Он слышит лёгкие шаги и шуршание травы. Сорок минут. Остаётся двадцать. Спрыгивает, смотря на неё. Она была разной: домашней, растрёпанной, забавной, строгой и чрезвычайно опрятной, очень милой, а сегодня особо красивой. Влюблённого так легко лишить дара речи.
– Привет . . . – не очень решительно, поднимает руку и быстро опускает.  – Получила моё сообщение? Знаю, не тот, кого ты ожидала увидеть, – но мне надо было сделать это. – Я поступил очень нечестно . . . но, это была хорошая возможность встретиться с тобой. Он придёт! Минут двадцать и . . . придёт, – будто пытается успокоить, невольно делает шаг вперёд. 
– Помнишь, у нас было временное перемирие? Можно . . . опять его устроить? Пока его нет, поговори со мной, – иногда хочется снять маску, иногда, как сейчас, потому что дышать становится тяжелее. Желание посмотреть в глаза и дать понять свою искренность. Стереть сомнения и восстановить настройки. Всё сбито. Всё неясно.
– Со мной всё в порядке. Наверное, это не очень хорошая новость для тебя, – а быть может, для Санни не такая уж плохая– И ты всё ещё уверена, что я плохой парень . . . – теперь шаг назад.  – Да . . . да . . . у тебя нет причин считать иначе, но . . . береги себя и . . . прости, может быть, твоя жизнь стала бы проще, исчезни я отсюда, – его взгляд выражает сожаление и влюблённость. Его спрятанный взгляд.
– Однажды я вернусь домой, а ты вернёшься к своей настоящей работе. Но мне хотелось бы . . . увидеть тебя ещё раз. Поэтому береги себя и поосторожнее с . . . плохими парнями, – и со мной тоже. – Прости, но мне надо было увидеть тебя . . . и ромашки . . . у него были красивые ромашка, а я всё испортил. Прости, – шаг за шагом, их разделяют м е т р ы. Он влюблён. Она видит в нём преступника. Он желает сделать шаг вперёд, она выпустила три пули. Никто из нас не виноват. Я знаю, ты запуталась, знаю всё ещё хуже, чем было. Знаю, меня застали на месте преступления. За свои ошибки и самоуверенность я буду снова расплачиваться. Знаю, ты ждёшь другого парня. Он уходит, как уходил всегда.

Десять коробок пиццы заказали из банка. На дорогах пробки. Джун поправляет красную бейсболку, просматривает новостные ленты в телефоне, удерживая рабочий мопед с горой коробок, окруженный машинами. Совершенно неожиданно раздаётся взрыв.  Мгновенно отрывает взгляд от экрана. Тот самый банк совсем рядом. Тот самый банк стал первым местом первого тестирования. Положение было бы не таким плохим, если бы не высмотрел те самые, грузные, бронированные машины департамента. Одна лишь мысль о том, что где-то внутри может быть Сан, заставляет оставить мопед посреди пробки и прыгнуть в какой-то тёмный закоулок, где ужасно воняет. Форма доставщика и бейсболка небрежно брошены в грязную лужу. Он поднимается на крышу. Прозрачная стена банка из стекла, на десятом, уничтожена одним . . . взрывом? Запах. Запах очень знакомый. Горелый. Напоминает табак. Агенты и специальные военные подразделения, мигающие сирены полицейских машин. Присматривается получше. Не время связывать свои догадки и предположения. Не время, потому что это самое страшное действо, которое только мог наблюдать.
– Сан . . .

Седьмой этаж. Около сорока метров. Она не продержится долго, держась за рассыпающийся, хлипкий бетон, подбитый взрывом. Седьмой. Сорок метров. Слишком высоко. Слишком необъяснимо бездействие остальных. Если они пытаются остановить преступника, то тщетно. Эти парни появляются и исчезают. Не остановить. Сорок метров. Если по нему откроют огонь – это может стать концом. Слишком высоко. Слишком опасно. Слишком. Они могут открыть огонь. Но только после того, как он опустит её на землю. Времени снова н е т.

Срывается с разгона. Поблизости нет зданий чтобы зацепиться. Прыжок в пустоту. Срывает, обхватывая руками за талию. Считанные секунды. Падение станет неизбежностью. Успевает выстрелить и зацепиться за стену. Полёт над дорогой, забитой машинами. Он держит её крепко, очень крепко. Спина и плечо ещё отзываются болью. Этот день был особо солнечным. Этот день стал отправной точкой. Их первый полёт. Отталкивается от стены, подпрыгивает и опускается на одной из крыш многоэтажных зданий. Отпускает. Оборачивается. Помещение банка горит. Прежде чем просто уйти, возможно, нужно что-то сказать?

– Я просил . . . быть осторожнее.

Ветер в волосах. Учащённое сердцебиение. Волнение, скрытое за маской.
Ты в безопасности. Когда я уверен в этом, остальное не имеет никакого значения.

0

7

— Папа! Банни опять пропал! – тонким голосом, просительно, вбегая в комнату и заставляя отца оторваться от микроскопа.
Из под белого халата выглядывает его бессменная клетчатая рубашка, пропахнувшая спиртами, какими-то реагентами и местами до безобразия выцветшая. Мама никак не может заставить отца ее выбросить – он вцепился в нее крепко-накрепко. Чуть взъерошенные волосы, остро подточенные карандаш за ухом и очки. Особенно Сан любит почему-то эти очки. Любит снимать их бессовестно с отцовского лица и надевать на свое. Смешно дуть щеки и губы и заявлять, что: «Это плохие очки – ничего не видно!». Сухие отцовские губы целовали ее в щеку, после отец всегда пытался шутливо отобрать свои очки, устраивая догонялки по всему дому. Отец поддерживал любую ее игру. Отец очень любил свою дочь, потому что очень любил свою жену, которая сейчас развернула целое кухонное побоище внизу. А Санни так походила на маму.
— Что, этот кролик снова ускакал от моей дочурки? Не беда, мы быстро его найдем, - отец присаживается на корточки, прежде чем подхватить на руки. Папа высокий, Сан – маленькая. Сан хохочет, мгновенно забывая о побеге игрушечного кролика из дома, обнимая отца за шею и с любопытством глядя вниз.
На столе полный хаос, какие-то чертежи, разбросанные хаотично бумажки, исписанные какими-то сложными формулами химии и физики. Грифельная доска знавала лучшие времена, а сейчас даже толком не может полностью отчислиться от мела. Меловые частички витают в воздухе, заставляя Сан оглушительно чихнуть, а отца улыбнуться широко снова и утереть ей нос указательным пальцем. От рук отца тоже пахло чем-то резким и непривычным. Сан хорошо знала запахи родителей, пропитавшаяся ими насквозь. От матери пахло садом, утренним чаем, лимонными пирогами и черешней, растущей у дома. Отец пах книгами, мелом, быть может ещё немного отдавал железом, когда работал в сарае над очередной железякой, механизмом или конструкцией. Сейчас к знакомому запаху примешивался запах инородный, странный. Сан нахмурит хорошенькое детское личико, потом внимание переключится на микроскоп и чертежи.
— Папа, а ты сможешь придумать единорога? – с серьезным видом, вызывая самый искренний смех отца на свете. Отец смеялся по-особенному. Это не был высокий или басовитый смех. Но он был извечно раскатистым и звонким. Сан насупилась. Отец щёлкнул по носу. – Не смейся, хочу единорога.
Отец подходит к стеклянным колпакам, под которыми вместо розы из мультика «Красавица и Чудовище» сидят те самые пауки. Черные, с красными прожилками. Отец достает своих подопечных из аквариумов, спрятанных в тени кабинета. В аквариумах живёт пара ящериц, гекконов, один хамелеон, которого Сан успела назвать Зак. Ещё жили две лабораторные мыши, но потом они умерли. Мышек похоронили на заднем дворе, под черешневым деревом, а Сан написала умильное стихотворение и нарисовала картинку. Мама сказала, что Сан молодец.
— Ну, что скажешь, принцесса? Это, конечно не единороги, но это гораздо лучше, - с какой-то потаённой любовью вглядываясь в маленьких созданий, свисающих откуда-то сверху колб. Сан смотрит на отца недоверчиво-недовольно. Да, именно – эти волосатые пауки и близко не смахивали на единорогов. Отец улыбнется. – Твой папа однажды, благодаря своим подопечным сможет изменить целую планету. Твой папа верит, что наука сможет спасти человечество.
Аккуратно выпускает из рук Сан, ставит на пол, присаживается рядом, берет теплые детские ручки в свои, внимательно всматриваясь в глаза. Он любит эти глаза. Влюбился в точно такие же на первом курсе университета. Он – студент-физик, в свободное время интересующийся генетикой, с вечными пятнами от кофе на рубашке и крошками от хот-догов в уголках рта. Рассеянный раб науки, не замечающий ничего кроме этой науки, олицетворяющий собой типичное представление общества об учёных – шнурки развязывались с ярой периодичностью, а рубашки были застегнуты не правильно. Она – студентка архитектурного, которую выбрали говорить перед студентами речь от всех первокурсников, увлекающаяся английской поэзией и участвующая в драматическом кружке. Он пытался объяснить ей что-то из ядерного распада, а она говорила ему о эпохе романтизма. А потом была ассистентом в его проекте. И сама не заметила, как стала его женой с частицей настоящей звезды на груди. Ли Джон Хван считался счастливчиком, пусть и все равно с прибабахом.
— Вот этот паучок обладает удивительными способностями к регенерации, а вот у этого паутина прочнее, чем у остальных, - он подводит ее ближе, перечисляя каждого. Своих подопечных он знает и отличает наизусть. – Эти малыши сильнее, чем кажутся, Санни. Они высоко прыгают, ползают по стенам. Они не подвержены воздействию многих факторов. Если бы люди обладали хотя бы долей способностей насекомых или хладнокровных…. Однажды, если все получится, нам с тобой удастся помочь очень и очень многим. Люди перестанут болеть, станут сильнее, быть может умнее и способнее. Быть может, нас удастся победить рак. А может быть и саму смерть. Не будут нужны лекарства, люди смогут лечить себя сами. Перестанут гибнуть от аварий, ранений и прочего. Это будет новая эра сверхчеловека. Если только у твоего папы получится разобраться с геном, который возможно встроить в ДНК человека…
Когда отец рассказывал об этом его щеки розовели, а в глазах появлялся блеск практически лихорадочный, но восхищённый до нельзя. Сан насупливалась, хмурилась задумчиво, прикидывая в детской голове чем же подобное круче настоящего единорога. Чесала крылья носа и снова хмурилась. Она, разумеется не понимала ни единого слова из сказанного. Единорог лучше.
— Значит мне не придется больше пить сиропчик? Не люблю этот сиропчик.
Отец снова смеётся, называет ее «умницей» и целует в лоб. Сан возражает, сообщая, что она не умница, а «солнышко». Потом снова посматривает на пауков под стеклянным куполом. Скребутся, перебегая быстро из одного конца в другой, прилепляясь лапками к стеклянным стенкам. Выхода отсюда для них нет. У пауков много глаз и, кажется, каждый смотрит на Сан.
— Папа-папа, а с паучками что будет? Ты их потом отпустишь, когда больше не нужно будет пить сиропчик? – спросит, ухватываясь за шею и снова оказываясь на руках.
Отец улыбнется и н а ч е, приглаживает растрепавшиеся волосы и поправляет съехавший с одной стороны голубой бантик. Посмотрит на нее внимательно. Взгляд из под очков кажется пронзительнее обычного в разы.
— Когда паучки выполнят свою задачу, солнышко, они скорее всего… умрут. Помнишь наших мышек?
Папа говорил это с спокойно и прямо. Другие родители на его месте смягчили, подстелили соломку, чтобы падать было не так больно. А отец говорил об этом буднично, только лишь улыбался грустно-понимающе. Сан ещё раз посмотрела на пауков, карабкающихся по стеклянным стенкам и прыгающих с одной на другую. Сан вспомнила свое стихотворение на смерть Фредди и Фионы – лабораторных мышек. Посмотрит на папу детским серьезным взглядом, надувает губки.
— А им не будет больно? А ты можешь их не убивать?
Отец потреплет по щеке рукой. От руки пахнет этим инородным запахом ещё сильнее, чем от отцовского халата.
— Солнышко, такова их судьба. Это их лепта и жертва в науку. Можно пожертвовать жизнями двух пауков, чтобы спасти миллионы. И чтобы ты больше не пила горький сиропчик, обещаю, - заканчивает веселее, а Сан, мгновенно поддаётся и улыбается в ответ, скрещивает мизинцы. Отец дал обещание, что больше никаких сиропчиков.
— А я обещаю, что буду закрывать эту комнату на ключ. Кто поможет мне накрыть на стол? – в дверном проёме возникает фигура матери, с перекинутым через плечо кухонным полотенцем. Волосы мягкими темными волнами струятся по плечам и спине и даже в простом домашнем платье и переднике с зелёными яблоками она выглядит более чем прекрасно. – Ты бы поселился в этой комнате если бы мог, верно? Когда
ты избавишься от этой рубашки? – журит, шутливо уворачиваясь от поцелуя.
Кабинет отца заливает солнечный свет и свет улыбок безумно счастливых.
Паучки замрут на своих местах.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Я иду искать.


Под одеялом тепло. Под одеялом темно. Под одеялом душно. Пальцы хватаются за край, чтобы не оставалось никакого просвета – совершеннейшая тьма, теплая, все ещё отдающая вчерашним дождем, от которого теперь, к утру остались только лишь слабые отголоски в виде стекающих по карнизу прозрачных капель. Над озером стелется туман, который постепенно рассеивается с лучами первыми солнца. Просыпается все – кроме нее. Сан отказывается просыпаться. Вместо сознания в ней просыпается необычная ломота, тяжесть в голове и конечностях. Может все дело в том, что ей попросту не хватает кислорода под одеялом или может она заболела после прогулок под дождем. От волос, высохших за ночь отдает шоссе и выхлопными газами. На голове и в голове полнейший беспорядок. Лениво перекатывается на другой бок, одеяло натягивается плотнее. Прочь от солнца. Прочь от окна. Не смотреть. Не слышать. Спать.
Внутренний голос издевается.
«Ты лежишь в теплой кровати, а кто-то в чьей виновности ты не уверена не факт, что пережил эту ночь. Может быть валяется сейчас в какой-нибудь подворотне и умирает от потери крови. Как тебе? Как? А? А?»
Сан закрывает уши ладонями, но голос не унимается. Подожмешь ноги к груди и вздохнешь обречённо. Раз за разом, сама того не желая она прокручивала эту ночь момент за моментом, но приходила к одному и тому же невеселому выводу, что кроме него в помещении и вовсе никого не было. А значит было совершено некогда разбираться кто прав, а кто виноват. Все казалось очевидным вплоть до того момента, как выпустила три пули, после того как опустила пистолет, после того как гром над головой прогремел и он упал с крыши в зияющую пустоту высотного здания. Ухнул вниз – раз и нет. Облегчение должна была принести фраза, сказанная после поисков половину ночи: «Тело не нашли», но никакого облегчения она не принесла. Сан все еще ощущала пистолет в руках. Все ещё помнила, как пахнет цветок, который рассматривала каждый вечер. Все ещё помнит, как губы шептали свое «спаси» в темных сводах собора, а из за углов скалились призраки.
«Это ты в него стреляла. Кровь на твоих руках. На твоих».
Застонет, пряча больную голову на подушку и пытаясь провалиться в бессознательность |вряд ли речь может идти о полноценном сне|. Становится ещё более душно. Сан задыхается.
Равнодушно открывала дверь своим ключом, машинально поглаживая затихшего Фостера, который будто чувствовал настроение хозяйки. Точно помнит, что на часах было глубоко за полночь, что кажется видела Бин, стоящую у лестницы и вглядывающуюся в лицо сестры с немым подозрением в глазах. Сан плохо представляла со стороны как выглядит – мокрые волосы, прилипшие к шее, мокрая одежда, с которой продолжали стекать прозрачные, крупные капли, разбиваясь об пол дома. Фостер тыкался в ладонь, которая продолжала его поглаживать, пока Сан снимала с себя пиджак, все ещё будто ощущая на себе тяжесть бронежилета. Сан снимает кроссовки, а Бин продолжает смотреть на нее немигающе.
— Джун дома?
— Нет.
— Ясно.
Прозвучало устало и бесцветно и в тот конкретный момент времени Сан даже не успела задуматься о том, что это может быть странно. Она не успела заволноваться, не стала отправлять никаких сообщений, просто поднялась в свою комнату, закрывая дверь и падая на кровать даже не удосужившись переодеться. Матрас скрипнет жалобно, одеяла радушно примут в свои мягкие объятия. Стоит отметить ради справедливости, что прежде чем запереть себя на ночь и все утро в «башне печали», как какую-нибудь средневековую принцессу она долго всматривалась в закрытую дверь в конце коридора сама не понимая почему. Если бы ее друг оказался дома в тот момент то что? Поплакалась бы в плечо? Может быть как Бин залезла бы на кровать и заявила, что находится в слишком расстроенных чувствах, чтобы спать одной, а это у них семейное – если расстроен, то у тебя нехватка объятий – приди и возьми? Вы, конечно друзья, соседи, одноклассники, но не наглей. Может быть можно было бы просто выпить чаю с малиной и помолчать, постукивая чайной ложкой о края стакана. Ей богу, не все ли равно, но в такие минуты тебе постоянно необходим твой… друг. Проблема в том, что таких минут оказывалось уж больно много в последнее время. Можно было бы заявить – черная полоса |сине-красная|. В общем, Сан действительно разглядывала эту дверь, а в голове не возникало никаких мыслей посторонних за исключением одной очевидной: «На улице дождь…». Она почему-то прокручивала эту мысль в голове вновь и вновь. Если идёт дождь, то его не найдут и с собаками – такой ливень надёжно скрывает все следы. И это… отчего-то хорошо. Слабо радует, но радует.
На улице дождь, а она видела, что зонтик так и остался лежать в корзине. Джун наверняка промокнет. Неисправим.
Потом Сан ещё долго пялилась в потолок и прислушивалась к каплям барабанящим по крыше. Зачем-то считала ритм. Перед глазами красно-синий костюм, перед глазами крыша, в ушах звук выстрела, на руках – порох и железо. При всем желании забыть, выкинуть из головы – бесполезно. Американский английский в ушах, отдающий корейским акцентом. Плохие парни не дарят цветов. Не сваливаются с крыши.
Плохие парни не оказываются на месте преступлений. Матрас продолжал протяжно скрипеть. Еще полночи она мигала фонариком на ключах в потолок, посылая сигнал С.О.С. куда-то, очевидно в космос. Потом ворочалась на кровати так, что сбила все подушки и скомкала одеяло. К утру она позволила себе переодеться во что-то бесформенное, да ещё и с капюшоном |кажется толстовка была розового цвета| и завернуться в расправленное вновь одеяло. Давным-давно июнь, а значит жара даже утром. Толстовки это совсем не та одежда, которую нужно было бы носить.
Парень, который спасает. Который помог разобраться со сбежавшими преступниками и с каким-то только ему свойственным юморком отреагировал на пистолет. Парень, называющей подругой. Сан так и не сказала ему своего имени… возможности может уже и не представиться. Сан с какой-то маниакальной болезненностью представляла как найдут труп, как будет невозможно докопаться до правды. Когда всем будет удобнее т а к. Потом представляла, как открывает собственное расследование, кладет заявление об уходе на стол и… тоже развлекает детишек на уроках физкультуры. Потом в голову опять приходило желание объятий, в которых можно было бы спрятаться. И так бесконечно.
Сине-красный костюм, с простреленными тремя отверстиями попросту не отставал. Ее мутило от красного. Сан не стреляет в хороших людей. Он же человек? Ему было больно, когда он летел вверх тормашками?
— Удара я не слышала… - раздавленной, подоткнув одеяло под себя. Дождь барабанил слишком сильно, а если посмотреть вниз, то и вовсе было не разглядеть ничего. От земли, нагретой сначала летним солнцем исходил пар, клубился туман. Все было в какой-то дымке. Она даже крика не слышала никакого. Он просто… растворился оставив ее с непонятками, убитой совестью и запахом орхидей на ладонях.
— По стенам же умеет карабкаться. Может у него какая-нибудь суперброня тоже имеется. Слишком рано умирать, у меня слишком много вопросов.
Дождь стихал, сердцебиение только усиливалось. С первыми лучами солнце усилилось желание спрятаться от всего мира и не просыпаться в ближайшее время вообще. Впасть в долгую спячку и забыть обо всем. Ты – агент. Глупые сантименты. Каждый день как на атомной бомбе, каждый день приносит свои коррективы. У тебя нет времени на чувства и самокопание. Но у тебя всегда было твердое убеждение, что ты все делаешь правильно. Парень в костюме все сломал.
— Меня зовут Сан Бин. Агент Ли. Будь в порядке, не плохой парень, - закрывая глаза и ныряя в какое-то темное болото из которого вынырнет прямиком в следующий день, как на зло солнечный, забывший о дожде и крови. День, который совершенно не про нее. Фостер вольготно устроился на кровати рядом, положив
лобастую голову на ее живот и бдительно следящий за тем, чтобы никто не и без того беспокойный сон не тревожил.
Одеяло вполне надёжно укрывало ее, придавливая к кровати. Скукожится только сильнее, когда дверь распахнётся. Единственная, кто никогда не стучит – это Субин.

У младшей утро не задалось. В интернете в комментариях к новой главе веб-комикса просто пестрили комментаторы, которые были готовы захлебнуться то ли слюной то ли желчью, злорадно оставляя ссылки с последними новостями одна другой краше. Общий смысл комментариев в принципе сводился к: «Он же преступник!». Не надо героизировать преступления. Бин, разумеется, пылая праведным гневом первым делом решила сходить к сестре. Департамент всегда в курсе всех событий, отдел сестры является непосредственным участником этих самых событий – она должна знать. В голове ошибкой совершенно тотальной мелькало злосчастное: «Возможно предполагаемый виновник мертв». Человек-паук мертв быть не может – у нее в комиксе все только-только начало развиваться. Это совершенно недопустимо. В ее комиксе у них ещё даже не было этого злосчастного поцелуя |ей не нравится, но обычным людям такие сюжетные ходы неизменно по душе|. Человек-паук не мог сыграть в ящик. Не теперь. Бин потратила слишком много усилий, чтобы все это рисовать. Как обычно прогуливая лекции, гуляя по городу, зарисовывая пейзажи и наблюдая за происходящим в новостях. То, что происходило в реальности происходило и на экране ее графического планшета. То, что происходило в ее голове передавалась собственно Джуну. Джун, как это правильно сказать… ш а р и л. Вносил свои коррективы и обычно вполне разумные. А сейчас поднялась кутерьма. Именно сейчас, когда популярность комикса начала набирать ощутимые обороты. Сан должна была дать объяснение. К тому же, судя по времени она давно должна была быть на ногах даром, что почему-то до сих пор не выходила из своей комнаты.
— Я жду наставлений: «Позавтракай», «Ты забыла купить яйца», «Ты безответственная». Иначе мое утро сломается, - мрачная решимость на лице, но сестра даже не пошевелится, продолжая лежать на кровати под одеялом. В комнате стоит удивительная духота. – Ты решила какой-то эксперимент провести под названием: «Сколько я смогу прожить без кислорода?» или что? – распахивая окно.
И вновь никакой реакции совершенно. Сан только стонет под одеялом, но других признаков жизни не подаёт. Бин начинала издалека, но младшая не отличалась терпением и выдержкой, соответственно тянуть лямку дальше не стала. Бин бухается на кровать рядом, сгоняя Фостера на пол. Тот уже итак успел обслюнявить весь пододеяльник. В комнате и права баня, но как только попытается сдернутое с головы Сан одеяло, то та заверещит, что ей холодно. Все это слишком странно.
— Вы серьезно стреляли в него? Ты видела, что он мертв? Он же жив? Сколько в него раз стреляли? И кто? – вываливая на явно не здоровую голову сестры миллион вопросов. Странно на самом деле разговаривать с бесформенной гусеницей и не видеть лица. Кажется Сан надела свою розовую толстовку седых времен из какого-то плюшевого материала. А значит, дело совсем плохо.
— Не знаю. Ничего не знаю, - голос какой-то измученный совершенно и говорить сестра явно больше не будет. Гусеница из одеял ворочается, а Бин все больше теряется. Даже когда умерла мама, даже когда отец, потеряв граммы совести и вместе с ней и рассудка, оставил их на несколько лет – Сан постоянно что-то делала. Она не позволяла жалеть себя и не жалела себя сама. Как только что-то происходило сестра бралась за генеральную уборку дома, пробежки, пропадала на в общем-то любимой работе. И уж точно не надевала эту толстовку. Сан включала в себе какой-то вечный двигатель и не давала себе спуска. А сейчас, кажется решила бессовестно сдаться.
Бин полежала около т е л а Сан ещё какое-то время, прежде чем сползти с кровати и снова без стука вломиться в дверь к другой «жертве» к которой тоже были вопросы, но не столь значимые. Джун сейчас представлялся единственным верным решением. Джуну нравилась ее сестра. А Бин мечтала о брате. А так как младшие привлекали ее не сильно – все дети де-факто раздражали, когда начинали забирать ее ручки, включать планшет и обычно Бин искренне недоумевала, почему она должна давать мелким спиногрызам свои комиксы или коллекцию фигурок с супергероями только потому что они мелкие. Короче старшие |если не зануды| все же гораздо лучше. Впрочем, Бин готова была потерпеть мелких в доме, в том случае, если это были бы ее племянники. Девушка успела представить какими бы симпатичными и главное умными они бы вышли, если бы старшее поколение тупило поменьше. Планировать какого цвета ползунки покупать ещё было рано, ясное дело. Но представлять никто не запрещал. Бин рассказывала бы им о том, как устроена Земля, рисовала бы с ними цветными мелками по асфальту. Ах да и непременно бы собирала конструктор цепочек ДНК. Отличная вещь. В комиксе точно можно будет оторваться, если все пойдет как запланировано. От врагов, к друзьям и к влюблённым – это буквально моя любимая дорожка. Она никогда не устант видеть, как два персонажа переходят от ненависти друг к другу, до чувства дружбы, а потом уже, к медленно развивающимся чувствам друг к другу, а затем они влюбляются. это до боли банально, но это же и самая приятная любовная линия из всех. Оставлять несчастного героя без девушки как-то странно.
В комиксах у героя все равно должно было быть какое-то лицо. Она долго подбирала варианты, но не нравился ни один. Пока показать лицо героя возможности не было, Бин оставляла интригу. Стоит спросить у Джуна нужны ли ему авторские права на свое лицо? Кандидатура идеальная. А сейчас у нее были другие вопросы и предложения. А Сан она даже спрашивать не станет – сестра все равно вряд ли когда-нибудь прочитает комикс. Сан с куда большим удовольствием перечитает Мураками или Диккенса. А комиксы – это для детей.
— Полундра! – на входе, высверливая взглядом дыру в черепной коробке.
Бин на самом деле переживает. Сан заболела, заболела чем-то непонятным, а Бин так себе помощник. Бин мрачно разглядывает стены спальни и переводит взгляд на лицо друга. Джун старше, но никогда этим не кичился. Самая старшая среди них Сан, которая сейчас валяется на кровати с видом оскорбленной невинности. Или в позе раненого ламантина. Может быть Джуну удастся расшевелить. Бин иногда хочется научиться быть ласковой. Не дано.
— Сестрёнка заболела. Ты единственный, кто может помочь. Кстати, где был? Почему дома не ночевал?
Последнее с подозрением. Бин не понимает каким образом два человека, которых она в общем то любила до сих пор не сошлись. Эти двое подходили друг к другу как… арахисовая паста подходит к пшеничному батону или же как противоскользящая насадка подходит к джойстику |так себе сравнение|. Понять это было бы проще будь у Сан Бин парень. Но даже несмотря на то, что ей кто-то названивал с завидным постоянством Бин была уверена – не парень. Он бы мог таким казаться, но Сан это внимание не нравилось и это было очевидно. У Джуна девушек тоже не было. Наверное. Если он говорит правду.
Стукнет его плечу, как обычно по-дружески. В Корее к старшим принято относиться иначе. Нужно обращаться вежливо, нужно делать поклон на 90 градусов. Оппа, онни. От количества стилей вежливости тошнит. Бин думает переехать в Канаду, а Джун жил в Америке. В общем он без предрассудков.
— Я тебя застолбила. И… серьезно поговори с ней. Из меня плохой психолог, - уже на выходе. Бин краем глаза замечает открытую вкладку браузера. Бин не обращает внимания. Если бы на ее месте была бы Сан, то… все было бы не так просто. А Бин впервые за долгое время зовёт ее «сестренка» даже не пытаясь иронизировать. Просто что-то не так.

Kingdom Come  –  (you)
У Фостера был зуб на Джуна. Или как минимум какое-то подозрение в неправомерности притязаний. Сан по поведению мохнатого друга отгадывает, что Джун рядом и мысленно отсчитывает до трёх, чтобы задержать дыхание и снова нырнуть под одеяло своей беспросветной печали. Пока Бин выясняла отношения с Джуном, очевидно, Сан успела умыться.
Умыться, чтобы снова лениво улечься на постель, разглядывать вид из окна, лениво пролетающие мимо облачка, похожие на оторванные кусочки сладкой ваты, прислушиваться к щебетанию птиц и… Сан честно старалась не думать, но выходило просто отвратительно. В итоге она задернула шторы обратно. Фостер рыкнет басовито, запрыгивает на кровать демонстративно сверкая глазами в сторону вошедшего. Сан Бин поведения своего пса не видит, может только догадываться. Слышит, как ездят по гардине занавески – Джун открыл шторы снова. Как-то некстати вспоминаются ночные мысли об объятиях. Осторожно опускает одеяло с головы, подсматривает за другом исподтишка. Как только обернется – закроет глаза мгновенно и плотно. Она не знает, что говорить. Она не знает, что будет спрашивать. Нос щекочет мягкий аромат какао. Любопытно. Снова откроет глаза поглядывая на поднос. В животе предательски проурчит. Глаза снова зажмурятся.
«Кто в него стрелял?»
«Я. Я. Я! И у меня не было выбора».
Три раза. Три пули. Сан хочет застонать, особенно тогда, когда желудок заворчит в третий раз.
Фостер беспокойно заворочается на месте, когда Джун опустится рядом. Пока никакой опасности друг хозяйки не представляет. Но доверия нет.
Когда мы доверяем человеку, то действительно даём ему нож. Но этот нож не только убивает. Ещё он может нас спасти. Защитить. Ты только… доверяй.
С капюшона толстовки свисают веревки. Ее лицо видно плохо – затянулась хорошо. Забавный способ самоистязания. Какао и печенье вкусно пахнет. Ещё лучше, если опускать печенье в молоко. Кажется там ещё маршмеллоу… Глаза придется открыть, встретиться со взглядом внимательным.
— Нет, не пора. У меня выходной.
«Личный. Кэп сказал, глядя на меня прошлой ночью, что лучше ей посидеть дома». Посидеть дома и не браться за оружие.
— Ничего не знаю! Ничего не хочу! – капризный ребенок сучит по постели ногами и даже голову с подушки не поднимает. — Поделишься фишкой, - бурчит. Молчит. Ещё некоторое время проходит, пока она пытается изобразить безразличие. — Пицца? По крайней мере не останешься голодным… - желудок забурчит при этом слове. В другой раз Сан благоразумно предложила бы ему попробовать себя в работе по специальности. В Департаменте как раз будет проходить набор в отдел научных разработок. Элитное место. Отец работал на Департамент всю жизнь. Отец сошел с ума. Может быть развозить по адресам Пепперони и Маргариту не так уж и плохо. — Может быть я тоже к тебе присоединюсь. К черту эту работу, — капризно и категорично. Запах какао окутывает мягким облаком. Печенье наверняка мягкое. Время идёт. Хоронить себя в одеялах заживо так себе идея. — Я люблю холодное какао… — последний аргумент прежде чем она почувствует прикосновение к запястью и неожиданный рывок за руку. Фостер мгновенно встрепенется, гавкнет. Сан опередит его своим: «Нельзя» оказываясь перед лицом Джуна. Близко. Глаза все ещё похожи на шоколад с апельсином. Сейчас Сан готова пожалеть лишь о том, что у нее на голове черт знает что. Может быть сейчас она впервые пожалела о своем странном внешнем виде. Расслабляются завязки на толстовке. Можно дышать. Волосы рассыпаются карамельно-каштановыми волнами. Фостер разочарован. А Сан взволнована. Непонятно почему. Это ведь всего лишь какао.
«Всего лишь цветок…»
Оставьте меня в покое.
— И откуда ты это знаешь… А, да, прости, конечно знаешь… что?
Конечно он знает. Плохие парни доставали его с самого начала. В начальной школе |как так вышло, что все время которое мы проучились в одном классе мы учились в одном классе, несмотря на переводы из средней школы в старшую и вечных перестановок| мальчишкам было смешно забросить рюкзак на верх шкафов, испортить проект искусственного вулкана. В средней школе во время игры в вышибалы у всех был какой-то принцип, чтобы в первую очередь кидать в него. В старшей было хуже всего. Да, пожалуй опыт есть.
Джун смотрит серьезно, внимательно. Сан смотрит на подушку. На него. Он слишком внимательно смотрит. Сан думает, что голову все же надо было помыть. Нужно снять эту толстовку и… избить подушку?
— Ты серьезно?
Он серьезно.
Сан посидит с минуту молча, всматриваясь в его лицо, замечая детали, которых не замечала раньше. Вроде родинки на виске. Неуверенно берет в руку одну из подушек. Снова превратиться в ребенка? А не все ли равно, если хотела податься в доставщики пиццы? Подобные способы релаксации ей знакомы только немного в другом ключе. Поверить подушку в руках, а потом неожиданный выпад в его сторону. Ударяет по голове, едва ли не смахивая поднос с какао вниз с тумбочки.
— Что? – подрываясь с кровати и вскакивая на нее. Толстовка доходит до края шорт. Расстёгивает, впервые понимая, наконец, что жарко. — Ты сам предложил! – для справедливости кидает ему подушку в руки. — Так что… защищайтесь, сэр! Туше! – прежде чем нанести ещё один удар и увернуться от его.
Приличные девушки – какие они? Когда-то давно она такой была. Аккуратная, выдержанная и правильная. Недоступная. И от этого интересная. Вряд ли приличные девочки позволяют парням забираться на свою кровать и не скачут по ней вместе с ним в виде далёком от привычного. Сан не дубасила никого подушкой со времён средней школы. В какой-то момент удар приходится точно в плечо – замашки агента лучше отбросить.
— Эй, тебе пора на курсы актерского! Это подушка а не бита! Что за лицо? – фыркает, замечая как кривится. – Тебе надо было ходить в наш драмкружок в школе!
Сан участвовала в этом кружке. Первая сценка была на Рождество и заключалась в спасении Санты. И потом чем дальше тем больше. Однажды она видела его около доски, где можно было бы записаться. Стоял и рассматривал ее, гипнотизируя взглядом. Однажды она едва не поймала его, столкнувшись в темноте кулис школьного занавеса. Тогда она уже играла Джульетту и ее уже поцеловал Ромео. Поцелуй был так себе, впрочем и губы партнёра дрожали. Кажется, у него пахло изо рта. Иногда она слышала щелчок затвора фотоаппарата. Поворачивалась – а он снимал актрису второго плана. Тем же вечером этот фотоаппарат успели забрать (отобрать), в надежде найти что-нибудь над чем можно посмеяться. «Верните. Там наверняка ничего интересного, а мы договорились выпить колы и поесть токпокки». У нее был соблазн, оставшись наедине с камерой посмотреть снимки. Но это было бы неправильно и она благоразумно отложила камеру, чтобы потом написать записку: «Твоя камера. Фотографии не смотрела. Ваша дружелюбная соседка». Она не была его соседкой ни по парте, ни по улице, ни по дому. Но такое обозначение себя казалось чем-то забавно-милым. И невольно вспоминается песня про Человека-паука. Ваш дружелюбный сосед. Остановится от дубасения подушками на какое-то время. Странное чувство. Глупость. Совпадение. Да мало ли. Он жив?
Спрыгнет с кровати и наконец хохотнет, когда ей прилетает от него несильно. Если бы я знала…
…что это не игра. Что тебе больно. Что творится с твоей спиной. Если бы я знала, я бы достала аптечку. Я бы извинялась бесчисленное количество раз. Ты был рядом. Ты помогал мне не падать, когда я падала в переносном значении этого слово. Это я причиняла боль. Если бы я знала я бы расплакалась, как… девчонка. Я бы предложила избить меня сильнее. В конце концов я бы обняла тебя крепче некуда, утыкаясь носом в плечо. Я бы говорила: «Прости». Если бы. Бы. Но я не знала.
Фостер ухватится зубами за подушку в тот самый момент, когда битва перейдет из комнаты Сан в гостиную, справедливо считая, что хозяйке требуется срочная помощь. Фостер научен выхватывать пистолеты и ножи, так что выхватить подушку из рук Джуна ничего не стоит, как и порвать ее в итоге. Сан чихнет от количества вылетевшего из подушки лебяжьего пуха, теперь летающего в воздухе.
— Я сдаюсь, сейчас задохнусь, — с каким-то усталым, но удивительно счастливым видом Сан валится на пол прямиком с дивана, рискуя удариться головой, спиной и всем сразу. Сердце рвется из груди, дыхание тяжелое и перебивчатое, но ей хочется только громче рассмеяться. Это желание сохраняется еще некоторое время, сохраняется еще тогда, когда кто-то удивительно ловко подставляет руку под затылок. Падать оказывается совсем не больно. Падать.
У него все еще красивые глаза. С ним все еще комфортно, даже в такой провокационной позе. Знаете, есть такие люди от которых исходит чувство безопасности. Это чувство похоже на запах какао для нее. Этакая амортенция. На этих людей смотришь и понимаешь – ты дома. Есть в них что-то такое, что сложно назвать красотой или обаянием. Точнее нет – это просто д р у г о е. Недостаточно простого определения «красивый». Слишком пошло. Есть что-то невыразимое в их лице, движениях, разговоре – они будто большой дом, по которому разносится запах выпечки. Рядом с такими людьми можно чувствовать себя спокойно. Они как одеяла, которыми приятно укрываться в холодные вечера. Они  - как островок с вечным солнцем, в них проглядывается бесконечный уют. Джун оказался островом. Джун оказался уютным. Пульт от телевизора оказался предателем.
Сан дернется посмотреть, наконец, на новости – с ночи она туда даже не заглядывала, а СМИ уже вовсю пестрят. Обвинениями, слухами и прочем. Люди склонны менять свое мнение слишком легко и быстро. Сан дернется, но в итоге останется лежать на полу в том же положении. Хочется усмехнуться: «Довольно компрометирующе». Телевизор выключается. По крайней мере его не нашли. Живым или… живым. Зря что ли она молилась?
Какао и правда остынет.   

Ты ездишь на «хонде-аккорд» две тысячи третьего года. Серебристой. Внутри кавардак. Хронические проблемы с коробкой передач. Если бы это была лошадь, ты бы ее пристрелила. Но это все равно «твоя прелесть». После обильных дождей вываленная в грязи, словно Сан только и делает целыми днями, как колесит по проселочным дорогам. Да, улицы не моют с шампунем. А дожди и правда были проливные. По плечам, с которых уже скинула эту странную толстовку скачут медово-желтые солнечные отблески. Сан шлепает за Джуном по асфальтовой дорожке прямиком к машине. Замахиваешься шутливо |я не уверена, что его можно поколотить все же| на его слова про: «Ты же девушка».
— Как девушка я преуспела и многим парням нравится. Мои ноги, — иронизируешь сама над собой останавливаясь перед некогда серебристыми дверцами машины. — Ты, кстати, умеешь водить? В Америке же выдают права с 16? – подхватывая на лету шампунь и поглядывает на него.
Солнце окончательно выкатывается на середину неба и жарит не по-детски, пока в воздухе завитает запах все тех же зеленых яблок. Если так подумать этот аромат навсегда будет ассоциируется с тем летом их жизни, когда они встретились. Запах зеленых яблок останется на пальцах, а потом и на щеке и даже на домашней майке. Сан как раз будет тянуться через весь капот, чтобы не оставалось ни одного места, которое не было бы заполнено этой самой пеной, когда почувствует, как кто-то хлопнет по спине, очевидно оставляя пену и там. Сан чертыхнется, чтобы как минимум отомстить – но поздно. Джун уже по другую сторону.
— Как ребенок! – в сердцах, но хмурый вид сменяется смехом, как только посмотрит на него, выглядывающего с другой стороны. У Джуна еще немного и борода из пены на лице вырастет. — Знаешь, это забавно. Ты всегда так отвлекался? Представляю тебя в детстве, такого милого маленького Джуна, который дубасит подушки, представляя на их месте Пак Чжи Ёна или Ким Тэхо, а потом шел гулять! – пытаясь оттереть со щеки яблочную пену, но в итоге лишь сильнее запачкиваясь.
И правда, наверное, очень милое зрелище было. Если предположить, что в том детстве его щеки были чуть больше, а взгляд обиженный, представлять, как он надувает губы, дуясь на весь мир бьет подушку в своей комнате и приговаривает что-нибудь – действительно забавно. Сан предпринимает еще одну попытку достать Джуна, но тут же останавливается.
— Серьезно? – криво усмехаясь, качая головой, представляя теперь, как им вообще пришла  в голову эта идея. — А не можете основать общество «Мы ходим в университет»? Я думаю, она бы тебя послушала, ты же закончил… — Сан прикусывает язык.
У нее действительно было для Джуна куча идей, где бы он мог работать с таким дипломом. Практиканты, лаборанты, химики-технологи и работники в медицинских лабораториях. Создавать лекарства, исследовать реакции… ладно, пицца не так плохо. Пусть и странно. А у Бин счет 1:0. Закончить престижный университет, но даже не думать работать по специальности. — Пугает меня твоя осведомленность такими вещами. Нужно тщательнее скрывать свои секреты. А то неловко, — хохотнет, а в следующую секунду ее окатывают водой с ног до головы. Вода холодная, стоит сказать, в первую секунду задыхаешься, зажмуривая глаза. Холодные, сверкающие капли стекают по телу. Промокаешь второй раз за сутки. Только на этот раз это не прибивает к земле и от этого не хочется плакать. От этого хочется смеяться, что Сан и делает, рассыпаясь заливистым смехом.
— Отлично! Я все равно собиралась в душ! — перекрикивая шум воды и направляя распылитель уже в его сторону.
А в итоге от твоих волос будет пахнуть яблочным шампунем для автомобиля, а майку хоть отжимай. В голове даже на секунду не промелькнет, что промокнув, одежда становится чуть более… прозрачной. Смахивает со лба волосы, накручивает на руку и выжимает.   
Ты портишь меня, я думаю. Иначе, почему я становлюсь совершеннейшим ребенком рядом с тобой? Нужно что-то с этим делать. Заразный этот вирус. Сан усмехается, глядя как он медленно отступает к дому. Сан верит каждому его слову. У Сан в личном деле ровным почерком написано четко и понятно: «Перспективная, но слишком чувствительная. И если будет выбирать, то будет следовать не за разумом».
Отфыркиваясь от капель воды, пару раз как-то мстительно выстреливая в окно спальни младшей, из которой мгновенно понесутся возмущения, Сан снимает шлепанцы, поднимается на крыльцо. Взгляд невольно упадет на пол. Щурится. На деревяшках, прогретых солнцем, виднеется ровная цепочка из темных капель. Присмотришься лучше. Капли не темные, скорее бордово-красные. Улыбка слетает с лица, оставляя место мрачной серьезности, с которой коснешься одной из таких капель, потрешь в пальцах. Пальцы окрасятся уже в алый. Попробуешь на язык – отдает металлическим привкусом. Это совершенно точно… кровь.  Брови болезненно нахмурятся. Может быть, Фостер поранился или может быть это Джун, пока носились здесь с распылителями?
— Джун, с тобой все хорошо? Здесь кажется кровь на веранде!... – крикнешь в пустоту дома. Наступил на какую-нибудь деревяшку, порезался – да что угодно могло случиться.
Что угодно, но это ведь кровь. В доме у озера. Ты обнаруживаешь здесь кровь второй раз в жизни. В первый была настоящая лужа. Во второй… несколько капель. Встречая Джуна снова, Сан будет улыбаться. А за улыбкой впервые скрывать обеспокоенность. Странное седьмое чувство просыпается. — Все точно хорошо?
Сколько раз, отвечая мне на этот вопрос, ты… врал?
 
Hans Zimmer – I'm Moving To England
Металлические звенья перекручиваются и она вместе с ними, елозя ногами в балетках по песку, потягивая из стакана остатки колы со льдом. Персиковые тени ложатся на лицо, а потом отыгрываются на платье с открытыми плечами. Сан никогда не боялась загореть, не пряталась от солнца, в то время как подруги в школе носили одежду с длинным рукавом, мазали руки и плечи солнцезащитными кремами в тщетных в основном попытках сохранить свою кожу белоснежной. У Сан Бин слишком говорящее имя, чтобы бояться солнца. Сан запрокинет голову назад, откидываясь назад уже всем корпусом. Позвоночник слегка прогибается, волосы едва ли не касаются земли – качели детские и низкие. Она смотрит на него снизу-вверх, смотрит кверх-тармашками на сердито-ворчливое выражение его лица и недоеденный хот-дог. Губы расплываются в улыбке, а солнце позолотит нежно-персиковый блеск, который, несмотря на цвет похож вовсе не на персик по вкусу, а скорее на вишню. Странное дело. Белые балетки еще раз пробороздят по земле, звякнут сережки в ушах. Она привела себя в относительно божеский вид, она за это время успела даже забыть о тех страхах, которые так или иначе маячили перед ней. Стало легче дышать.
Сан оборачивается к нему, продолжая закручиваться на качелях, прислушивается к голосу, который успокаивает не хуже старого доброго какао. Отлично, Джун, теперь ты будешь ассоциироваться у меня еще и с какао. Солнце согревает открытые колени, ветерок, путающийся в листве и волосах проберется по ним к платью белому с малиновыми крупными пионами, распускающимися по нему бутонами. Старенькое и простенькое платье. Есть и более эффектные, а в этом комфортнее. Если ты с человеком, с которым тебе комфортно, то почему не надевать вещи, в которых тебе комфортно и ни о чем не беспокоиться при этом. Выдыхает, задумчиво рассматривая носки балеток. Солнце отпрянет от брошки на них. Ноги вместе. Перестать раскачиваться.
— Да… семья это здорово. Ты можешь на меня обидеться или посчитать сумасшедшей, но я тебе завидую иногда. Иногда… хорошо ничего не помнить. Потому что иногда в памяти нет ничего хорошего. Ты помнишь как было, но понимаешь, что так уже никогда не будет… — улыбка грустнеет, взгляд задумчиво проскользит по его лицу. — Но… если хочешь, то можешь быть нашей семьей. Мне кажется все только за, — взгляд становится лукавым, будто просыпается от пелены накатившей некстати меланхолии. Сбрасывает ее с плеч и добавляет. — А с Фостером я договорюсь.
Наблюдает за тем, как скомканная бумажка прилетит точно в мусорный бак, который, к слову сказать стоит довольно-таки далеко от качелей. Сан присвистнет удивленно, открывая рот. Скромничает. Но, вероятно и правда нужно очень долго тренироваться, чтобы оказаться таким метким стрелком. Стоит сходить в тир?
— Напомни мне, почему мы не общались в школе? Знаю, я задавала этот вопрос раз сорок, но все же. Ведь… сейчас у нас неплохо получается? – пытаясь раскачаться сильнее, догоняя по размаху его.
Тонуть в магнолии и пионах. Небеса переливаются оттенками голубого, розового и оранжевого. Она хочет лечь на ромашковое поле, она хочет вальсировать с ветром. И в такой момент, когда снова смеешься счастливо почти, думаешь, что почти что готова кого-то… полюбить. Лето забиралось за самый шиворот, ласкалось, как этот самый кот, пришедший на детскую площадку. Ей просто нужно поверить, что несмотря на трудности счастье… возможно.
Они попрощаются, Сан поднимется с качелей, ремешок сумочки натянется. Кот сбежит. Телефон слава богу молчит, будто ей и правда дали время на передышку. Пожалуй, хватит себя жалеть. Двигаться вперед все равно ведь… придется. Подождет, пока проедет парочка одиноких машин, прежде чем перейти дорогу. Ремешок сумочки натянется сильнее, как только рассеянный и расслабленный взгляд не коснется кирпичных стен вдоль которых большими буквами значится…
— «Все хорошо…» — произносят губы, отдается в сердце. Поспешными кажется, а на деле ужасно медленными шагами Сан подходит к стене. Сан читает послание, снова и снова, неуверенно прикасается к поверхности. Липнет. Паутина. — Все хорошо. О боже, все хорошо! — порывисто оборачиваясь, резко, сумочка едва ли не выпадает из рук. Она смотрит на небо, на стены, на лестницы и на фонари. Она вглядывается в переулке, мир крутится вокруг одного и единственного: «Все хорошо».
— Жив.
Потому что какой еще псих сможет написать на стене города послание с помощью паутины? Потому что какой еще псих будет точно знать, где она, чтобы его прочитать? Потому что какой еще псих понимает, что она… кажется переживала.
— Ты жив. Человек-паук.

     
Я зеваю в кулак и разглядываю нагрудный карман Мэтта, расположенный слева. Каждый день этот парень надевает одинаковые деловые рубашки, только разного цвета: белую, в бело-серую полоску, кремовую, бледно-желтую, горчичную, светло-голубую, синюю, как яйцо малиновки, голубино-серую, темно-синюю и черную. Чередуются они в неизменной последовательности.
Между прочим, моя самая любимая из его рубашек – цвета яйца малиновки, а самая нелюбимая – горчичная, она на нем сейчас. Все рубашки смотрятся на капитане отлично. Все цвета идут ему. Если я надену что-нибудь горчичное, то буду похожа на мертвеца. А он сидит тут, ухоженный и цветущий, как обычно. Он однажды провел на работе одиннадцать часов и все равно выглядел свежим, как ромашка.
Пуговицы извечно расстёгнуты, будто капитан и не знает, что их можно застёгивать. О галстуках он не слышал и подавно. Она ловила себя на мысли, что галстуки ему бы и не пошли. Мэтт ловил ее за бессовестным разглядыванием самого себя и отвечал своей фирменной усмешкой и довольным видом лиса, которого накормили фаршем из цыпленка.
Если бы все агенты соблюдали дресс-код в виде клишированных монохромных костюмов – Департамент погрузился бы попросту в черно-белый мир, а Мэтт хотя бы разбавляет все это, выделяясь среди других даже одеждой. Если горчичная сегодня, то следом за ней будет светло-голубая, отдающая сверкающим айсбергом прямо в глаза. Пожалуй, капитану Киму прощают достаточно много за талант. А так, Департамент не то место, с которым можно взять и пошутить.
Высотка располагалась в центре Сеула, гордо возвышалась над остальными, выделялась каким-то футуристичным дизайном. Когда солнце падало на нее, приходилось зажмуриваться – слишком много стекла |кто-то утверждал, что все стекла здания пуленепробиваемы|. Работникам известно, что Департамент, словно айсберг, потопивший Титаник – основной частью своей и вовсе скрыт глубоко под землей. И на этажи с пометкой «минус» спускались как раз работники научного отдела или, как он назывался здесь третьего отдела. Все ученые, работающие на него, надевающие белоснежные халаты и имеющие честь носить бейджи со своими именами и припиской третьего отдела, спускались вниз на отдельных лифтах. Новейшие медицинские разработки, эксперименты и, что важно и особенно секретно – работа на оборонную промышленность. Прежде чем, чем новейшее оружие, патроны, приборы слежения, дроны и прочее отправлялись в армию и серийное производство, прежде чем, о них становилось известно СМИ – их рассматривал Департамент, сотрудничая с армией и правительством напрямую, без посредников. И стоит сказать, что если СМИ становилось о чем-то известно это лишь говорило о том, что у Департамента уже есть что-то новее в разработке, а общественность отстает от него ровно на шаг. И если честно, даже Сан не знала точно – насколько Департамент огромный. Похож на отдел тайн.       
Сан принадлежала к первому отделу, разбирающемуся с госбезопасностью, поимкой особо опасных преступников, так или иначе угрожающих спокойствию общества и нации. Утечки секретных данных, а также слежка за иностранными агентами, о которых Департамент тоже знал – все в одну кучу.
Во втором отделе работали компьютерщики, сборщики информации, благодаря которым Департамент, собственно все и знал. Иногда место, где ей удалось работать и где работал отец напоминало Сан гигантскую паутину, которую просто никто из простых людей не видит, а она тем временем прочно и надежно опутала весь Сеул |впрочем, может у Сан теперь пунктик на пауках|. Для людей они были чем-то вроде второго NCI или ФБР. Крутые парни в костюмах и черных очках.
Мэтт привычно закатывает рукава рубашки, разглядывает интерактивную карту. Иногда кажется, что он чего-то ждет и кого-то неизменно ищет. Выжидает, засматриваясь на эту карту. И в такие моменты его лицо становится серьезным и даже жестким. Но как только окликнешь его мгновенно превратится в самого себя. Капитан неизменно носит с собой коробочку с мятными леденцами. Чертовы мятные леденцы. Вот он стоит себе спокойно у окна, вместо сигареты высыпает в ладонь парочку мятных леденцов, а вот он уже около тебя – ему будто и секунды на это не понадобилось. Нависает и смотрит за реакцией, просто останавливая перед выходом из кабинета и ни туда и ни сюда. Наклоняется так, что можно спокойно заглянуть за расстегнутую рубашку, а он следит за взглядом и будто забавляется. Предлагает мятных леденцов, Сан попадается. Дон Хэ получал свои мятные леденцы прямо в рот. 
— Можешь улыбаться хотя бы изредка?
— Я мила с вами.
— Ты? Мила?
Это замечание задевает меня. Странно.
— Я прелесть, — кривая усмешка касается губ. Это похоже на какую-то игру. — Спросите у кого угодно.
— Ладно. Мэтт, она прелесть? — громко спрашивает он сам себя. — Хмм, дай-ка подумать... — Он берет баночку с мятными драже, открывает крышку, проверяет содержимое и смотрит на нее. Сан едва ли не открывает рот. Уж лучше пусть даст свои мятные леденцы, как ребенку и отлично. Еще немного и скажет: «Ааа». — Полагаю, в ней есть несколько прелестных черт, — усмехаясь, отправляя леденец себе в рот и пожимая плечами.
Обмануть меня для всех… так легко и просто оказывается.
Истинно – он сущий дьявол иногда. Посмотрит на тебя и будто зовет с собой в ад. Его пассажи по истине уникальны.
«С чем будете кофе?»
«Без молока. И с тобой».
«Что простите?»
«Я говорю, чтобы ты перестала таскать всем кофе. Не стажер. Ты агент. Вполне полноправный. А еще я бы выпил с тобой кофе».
— Позер. Почему все позеры еще и талантливы? — Сан разбирается с кофейным автоматом, чуть было не проливает на себя кофе с молоком, отпрыгивая от сломавшегося автомата очень вовремя, прежде чем на собственной белой рубашке появится кофейное коричневое пятно. В Департаменте многолюдно сегодня. Много чужих лиц.
Показалось или нет, что видела знакомое лицо, проходя мимо на пару с Миной по коридору? Сан даже оборачивается на секунду, слышит восхищенные присвисты в свою сторону – мимо ушей. Вряд ли ее заинтересуют студенты-интерны. Еще с меньшей вероятности неухоженные ученые. И она к такому привыкла за время работы здесь. Обязательно найдется умник, который спросит во сколько она освободится и пригласить выпить. Обязательно найдется умник, который скажет, что нет ничего хорошего в том, чтобы скрывать такую фигуру за брючными костюмами. Обязательно найдется целая группа таких умников, которые от нечего делать на обеденном перерыве поставят деньги на то какой у нее размер груди. Пока еще ни разу не отгадали. Сан привыкла просто фильтровать. И не носить юбок по какому-то принципу. Агенту вообще в юбке как-то не особо удобно.
Жужжат компьютеры второго отдела. Храм и святилище всех хакеров из команд. Полумрак. Верно говорят – все хакеры немного ночные птицы. Этакие совы, питающиеся исключительно кофе и шоколадными батончиками, которые тоже зачастую кофейные.
— Тебе нужна запись с камер наблюдения?
— Да, я хочу посмотреть, куда сестра начальника направлялась в день похищение еще раз…
— Какой придурок оставил компьютер незапороленным? Столько чужих людей из-за этого конкурса, он с ума сдурел? – возмущение сквозит в голосе Мины, пока смотрит на соседний компьютер. — Принципиально не стану исправлять это за ним. Жду-не дождусь когда его уволят. Постоянно ест перед компьютером, проливает на клавиатуру кофе… раздражает безумно… — перекачивая необходимые видео для Сан, которая тем временем пытается справиться со странным чувством, что они здесь не одни. Паранойя или шестое чувство работает не понятно. В такой темноте разве вообще что-то можно разобрать. Только собирается поднять голову к потолку, как Мина торжественно выдает ей видео.
А может быть стоило всего лишь… посмотреть вверх.     

Я до сих пор не понимаю каким образом вообще согласилась на это свидание. Я хочу называть это встречей вне работы и не больше, но все же терпеливо накрашиваю глаза, пытаюсь уложить непослушные волосы с помощью плойки вытягивая из них последние соки и чувствуя запах чего-то горелого. Во всем виноват томатный соус. Да, все как обычно прозаично.
Все началось с Home+. Или со стрельбища, где не попала в мишень ни разу?... Кэп предупредил, что с такими результатами на экзамене могут отобрать оружие на три недели до повторной пересдачи. А это значит, что ближайшие три недели ты просидишь в департаменте безвылазно. Кому нужен в работе безоружный агент? Таких кроме как подставушники никак не зовут, а команды, в которых есть такие агенты зовутся «отрядами самоубийц». Такие экзамены департамент проводит в первом отделении круглогодично. Каждый агент, даже самый лучший должен его пройти. Формальность, а Сан занервничала. И причины вполне понятны. Жертву допросили, жертва, очнувшись отрицала любую причастность к делу человека-паука. Преступник хоть и был в маске, но выглядел иначе. Сан после этих разговоров несколько часов провела в тренировочном зале, колотя по груше боксерскими перчатками. Впрочем, в Департаменте справедливо решили, что ее могли просто запугать и она не в себе |хотя было видно всем, что говорит неудобную правду|. Облажались.
Уже на выходе со стрельбища капитан успел ее остановить – схватил под локоть. Вроде бы не сильно, но ощутимо: «Это путь в никуда. Хочешь попадать – прости себя. Оружие не любит, когда думаешь о ком-то постороннем. Ревнивая зараза». Потом предложил помочь. Мэтт попадает в мишень с закрытыми глазами и как обычно на каком-то кураже. Даже завидно. Сан вдруг поняла, что не умеет отказывать или просто распереживалась через чур. И снова голос над ухом бархатно-мягкий.
— Рука продолжение оружия. Держи цель, - чужая ладонь на ее руке. Не самая удобная позиция, но выстрелить получается. И удивительно в цель. – Просто думай меньше. Иногда помогает.
— Спасибо, капитан Ким.
— Если так благодарна, может сходим на свидание?
Если бы Сан в тот момент пила воду, то непременно поперхнулась бы ею. Воздух становится наэлектризованным и пахнущим мятными леденцами. Черные глаза смотрят внимательно и безотрывно. Совершенно темные омуты, в которые по неопытности можно упасть и не выплыть. Сан сглатывает, откладывая оружие на стол, снимая наушники для стрельбы. Что за черт? 
— Я против романов на работе.
— Это всего лишь свидание, Сан. Роман заведем позже.
— Очень вряд ли.
— Где-то я это уже слышал, — лисья усмешка хитреца. «Никогда не говори никогда, Сан».
— Вы со мной флиртуете? — набирая в лёгкие побольше воздуха, расправляя плечи. Он был тем, кого она уважала ещё с академии. Он был по-своему удивительным. Но есть границы, которые она не переступает. Даже с кумирами.
— Боюсь, флирт выглядит несколько иначе. Ты поняла бы, если бы я флиртовал.
— Шутки были бы ниже пояса?
Улыбка шире, кажется коварнее.
— Я думаю, я знаю, что может помочь тебе стрелять лучше. Правда. Настоящий преступник.
Сан сморгнет, удивленно посмотрит на капитана, а тот словит удивление, но толком ничего не объяснит.
— Вы верите, что это не человек-паук?
— Я ничему не верю. Я знаю.
Короче говоря, на этом разговоре и разошлись. Сан прошмыгнула под его рукой, будто убегая, определенно чувствовала его взгляд все время, пока за угол не завернула, чтобы хоть как-то выдохнуть. Потом следовал долгий путь до гипермаркета, где закупалась на неделю продуктами. Джун любит оливки, значит можно купить баночку. Бин не живет без печенья. Томатная паста – можно добавлять в спагетти. Банка со злосчастной томатной пастой стояла высоко, она тянулась как могла, в итоге кто-то опередил. У «кого-то» была все такая улыбка на миллион долларов и темные глаза. Капитан рассмеялся уже открыто, отдавая ей томатную пасту.
— Спасибо… — в каком-то трансе, пока тонула в музыке и голосах шумных покупателей. Голова гудела и кружилась – устала, хотела домой и прочее.
— Тогда сходим на свидание.
— Хорошо.
— Я напишу место.
— Да… Стоп. Стойте! Я ошиблась! Капитан Ким!
Я согласилась на свидание из-за какой-то томатной пасты. До смешного.
Вот так оно и вышло, что теперь Сан очень медленно и верно идет по аккуратно асфальтированным дорожкам, понимая, что опаздывает безбожно и сомневаясь во всем и сразу. Она не торопится, разглядывает стволы деревьев, выискивая в кронах деревьев птиц. И мысли заняты отнюдь не свиданием, которого она пыталась избегать всеми фибрами своей души, а проблемами беспокоящими с куда большей силой. Где и как искать преступника, если начальство отказывается давать добро? Действовать своими силами? Невиновных следует оправдывать, верно? Вспоминает послание на стене с этим его: «Все хорошо», становится чуть легче. Еще шаг. Картинка меняется на домашнюю.
«Странности друзей нужно принимать».   
— Но выглядел он хорошо. Без футболки. С футболкой. О чем я… — хлопая легонько по лбу и чувствуя, как к пальцам пристает пудра. Жарко. Еще шаг вперед.
Джун захлопнул дверь прямо перед ее носом, заперся в ванной и она, право слово, понятия не имела, что с этим полагается делать. Постучалась осторожно в дверь, спросила: «Все хорошо?», но ответа не последовала.
«Джун, да я много раз видела парней в таком виде! Здесь все свои, брось, выбирайся. Мне нужна ванная, а тебе нужно прекратить смущаться!»
— Так о чем я… я имею в виду, — вышагивая по дорожке парка и продолжая разговаривать сама с собой, медленно приближаясь к неизбежному. — Что это ничего не значит, но чего здесь смущаться… Меня? Или он не смутился, а испугался. Ненавижу секреты.
Каблуком наступая на шапочку еще зеленого, но уже упавшего с дерева желудя и едва ли не спотыкаясь. Шаг. Еще один. Запахи леса и лета окутывают со всех сторон, в тени деревьев не так жарко. Где-то поодаль кряканье уток. Рассыпанные по тропинкам семечки – кто-то решил кормить белок. По тропинке проскачет шустрая сорока, поглядит на Сан, ускачет дальше. Несколько шагов по палой листве, по мягкому ковру из иголок. Каблуки будут утопать во влажной и темной почве лесного парка. Очередной поворот, спотыкается о какой-то корень. Запинается, но удерживает равновесие. Поднимает голову. Застывает.
Вот теперь, пожалуй, я действительно рада тебя видеть.
Первое – улыбка. Она появляется неосознанно. Случайно практически. Невольная и порывистая, на выдохе. Такой же невольный шаг вперед. Он держится на ногах. Все такой же американский английский. Он говорит. Еще один шаг, прежде чем остановить себя и взять себя же в руки.
«Честное слово, ты почти что меня спасаешь от этого странного свидания».
Сан кашлянет, напуская на себя строгий и хмурый вид. На этот раз получается с трудом, потому что только теперь она, кажется, может дышать. Он жив. Она его не убила. Она не убила человека, пойдя на поводу у общественного мнения. Она быть может сможет дочитать книгу до конца.
— Надеюсь, он в порядке, а то… теперь ты у нас еще и разрушаешь чужие свидания, а? — насмешливо-внимательно, на языке вертится вопрос из разряда: «Ты в порядке, а?».
Он делает шаг вперед, Сан тоже шагнет ближе. От его костюма отскакивают красные блики, маска надежно скрывает взгляд. На секунду она позволила себе задуматься: какие у него глаза? Если он американец, то они могут быть голубыми-голубыми, до ледяной прозрачности, но отчего-то представлялись скорее васильковыми и теплыми. Этот парень вообще был слишком теплым отчего-то и не отталкивающим. Раздражал только временами. Его глаза могли быть зелеными, как вот эта листва летом. Темно-изумрудными. Быть может серыми. Глаза могли быть и карими. И в этом случае вспоминался шоколад. Отчего-то шоколад был с апельсином. Джун. Просто у Джуна красивые глаза. Почему у этого парня тоже должны быть красивые глаза? Почему она вообще думает о его глазах?
«Наверное, это не очень хорошая новость для тебя».
Сан хочет возразить. Хочет этого всей душой, но не может. Сан попросту не успевает .
«И ты всё ещё уверена, что я плохой парень».
Он шагает назад, а в ней теряется последняя суровость, оставляя место какой-то растерянности.
«У тебя нет причин считать иначе».
Есть. У нее теперь есть все причины считать иначе. Подожди. Почему же ты молчишь, Сан? А она просто всматривается в маску, скрывающую лицо. Она хочет извиниться. Она полюбила орхидеи. Береги себя. Б е р е г и  с е б я. Я стреляла в тебя, а ты говоришь беречься? Да что же ты за парень.
— Подожди… — но ей хорошо известно, насколько быстро он умеет исчезать. Раз – и уже в небесах. — Почему ты хочешь увидеть меня еще раз, если я могу тебя убить? Почему говоришь беречься, если я могу тебе навредить? Почему? Почему ты не плохой парень? — Я Сан. Или ты уже знаешь?...

— …В тот вечер я ужасно напился. Я сидел один на песке у воды и заливал себе в глотку виски прямо из бутылки. Один. Мелодрама. За спиной у меня дом, полный гостей, но никто не заметил исчезновения виновника торжества.
— Капитан Ким, я думаю мне понадобиться ваша помощь. Я хочу найти этого похитителя. Я не хочу оставаться той, кто стреляла в невиновного. Но официального разрешения не получить, все уверены в том, что именно он это сделал.
— Эгоистка. Я ей тут душу изливаю, а она думает о других парнях. К тому же, этот парень еще и хулиган. Или… неровно к тебе дышит.
— Я думаю, вы все же не совсем нормальны иногда.
— А кто еще у нас использует липкую дрянь, как оружие? Но, думаю я с тобой, Санни. Если угостишь ужином. И перестанешь уже звать капитаном. Иначе возьму щит.
— Как вы относитесь к пицце?


В наушниках зашипит, зафырчит что-то, а потом тишина – оборвалось вместе со взрывом на этаже. Сан даже не поняла, как с площадки на седьмом этаже оказалась… за ее пределами. Вроде как слышала голос Мэтта, которого отбросило в противоположный конец еще и контузило, кажется. Последнее, что видела, перед тем, как повиснуть над пропастью, отчаянно цепляясь пальцами за бетон, впиваясь до боли, но медленно съезжая вниз, это и было как раз его лицо. Без усмешек и улыбок. Лицо ужаса и воспоминаний. Капитан вспомнил тогда в с е. Они слышали его «назад», но слишком поздно, слишком… п о з д н о. И Сан в этой жизни вновь повезло меньше других.
Это был вызов из банка, а камеры зафиксировали вторжение людей с оружием и в странных порядком масках. Капитан оказался сам не свой, то ли от вида масок – то ли оружия.
«Мы не станем соваться туда в одиночку».
«Не обсуждается. Департамент не может справиться с обычным ограблением? Там будет полиция. Прекращай ломать комедию, Мэтт».
Комедия вышла трагедией.
Эти ребята в масках на поверку оказались… странными. Будто для вида забрали мешки с деньгами, взорвав целую дыру в стене всего с одного выстрела. Странный фиолетовый луч, странный запах. Чувство дежавю. С первого раза ничего страшного, никто не пострадал, кинулись за ними, через весь этаж, в окружную. И вот тогда появился кто-то… еще. Тоже маска, тот же запах, родом откуда-то прямиком из детства. Знакомый запах. Будто сильно накурили. Запоздалое воспоминание, последней вспышкой. Взрыва была два. И от второго нам всем наступил конец.
«Ты же не куришь».
Забавно, что последнее, о чем я подумаю перед смертью – это то, как пахла твоя футболка, Джун. Я… не хочу умирать. Но, повиснув на высоте более сорока метров над землей шансы становятся минимальными. Пытается подтянуться – бесполезно, руки безвольно соскальзывают вниз, ногам тоже зацепиться не за что. Барахтается. Из бездны не выбраться.
И приходит осознание, простое и понятное – до смерти осталось…
Один. Я не хочу умирать. Я хочу дождаться окончания учебы Бин, своего повышения и правды о смерти мамы. Я хочу увидеть улыбки родных людей хотя бы раз. Я хочу сказать Джуну, что моя любимая песня это 24 в его плейлисте.
Два. Я все еще не хочу умирать. Моя жизнь была тяжелой и сложной, я часто жаловалась. Но небо над головой оказывается такое красивое, а моя жизнь не была такой уж плохой, как бы не жаловалась. У меня отличный дом, хороший друг и есть Фостер.
Три. Я безумно не хочу умирать, слышишь, мир? Но единственное, на чем я держусь – это пальцы, а они предают. Но единственное, что я хочу сейчас сделать это сказать миру, людям, что я их люблю и что они были прекрасны. Я хочу жить, ведь я так мало успела.
Говорят, что за секунды до смерти вся ваша жизнь проноситься перед глазами. Но это не так. Вы видите не всю жизнь, а только те вещи, которые вам дороги.
Под ногтями кровь. Ослабевает хватка. Пальцы. Бездна.
С.О.С.
Сан даже не крикнула, когда отпустила узкий карниз и ухнула вниз. Это было какое-то молчаливое принятия неизбежного.
Сан даже не сразу поняла, что не падает, а… л е т и т. Глаза оказались распахнуты слишком хорошо, а руки сами собой вцепились почти в костюм, материю которого теперь с легкостью может определить для себя. Не-плохой-парень, парень-в-костюме. Человек-паук.
Может, единственное, что способно по-настоящему объединить людей, – это боль и схватка. Соперничество и состязание. Может, главное – пережить что-нибудь вместе.
Ветер запутался в волосах вместе с сигналами автомобилей, светом от окон высотных зданий. Сан определенно была жива. И определенно была в его руках. В руках парня, чьего имени и лица никогда не знала, но чьи руки держали очень крепко. Невероятная скорость. И полет невероятный. Дух захватывало то ли от ощущения: «Я жива», то ли от потрясающего вида, то ли от… тебя спас он.
Не услышит громового: «Не стрелять! Кто выстрелит – прострелю вам голову первым».
Спасибо… Мэтт.
Сан хочет что-то сказать, но слова застревают в горле отвратительным комком, язык не поворачивается, потому что на самом деле ты в шоке. Она лишь крепче прижимается, лишь ближе становится и, кажется, улавливает под костюмом биение сердца. Человеческого сердца.
Позади остается этот банк с его непотухающем пламенем, как бы его с воздуха и с брандспойтов не  поливали. Огонь не потухал. Высотка напротив. Сан жива.
— Подожди… не уходи… — видя как развернется поспешно, как обычно. Знакомый сценарий, но так хочется удержать. — Ты… спас мне жизнь… — слова застревали в горле снова.
Парень, в которого ты стреляла спас тебе жизнь.
Парень, которого ты сбросила с высоты спас тебе жизнь.
Парень, который…
— Я жива! – крикнешь зачем-то с крыши громко. — Я жива!... 

0

8

Ускоряя шаг, чувствуя, как сердце выбивается из грудной клетки птицей. Сталкиваться плечами с прохожими, едва-едва успев увернуться от несущегося прямо на нее велосипедиста – а все потому, что шла прямо по велосипедной дорожке. Ласково погладить по голове семилетнего мальчишку, который имел неосторожность испачкать шариком голубого мороженого с орео белый пиджак. На белом пиджаке теперь голубичного цвета пятно порядком несуразное Мама, не доглядевшая за сорванцом хотела было извиниться, а Сан с глупой улыбкой и все еще колотящимся сердцем сказала нечто вроде: «Такой молодец», окончательно сходя с ума, давая мальчишке денег на второй рожок мороженого и идущая дальше, провожаемая удивленными взглядами.  Насвистывая что-то довольно себе под нос, неожиданно замечая, что мир чертовски красив. Бин сейчас предположила бы, что у сестры, кажется, легкая контузия после ударной волны и нахождения на волосок от гибели. Да, наверное люди, которые едва-едва не умерли не должны себя так вести, верно? Может быть и правда головой ударилась. Вместо того, чтобы пойти домой, как было велено и отдохнуть, у с п о к о и т ь с я, потому что она «наверняка в шоке» Сан сворачивает в парк, потом переходит улицу. Пальцы нашаривают телефон, вынимаемый из заднего кармана брюк. Она даже не думает, уже на память набирая знакомые цифры.
Длинные гудки. Еще парочка. И еще.
— Давай же, возьми трубку, — с идиотски-довольной улыбкой, которая так и светилась на все лицо. Вспугивает кота, лениво дремлющего на прогретом солнцем асфальте, спотыкаясь об него. Возможно, у Сан все еще не прошел шок. Руки перевязаны – исцарапаны, а так ей досталось меньше всех. Если не считать сорокометровой пропасти. Не каждый, ей богу день удается повисеть на высоте седьмого этажа, цепляясь за узкий уступ пальцами и суча ногами по воздуху, чувствуя себя как никогда беспомощной. Не каждый день удается так близко почувствовать вкус приближающегося конца.
Еще пара гудков, прежде чем вежливый механический голос предложит оставить сообщение после короткого и пронзительного сигнала. Сан покупает жвачку |давным-давно не выдувала пузыри из жвачки| со вкусом арбуза, успевая выдуть большой пузырь. Если так подумать она так много не сделала за свою жизнь, что смерть кажется чем-то через чур несправедливым. Не съездила за границу, не ныряла с аквалангом где-нибудь в Тихом океане. Справедливости ради стоит сказать, что с парашютом прыгать все же пришлось. Хотя бы раз хотелось попробовать себя в скайдавинге. В конце концов она так и не влюбилась. В конце концов она ни разу не целовалась так, чтобы понравилось. И, в конце концов, она так и не надела свадебное платье даже просто так. Было бы здорово поплавать с дельфинами, приехать в аэропорт и улететь в путешествие на первый попавшийся рейс, постоять под водопадом. Может быть поиграть в казино. Можно было бы прокатиться верхом. Как насчет составить список вещей, которые обязательно нужно сделать в своей жизни? Ударившись головой, пролетев над Сеулом и почувствовав что-то странное, почувствовав, что тебя действительно могут защитить и ты не одинока – вот это здорово. Жизнь такая короткая, что… неужели обязательно быть все время правильной?
И что же будет первым в списке, который ты хочешь составить?
Я думаю…

Влюбиться без памяти.
Узнать как зовут этого парня.

— Джун, это Сан. Я сейчас приду к тебе на работу. Ты даже не можешь представить, что со мной случилось, если только в новостях уже не передали о взрыве банка. Я тут… чуть не умерла, но не беспокойся! Я не с того света звоню, со мной все отлично! Но мне действительно просто необходимо с тобой встретиться, потому что… я просто хочу тебя увидеть. Ведь я жива, — пританцовывая практически на одном месте, улыбающаяся так, что можно было бы поспорить с самим солнцем. — И я поняла, что должна тебя увидеть!
Это лето удивительно. То дождливое, то с солнцем, которое глаза слепит не по-детски. Это лето со вкусом мороженого с орео, какао.
Сан не обращает внимание на поцарапанные руки, Сан ведет себя как ребенок, забираясь на покрашенный в белый поребрик, чтобы балансировать по нему, продолжая при этом висеть на линии совершенно бессовестно.
— Ты знаешь, я поняла, что все же обожаю свою жизнь. И то, что я ныла по поводу того, как мне тяжело – все это глупости! Я рада, что я жива. Думаешь, я все же ударилась головой? – хохотнет, а в волосах будто все еще запутался тот самый ветер, который ударял прямо в лицо, пока мимо пролетали небоскребы, автомобильные трассы. Благодаря одному единственному парню, имени которого она вынужденно не знает, почувствовать себя практически птицей и вместо того, чтобы напугаться, чтобы отходить от шока, ты идешь по поребрику, вышагиваешь важно, словно окунулась в детство, щуришься от солнца и улыбаешься вполне счастливо. — В общем, я просто хочу тебя увидеть! Так что никуда не уходи! – с широкой улыбкой, захлебываясь солнечным светом и непонятно откуда взявшимся оптимизмом.       
В воздухе витает манящий запах лета, и крупица печали поселилась в моем сердце. Эта грусть создана из воспоминаний о прошлых годах, проведенных с теми людьми, которых больше нет в моей жизни. Эта крупица постоянно сияла грустным голубым огоньком в глубинах израненного сердца с особенной яркостью, когда лето наступило. Почему? Потому что крупица походила на льдинку. Потому что лето обычно самое теплое и радостное. Потому что летом замерзать уже совершенно неправильно.
Это лето должно быть иным. Я хочу лежать в поле маков. Я хочу, чтобы ветер стал моим партнером по вальсу. Я хочу бежать по пляжу рука об руку. Я хочу звезд и поцелуев, что на вкус как мороженое, под ними. Не осталось причин для грусти. Жизнь ждет меня, и на этот раз это выглядит чертовски завораживающе. Мне всего лишь нужно научиться снова любить солнце. Мне всего лишь нужно снова привыкнуть к счастью. Это вкус моих любимых фруктов и холодной колы, которую мы с тобой пили, любуясь на закат; вкус тающего мороженого в парке аттракционов. Светлое лето наполнено лужайками и льняными полотнами. Ты плывешь, мечтательно и отдаленно, в туманном пухе одуванчиков, что повсюду окружают тебя.
Эй, ты осталась жива. Эй, жизнь не так и плоха. И плевать на все эти банки, на бросившего собственную семью отца, на работу, от которой ожидала намного большего. Ты ж и в а.
Не заметит, как бордюр резко оборвется, соскальзывая, но удерживая равновесие. Еще одна резинка рвется – может быть стоит купить парочку цветных, почему ты носишь только черные? Может быть, стоит перестать волосы в хвосты убирать, если они выглядят куда лучше распущенными?
«Я просил быть осторожнее».
Да, пожалуй, стоит смотреть под ноги и не искушать судьбу. Но так и хочется спросить вслух, что она и делает в итоге, выдыхая из легких теплый воздух, наполненный все теми же одуванчиками, все того же мороженного, рододендронами и арбузной жвачкой.
— Но если что, ты же можешь меня спасти? Не-плохой-парень.
Выдувается пузырь, прежде чем закинуть в себя еще парочку пастилок |почему вкус всех фруктовых жвачек такой короткий?...| и ускориться. Сегодня ей на пешеходных переходах неожиданно загорается сплошной зеленый. Отправляет другу еще пару СМС-ок, в которых предупреждает практически угрожающе: «Я уже близко!». На самом деле «близко» это относительно – она еще в паре кварталов, когда бодрым шагом переходит дорогу.
Жвачка снова начинает терять вкус, когда около одного из офисов по сдаче недвижимости в аренду видит припаркованный красный скутер с наклейкой. Читаешь название пиццерии вслух. Удача определенно тебе сегодня сопутствует. Сан дернет дверь офиса, заходя внутрь, мгновенно попадая под кондиционер, который вздумали включить на полную мощность – так и до простуды добраться можно слишком легко и просто. На самом деле у пиццерий наверняка очень много доставщиков. И тут шанс один к десяти, но у Сан сегодня день проверки кармы. И еще со спины, в забавном красном шлеме узнает его. Почему даже со спины кажешься милым? Слишком много красного. Вкусно пахнет пиццей.
Сан дернется было в его сторону, а потом обратит внимание собственно на женщину, которая сидит на ресепшн агентства тоже жует жвачку и смотрит на Джуна скучающим взглядом сонных глаз. Женщина расслабленно подпиливает ногти пилочкой. Вздохнет как-то обреченно-тяжело, прежде чем развернуться на кресле, глянуть на часы, висящие на часы. Стоит отметить – ее губы накрашены слишком ярко, а юбка, когда поднимается слишком короткая. Сан Бин хочет пошутить на тему того, что директору агентства наверняка нравится. На стойке стоит шесть коробок с пиццей – наверняка с разными вкусами. В животе заурчит при этой мысли. Нет ничего лучше пиццы. Нет ничего хуже наглых клиентов, которые «всегда правы». Сан так и останется в стороне, наблюдая за тем, как дамочка разглядывает Джуна. Оценивает? И сколько можно так смотреть? И что там оценивать? Сан нахмурится. Все дело в том, что ей просто не нравится, когда смотрят с таким намеком. Может сказать: «А ты ничего».
Вполне даже ничего.
Головой ты все же где-то точно ударилась.
— Тридцать минут прошло, — скучающим тоном, разглядывая пиццу. — А значит, платить не будем.
У каждого ресторана и пиццерии, у которых есть своя собственная служба доставки есть свои фишки. У кого-то разнообразие блюд, у кого-то купоны скидочные, а кто-то уверяет, что пицца доставляется теплой и в течении 30 минут. Дальше следует фраза «Иначе вернем деньги». Иначе пицца бесплатная. Вот поэтому на такой работе удержаться безумно сложно.
Ты хотела сделать сегодня что-то хорошее для кого-нибудь? Разве не самым лучшим вариантом будет помочь своему другу? Джун, иногда нельзя соглашаться с тем, что не совсем справедливо и молчать, терпеть и сносить такое. Да, знаю, ответь ты хулиганам в школе и не абстрагируйся от всего – жизнь стала бы еще более невыносимой. Но в этот раз… позволь помочь. Считай, что я все же сильно приложилась затылком.     
Сан подойдет сзади, постучит костяшками пальцев по шлему на голове, заставляя наконец обратить на себя внимание. Улыбнется солнечно, улыбнется глазами.
— Я писала тебе и даже звонила. Проверяй телефон, — а потом резкий разворот на пятках в сторону женщины. Облокачивается о стойке. Беглый взгляд по столу, по одежде женщины, волосам. Стены осмотреть уже успела, как и все остальное. Одну ногу ставит носком. Носком бьет по полу.
— Почему бы вам все же не заплатить за пиццу? Во сколько был сделан заказ?
Дамочка весьма флегматична, равнодушна и спокойна. Тон голоса не меняется ни на йоту.
— В 17:10.
— А сейчас 17:43. Но, учитывая то, во сколько он сюда пришел… он однозначно пришел вовремя. И я видела тут камеры наблюдения. Все очень легко подтвердить, — кивает в сторону двери, кивает на камеру внутри самого помещения. — И мне будет очень легко получить с нее запись. «Если воспользуюсь удостоверением Департамента. Действует безотказно». — Поверьте мне будет не лень.
Дамочка приосанится. Сан мстительно отчего-то подумает «нечего было глазеть». Глаза дамочки напоминают рыбьи. А у Сан настроение выше среднего, просто чудесное. Она сейчас на любую глупость способна, если честно. Дамочка колеблется. То ли не верит словам Сан о видеокамерах, то ли просто тянет время. Еще вариант – до нее попросту не доходит.
— Ваш муж в курсе, что вы изменяете ему с вашим боссом?  А ваш босс в курсе, что вы замужем? – с места в карьер, потому что ситуация начинает раздражать. Сан распирает «на поговорить», а тут какая-то женщина-рыба все портит. Поэтому, приходится идти на не самые красивые меры. — А это нормально, что у вас липовые печати на лицензиях в фирме? А что вы говорите своим клиентам потом? Что-то типа: «Деньги вам отдавать не будем – вы ничего не докажите?».
Нижняя губа дамы начинает дрожать. Рыбьи глаза еще немного и определенно из орбит выкатятся. Эффект в принципе достигнут. Обычно они тянут с фактами подольше, но у Сан не так много времени и совершенно на этот раз нет никакого терпения выжидать так долго, поэтому просто вываливает все на голову несчастной, загипнотизировав ее протянутой рукой видимо настолько, что она просто молча протягивает ей деньги за пиццу, продолжая молчать, хлопать глазами. Сан с видом победителя отдает деньги Джуну.
— Пересчитай.

Оказываясь на улице, складывая руки на груди и подставляя лицо солнечным лучам. Приоткроет один глаз – не может понять доволен он или расстроен. У всех мужчин есть один серьезный минус – куда деваться с вашей мужской гордостью? Женщин надо защищать, а женщина никогда помочь не может, верно? Защищать… снова вспоминает, как крепко держал за талию. Быть защищенной не так уж и плохо. Ты так много значения придаешь обычным прикосновениям, Ли Сан Бин. Пролетит бабочка лимонница перед лицом, едва ли не сядет куда-то в волосы, порхая поблизости. Сан открывает глаза полностью, разглядывая футболку. Нос поморщится.
— Не хочу тебя обидеть, но вашей прачечной, где стирают униформу нужно сменить кондиционер для белья. Пахнет… помойкой, — замечание критическое, голову склоняет набок с серьезным видом, а губы и глаза все равно тянутся к улыбкам. Улыбку не спрячешь. Разобраться бы почему ты так счастлива? Потому что осталась жива тогда, когда начала прощаться с жизнью? Или потому, что наконец-то спасли тебя, а не наоборот. Расслабит плечи. — А где мое: «Я люблю тебя Сан – ты спасла мою работу»? Не слышу? — подставляет руку с уху, театрально прислушивается. — Не дуйся. На меня нельзя сегодня обижаться. Вот представь, что меня нет. А меня бы и не было, если бы… я расскажу. Дождусь окончания твоей смены. А твоя ночная смена не скоро. Видишь? Я тоже знаю больше, чем ты думаешь, — улыбаясь мягко, поглядывая на скутер, стоящий за его спиной. Бабочка продолжает порхать где-то рядом, почти над ухом, умудрится таки сесть на макушку, запутаться в волосах. Лимонница никак улетать не хочет, а вы двигаться с места.
Сан обходит его, крутит в руках шлем красный, а потом спокойно усаживается на сидение. Скутер пошатнется, Сан облокотится одной ногой об асфальт, чтобы средство передвижение никуда не поехало.
— Так ты со мной? Поехали?  - разбираясь с застежкой. Ногти болят – слишком сильно днем впивалась в бетон, а пальцы предательски съезжали, не оставляя шансов. Под ногти загонялась кровь и крошащийся бетон. Вот теперь и болят. Поджидает, пока ей помогут с этим дурацким шлемом, болтая одной ногой в воздухе, словно малый ребенок и неожиданно ойкая, когда кажется, пока застегивает что-то защемляется. — Больно же! – капризничая словно малый ребенок.
Дело вот в чем. Я серьезный взрослый человек с максимально серьезной работой.
Ты влияешь на меня как добрая доза веселящего газа. Я превращаюсь в ребенка. Я, если честно, всегда хотела попробовать. И удивительно, что я могу это делать только с тобой. Я могу не быть серьезной. Правильной. Логичной. Сдержанной. Мне необязательно терпеть. Мне не обязательно терпеть, если шлем от скутера давит на голову. Сан садится сзади, как полагается девушкам, обхватывая обеими руками и прижимаясь щекой. Нос еще пару раз сморщиться, а со скутера ее уже все равно не прогонишь. Теплый выдох в шею.
Мне показалось или у тебя что-то все еще болит? Будто передергиваешься, когда касаешься спины.
Я не видела твоего лица. Больно?
Мне просто показалось…
Let's go.

Сан честно дождалась конца его смены. Совсем недолго. Хозяин пиццерии на углу не выглядел дружелюбно и смотрел на Джуна неодобрительно-подозрительно. Может быть просто не ожидал, что получится успеть в срок с этим идиотским заказом на шесть пицц. Сан Бин сидит за столиком, методично выковыривает из своего куска с пиццей оливки, наблюдая за тем, как вокруг носятся официанты, продолжает звонить телефон. Заказы продолжают сыпаться – она допивает свою колу. Сыр тянется следом за куском пиццы. Музыка в наушниках заканчивается, хозяин пиццерии говорит громко: «Смени футболку – со скутера что ли навернулся», Сан хочет сделать пометку себе в голове: «Можно и повежливее с ним разговаривать, мистер-как-вас-там».
Уже дело к вечеру, а ты все еще жива.
Чем больше в сыра пиццы и колбасы тем лучше, а ты все еще жива.
Потягивается расслабленно, откидываясь на спинку. Пальцы смахнут пару крошек с клетчатой красной скатерки, когда напротив усядется какой-то тип. От типа пахнет пивом и кепка надета задом-наперед. Если капитан был наглым, но обаятельным |но наглым|, то в этом субъекте обаяния чуть меньше. На тонну меньше. У Сан вид слишком спокойный и расслабленный, смотрит куда-то поверх головы и выглядывает в красной суматохе этого маленького заведеньица нужную ей футболку и фигуру, взмахнет приветственно рукой. Субъект при этом не отстает. Рот у него крупноват. И определенные планы. А еще слишком много уверенности в себе.
— Мы не учились в одном университете?
Сан усмехается. В школе к ней подкатывали с помощью вопроса: «А мы с тобой не живем на одной улице?». Детский сад.
Пиццы на тарелке больше нет. Поймает взгляд Джуна и состоит несчастное выражение лица: «Не моя вина».
— Сомневаюсь, что вы учились на сантехника… — желая, чтобы от нее отстали. Время смены подходит к концу.
«Или что вы смогли бы попасть в Департамент…»
Парень криво усмехнется и перекинется через столик так, что тот аж задрожит. Пивом запахнет отчетливее. Такой запах мешает и от такого запаха алкоголя воротит. Так странно, что не воротило тогда, когда тащила Джуна с Бин до такси, а потом  и до дома. Тогда пахло абсентом и пахло приятно.
Джун милый.
Джун милый.
Всегда был милым.
Этот же н е т.
— А вы учились на сантехника?
«Нет, я училась выкручивать руки вот таким, как ты».
— Ага, люблю покопаться в санузлах знаете ли, — разглядывая свои ногти. Пальцы еще какое-то время будут болеть. У тебя на ладонях мозоли от оружия, мозоли от тренировок. Зато ты доверяешь своим рукам. — А вон мой парень, кстати, — взмахнув рукой приветственно, подзывая к себе, вскакивая мгновенно практически, ухватывая под локоть, пропуская м и м о очередную гримасу еле заметную, слишком сильно наверное надавливая на плечо и склоняя голову к нему же. Губы шепчут «забери меня от него», прежде чем продолжить ломать комедию.
Пивной тип, который явно такой раскладкой недоволен, подорвется с места ухватит за запястье именно тогда, когда попытается отойти от злосчастного столика, встав на ноги. У Сан сработает инстинкт, вырабатываемый годами практически на автомате – развернуться, другой рукой ухватиться за одежду, отклонив свой корпус немного назад, натягивая противника на себя, ударяя по ноге, точно под колено.
— У меня слишком хорошее настроение сегодня, чтобы разбираться с извращенцами. Прошу простить, свидание, — цедит сквозь улыбку.
Посетители смотрят на развернувшуюся драму с немым интересом. Некоторые даже привстали. Благо никто не удумал снимать на смартфоны – проблем новых на работе кроме существующих ей только и не хватало.
Обернется к Джуну с самой искренне-радостной улыбкой на свете, будто не было ничего – ни уложенного на лопатки любителя пива, ни вымышленного парня, ничего.
— Смена закончилась? Ты переоделся? Пошли. Только пиццу бы захватить. Должна же была остаться?
Сан будет выходить первой, развернется на какой-то грохот сзади. Парень, с кряхтением вернувший свое бренное тело в вертикальное положение за столиком снова упал, очевидно не рассчитав – куда должен садиться. Промахнулся мимо стула, отскочившего от него на пару сантиметров. Забавно.
По крайней мере, она дождалась. Я упрямая просто. Разве тебя не предупреждали?

Прохлада реки, в которую хочется окунуться, не раздеваясь, потому что солнечная жара сводит с ума большую часть дня сводит с ума сейчас то, что нужно. По набережной около реки Хан расположились парочки и люди поодиночке. Кто-то брынькает на старой гитаре, кто-то доедает острые куриные крылышки из доставки. Вода лениво лижет камни набережной. И над всем этим - нотки сладкой ваты на День молодёжи или День Независимости, когда над городом взлетают случайно выпущенные из рук воздушные шарики, звуки концерта и залпы салюта... Лето пахло свежим хлебом и стаканом холодной колы или вишневой фанты. И велосипедами. И звёздами. И мороженым — три шарика: ваниль, шоколад и фисташки. Очень странная, наверное, шутка – сначала есть мороженное, которое покупаешь тут же около трейлеров. Пиццу можно было с собой не тащить все это расстояние – тут фургончиков с едой пруд пруди. А Сан захотела мороженное. Сладкое всегда идет в конце – правило непреложно, этому правилу нас учат с самого начала жизни родители, а она нагло перекручивает всю схему, слизывая с рожка мягкое ванильное мороженое с шоколадной крошкой. Облизывается. Мороженое стекает по пальцем – тает слишком быстро. Сан снова становится какой-то проблемой для велосипедистов, один из которых звенит предупреждающе и пытается отогнать со своего пути. Сан вовремя в сторону оттаскивает, мороженое окончательно слушаться отказывается, от взмаха рукой останется на носе Джуна ванильным недоразумением.
— Упс, — усмешка невинная, замечая, как оттирает с лица все то же мороженое.         
Наверное, у каждого в жизни бывает такое лето, когда ходишь по земле, словно летаешь по небу.
Ее распирало на «поговорить». На работе об этом не поговоришь, на работе есть темы «табу». На работе не скажешь: «Он меня спас просто так. Меня. Мне начинает нравиться этот парень в костюме!». Сан разговаривает с набитым ртом.
«Понимаешь, я в него стреляла, а он меня спас!»
«Сказал быть осторожнее. Нет-нет, не так. Он сказал: «Я же просил быть осторожнее». Ой, я же не рассказывала тебе, что видела этого психа на своей встрече с … не важно с кем?».
«Просто понимаешь, за все это время помогли мне. Защитили меня, а не наоборот».
«Ты знаешь, иногда мне кажется, что он не псих…»

Она рассказывала взахлеб. Добавляя какие-то детали.
«Знаешь, лететь вот так – просто невообразимо».
Она рассказывала все.
«Думаешь странно, что я так себя веду? Может стоило пойти к врачу? Я слишком довольная для той, кто чуть коньки не отбросил?».

Таскают фисташки и семечки из пакета, а она признается, что никогда не умела их чистить. Сплетет венок из растущих здесь цветочков, наденет на его голову. Венок смешно съедет к уху. Слишком маленький. Раскрытая коробка с пиццей картонная, Сан оставляет оливки нетронутыми, интересуется: «Как ты можешь их любить?». Перекладывает все оливки к нему на кусочки с довольным видом, толкая в плечо и на этот раз уже замечая, как сморщится.
— Дай посмотрю, что у тебя там, — отряхивая ладони, рукой к вороту футболки тянется, но ее запястье очень вовремя останавливают. Посмотрит на него удивленно-вопросительно, потом переведет взгляд на его руку, которая все еще держит запястье и медленно его опускает.
Наверное я читала в этом жесте чуть ли не «не прикасайся – высокое напряжение». Наверное впервые в глазах я прочитала что-то такое, что заставило по спине забегать стайку мурашек непрошенных. Постепенно начинает просыпаться странное чувство будто «что-то не так». Сан Бин осторожно положит свою руку на него и хватку расцепит. Бин не любит, когда за руки хватают просто так. Иногда касаться попросту необходимо. Усмехнется как-то неловко, поспешно бросаясь за последним оставшимся куском пиццы.
— Ладно-ладно, не смотри так, — поднимая руки кверху, будто арестованный, прожевывая пиццу, в итоге давясь ею же. — Что такого будет, если я посмотрю? Как хочешь, — пожимая плечами. — О, смотри, кажется там человек-паук! – показывая пальцем куда-то за его спину, заставляя повернуться, отвлечься, а сама мгновенно уляжется на колени головой, вытягиваясь на траве в полный рост с видом: «Не прогонишь». Над головой будут проплывать облака белыми лайнерами по океану небес. Будет слышно, как плещется рядом река, поднявшаяся за два дня проливных дождей и накатывающая на теплые камни набережной. Кто-то катается на катамаранах, слышится музыка с прогулочного пароходика, курсирующего туда-сюда по реке и заполненного туристами.     
На губах остается где-то в уголках рта все то же мороженое, руки складывает на животе. На коленях еще удобнее, оказывается, чем на плече. Волосы по траве, путаясь в каких-то белых цветочках. Глаза постепенно станут из насмешливых задумчивыми. Вдохнет в себя воздух теплый, поерзает еще немного, прежде чем замереть в одной позе.
— Я когда висела там, над пропастью уже начала со всеми прощалась. Я даже с тобой попрощалась, между прочим, — улыбается слабее, разглядывая небо, на которое смотрела и там, когда повисла между ним и землей. — И я подумала, что не успела сделать совершенно ничего. Совершенно ничего хорошего или полезного. Не узнала, кто убил маму. С Бин тоже сложно, да и со своей жизнью не разобралась. Я могла умереть там, но выжила. Выжила именно я и благодаря человеку, которого сама чуть на тот свет не отправила. Жизнь… удивительная штука, знаешь ли, — голос серьезнеет, взгляд тоже, устремленный все к тому же небу. — И я подумала, что мы живем в прекрасном мире и что совершенно не хочу умирать. И наверняка есть масса вещей, которые все мы должны успеть сделать или не успела. Да вся жизнь перед глазами пронеслась. Я еще столько хочу сделать… — прикрывая глаза. — Подумала о том, что есть совсем немного людей, по которым буду скучать.
Небольшая пауза, глаза закрыты, а губы расплывутся в умиротворенной улыбке.
— По тебе бы я скучала. А ты?
Хохотнет тихонько, улыбка на лице сохранится, дыхание притихнет, а грудная клетка станет опускаться медленнее и спокойнее с каждым ударом сердца.
Можешь не отвечать на этот вопрос. Я приму молчание за «да». 
Да, Джун, ты очень уютный человек, если честно.
Сан будто дремлет, покачиваемая на волнах собственного непонятного восторга, на волнах слова «ж и в а», совершенно расслабленная, кажущаяся спящей. Запах зеленых яблок станет отчетливей и будто ближе и от этого резче. У Сан истома по всем конечностям и запоздалая усталость, чтобы обратить хотя бы минимальное внимание на это. Сан не спит, хотя могла бы, засыпающая где попало, если удобно и если хочется. Но ей не хотелось, хотя на его коленях, безусловно удобно. Глаза распахнутся, взгляд встретится со взглядом, голова дернется, лбом о лоб ударяется, подрываясь с места по какой-то инерции.
Голова у тебя тяжелая, Сан Бин.
Просто склонился над тобой очень н и з к о.
— Прости-прости, — поспешно извиняется, наблюдая, как он потирает ушибленный лоб. — Очень больно? Это случайно вышло, — кивает поспешно, потянется рукой к его лбу. Вроде бы не покраснел, хотя приложила ты его вполне ощутимо. — Ты проверял дышу ли я, или как? Или  у меня что-то на лице было? – стараясь сгладить неловкую ситуацию, а на лице все еще сохранится запах зеленых яблок и, кажется, жвачки. Только не арбузной. Какой-то другой. Приятное сочетание на самом деле.
— На самом деле, — дожидаясь пока он отойдет от этого удара |в сердце| по голове. — Я знаю, что тебе обязательно нужно сделать или пережить, — пауза интригующая, после чего закончит торжественно. Может быть даже торжествующе. — Выпускной. Ты так и не потанцевал на выпускном. У каждого должен быть свой выпускной. Так что, — поднимаясь с травы, отряхиваясь уже в десятый раз. — Давай все переиграем. Никто не знает, что будет завтра, поэтому… никто не запретит отправиться в прошлое. Пусть на мне не платье, это не школьный актовый зал и прочее… Но, у меня есть музыка в телефоне.
Перестань смотреть на то, что здесь есть другие люди. Ты же не станешь и сейчас прятаться за капюшон толстовки. Ты же и сейчас не станешь с б е г а т ь? Может быть я и не та актриса второго плана, которую ты фотографировал во время школьных постановок, но ты просто попробуй. Какая разница, даже если скучающая публика на набережной будет смотреть? Какая разница, если я поняла, что жизнь короткая и оборваться может в любой момент. Если уж я заразилась безумством от одного парня в маске, то ты не мог бы меня поддержать? Мы никогда не узнаем, когда сможем не увидеться от слова н и к о г д а? Так почему бы не… потанцевать?
Давай же.
Просто попробуй.
Пригласить меня. 
Katy Perry — The One That Got Away (Acoustic Version)
«Summer after high school. When we first met»

Мы встретились чуть раньше, чем в старшей школе. Но почему нет? Первые слова песни медлительными гитарными мотивами разливаются по коже. Сан отходит назад, идет спиной вперед, останавливаясь в нескольких метрах. На траве останется лежать телефон с включенными динамиками на максимум. Коробка с пиццей, пакет с недоеденными фисташками.
— Давай, представь, что это не я, а девчонка, которую ты очень хотел пригласить. Наверняка такая была. Это не я. Давай. Пригласи меня, — видит, что не подходит. Смешно нахмурится. — Давай же. Подумай о том, что можешь больше меня не увидеть. Или о том, что это последний танец в твоей жизни. Просто пригласи меня. Мы не знаем сколько нам давно времени, но мы можем выбирать, как нам быть с этим временем. Это то, что я поняла, пока висела на волоске от гибели, Джун. Представь, будешь ты говорить апостолу Петру у ворот рая: «Я никогда не танцевал с девушкой». А он такой тебе: «Не пущу в рай».
«С чего ты только это взяла. Может быть в Америке у тебя было девушек с вагон».
Пританцовывая на одном месте и понятия не имея, насколько слова песни подходящие подобрались. И какие-то грустные. На самом деле вы не любите выпускные, но по всем канонам у каждого человека должен был быть выпускной. 

«In another life, I would be your girl. We keep all our promises, be us against the world»
В другой жизни я была бы твоей девушкой. Мы бы сдержали все обещания, держась вместе против всего мира.

Сан цокнет языком, одиночные прохожие и горожане повернут к ним головы, потом отвернется – мало ли что в голову молодежи приходит, мало ли что приходит в голову перед выходными. Да какая разница.
— Руки, — медленно и с расстановкой, касаясь запястий. — На талию, — с этими словами самостоятельно кладет руки на собственную талию. Свои руки сначала на плечи, максимально отчего-то осторожно. Может у него там синяк, может он и правда упал со скутера. Может быть что угодно.

In another life, I would make you stay
В другой жизни я бы тебя удержала.

Руки заведутся за шею не сразу, но постепенно, потому что так гораздо удобнее. Это не был танец в стандартном понимании этого слова – мы не вальсировали, мы не делали сложных фигур и быть может даже в такт музыки не попадали. Просто покачивались на месте, переступая с ноги на ногу |и ты вроде бы даже ни разу не наступил на мое воображаемое платье|. Улыбаешься краешками губ и шепчешь, что «хорошо получается» выдыхая арбузный воздух из легких и постепенно растворяясь в темнеющих красках дня. Серьезнеешь тоже постепенно, ощущая прикосновение к талии. Танцевать иначе нельзя, но что это за чувство будто такое уже ч у в с т в о в а л а? А кто собственно тебя за талию держал. Прикосновение мимолетно. Прикосновение запоминаются лучше всего.
— И почему мне кажется, что мы уже танцевали… — задумчиво, зачем-то вслух.
Откуда мне было знать, что не танцевали, но ты уже держал меня. Что ты спасал меня. Что ты…
Песня заканчивается, аккорды последние, слова на «ты ушел» затихают и стихают. Кто-то поднабравшийся успеет похлопать в ладоши.
— Вот так и можно приглашать на танцы девушек. По крайней мере, ты знаешь теперь куда девать руки.
Шутишь, а где-то в глубине сознания все еще маячат тактильные ощущения. Дежавю.
— Где твоя вторая работа? Я провожу. Я все еще безумно рада… что жива.
   
Снова с чашкой чая меня принимает мой солнцем окутанный теплый балкон. Я вижу за окном лишь мелкие блики аккуратных тонких лучей, которые бьются о стекло и просят впустить их в дом. Из чашки с чаем струится пар, разносясь по помещению нежным ароматом брусники.
Безумно ленивые выходные ее жизни, в которые т и х о. Впервые может быть в жизни Сан не выпускала из рук мобильный и ждала до безумия долго звонка со словами: «Есть информация». Есть доказательства, есть человек. Только с поличным поймать не удалось, а капитан после взрыва банка упрямо твердил, что: «Пока ничего точно не подтвердится – ты в этом не участвуешь». А Сан, тем временем ловит себя на мысли, что, выходя по утрам или вечерам на балкон будто бы кого-то ждет. Ждет, что в тени окна появится тень, потому что этот парень вечно появлялся как-то внезапно. Она ждет, что ветер принесет его с собой и послышится характерный звук, она уже его выучила – звук выпускаемой паутины. Ей теперь практически жизненно-необходимо поймать преступника, чтобы в один прекрасный день можно было бы подойти и сказать с улыбкой порядком обворожительной: «Отдаю долг. Ты скажи мне свое имя уже».
Сан перекатывается с одного края постели на другой, а потом снова и снова и снова.
— Да что со мной такое… 
Брусничный чай уже поперек горла, проливается на розовую толстовку |да-да я снова ее надела| крупными янтарными каплями, когда Сан лежит на кровати, задрав ноги кверху – так кровь лучше приливала к голове. Этот парень заставляет ее запираться в комнате и вести себя до невозможности странно. Сначала тем, что едва не убила, а теперь тем, что взял и… спас.

— Она ведет себя так странно, Джун, — Бин делает зарисовку в своем альбоме. Человек-паук, спасающий девушку, главную героиню. Чудненько. Закусывает нижнюю губу от излишнего старания. — Мы идем в магазин комиксов? – толкает его, лежащего на диване ногой. — Ты обещал, что за? – карандаш выпадает из рук. — Стоит взять ее в торговый центр с собой. 

Сан Бин тянет сок из стакана, пока эти двое чудаков спорят по поводу того сколько кубиков льда они хотят в коле. Сначала, они проторчали кучу времени в книжном, около полки с комиксами, где Сан успела прочитать половину из стихотворений Байрона в одном из сборников. Потом, успели порезаться в игровые автоматы, а Сан допивала второй смузи. Компьютерные игры и она, вещи, кажется несовместимые и голова болела совсем о другом. И Сан бы с удовольствием отказалась от удовольствия этого, осталась бы меланхолить с Фостером на кровати дальше, но Бин была как никогда настойчива, а Сан вспомнила, что сестре нужно купить хотя бы одну черную юбку и хотя бы одну белую блузку или рубашку. Потому что от количества футболок, худи и толстовок в гардеробе Бин начинало уже подташнивать.
Поэтому, когда Бин в очередной раз пыталась свернуть в магазин с коллекционными фигурками, Сан ловко словила ее за капюшон легкой летней кофты. Второй рукой тоже самое проделывает с ее «братишкой» хватает за капюшон бессовестно и дергает таким образом останавливая обоих.
— Если вы оба взяли меня с собой, чтобы продолжать этим заниматься, то вам лучше перестать. А теперь мы идем за юбкой, — кладет свои руки обоим на плечи, забрасывает и наклоняет к себе. — Есть возражения? Нет? Отлично.

Бин натурально и з н ы л а с ь. Она мужественно терпела на первой юбке, но потом понеслись возмущения прямиком из кабинки. Консультантка прыснула в кулак, пока подыскивала необходимый размер. Бин выйдет из примерочной. Посмотрит несчастным взглядом на Джуна. Глаза кричали: «Помоги мне», пока Сан заталкивала ее в примерочную обратно.
— Ну и как? – спрашивает Бин, выходя из примерочной снова в очередной юбке-карандаш, с наброшенным на плечи пиджаком.
— Хорошо выглядит, — Сан несильно ущипнет Джуна за плечо, мол, скажи ей, что все хорошо иначе это вечный процесс.
— Я выгляжу, как наша бабушка в гробу…
— Мы возьмем это, — протягиваешь карту консультанту.
— Но я не хочу выглядеть как бабуля!
— Жизнь жестока.
— Надо было оставить тебя дома! – раздраженно передвигая конечностями, очевидно чувствуя себя в этой юбке до ужаса неудобно и непривычно. Сан краем глаза заметит, как Джун к выходу попятится. Не отрываясь от консультанта, которая упаковывает одежду для Бин в фирменный пакет, она остановит. Окликнет, развернется в полуоборота.
— А ты-то куда? На тебя у меня тоже планы. Я поняла, что еще хочу увидеть в своей жизни до того как умру.
Я завершила эту фразу самой милой улыбкой на которую была способна. 

Ткань пиджаков до невозможности приятные. Развешаны по цветам и по переходам из одного оттенка в другой. От светло-голубых, почти белый, до насыщенно-синих. Костюмы-тройки, смокинги. Галстуки и бабушки в тон. А еще рубашки на отдельных полках. Костюмы в изысканную серебряную полоску, совсем классические и совсем необычных цветов, на которые Сан вряд ли бы решилась, но почему бы не попробовать? Консультант вежливо поинтересуется, что именно они хотят, а Сан пожмет плечами  и скажет, что: «Ничего конкретного, мы примерим что угодно». Пройдется мимо вешалок на которых ровными рядами костюмы и еще раз костюмы.
Вот этот – самый, что ни на есть классический смокинг, к которому очень легко подобрать бабочку |разумеется черную|.
Вот этот тоже можно – кремовый, напоминает отчего-то этих миллионеров из американских фильмов с бокалом дорого шампанского и сигарой в руках. У них вечно эти светлые и теплые костюмы песочного оттенка.
И вот этот хорош – бордовый, напоминает вино по цвету.
Темно-синий. К концу подбора набралась целая куча. Сан посмотрит на лицо Джуна, едва ли не выдавит смешок. Это было выражение настоящего ужаса от происходящего. Торжественно вручает ему все эти костюмы в руки, подталкивая легко в примерочную.
— Переодевайся. Да-да, я действительно хочу посмотреть на тебя в костюме. И провести апгрейд твоего гардероба.
Веселились как могли на самом деле, пока смотрели на тебя, каждый раз выходящего из примерочной. Чтобы примерить костюм нужно надеть рубашку, пиджак, брюки, не забыть про ремень и аксессуар, чтобы образ был полным. Сан и Бин осматривали каждый раз критически, качали головами, на некоторые костюмы показывали палец вниз. Откуда-то взялась шляпа, которую умудрились надеть прямо на голову.
— О, отлично. Выглядишь как мафиози!
Еще пара костюмов. С одним возился особенно долго. Настолько долго, что в итоге ничего не остается, как подойти к примерочной, кашлянуть и уточнить не нужна ли помощь. В итоге вышел, правда с галстуком, безвольно болтающемся в руках. Сан посмотрит снисходительно, отбирая галстук из рук. Поправит воротничок сначала и снова посмотрит оценивающе. А теперь, давайте серьезно. А если серьезно...
— Тебе идут костюмы. Смокинги тоже, — перекидывая галстук через шею, завязывая галстук.
Ты завязывала галстуки отцу в первое время после смерти матери – его руки не слушались. Ты научилась делать это также мастерски, но к концу дня галстуки отца все равно развязывались |есть подозрение, что он их просто срывал с себя|. Раз – узел. Подтянет осторожно, чтобы галстук особенно не давил на шею. Выдохнет, поправит.
Пальцы проскользят по ткани, проведешь руками по плечам. В костюме ты кажешься другим человеком, но стоит только в глаза посмотреть – все тот же. Интересное дело… костюм. Мне, я думаю, просто жизненно-необходимо увидеть е г о лицо. Мне интересно посмотреть к а к о й он. Мне не должно быть это интересно…
— Возьмем два. Не спорь. Мы возьмем их. Тебе нужен смокинг. Темно-синий мне тоже нравится. Не спорь, может быть это одна из тех вещей, которые я обязана сделать в своей жизни и…
…и нам всегда будет мешать звонок моего телефона. Заставляющий сорваться, оставляя вас в ТЦ с Бин. Потому что капитан сказал, что наш настоящий подозреваемый попался. Попался на повторной попытке похищения. Работал с жертвой в одном институте. Как банально.

«Мина, подключи меня к полицейским службам. Хочу знать, что происходит в городе. И желательно первой».
«Тебе заняться нечем?»
«Хочу кое с кем встретиться, а он любит ЧП».

Мальчонка был премилый, ей богу. В очках круглых, будто у Гарри Поттера их украл с гладкими и аккуратно причесанными волосами. Наверняка в его портфельчике царил идеальный порядок, на обед он съедал одно зеленое яблоко, ведь яблоки богаты железом. Он наверняка целыми долгими днями склеивал макеты для научных проектов. Макет ветровика с настоящими лопостями, а еще модель солнечной системы и куда же без модели вулкана, которую наверняка мастерили все уважающие себе ботаники. Плохие мальчишки из соседнего класса кроме денег на обед постоянно дергали из его рюкзака брелоки с человеком-пауком и подсмеивались над ним, пока он ползал по школьному двору и собирал эти брелоки, раскиданные по траве. Мальчишка был и правда очень милый. Мальчишка был в костюме человека-паука.
И пока из ювелирного, отстреливаясь выбегали очередные грабители, а полиция бездействовала вылез вперед, наступая на осколки битого стекла и на какие-то блестячие штуковины |на деле – весьма и весьма дорогие брошки и кольца, за которые его родителям пришлось бы работать всю свою жизнь|. Натянет маску на лицо и перекроет и без того разозленным грабителем дорогу. Где-то позади будет испуганно-громко кричать его мать, повторяя исступленно: «Там мой мальчик! Там мой сын!», а полицейские, глупо упустившие гражданского пытались теперь ее сдержать.
Любому городу нужен свой герой.
У Сан Бин дернется рука на пистолете, хотя она здесь в середине рабочего дня и привлекать к себе внимание совсем не хочется, но ситуация все опаснее с каждой секундой и ей это не нравится. Она наугад поехала именно сюда, потому что за весь день это первое серьезное происшествие, которое нуждалось во внимании, а тут еще и мальчишка этот появился, совершенно смело вытягивающий руку |боюсь, в его костюме паутина не предусмотрена| и вызывающий каркающий смех у грабителей с автоматами на перевес |говорят, они до этого ограбили армейский склад – ребята отчаянные|. Останавливаются, а Сан следит за потолком и окнами. Рука все еще на пистолете.
«Ну же. Сейчас ты нужен здесь, разве нет? Как вообще работают твои появления?».
— Ой как страшно, — заверещит один из грабителей.
Пистолет Сан все же достанет, но воспользоваться не успеет, потому что за спиной мальчишки таки вырастает знакомая фигура. И первоочередная задача – вернуть нового героя Сеула в руки матери, а первая задача для Сан – это предупредить план побега. Спрячет пистолет обратно, пробирается между людьми.
Секунда на разборки с грабителями, изрыгающими проклятия.
Не упускать.
Раз. Два. Три.
Заканчивай от меня сбегать.
Сан ухватится за руку достаточно крепко и в самый последний момент – перед тем как от земли оторваться вместе с ним.
— Приветик, — задыхаясь от ветра, от ощущения высоты и от… собственной глупости и безумия. Помешалась ты на нем что ли? Похоже на то. — Держи меня крепче, потому что страшновато и я не хочу умирать все еще, — перекрикивая ветер.
Готова поспорить, что под маской ты удивлен. Безмерно удивлен. Тут волей-неволей будешь меня держать. Как и тогда за талию. А мне нравится.
Снова крыша какой-то высотки. Площадка для посадки вертолетов. Опускается он, а ты его при этом нет. Тебя как прилепили к его костюму каким-то суперклеем. Пальцы сжимают сильнее. Обхватишь и не опустишь ноги на землю.
— Как только отпущу, то ты наверняка сделаешь от меня ноги. Ты всегда сбегаешь от девушек? – выдыхая куда-то в маску, куда-то в костюм и отказываясь отпускать, соответственно. — Я обедом своим тут жертвую ради тебя между прочим. Просто поговорить хотела. Так что… я с тебя слезу, но при условии. Теперь ты со мной поговоришь, — улыбаясь глупо, пытаясь напустить на себя серьезный вид, но выходит с трудом. Все еще живо ощущение полета.  — Отлично.
Ноги осторожно коснутся поверхности крыши, этот парень еще немного и пошутит наверняка. На крышах нет посторонних ушей, значит можно говорить. Легко спрыгнет к нему, вниз, оказываясь близко. Не делая шагов назад.
— Мы нашли настоящего преступника. Который похитил ту женщину. Об этом будет объявлено скоро, так что ты тут… официально-невиновен. А вообще-то, — волосы развиваются на ветру. — Вообще-то, я хотела сказать… прости. Я обычно не стреляю в невиновных. И еще ты не прав. Лично я рада, что ты в порядке. И еще… лично я не считаю, что ты плохой парень. Больше нет. Я все равно буду гоняться за тобой до потери пульса, потому что это моя работа, и пусть это бессмысленно, но… — шаг вперед, вплотную, заставляя отойти на шаг. Прямолинейная. — Но ты не плохой парень. И еще… спасибо. Ты меня спас. Я, кстати, Санни, — протянешь руку, рука зависнет в воздухе неловко. Руки необходимо пожимать. — И я все равно тебя поймаю. Когда-нибудь. Когда погода, скажем, будет получше. Так что мы квиты теперь, — что может значить, что ты больше не собираешься быть зацикленной на поимке не-плохого-парня. Ветер продолжает волосы трепать – здесь он поистине жуткий. Сан забывается сейчас. Ее снова начинает преследовать запах орхидей, ей снова хочется спросить одно-единственное, но он уходит быстрее, чем с губ сорвется невысказанный: «Почему ты меня спас?»…

— Джун, подай мне нож, пожалуйста. И помидор, — не отрываясь от своего увлекательного занятия по нарезки салата для ужина. На кухне будет звучать какая-то заводная мелодия из портативных колонок, стоящих на столешнице. Сан любит слушать музыку, когда готовит, постоянно пританцовывая около кипящих кастрюль, сковородок или раковины с грязной посудой. На ней фартук, тот самый, мамин в этих яблоках, чтобы не запачкать ненароком платье. В принципе, она уже оделась, оставалось разобраться с салатом и вытащить пиццу из микроволновки. А их дом у озера давно не принимал гостей. Бин пытается стащить один кусок пиццы прямо из-под носа бдительной старшей сестры – получает по рукам. Хмурится, разглядывая ровно подстриженные ногти, подгибая под себя ногу. В юбке это делать крайне неудобно.
— Он что, такая уж важная персона? – скучающе. Никогда не любила все эти «званые ужины».
— Он человек, которому я обязана избавлением от… мук совести. И в свое время он был моим примером для подражания. Это важно – вести себя нормально при нем, прошу тебя, — смахивает кусочки томата в большую чашку. Берется за огурцы, а Джуну оставляет лук – Сан Бин накрасила глаза, а плакать с луковицы как-то не особо хочется. Субин сощурится.
Среди знакомых коллег Сан водятся всякие. Молодых маловато, она ведь говорит «пример», а значит это кто-то, кому наверняка за 50 – можно не волноваться. А к чему тогда все эти платья-сережки-прически-макияж. Можно было бы и попроще одеться.
А Сан не знает как сказать этим двоим, что их гость видел их и видел не в самом… приятном состоянии.
Прозвонит дверь, Сан сбросит фартук, пройдет в коридор, а за ней тенью проследует Фостер, настороженно принюхается. Кто-то незнакомый. На раз-два-три откроет дверь.
Сегодня Мэтт надел белую рубашку, как обычно оставил пуговицы верхние две расстегнутым и отказался вообще от каких-нибудь пиджаков. В одной руке держал букет ромашек, в другой бутылку с вином. Фостер посмотрит внимательно, но не залает.
— Еле нашел твой дом – далеко забрались, — Сан забирает у него бутылку, а Мэтт пройдет по коридору вперед, встречаясь, наверное, с самыми удивленными парами глаз на свете.
— Это капитан Ким. Мэттью Ким. Он мой старший коллега и человек, благодаря которому мне удалось разобраться с одним… делом. Если бы не он, то начальство не одобрило бы все это. А еще он лучший в нашем отделе. Объективно.
Мэтт смотрит на Бин, потом переводит взгляд на Джуна. Сан хочет крикнуть, чтобы они удивлялись менее… явно, потому что этот парень просто все считает. На Джуне взгляд темных глаз задерживается с каким-то особенным вниманием и дольше, чем следует. Усмехается. Выдает следующее:
— Не пейте абсент. Больше. Вам все еще подойдет портвейн или, — кивнет на бутылку в руках Сан Бин. — Вино. Не такие крепкие. И дешевле.
Веселый будет вечер.

Фостер от него не отходил ни на шаг. Клал морду на колени и умильно пыхтел, выпрашивая себе кусок пиццы. Мэтт трепал шерсть на загривке и на вежливое замечание Сан о: «Вы ему нравитесь», отвечал: «Я всю жизнь с собаками провел. С детства». Фостер даже пару раз лизнул в ладонь.
Бин готова была рвать и метать. Во-первых, он оказался не стариком, а вполне себе симпатичным и относительно молодым на вид. У него был хороший парфюм, приятный голос и ко всему прочему они вместе работали. Во-вторых, Сан была ему благодарна. Из благодарности можно на многое пойти… влюбиться например. Бин продолжает смотреть на субъекта до нельзя внимательно, а потом, когда в коробках осталось по одному куску пиццы выдает:
— А что вы думаете по поводу теории относительности? Сан сделает «страшные глаза». Бин пожмет плечами. — Я просто провожу анкетирование. Узнаю мнение о… о трудах Эйнштейна.
На лице практически заиграет мстительно-торжествующее выражение победы. «Можно быть сколько угодно красивым и обаятельным, но в итоге мозги важнее». У Бин в голове целая схема. Сейчас «мистер Мускул» проваливается – на вопрос ответит Джун – мистер Мускул унижен».
Мэтт откладывает свой кусок пиццы.
— Теория относительности значительно расширила понимание физики в целом, а также существенно углубила знания в области физики элементарных частиц. Кроме того, она заменила ньютоновскую механику, которая оказалась верной лишь в земных и близких к ним условиях. Очевидно, что это изменило понимание об… устройстве земли и все такое. И очевидно, что ты спрашиваешь меня об этом не ради мнения, верно? Моя мама преподает физику в Сеульском государственном, — как ни в чем ни бывало, доедая свою пиццу и просто мастерски наливая вино в бокал.
— Вот же черт, — выругиваясь в кулак. Это уже не безымянный парень. Это реальный, симпатичный парень с повадками лиса. Еще и не глупый. Твою-то! — А какие у вас отношения с моей сестрой?
— Бин… - Сан сейчас натурально зарычит.
— Мы коллеги. Но, я планирую с ней встречаться. Потому что она мне нравится, — бокал вертится между пальцев, вино едва ли не переливается через край.
Сан, которая до этого как раз пыталась заставить себя проглотить хотя бы что-нибудь, сидящая как на иголках поперхнулась куском помидора из салата. Она кашляла так громко, что в итоге Мэтту пришлось похлопать по спине. Даже лицо покраснело, кажется. Выпьешь бокал воды залпом.
— Капитан, вообще-то… - пытаясь успокоиться и жалея, что не бросилась грудью на амбразуру. Никаких ужинов в ближайшее время.
— Кстати, Джун, — рука останется на ее спине, продолжая похлопывать. Сегодня ее призвание, очевидно – молчать. — Она знает? – темные выразительные глаза сканируют лицо Джуна до нельзя внимательно. Будто он что-то узнал, но говорить остальным отказывается. Мэтт усмехнется, посмотрит на Сан. — Значит, не знает. Значит, все нормально. И я никого не увожу.

Сан провожала его до машины. В траве стрекотали поздние кузнечики, летние сумерки оказались особенно теплыми. Было неудобно ужасно, она хотела бы закрыть младшую в высокой башне и не давать ей оттуда вылезать. Фостер был в восторге, а Джун… Джун…
«Она знает?»
Что я знаю?
Сан всего лишь провожала его до машины, когда он, уже открывая дверцу со стороны водителя, вдруг резко развернулся к ней лицом так, что она отпрянула, почувствовала ладонь на пояснице. Упасть ей не дали, как и уйти – капитан оказался быстрее. Лицо оказывается до невозможности близко, глаза-угли, глаза-ониксы с каким-то особенным выражением.
— Что вы делаете? – это, собственно все, что ей удалось спросить. Все, что успела. Дыхание с запахом вина опаляет кожу лица. Окутывает флёр с запахом амбровых. Улыбка появилась на губах, не такая как обычная усмешка.
— Уравниваю шансы, — прежде чем поцеловать около этой машины, удерживая под спину, не давая шанса вздохнуть – скорее можно сразу задыхаться. Это совершеннейшее сумасшествие, пожалуй. Было бы неплохо хотя бы посопротивляться, но ни ноги ни руки не слушаются, а с каждой секундой нахождения в таком положении губы, однозначно умелые губы, прижимаются плотнее, забирая остатки кислорода  и здравого смысла. Только глаза закрыла не сразу.
Нормально ли, пока целуешь кого-то, мысленно вспоминать зачем-то о том, что от костюма пахло чем-то хвойно-свежим. Нет, не нормально.
— Увидимся в Департаменте, Санни, — отпуская на свободу, садясь в машину.
Тебе бы высказать все, но он уезжает, а у тебя кружится голова.
Поворачиваешься – хлопнет входная дверь.
Кто-то злится.

В этот день снова пошел дождь. Сначала мелкий, потом зарядил частый и какой-то промозглый, снова напоминая о тех днях, которые предпочла бы забыть. С дождем теперь совсем не те ассоциации. Сан привычно растолкала младшую, привычно сделала сендвичи, привычно погуляла с Фостером и все же попыталась заставить Бин пойти на пары в университете. Быстрый взгляд на Джуна, который, такое чувство, на что-то обиделся, но не говорит на что. Не говорит и «доброе утро» и отказывается есть эти самые сэндвичи. Бурчит себе что-то под нос. Это был самый обычный день, когда Бин удалось заставить пойти в университет.
Это же был самый обычный день… Так почему… превратился в еще один а д?

«Уровень тревоги красный. Повторяю. Уровень тревоги красный».
Пакетик с чаем утопал в кипятке, когда по большому плазменному экрану высвечивались экстренные новости о захвате аудитории со студентами СНУ. Пальцы лихорадочно давили на экран смартфона.
— Давай же. Скажи мне, что ты как обычно прогуляла. Ну же, — иступленно-безумно. Ответа, разумеется н е т.
«Ты не будешь в этом участвовать» - капитан Ким и Кэп будто сговорились против нее, пока надевали бронежилеты.
«Там моя сестра. Я знаю, что она там».
«Именно поэтому и не будешь».
«Я все равно поеду» - решительно и категорично, рассматривая интерактивную карту-план университета.
Дождь полил сильнее.
Террористов было сразу несколько и контролировали они несколько аудиторий. У нее первая пара была в 408 - аудитория четвертого этажа и одна из захваченных, собственно. Для разведки Департамент выделял маленьких дронов-роботов, за управлением которых следили из штаба. Новейшая разработка, но что толку? Знать план университета наизусть. Знать, где вентиляция. Знать, что где-то на твою сестру, на единственное, что вообще осталось у тебя на этой чертовой планете наставляют оружие, быть может бьют... безумно с т р а ш н о. 
И когда мне было страшно неизменно появлялся о н.

— Если тебя увидят, то... там моя сестра, — не договаривая фразу, как только кто-то легонько тронет за плечо и выдыхая с каким-то непонятным облегчением. Около университета снова целая армада транспорта. Мигалки. А ты как раз вылезла под этот дождь из бронированного автомобиля. — Мне нужна помощь. Меня не допустили к операции, но я должна... там моя сестра. Там Бин.
Подумаешь с минуту, даже меньше быть может - времени думать н е т. Ты сейчас не доверяешь никому. И почему-то веришь ему. Ты эгоистка, которая беспокоится только об одной жизни. Твои коллеги позаботятся обо всех. Но что если не спасут именно Бин?
— Это план университета. Они вот здесь, — тыкнешь по экрану планшета, приближая. — Еще здесь есть вентиляционные шахты. Наши пошли вот этой дорогой по правому крылу, — чтобы не наткнулся на тех, кто не будет ему рад. Что ты делаешь, Сан? Ты агент или... кто ты?  — Не спрашивай почему я доверяю тебе. Я говорила, что не считаю тебя плохим парнем.

Минуты тянулись вообще бесконечно, доставляя ей нечеловеческие страдания. Она ходила взад и вперед. Снова и снова пыталась успокоиться. Снова и снова прислушивалась и присматривалась к выходу. Она понятия не имеет что происходит внутри. Было бы лучше, окажись на месте Бин она. Она. Она. Она.
Еще и еще, прежде чем услышать глухие выстрелы. Хлопки. Снова выстрелы. Глухой взрыв, будто кто-то подорвался.
Потом ей скажут, что это один из террористов самоуничтожился. Потом, капитан Ким весь в копоти, но улыбающийся будет выводить студентов, остановится перед ней и посмотрит как-то странно: "А знаешь, твоей сестры в аудитории не было - ее увели в отдельную комнату. Правда из нее она тоже... исчезла. Магия. Но выглядит она не плохо" - кивнет куда-то за спину Сан, которая сорвется с места.
Бин сидела в машине скорой, натягивая на плечи плед, потягивая теплый чай и не давая измерить себе давление нормально. У Бин на шее след, будто от удавки или еще от чего, который младшая старательно прячет. Посмотрит на Сан у которой дрожат руки. Выдаст сипло: "Университет зло", прежде чем позволить себя обнять и, кажется, обнять в ответ.
— Бин... - шмыгая носом, вымокая до нитки. — А где он?
Сестра разумеется знает о чем говорит Сан.
"Ушел, но может ты успеешь... догнать", кивая куда-то в сторону домов, ровными рядами высившимися за университетом.
Дождь все лил и лил, заливал глаза, зацепляясь за ресницы. Ускоряешь шаг, останавливаясь в каком-то темном переулке, оставляя сирены, своих же и даже сестру. Оглядывается по сторонам судорожно. 
— Я не разрешала уходить... - слабо и устало, когда почувствуешь теплое дыхание неожиданно в районе шеи откуда-то сзади. Обернешься едва ли не сталкиваясь нос к... маске. — Я ведь тебе... спасибо не сказала. Не-плохой-парень. 
Приподнимет осторожно, зацепляя пальцами намокшую ткань. Можно было бы поднять выше - он удивительно не убегает. Ладонями обхватывая лицо. Маска опускается ниже. По губам стекает вода. Прикосновения, прожигающие каждый миллиметр кожи. 
Мой первый поцелуй был не с ним. |Он был, кажется в классе с президентом школьного совета или что-то вроде. Неловкий поцелуй|.  Но он был тем, с кем поцелуй имел значение. Поцелуй, заставивший меня понять, что я не хочу целовать никого другого. И я никогда не целовала никого п е р в о й. Это был тот тип поцелуя, о котором я никогда не расскажу друзьям. Это был тот тип поцелуя, который заставил меня понять, что за всю свою жизнь я никогда не была так счастлива. По лицам продолжали стекать капли дождя, просачиваясь между пальцами. Снова намокли волосы, намокла одежда, костюм, да все вместе.
— Это мое «спасибо». За цветок, — добавляя шепотом куда-то в губы и отпуская. — Спасибо.
За спасение сестры поцелуя недостаточно.
Безумное.
Огромное.
Наверное, моя душа разрывалась. Наверное, я запуталась. 
Я была очень благодарна.

0

9

http://funkyimg.com/i/2E5UN.png ᅠᅠᅠhttp://funkyimg.com/i/2E5UQ.png ᅠᅠᅠhttp://funkyimg.com/i/2E5UP.png
Аромат запеканки с персиками восхитительный. Стакан вместо вазы для букета полевых ромашек и веточек шалфея. Деревянный ящик на лавочке, наполовину наполненный землёй, в которой проросли помидорные саженцы и некоторые успели высадить на грядке. Плетённая корзина с черникой и брусникой. Свежо под раскидистыми деревьями, а на дорожке, ведущей к дому узоры из солнечного света и тени. Он сутулится, сжимается, едва переставляет ноги, без энтузиазма. Ходить можно с энтузиазмом, вполне. Радостно бежать за объятьями к родным и отрезать кусок побольше, перекладывая на сервизное блюдце. Можно идти по-разному и выражать самое разное настроение, особенно хорошее. Только не в этот раз. Проходит мимо, ни слова не проронив, поднимается устало и лениво по лестнице. Пинает ногой большого, пушистого кота, норовящего пролезть в комнату. Дядя вызывается поговорить и без стука, или попросту Джун не услышал, заходит в комнату. Скрещивает руки на груди и добродушно улыбается.
– Красивая. Что за спектакль играли? 
Не сразу откликается, завороженно смотрит в экран, на котором её фото.
– Ромео и Джульетта . . . что? Почему не постучал?
– Я стучал, а ты не слышал. Так это с ней ты мечтал пойти на выпускной?
Джун горько усмехается. Выпускной прошёл и второго не будет. Поворачивается к экрану. Всматривается в её красивые, не мигающие глаза. Она вся застыла на этом снимке во всём великолепии, в красивом платье, с печальной до ужаса, ролью. Фотографий у него огромная коллекция, а эта стала особенной, рассматривать которую так нравится. Сделать фоном рабочего стола. Сделать копию. Распечатать и хранить в любимой книге. Жизнь – штука забавная.
– Мне не хватило смелости. Я много раз представлял . . . как мы станцуем последний танец и . . . когда всё закончится, под полной луной, я признаюсь в своих чувствах. Всё конечно. Стоит подумать о будущем и не пропустить хотя бы выпуск из университета.
– Если собрался её забыть, парень, удали все фото.
– Я не могу! . . .  Если удалю, однажды пожалею.


Запах очень неприятный, запах настоящей помойки, мусорника, в котором сгнивает мусор десятки лет. Морщится, тяжело вздыхает, потому что ещё заказ доставлять и что подумают клиенты. Кто-то любезно [или не очень любезно] откатил скутер на тротуар, вероятно потому, что не мог проехать, когда пробка начала рассасываться. Бывают особо тяжёлые дни, когда ты пытаешься жить сразу двумя жизнями. Сегодня он не мог бездействовать. Сегодня ситуация не оставляла выбора. Внутри эхом расходится её громкий голос, сердце бьётся ещё взволнованно. Подумать о том, что его рядом могло не быть – это страшно, страшно до дрожи и резкого передёргивания. Счастливая случайность, от чего ему не по себе. Благополучный исход, от чего желание постоянно быть рядом. Другой любой исход он не вынесет. Она стала слишком важным человеком в его жизни. Весь мир внутри переворачивается. Остановить нескончаемый поток. Остановить волнующиеся сердце. Покачав головой и отмахнувшись от лишнего, всё же берётся доставить заказ, а на телефоне пропущенные и входящие смс. Очень сложно жить двумя жизнями сразу. Очень сложно смотреть клиенту в глаза, понимая какой неприятный запах от него исходит.
Новую работу Джун не особо любит из-за начальства и окружающих людей. Кто странный: он или они? Как и ожидалось, стать своим человеком в обществе – довольно сложная задача для него. Стать командным «игроком» – едва ли выполнимая задача. В своих жизнях никогда не отличался работой в команде, никогда не был известен как общительный и общественный. Огромная проблема. Не единственная проблема. Проблем более чем достаточно. Остаться без зарплаты не страшно. Если цена – сегодняшняя выручка, он готов смириться. Цена могла быть более значимой. Однако, кто-то думает иначе и стучит по шлему, от которого забыл избавиться. Находясь в обществе, он частенько что-то забывает, или контактируя с людьми [такими странными] становится жутко рассеянным и неуверенным в себе. Поэтому не заметил, что рядом стояла о н а. Теперь замечает, хлопает глазами, смотрит на неё молча. Вместо того, чтобы наблюдать за ситуацией, кидается искать телефон по всем карманам. Телефона нет. Тот ещё растяпа. Дважды проверяет – пусто. Между тем улавливает фразы Сан, весьма смелые и прямые, из-за чего взгляд удивлённый и окончательно оцепенение. Уволят или помилуют? Не важно, каким будет ответ, а её смелость восхищает. Без сомнений, в своей работе она тоже смелая. Готов поспорить что она одна из лучших. И невольно вспоминается прошлое, школьные годы, королева класса и вообще, королева школы. Его всегда восхищала Сан, невероятно смелая и уверенная в себе. Он мог и завидовать, и влюбляться, наблюдать со стороны и замечать, как замирает сердце. Всегда побеждала и сейчас побеждает, правда, вряд ли Джун сможет правильно посчитать.
Доволен или расстроен? Похоже, оба человека внутри встревожены и не могут разобраться с этим так быстро. Её работа всегда подразумевала опасность, в чём же дело? Словно только узнал, что подобное может произойти в любое мгновение, на любом выезде, в любом месте. Я на секунду представил жизнь без тебя, и это снесло мне крышу. Бывает же. Пропорхнёт бабочка. Солнечный свет рассыплется золотыми крупицами. Проедет старенькая машина. Задумчивый взгляд опущен вниз. Голос отвлекает. Голос, который хочется слышать в с е г д а. Можно пошутить на этот счёт, можно посмеяться, если бы это была другая реальность. Всё настолько глобально. Глобальны его переживания. Молчит. Отводит взгляд. Телефон, наверное, выпал где-то там, в помойке. Не говорить и слушать – это его обычная форма общения. Любопытное общение. Он же говорит взглядами. Невольно вздрагивает, глаза расширяются, выражающие испуг. Из всего услышанного вырывает «представь, что меня нет» и до сумасшествия один шаг. Санбин почему-то счастлива, не видел такой раньше. Санбин почему-то улыбается красивыми глазами и губами, впервые настолько ярко. Закаменевший, смотрит на неё, осторожно приподнимает взгляд – бабочка путается в волосах. Это было прекрасное лето, когда рядом порхали бабочки и прорывались одуванчики посреди бетона и выхлопных газов. Это было лето, когда они нуждались друг в друге. Молчание способно длиться бесконечно. Особенно его молчание. Тихий выдох. Словно только начал дышать. Ничего, кроме того, что говорят, делать не может. Сосредоточенно застёгивает шлем, несмело поглядывая ей в глаза. Что за ребёнок перед тобой? Хмурит брови, молча заканчивая. Всё, что происходит, нужно просто принимать, ведь так? Джун снова ничего не сказал, и она, должно быть привыкла к этому. Запах неприятный. Упрямая. Спина ещё болела. Три шрама ещё не исчезли. Впрочем, ничего не важно, пока она крепко обхватывает и прижимается щекой.

День, полный каких-то потрясений. Он терялся среди красных футболок, возился с подносами, разносил разделенную на куски пиццу, и большие кружки с пивом. Последние полчаса и видимо по этой причине, похожие на ад. Красный, душный, пропахший жаренной колбасой и дешёвым алкоголем, ад.  А потом всё же отпустили, потому что хватило смелости заявить, что сверхурочные его не интересуют. К ней приставал какой-то парень. И почему я не врезал ему?! Она назвала меня своим . . . парнем? Это всего лишь прикрытие и отмазка! Уложила его так легко и просто! Её сегодня просто не узнать. Опасная женщина. Снова и снова проматывая сцену в забегаловке, поглядывает удивлённо-испуганно на неё, надёжнее пряча руки в карманах. Отстаёт на полшага. Это значит «узнавать лучше», что неизбежно. Это значит, что ему нравится узнавать её лучше. Тянет улыбнуться во всю ширь лица. Погруженный в свои мысли и растворяясь в приятной [прохладной] атмосфере, пропускает мимо звонок, становится неподвижным и вдруг, улавливает аромат ванили. Прохлада на носу. Тянет из упаковки влажную салфетку, пахнущую морем, оттирает, молча поглядывая на Сан. За счастье человека, который тебе неравнодушен, ты готов сделать многое, ведь так?

У меня были очень неоднозначные чувства. Впервые это казалось нелепостью и хотелось расставить всё по местам. Наверное, потому что . . . Она говорит о тебе, но представляет другого человека. Она, пожалуй, подумать даже не может, что я тот самый псих. Если узнает, расстроится? Готов поспорить, я не тот, кого она представляет, и даже близко на него не похож. Лучше держать это втайне. И правда, стоило ходить в драмкружок. Но если Сан счастлива, я тоже счастлив. Пусть будет парень. Ему я могу доверять. Я могу радоваться, выслушивая эти рассказы как нечто невероятное, как новые идеи для комикса Субин.

Он пожимает плечами, просто потому, что любит оливки. Он улыбается, потому что любит её голос. Рассказы на одном дыхании, слышный восторг, искра жизни, вспыхнувшая с новой силой. Удивительные вещи. Цветочный аромат, тянущаяся свежесть с реки и закатные лучи, оранжево-малиновые. Таинственная тишина в сердце. До момента, который мог стать отправной точкой, мог стать чертой, за которую не вернёшься. Быть может, слишком много значения этому жесту, быть может ничего она не заподозрила, это рефлекс срабатывает. Сжимает запястье. Высокое напряжение в нём. Высокое напряжение в глазах. Джун из тех, кого можно проигнорировать, кого можно стукнуть или толкнуть, сделать то, что хочешь. Поэтому он смотрит предупреждающе, он не готов объяснять это страшное совпадение с тремя следами от пуль. Он ни к чему ещё не готов.
Выдыхает, нерешительно отводит руку и взгляд, слыша, как сердце начинает колотиться. Мне самому очень любопытно, почему обернулся. Это привычка – подыгрывать тебе. Совершенно неосознанно. Где-то там . . . человек-паук. Серьезно.
Тяжесть на коленях. Опускает глаза, ухмыляется мельком, покачивает головой. Неисправимая. Своего добьётся – это несомненно. Его вполне устраивает сложившееся положение. Вполне. Она рассматривает небо, он рассматривает её лицо и глаза, отражающее нежные оттенки и кремовые облака. Удивительный вечер. Делаются серьёзными, вдруг переходя на серьёзные темы.
– Удивительная . . . – неразборчиво, себе под нос. Всё ещё неоднозначно. Я так рад, что оказался в нужном месте, в нужное время. И что с этим делать?
– Я тоже . . . ему благодарен, – да, да! Джун должен был испугаться и должен был возмутиться, потому что она оказалась в такой опасной ситуации. Джун немного . . . странный.  – Вот именно! Ты ещё не пожила толком, почему ты занимаешься такой работой? Этим должны заниматься мужчины, – заявляет с видом знатока-эксперта, хмуря брови. Скользит серьёзно-недовольным взглядом по лицу, будто обиженный, молчит, снова смотрит на забавную семейку, расположившуюся под деревом. Я бы жить без тебя не смог. Я бы скучал до смерти. Минута, вторая. Минуты тянутся очень медленно. Внутри голос эхом. Молчание, а на фоне приглушённый городской шум, смех, разговоры, лай собак. Медленно опускается взгляд. Он ею очарован и что с этим сделаешь? Кто в этом мире излечивает влюблённо-зачарованных? Людям нравится быть очарованными. Иначе, почему здесь так много парочек, держащихся за руки? Жизнь . . . удивительная штука. А её лицо хочется рассмотреть вблизи. Склоняется. Слабая улыбка касается губ. Тепло. Может ли это быть реальностью? Похоже на волшебство. Волшебство, живущее в человеке, который тебе необходим. Придётся присматривать за тобой, да? Слишком опасная работа. Неожиданно открывает глаза, неожиданно поднимается, неожиданно и врасплох. Щурится, трёт ладонью, ушибленный [да] лоб и смотрит на неё недовольно-обиженно. Игриво. Было не так больно, было забавно и неловко.
– У тебя . . . ты . . . я . . . да, вся в мороженом! – поспешно тянет салфетки из кармана и кидает ей на колени.  – Разберись с этим. У тебя же есть зеркальце? Должно же быть, – его не должны раскрыть в любом случае, а случаев целых д в а. Интересно, насколько хорошо спрятаны эти чувства?
Снова переводит на неё взгляд, замирает в ожидании. Усмехается. Горько? Так уж вышло, не самые радостные воспоминания, не самые приятные ассоциации. Дядя говорил, что «всё можно исправить», не столь важно в какой ситуации, всё можно исправить. Он не прав. Кое-чего исправить нельзя. Значит, нужно жить пока не случилось то, чего невозможно исправить. Выпускной. Смотрит на неё, всё ещё сидя на траве. Это обязательно? Подняться и пригласить на танец, это значит – довериться.

Лёгкий ветер теребит футболку. Розово-бежевый закат на фоне. Звучание окутывает. Для шага вперёд необходимо чуть больше смелости. Для возвращения в прошлое, нужно глубже вдохнуть. Я сам не знаю, смирился ли со своим прошлым. Но это всего лишь танец, всего лишь летний вечер и ни один парень, как он, не имеет способности менять реальность. Смирение – это всё, что мы можем. Улыбка – это то, что мы можем дарить другим. Смелость – это необходимость. Пожалуй, у Санбин всё же есть способность переворачивать реальный мир. Перед ним девочка, с которой он мечтал пойти на выпускной. Перед ним девочка, которая не должна исчезнуть из его жизни. На этой фразе сердце снова сжимается. Подумать об этом так просто? Подумать о том, что происходит только в ночных кошмарах? Джун всё же, улыбается. Она забавная, уютная и родная. Она как семья, в которой нуждается каждый. Шаг вперёд. Она помогает быть смелым.

– Я хочу . . . станцевать с тобой. Что скажешь? – рука протянута.

Пусть смотрят, какое нам дело до них? Послушно. Руки на талии. Словно впервые, но ведь, он знает, что не впервые. Он бы и боли не почувствовал, он смотрит с особой нежностью на неё, не скрываясь. Это душевный, неспешный танец, когда не соблюдаются правила классического танца. Танец в розово-оранжевой дымке с арбузным и яблочным ароматом. Танец, когда забываешься даже в прошлом. Пишутся новые страницы, старые вырываются и опускаются на гладь реки, размокая. Хорошо получается. Хорошо получается забыть. Медленно и свободно. Медленно, с наслаждением моментом. Запомнить. Не потерять. Сохранить в своём воображаемом дневнике. Каждый миг сегодняшнего вечера. Смотрит в глаза. Тебе не кажется, совсем не кажется. Просто у меня есть секрет. Последние слова песни растворяются, музыка стихает. А сердце ещё волнуется на волнах танца, а небо в темнеющих, закатных красках хочется обнять. Усмешка, улыбка, вырвавшийся смешок. Прекрасное чувство, словно крылья за спиной и можешь взлететь на любую возвышенность. Прекрасное чувство, его хочется сберечь. Ему не хочется требовать в ответ, ему хочется жить как она. И обнимать небо.
Фейерверк на фоне – как в кино.
Она снова на балконе. Он осторожно заглядывал в комнату. Странное чувство, странное. Она слишком воодушевлённо рисовала картины словами. Довольно ярко. Быть может, она ждёт того, кто расхаживает по её дому в забавных, широких штанах и жуёт дольку яблока, почему-то отдающее грушей. Странное чувство. Косой взгляд на дверь. Качнёт головой резко и побредёт дальше, свалится на диван. Потому что выходные, потому что для приличия нужно бездельничать со всеми.
– У вас, девушек, такое бывает, – прозвучало как-то важно, будто он всё отлично знает.  – Зачем её брать с собой? Ей будет скучно. И вообще . . . дай посмотреть! – выхватывает альбом, присвистывает. У его подруги определённо талант, а истории и персонажи неожиданно реалистичны.
– Теперь она у нас главная героиня? . . .

Джун бесповоротно забывается, когда увлечён чем-то, именно, они с Бин были увлечены своими любимыми занятиями, пока Сан находилась где-то позади. А потом им пришлось пожалеть о том, что взяли её с собой. Застывает на месте, глаза стеклянные, рот только открывается, а выговорить что-то не получается. К сожалению, здесь он бессилен, когда Санбин становится старшей сестрой, а они оба становятся детьми. Их отношения очень семейные. Морщится, когда за плечо щипают, но просыпается мгновенно, активно кивая головой и показывая «супер» большим пальцем вверх.
– Просто смирись с этим . . . – тихо кидает, прежде чем выйти и подождать снаружи, точнее, выйти никто не позволил. Она всевидящая, и спорить с ней бесполезно. Или он просто не пробовал? Нет, спорить с ней невозможно. Остановится. Разве может человек говорить о смерти так просто? Просто улыбаясь самой милой улыбкой на свете? Эта девушка постоянно удивляет.

Нечто подобное он видел у своего друга [наставника, учителя, отца] Тони, когда по ошибке, действительно по ошибке заглянул в гардеробную, а ещё когда выслушивал лекцию [во время выбора рубашки для какого-то события] о том, чего делать не стоит и чего делать он сам не стал бы, а значит этого делать точно не стоит. Впрочем, суть в длинных рядах, на которых аккуратно и по цветовой гамме представлены пиджаки, на полках аккуратно разложены стопки рубашек, галстуки и бабочки. В общем-то всё, чем он пользовался в жизни очень мало, очень редко. Глаза расширяются от этого разнообразия и мелькнувшей мысли, что застрять здесь много надолго. Покусывая нижнюю губу, наблюдает за тем, как Сан самостоятельно выбирает, выбирает и не может остановиться. Да, ему кажется, что просто не может. Теперь принимает всё на свои руки, прикидывая сколько ещё времени это займёт. Но подсчитать не успеет, она подтолкнет к примерочной. Безысходность. Жалобный взгляд на выход из магазина. А выхода нет. Случилась самая настоящая проблема.
Выныривает из удобной футболки, опасливо оглядывается, поворачивается спиной к зеркалу. Шрамы исчезают постепенно. Раны затянулись, но следы остаются. «Выжила именно я и благодаря человеку, которого сама чуть на тот свет не отправила». Мелькнет улыбка. Ткань рубашки мнется в руках. Он не разобрался и не хочет разбираться. Всё может быть проще, если не разбираться, если просто надеть рубашку. Отдёргивает края пиджака.
– Мистер Старк был бы рад . . . – усмехается, застёгивая пару пуговиц, как делал он и давал совет купить хотя бы один костюм. Это была отправная точка мучений с видом бесконечности. Джун застегнул слишком много пуговиц, измучился с брюками и дополнительными аксессуарами, в которых сам не видел необходимости, в отличие от девушек. Выходя из «кулис» был готов получить оценку, которая не особо удовлетворительна, а это уже, кажется сотый [конечно кажется] вариант. Они слишком критичны. А эта шляпа подошла под его зловещую улыбку. Поначалу он появлялся с каким-то равнодушием на лице, а потом начал подыгрывать, пританцовывать или изображать что-то, типа гитары в руках или стакана с виски. Веселье заканчивалось за шторкой. Подошла очередь к костюму, идущему с галстуком. Красивый, чёрный галстук свисает с раскрытой ладони. Он никогда не завязывал их, никогда. Этим занималась бабушка и тётя. Это удавка, не иначе. Мужчина должен уметь носить галстуки. Должен. Но что делать, если они такие неудобные? Встречается со своим скорбным взглядом в отражении. Дёргается, когда улавливает рядом движение и покашливание. Рубашку успел надеть. Выдохнув, всё же показывается как проигравший, с несчастным выражением лица.
Сан забирает. Сан всегда знает, что делать. И пока она это делает, Джун смотрит снова очаровано. Быть может, она по-особенному завязывает галстуки и никакой мысли об удавке. Это было довольно близко, близко до тёплого дыхания и знакомого аромата. Завораживает сердце. О ком Санбин может думать в этот момент? Если бы знал, что мысли об одном знакомом, которого ты знаешь очень хорошо. Я и не заметил, что ты занималась этим. Ты искала настоящего виновника. Тебе действительно нравится парень в маске? Конечно, я не буду спорить. Я буду носить эти костюмы.
Однажды ты отказался от костюма и шанса быть их частью, ради того, чтобы остаться дружелюбным соседом. Дружелюбный сосед. Это когда рассматриваешь свою доску, прослушиваешь полицейский канал и слышишь об очередном ограблении. Однако теперь они не очередные. Теперь решил появляться везде и всегда, в надежде встретить тех парней, с тем оружием. Они есть. Они существуют. Они не остановятся на одном происшествии. Наверняка, у них есть план. «Внимание! Ограбление ювелирного. Вызываю подкрепление». Подкрепление.
– Подкрепление . . . ладно, пришло твоё время, парень, – щёлкает кейс, раскрывается, наушник шумит, где-то завывают сирены полицейских машин.
– С возвращением, мистер Сон, – приветливо и дружелюбно. Дёргается от неожиданности. Давно не слышал её голоса. А если понадобился её голос, значит всё серьёзно.

– Ну, и кто же это?
– Пробиваю по базе. Бандиты с богатым криминальным прошлым. Месяц назад ограбили армейский склад. Их лидер . . .
– Достаточно. Это не то, что мне нужно.

Испуганные, любопытные, оцепеневшие наблюдатели. Выбитые витрины, разбитое стекло и украшения на миллионы долларов. Эти ребята сотворили настоящий хаос посреди города и наделали слишком много шума. Отчаянные и бесстрашные – точно про них. Но его взгляд задержался на пол минуты вовсе не на безумных парнях в масках, а на мальчишке в знакомом костюме. Смело перекрывает дорогу, не слыша, вероятно, криков матери, а она вот-вот сойдёт с ума и сорвёт горло. Вытягивает руку – слишком знакомое движение. Слишком смелый. Твоя безумная смелость заразна. Насколько это хорошо? Предел. Тянуть дальше опасно. Ему нужно снова сорваться и появиться внезапно-эпично, а сердце всё же сожмётся, человеческое сердце, не знающие что такое «сверх естественные способности».

– Эй, спасибо что подменил меня. Ты такой смелый. Теперь ты должен спасти свою маму, посмотри туда . . . – кивает в сторону женщины, отчаянно вырывающейся из рук полицейских. Он говорил очень тихо и на родном языке, надеясь, что мальчишка никому не вздумает об этом рассказать. Вероятно, парни в масках оказались более безумными и более смелыми, нежели все могли думать, оставшись наблюдать. Проверить свои силы таким образом – плохая идея, даже глупая. Джун подхватывает маленького героя на руки и передаёт полицейскому, взгляд которого очень косой и недоверчивый. Несмотря ни на что, они будут смотреть так, и будут искать удобного случая что-то изменить. Но главное сейчас, безопасность малыша и гражданских, верно? Отсюда надо убираться как можно быстрее. Вызов «ложный». Никакого подозрительного оружия.

Протягивает руку и целится, собираясь оттолкнуться от земли. На этот раз полёт что-то или кто-то делает тяжёлым. В самый-самый последний момент одной рукой талию обвивает, прижимает к себе, а потом оба оказываются в воздухе, летящие к очередной, плоской крыше. Он больше чем удивлён, он поражен, только не может, не имеет права полностью всё прочувствовать сейчас, когда необходимо завершить полёт и желательно, благополучно. Прыжок в воздухе. Чуть выше уровня крыши. Едва равновесие удерживает, машинально пытаясь избавиться от прилипшей девушки, которую пришлось, именно пришлось слишком крепко держать. Не смешно, Сан, не смешно!
– Ты сумасшедшая?! А если бы ты не успела? Если бы я не успел?! Ты! . . . – её лицо слишком близко, его голос слишком громкий.   – Что ты творишь? – тише, недоуменно теперь. Испугался. Пожалуй, очень сильно испугался.  – Что? . . . Да, я сбегаю от таких девушек . . . это было . . . это было опасно . . . – он, наверное, никогда не был таким напуганным Джуном и никогда не говорил таким голосом, появляющимся в состоянии ш о к а. Переводит дыхание, успокаивается постепенно, внимательно смотря на неё. Теперь ему ставят условия.
– Нет, я, пожалуй, пойду . . . погоди, тебе дать на обед? Такие жертвы! Чёрт . . . бумажника нет . . . – косо смотрит на неё, упираясь ладонями в бока. Хотела поговорить. Поговорить. Поговорить можно и более безопасно, разве нет?
– Никогда больше так не делай, хотя бы предупреждай, я не могу рисковать . . . что? – выдаёт на одном дыхании, не слыша, что говорить она уже начала. Умолкает, прокручивая её слова и понимая о чём речь. Растерянность. Почему растерянность?

– Почему? Мы? Ты тоже . . . занималась этим? Спасибо, но я сам могу решить свои проблемы, – и почему ты вдруг всё отрицаешь? – Твоя уверенность такая пугающая, – шаг назад, взгляд бегает туда-сюда, путаница в голове. Молчание длилось минуту, ветер озорно играл с её волосами, он стоял у края, не боясь падать назад. Странное ощущение, словно ты стоишь на ещё одном краю.
– Прости. Но я . . . я помогаю не для того, чтобы потом . . . – хотелось шагнуть назад ещё раз, но позади п у с т о т а.  – меня благодарили. Но ты сделала это, поэтому . . . спасибо. Значит, мы ещё увидимся, Санни. Поймай меня. Я буду ждать с нетерпением . . . – всё ещё путаница. Шаг назад и падение. Полёт над городом. Официально не виновен. Какой ценой?

Джун протирает в задумчивости уже сухой стакан, взгляд застыл на одной точке. Делится на две спорящих личности внутри. Она спасла тебя. Нет, она подвергла себя опасности, снова. Но ты теперь свободен от закона. Но людей так просто не переубедить. Протирает ещё старательнее, губы сжимая. Не сразу откликается, вовсе её голоса не слыша. Запоздалая реакция. Смотрит на неё, хлопнув глазами, тянет нож из подставки и помидор, красующийся с ароматными огурцами в миске. Вся эта суета ничего хорошего не сулила по одной причине – они ждали на ужин мужчину. Он пытается выискать что-то во фразах «человек, которому обязана» и «пример для подражания», какой-то скрытый смысл и настоящие мотивы. Музыка заводная, а его брови хмурятся и лицо мрачнеет. Сан в превосходном настроении, а он места себе не находит. Смотрит на лук, прежде чем взяться за большой нож и нарезать тонкими кольцами. Ресницы накрашены. Не должен замечать эти детали, но прожив с ней какое-то время, вдруг понимает, что накрашенные ресницы тоже что-то значат. Взыграла обычная ревность, обида, чувство несправедливости или как можно назвать этот странный взгляд? Ни одной слезы не пустил, пока разбирался с луком, на удивление. Смахивает в почти готовый салат – звонок в дверь. Переглядывается с Бин. Если та успокоила себя мыслью, что этому мужчине около пятидесяти, Джун не смог остаться таким же оптимистом и отчего-то сильно напрягся. Шустро закончив всё на кухне, выбегает следом за подругой в коридор. Оказывается, самое худшее лишь впереди. Оказывается, этот парень не бармен. С одним делом . . . с одним делом . . .помог . . . быть не может, нет. Они были удивлены.  Очень удивлены. Складывает руки на груди, отвечает взглядом, не менее пристальным. Стоит поблагодарить за совет, но он очень неблагодарный. Вино и ромашки. Прекрасный набор.

За ужином Джун тоже говорил очень мало, занятый пиццей и салатом, а ещё наблюдением украдкой. Несмотря ни на что, сидеть предпочитает всегда рядом с Субин. Неизменно. Рядом с ней. Замечает её внимательный взгляд, не успевает легонько стукнуть, чтобы молчала. По каким-то причинам подобная помощь ему не пришлась по душе. Парень напротив выглядит довольно умным, достаточно умным, чтобы ответить на её вопросы. Здесь необходима другая тактика. Как и ожидалось, отвечает совершенно верно. Откинувшись на спинку стула, смотрит на него с равнодушием. Улавливая ругательство в кулак, усмехается, тянется за своим бокалом . . . наполненным персиковым соком. Из принципа или нет, сегодня вовсе не пил. Наверное, для капитана Кима это максимально забавно. Учитывая ситуация с баром. Хочется забыть об этом. Забыть. Следующий вопрос заставляет напрячься снова, равнодушие сползает, теперь настороженность. «Я планирую с ней встречаться». Повторяется в голове несколько раз, а потом расползается эхом и зловещем смехом, созданным воображением. «Она мне нравится». Хмурит брови. Чем дальше, тем интереснее. Выпрямляет спину, делает глоток сладкого сока из бокала. Чутьё никогда не подводит. Красивое платье и накрашенные ресницы – это не просто так. Воображение услужливо дорисует всё, чего недостаёт. Идеальный вариант для Сан. Не такой идеальный, как Джун, несмотря на убеждённость Субин. Если посмотреть на ситуацию здраво, с охлаждённым сознанием, можно прийти к выводу что лучше отступить прямо сейчас. Потому что твой секрет – целая проблема. Сочувствующе смотрит на неё, закашлявшуюся, и очень недовольно смотрит на руку, которой похлопывает по спине. Переводит серьёзно-пристальный взгляд на него. Между взглядами не хватает только молний. Вероятно, у Джуна есть шанс, если он мгновенно понимает вопрос. Верно, Сан не знает о моих чувствах. Моё слабое место. Моя нерешительность. Такие парня как я, уступают таким парням как он. Место оставляет молчанию, позволяя капитану Киму думать так, как желает. Кажется, не время вносить свои правки. Рискуешь опоздать. Но плыть по течению – значит ничего не предпринимать. Так будет л у ч ш е. Но это не значит, что я машинально отступаю. Вообще-то, она мне ужасно нравится, ещё с первого класса. Шансы, по крайней мере, равны, кэп. Улыбнётся загадочно.

На самом деле я завидую чужой смелости. Смелость не входила в супер-набор, смелость у меня есть только на то, чтобы разбираться с плохими парнями. А сейчас, как последний дурак стою на кухне перед окном и протирают белоснежную тарелку полотенцем. Снова. Пока кто-то делает то, о чём я мог мечтать половину жизни. Наверное, любой другой парень намного раньше поцеловал бы девушку, которая ему нравится. Подглядывать нехорошо, но как на зло отсюда лучше всего видно. Я не знаю, успокоить себя тем, что это ничего не значит или сходить в ближайший бар. На столе бутылка с недопитым вином. Решительным и смелым получать желаемое легче, ведь так?
Я люблю тебя.
И, наверное, никогда не скажу об этом.

Тема дождя очень уместна, когда кто-то целует девушку, которой ты признаться смелости не наберёшься. Смотреть на дождь, следить за тем, как стекают капли и не прокручивать снова и снова тот момент. Изображать обиженного лучше, чем разбитого и расстроенного. Если Джун обижается, то на себя, потому что «она не знает». Чтобы подобного не повторилось, она должна узнать. Верная мысль. Горячий пар щекочет нос. Останавливается посреди гостиной. Телевизор почему-то включен и на этот раз, включенный телевизор – спасение. Намотал электричества, сегодня не зря. Цена могла быть более высокой и значительной. Рука дрожит, горячий чай в чашке волнуется, плескается едва заметно. Захват аудитории со студентами СНУ. Субин сегодня пошла на учёбу. Утром они вместе завтракали, точнее, Джун пил чай, а она полноценно завтракала и делилась планами на будущее своих героев. Они должны были сыграть после учёбы и с него две бутылки колы. Захват аудитории. Захват – это более серьёзно, нежели ограбление. Погибнуть могут в с е. Фостер отчего-то смотрит очень внимательно, словно ожидает каких-то действий. Чашка останется на журнальном столике, а он рванёт в спальню, мгновенно натягивая костюм. Фостер громко лает. Этого ждал всё время? Появление костюма и тот факт, который так беспокоит.
– Прости дружище, ты же никому не скажешь, да? Твоя хозяйка в опасности!
Сначала Сан, теперь Бин. Что это? Злые игры судьбы? Он представить не может её где-то там, в захваченной аудитории, под дулом пистолета, под тяжёлыми руками, бьющими по лицу. Ребёнок. Самый настоящий ребёнок. Вряд ли она поймёт, как прекрасна жизнь в отличие от старшей сестры, после этого происшествия. Бин – это часть его семьи, то, к чему н е л ь з я прикасаться. Ему тоже бывает страшно. Ему страшно не успеть.

Знакомая фигура. Сан. Не время думать, как она, но она определённо п л о х о. Тихо подкрадывается сзади, осторожно касается плеча. Все слишком заняты чтобы заметить. Я знаю, там твоя сестра, там Бин. Я знаю. Он уверен, что, если заговорит – голос будет дрожать. Он уверен, что весь дрожит, просто чувствовать ничего не может. А дождь хлещет. Этот костюм непромокаем, но легко пачкается в грязи. Не допустили . . . Это хорошо, это хорошо Джун, иначе в опасности были бы о б е. Принимает её доверие как должное, забывая в каком обличие явился. На этот раз, единственный раз, принять доверие именно так, позволительно. Эгоистично, но это нужно не только ей, это нужно им двоим. Внимательно смотрит на экран планшета, на здание, снова на экран. Кивает. Ничего не говорит. Говорить времени тоже нет, достаточно доверия, достаточно её «не спрашивай». Уходит в противоположную сторону, чтобы не встретиться с агентами. Спасибо, Сан.
– Разведай там всё, мне нужно знать где они стоят, – отпускает прикреплённого к груди паука-дрона. На этот раз нужно сделать всё т и х о.

Подпрыгивает, перемещается по стене до четвёртого этажа. Кабинет пуст. Ладонь прилипает к окну, отводит в сторону. Проскальзывает внутрь. Несколько террористов стоят в этой части коридора, да и вообще они расставлены по всем коридорам и лестницам. Где-то с другой стороны уже слышатся выстрелы. Оперативно. Подходит к двери, тихо и осторожно открывает, выглядывает. Стеклянные глаза. Застывшие взгляды. Камни с оружием. Наконец-то замечают. Когда нарастает серьёзная опасность, чувствует покалывание в затылке. Опасность, когда один из них открывает огонь. Успевает подпрыгнуть и увернуться. Связывает руки паутиной. Для человека и одного удара достаточно, чтобы свалиться с ног, лишившись сознания.
– Не рассчитал . . . – смотрит на свою руку, пальцами шевеля. Стреляет паутиной по лицам для полной тишины и опускается возле поваленного мужчины. Берёт рацию. Они пользовались рациями, видимо для удобства и во избежание какого-либо прослушивания.
– Приём, возле 401 проблемы, – грубым голосом.
Откидывает рацию, подпрыгивает и цепляется за потолок, собираясь передвигаться по нему до нужной аудитории. Снова выстрелы. Несколько человек перемещаются, вызывают дополнительную помощь, освобождая наполовину коридор. Показывается дверь 408 аудитории. Паук-дрон незаметно разведывает обстановку, передавая информацию Джуну.
– Эй . . . безымянная . . .
– Мистер Сон, вы собираетесь дать мне имя?
– Не очень подходящая обстановка для этого.
– Дайте мне имя.
– Какая же ты! . . . Хорошо . . . хорошо . . . будешь Санни.
– Санни?
– Гордись, это особое имя.
– Госпожи Ли Субин нет в 408 аудитории.
– Как нет?
Спрыгивает на пол, оглядывается – никого.
– Где же . . .
Покалывание в затылке. Тяжёлые шаги. Резко прыгает к потолку, прижимается, будто так незаметнее. Никто не подумал поднять голову и следить за передвижениями по потолкам. Двое огромных, грузных мужчин ведут маленькую, хрупкую девушку, держа по руки. Вероятно, она стала каким-то запасным планом, если что-то пойдёт не т а к. Особый заложник. Не в этот раз. Этого раза больше никогда не будет. Он тихо подползает, те поднимаются по лестнице. Тихо спрыгивает и стреляет паутиной в ноги, из-за чего оба, запутавшись, валятся.
– Санни, шок-паутина!
– Есть, мистер Сон.
Обездвижены. Застреливает обычной, почти в коконы превращая. Выпрямляет спину с удовлетворённым выражением под маской. Оборачивается и подбегает к ней, осматривает обеспокоенно, держа за плечи.
– Бин! Всё хорошо? Ты не ранена? Пошли отсюда, твоя сестра ждёт, – подхватывает на руки, шустро ищет взглядом окно, оглядываясь по всем сторонам. Окно пятого этажа. Успевает подняться и скрыться, прежде чем ещё двое пройдут мимо, по коридору. Отпускает, открывает окно, оставляет комок паутины на подоконнике.
– Я первый, ты за мной и держись крепко, – оказывается за окном, оттягивает паутину и протягивает свободную руку. Бин крепко ухватится за шею, прежде чем скользнуть вместе с ним вниз. Рядом стоят фургоны «скорой помощи», он осторожно подталкивает вперёд, полицейские и врачи замечают. Теперь их забота. Выдыхает с облегчением, а сердце всё ещё колотится от волнения. В порядке, она в порядке. Сан тоже будет в порядке. 

Уместившись на широком отливе большого окна какого-то здания, он зачем-то наблюдает за мигающими фарами и сиренами скорой и полиции, за дымом, до сих пор струящимся из открытых окон. Наблюдает за студентами, закутанными в одеяла, за террористами, крепко связанными. Из-за тех, в паутине, придётся задержаться. У него возникла необходимость наблюдать до самого конца и убедиться, что Сан и Бин благополучно покинут это место. А дождь продолжает хлестать тяжёлыми, крупными каплями. Минуты падают за ними. Улавливает шаги. Здесь полумрак и запах не самый приятный. Она оглядывается по сторонам, будто ищет. Под маской дёрнулись губы в подобии улыбки. Съезжает постепенно головой вниз за её спиной, особо близко на этот раз.

Из благодарности можно влюбиться?

Не убегает. Не убегает, потому что всё теряет значение, снова. Раствориться в дожде и прикосновениях. Бесповоротно запутаться, но больше не сомневаться в том, что сердце чаще бьётся рядом с ней. Очарован или потерял рассудок, а может быть, и то, и другое. Роковая смесь. За несколько сантиметров до раскрытия, он чувствует тёплые губы на своих. У дождя приятный вкус. Маска норовит соскользнуть ещё ниже. Кажется, было безразлично. Совершенно безразлично. Наверное, он мечтал сделать это со времён средней школы. Наверное, он ничего не понимает, болтаясь на паутине, не успевая оправиться от хлынувшего разнообразия чувств, не успевая даже о т в е т и т ь. Это ведь, не честно, не честно, когда не успеваешь сделать то, чего так хотел. Когда всё складывается удивительно, как могло складываться только во снах. Он решил, что это первая и последняя возможность и не важно, что будет завтра. Она отпустит, она будет уходить, ведь не может простоять здесь, под дождём слишком долго. Протягивает руку, нажимает пальцами на ладонь – ещё минута, пожалуйста. Цепляет её руку и тянет на себя – это всё за долю секунды. Ловит ладонями мокрое лицо и целует теперь сам, набравшись смелости, осторожно-настойчиво. Хотелось растворится в дожде и распробовать капли на вкус. Хотелось быть близко и впитывать в себя её тепло. Если не Джун то, этот парень ещё не всё потерял? Этот парень неожиданно смелый, целует девушку, придерживая рукой между лопаток. Минута. Шестьдесят секунд. Пока окончательно не лишился рассудка, надо остановиться.
– Слишком много «спасибо» я слышу от тебя . . . возвращайся быстрее, иначе заболеешь.
Но я уйду первым.
Поднимается на крышу, опускается на ноги как-то неуклюже и перекатывается пару раз, будто школьник у которого только что случился первый поцелуй.
– И что это было?
– А вы говорили, что я единственная женщина в вашей жизни.
– Она сама сделала это . . .
– А вы решили не останавливаться.
– Давай перейдём на «ты», всё же, мы довольно близки.
Стягивает маску и выдыхает наконец-то, свободно и шумно, словно всё это время боялся дышать. Волосы мокрые и взлохмаченные, взгляд до сих пор следит за фигурой вдалеке.
Запутались оба, когда всё было так просто.

Ходить в отрешённости от мира, касаться губ, мотать головой, постоянно прокручивать как киноленту, моменты в голове. Десятки вопросов и ни одного ответа. За завтраком прожигает Сан взглядом, а когда замечает, отводит и начинает внезапно говорить о чём попало с Бин. Жизнь имеет свойство переворачиваться, не давать объяснений и вынуждать снова, снова и снова вспоминать что такое смирение и подчинение. С этим поцелуем тоже придётся смириться, потому что его не вырезать из прошлого, не смести приятного ощущения на губах, не вывести чувств, заполнивших всё внутри. Но сталкиваться с ней неловко, находится слишком близко – очень неловко. Наверное, поэтому он ушёл утром и не торопится возвращаться домой. Сидит на стиральной машине, напротив ряда таких же и загипнотизировано смотрит как быстро вращается костюм, весь в порошке и густой пене. Старушка мимо пройдёт, бросит косой взгляд, он ответит таким же подозрительно-косым. В этой прачечной дёшево и клиентов очень мало. Запряталась она в углу тёмной улицы, на которой ни один фонарь не работает. Грязная, набитая уличными хулиганами и карманными воришками, улица. Непонятно, для чего здесь прачечная, но для него это очень удобно. Костюм продолжает вертеться в стиральной машине, перед глазами продолжают мелькать кадры. Сплошное сумасшествие. Если музыка в наушниках не спасает, значит всё слишком плохо. Старушка ползёт обратно, смотрит с ещё большим подозрением. Забавно, если эта прачечная известна среди представителей криминального мира. Им тоже нужно иногда постирать? Ухмыляется, дверь хлопает и ещё два часа в тишине.

Рюкзак болтается на плече, руки спрятаны в карманах, плетётся в потёмках, присвистывать умудряется. На особо любимых отрезках песен подпрыгивает, пританцовывает, а потом заиграет что-то немыслимо грустное о любви. Стоит удалить. Поникает, сжимается и в каком-то тумане, натыкается на гору мусора. Новые кроссовки испачканы. Вздыхает. Поднимает баллончик с краской и вырисовывает большие буквы на стене здания. Без энтузиазма. «Убирайте за собой . . . и не трогайте женщин в тёмных переулках. Человек-паук». Заматывает в паутине весь мусор, снова слышится тяжёлый вздох. Бессмысленно, но ему лишь бы домой не возвращаться. Лениво-расслабленной походкой движется дальше, вдоль холодных, плохо пахнущих стен. Один переулок, второй, одно и то же, грязно и сыро. Кое-где гудят фонари, лампы работают с перебоями, раздражающе мелькают. Улавливает движение, тёмные силуэты. Останавливается, присматривается. Одно и то же, ничего нового. Плохие парни прижали к стене беззащитного. У него сегодня настроение вовсе не геройское. Городские герои тоже устают и выматываются, особенно когда в их личной жизни творится чёрт знает что, полная неразбериха. Но если увидел – не имеешь права пройти мимо. Ответственность.
– Эй, парни, чем занимаетесь? – смело и нагловато, по привычке, в расслабленной позе. Только, перед ними не человек-паук, а парень в широких штанах и свободной футболке, с круглыми очками и рюкзаком как у подростка. Их было двое, всего двое, и они очень противно усмехались и плевались в грязные лужи. Мурашки по коже от таких. Переключают внимание, подходят с видом «и что ты нам сделаешь?» Джун точно спятил или спятил вместе с небывалой смелостью.
– Подойдите ближе, ещё ближе . . . – пожав плечами, отступает назад, дальше от светлого пятна в этом мраке. Не было ни паутины, ни прыжков, ни лазанья по стенам и даже суперсилы. Уроки Роджерса не прошли даром, когда-то, и сейчас пригодились. Потирая ладонью затылок, возвращается, но оборачивается и щурится, пытаясь прикинуть насколько травматично. В любом случае, нет, они не могли рассмотреть и запомнить лицо, они не могли мгновенно понять кто он. Качает головой, отнекивается мысленно, а парень-жертва хлопает глазами и осторожно заглядывает в лицо.
– О, напугал! Я . . . я не люблю, когда так близко . . . отойди, пожалуйста.
– Ты . . . ты же! Тот самый брезгливый парень! Ты спас меня!
– Да, только с тренировки возвращался . . . что? Шоколадный батончик? Что ты здесь делаешь? Опасно гулять по таким районам.
– Я должен отблагодарить тебя. Пойдём, я куплю выпивку и закуски. Идём же!
И почему вы все помешаны на благодарности? Серьёзно.

– Мистер Чон до сих пор работает в департаменте? На данный момент отсутствует. Когда же . . . вот чёрт, и как найти этих парней? – кулаком по доске, а потом опасливый, зачем-то извиняющийся взгляд. Не свалилась.  – Чудно . . . – в сотый раз окидывает взглядом доску, обклеенную фотографиями и заметками, но звенья цепи никак не удаётся собрать в одну цепь. Телефонный звонок отвлекает.
– Что ты говоришь? Он снова пригласил её? Бин, у меня никаких шансов. Этот парень . . . – взгляд падает на маску, брошенную на столе.  – без лица и имени, да ещё и капитан, точно без шансов. Мне надо работать, не отвлекай меня, – быстро сбрасывает вызов, пытаясь казаться максимально равнодушным ко всему, что происходит.  – Опять пригласил . . . отлично. Мистер Чон возвращается в Сеул через пять дней. Пока что это единственная возможность, встретиться с ними снова. Но с департаментом . . . одни проблемы.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
http://funkyimg.com/i/2E5Y7.gif    http://funkyimg.com/i/2E5Y8.gif

Капитан Ким оказался весьма настойчивым держателем своего слова. «Я собираюсь с ней встречаться». Симпатичная рубашка, шуршащий букет с красными розами. Воскресенье. Тёплый день, довольно умеренно тёплый, вовсе не жаркий. Счастливый выходной. Счастливые дети, влюблённые и целые семьи, выбирающиеся на пикники и прогулки. Он стоит на краю тротуара и смотрит на неё, ожидающую, когда появится «зелёный» свет. Наверное, это определённый предел, если перешагнуть, все комплексы и сомнения останутся позади. Эти красные розы, непонятно к чему здесь, видимо стали пределом. Санбин переходит дорогу и подходит к Мэтту, готовому подарить пышный букет, но сегодня пусть всё будет не так просто.
– Что это? Цветы? – выхватывает из его рук, принюхивается, утыкается носом в нежные, ярко-красные лепестки, вдыхает терпкий аромат поглубже.  – Странный запах. Прости, это же . . . это тебе, – вручает ей букет, при этом недовольно глядя на капитана. Пожимает плечами, будто не подозревает даже, что испортил момент и испортит весь день, точно ребёнок маленький.
– Дома скучно сидеть, Бин занята, я заходил в книжный и случайно увидел вас. А что? Я помешал? Нет? Я могу остаться с вами до вечера.

Парк аттракционов – неплохой вариант для свидания в воскресенье. Несмотря на любые возражения [капитана], Джун увязался за ними, тихо шагая сзади и обдумывая, каким образом всё сломать. Шальные мысли. Но все способы хороши, если это война. Точно война. Именно как вызов, звучали те слова за ужином и тот поцелуй возле машины. И он не думает, что это подло, потому что подло было бы надеть костюм и летать на паутине перед их глазами. В общем-то, парк аттракционов, яркое солнце, море детей и сладкой ваты. Купы воздушных шариков и множество милой ерунды, которую обожают парочки. Взгляд замирает на палатке, оформленной в стиле человека-паука. Кинув предупреждающий взгляд на обоих, чтобы не вздумали сбежать, отходит. На этой точке много брелков, ручек, тетрадей и прочей канцелярии, а концепция вполне узнаваема. Большие гелиевые, красные шары в паутине и с большими глазами. Фигурки и мягкие игрушки. Даже несколько не очень аккуратно сшитых костюмов. Подделка. Можно создать фан-клуб и неплохо зарабатывать. Он, наверное, выглядит как типичный поклонник в этих больших, круглых очках и с видом подростка. Минут пять рассматривал, после чего молча ушёл. Фанатеть от этого уж слишком.
– Надо сказать этому парню, что его здесь используют. А как же авторское право? Как же костюм и концепция, над которой он сам работал? Это нечестно! – слишком запальчиво и громко, слишком, чем вызывает, наверное, удивление и недоумение.

– Что? Не смотрите так, мне просто его жаль. Откуда вам знать, платят ли деньги за геройство, – пожимает плечами и проходит мимо них, выбивается вперёд, осматривается внимательно.
– Так и будете стоять? Капитан, а вы не хотите купить вату? Думаю, все расходы вам нужно взять на себя. Вы же инициатор . . . – фразу «пригласили на свидание» он в жизни не скажет, это выше его сил. С очень довольным видом наблюдает, как тот вынимает бумажник и покупает огромное, пушистое облако розовой ваты. Мгновенно выхватывает палочку, прижимается плечом к Сан и тянет кусок губами, давая понять, что это их вата.
– Купите себе ещё, – совершенно просто и, наверное, нагло. Цель на сегодня: раздражать. Если капитану можно, почему ему нельзя?
– Не хотите пойти в тир? Если вы проиграете, вам придётся вернуться домой и отказаться от идеи подвезти мою подругу домой, – закидывает руку на плечо, обнимает по-дружески и улыбается во всю ширь лица. Раздражать своей наглостью и глупым видом. Результат заметен. Мэттью недооценивает своего соперника, наверное, поэтому легкое соглашается. Джун невозможно довольный, но, когда оба отходят или не видят, улыбка сползает лица. Путаница в голове. Поцелуй под дождём не даёт покоя и каждое прикосновение, каждый взгляд и близкое расстояние, напоминают об этом. Невыносимо.
За победу дарят мягкие игрушки. Здесь самые разные, огромные, пушистые и с умилительными мордашками. Предлагает Сан выбрать приз заранее, уверенный в победе. Он настроен весьма серьёзно, словно борьба не за игрушку и даже не за поставленное условие, скорее нечто большее. Борьба за девушку, которая ни о чём не догадывается? Они оба воспринимают это именно так, смотря друг другу в глаза, очень пристально.
– Удачи, капитан, – подмигивает, выхватывает игрушечное оружие из рук высокого парня в кепке. Мотивация самая лучшая и самая действенная. Первый выстрел – удар по первой цели. Оба ударяют, оба сбивают. Первый раз ничего не значит. Второй, третий, четвёртый. Счёт равный. На десятом Джун начинает хмуриться и смотреть очень недовольно. Человек без слабостей. Идеальный мужчина. Идеальный игрок. Слишком идеальный, попадающий в одиннадцатую цель. Оба упёртые и настойчивые, легко и быстро не сдаются. Заряжают оружие и продолжают сбивать цели, пожалуй, зарабатывая на третий. Всё дело в том, что здесь задействована мужская гордость. Всё дело в том . . . Тридцатая. Счёт 30:30. Высокий парень перепугано наблюдает и не выдерживает, когда посетители начинают заряжать четвёртый десяток.
– Подождите! По правилам . . . по правилам нельзя больше тридцати. Забирайте свои игрушки и валите отсюда! – выхватывает ружья, запрятывает под стойкой, всё такой же перепуганный.
– Всё из-за вас, могли бы и поддаться. Вы же старше? Младшим нужно уступать, не знали? – словно обиженный ребёнок, которому пострелять не дали, дуется.  – Ладно, можете подвести нас домой. В вашей машине уютнее, чем в автобусе или метро . . . да, – свободно хлопает его по плечу, как близкого друга и улыбается широко.

– Вы покупаете мороженое? – они почему-то стояли рядом и очень близко друг к другу, вероятно выбирая мороженое, что очень возмутительно, стоит отвлечься на пол минуты. Подбегает, протискивается между, разделяя собой.
– Я буду бабл гам, три шарика. Сан, посмотри туда, мальчишка в костюме, – берёт её за плечи, разворачивает и отводит на пару метров. Среди кучи детей действительно был мальчишка, тот самый или нет, не понять, но в забавном, чуть великоватом костюме человека-паука.
– Ты же увлекаешься этим парнем. Почему бы тебе не купить брелок? Или . . . подушку? Уверен, он бы и расписался на этой подушке, – задумчиво, склоняя голову к плечу. Но поговорить в д в о ё м не удаётся больше нескольких минут, потому что, чёрт возьми, капитан Ким идеальный. Делать всё быстро, обаятельно улыбаться и замечать незначительные мелочи – девушкам это нравится? Мог бы и подольше мороженое выбирать. Джун снова дуется как ребёнок малый.
– Отлично, я хочу на американские горки.

На американских горках капитан Ким сидел позади, отдельно, а кое-кто улыбался очень довольно. Они обошли половину парка и половину аттракционов, и наверняка, инициатор был не в восторге от этого надоедливого «ребёнка», который умете только пожимать плечами. Если они заговаривали о чём-то, Джун переводил тему. Если стояли или шли очень близко, Джун хватал Сан за руку и отбегал в сторону, или снова протискивался между, кидая на обоих недовольно-обиженные взгляды. А когда дошли до пиццерии, Джун добрался до вершины бесстыдства, подставив подножку капитану. Впрочем, тот даже в этот неловкий момент выглядел круто. У него всерьёз, нет слабых мест?
– Оливки не выкидывать, я их люблю, для тех, кто не знает, – исподлобья и серьёзно, оттягивая тёплый сыр со своего куска. В этом заведении классические нью-йоркские пиццы на толстом тесте. Они фанаты пиццы, но кажется, капитан говорил что-то о своих предпочтениях и стейках с красным вином.
– Если будете готовить, меня не забудьте пригласить. Никогда не попробовал стейк, – говорит с забитым ртом, снова перебивая. Тянет колу из трубочки и не сводит пристального взгляда с него, сидящего напротив. Сан разместилась по середине, во избежание очередного, длинного спора.
– Знаете, капитан Ким, если хотите встречаться с Санбин, придётся всегда меня терпеть. А что? Я её друг. Нет, я больше, чем друг, – утихает внезапно, улыбаясь загадочно и растягивая интригу как любимый сыр на пицце.  – мы как семья, очень близкие люди, понимаете? Вам придётся со многим смириться, и даже с тем, что . . . – теперь запинается невольно, ещё раз прокручивая в голове несказанное. Даже с тем, что она увлекается человеком-пауком. Увлекается. Увлекается до поцелуев под дождём. Опускает стакан, закусывает губу, взгляд опуская.  – Не важно. Просто хорошо подумайте, прежде чем встречаться с ней. Не пойми меня неправильно, Сан, я просто переживаю.

Выходят из пиццерии. Джун потягивается, подставляет лицо тёплым и мягким лучам солнца. Краем глаза замечает что-то красно-синее, но не обращает внимания. Только когда осознаёт, что сочетание очень знакомое, резко поворачивается и отскакивает перепугано назад, прямо перед глазами этих двоих. Брови дёргаются, хмурится серьёзно, присматривается внимательно. Человек-паук делает селфи с счастливыми детьми. А у него шок на лице и подбородок подрагивает.
– Что . . . что это? – это просто аниматор в костюме, но выглядит правдоподобно. Видимо, создатели костюма внимательно рассмотрели все снимки.
– Сан, он настоящий? Ты же встречалась с ним? Иди, потрогай его костюм и скажи, он настоящий или нет. Если настоящий, я возьму автограф . . . – подталкивает её осторожно, пытается говорить как обычно, но что-то выдаёт в голосе. Всё же вынуждает отойти на расстояние, махает рукой, тычет в аниматора пальцем с каким-то умоляющим видом.
– Ну, как я справляюсь, кэп? – теперь серьёзно.  – Изначально у меня большой плюс – дружеские отношения. Мне действительно любопытно, как вы начнёте встречаться. Но сначала . . . надо от меня избавиться, – кто-то научился у Санбин улыбаться в серьёзный момент самой милой улыбкой на свете.

0

10

http://funkyimg.com/i/2E5YV.gif http://funkyimg.com/i/2E5Z7.png http://funkyimg.com/i/2E5YW.gif

Колесо обозрения не очень большое, но Джун настоял купить билеты и прокатиться разок. Выражение удовлетворённое, всё неплохо, справляется, если бы не поплывшее волнение. Люди переговариваются, поднимают головы, глядят в небо удивлённо или испуганно. Он оборачивается почему-то медленно, и поднимает взгляд нерешительно. Чёрная точка посреди чистого, голубого неба стремительно приближается к парку. Ветер завывает. Разрушить что-то можно за долю секунды. Разрушить. Знакомый запах. Шаг назад. Покалывание в затылке. Ещё один шаг. Они не оборачиваются, не смотрят. Срывается. Совершенно неожиданно что-то очень мощное проскальзывает по земле и подбивает опору, на которой держится колесо. Чёрная точка имеет облик и даже более ясную форму. У чёрной точки был образ. Проблема лишь в том, что он не успевает незаметно скинуть одежду, остаться в одном костюме и предотвратить нечто ужасное. Зловещая неожиданность сопровождается диким визгом. Чёрная точка унесла с собой двоих. Не успевает ни остановить, ни рассмотреть, потому что за считанные секунды колесо свалится и прибьёт к земле л ю д е й. Роковое совпадение. Такие совпадения не бывают счастливыми. Повезло, что он был здесь. Не повезло, потому что снова упустил плохого парня и знакомый до боли, запах.
– Уводите детей, быстрее! – успевает кинуть, пробегая мимо Сан, ведь она, доверяет. Секунды. Считанные, ничтожные секунды. Стреляет – натягивает, стреляет и снова натягивает, тянет на себя, удерживая скрипящее колесо, клонящееся к земле. Выходит, тот человек-паук был ненастоящим. Мелькает красно-синей точкой в эпицентре паники. Но не об этом.
– Давай же, давай . . . о боже, оно сейчас рухнет . . . нет-нет-нет, – одной рукой особо тяжело, приходится, чтобы выстрелить ещё пару раз и собрать все ниточки в руки – больше нитей, больше надёжности. Однако, поваленное колесо – не единственная проблема. На аттракционе люди. 
– Что же делать . . . Санни, что мы можем сделать? Это очень тяжело.
– Ты можешь зацепиться за землю.
– Отлично . . . как?! Ладно . . . ладно, паучок, посмотри сколько людей в кабинах. Люди снизу уходят?
– Да, не хватает три метра для безопасного падения колеса.
– Хорошо, нет . . . сначала попробуем . . . зацепиться. Сан! На сколько минут хватит?
– Приблизительно десять минут. Через десять минут паутина порвётся.
Повсюду сирены, пожарные и полицейские машины. На колесе было десять человек. Минута на одну жизнь. Последний ребёнок. Паутина начинает постепенно трескаться, громадное, прочное сооружение снова скрипит и клонится неспешно к земле. Секунды до разрушения.
– Почему . . . почему эти люди так близко поставили машины?
– Эти люди глупые.
– Я согласен с тобой.

Гражданские эвакуированы. Безопасность обеспечена. И в последний миг снова этот мальчишка в костюмчике, застывший на месте. Откуда он взялся и почему впал в оцепенение, не понять. Секунды. Паутина трещит и разрывается на тонкие, едва видные нити. Пора. Спрыгивает с кабины, обхватывает ребёнка руками, перекатывается, а за ними оглушительный грохот. Чуть меньше половины метра от верной смерти. Бетон покоробился, змейками разбегаются трещины и облака пыли с мелкими, бетонными частицами. Пыльно. Дышать нечем. Хочется стянуть маску, но в твоих крепких объятьях зажмурившийся, испуганный ребёнок.
– Всё хорошо, малыш . . . всё хорошо. Сан, что за псих это был?
– Летающий объект не опознан.
Испорченное воскресенье. На фоне голубое небо приобретает нежно-оранжевые оттенки. Не слышно смеха. Не видно жизни. Яркие краски, облака розовой ваты, игрушки и пышные юбки детских платьев растворяются в серой массе. Счастливые лица сменились испуганными, улыбки – слезами и страхом. Чтобы разрушить что-то, не столь важно что, достаточно считанных секунд. Дикие, истошные крики глохли в раздражающем вое сирен. Очередная, чрезвычайная ситуация. Но теперь, мёртвая тишина. Каждое происшествие оставляет впечатление. Впечатление выражается по-разному. На этот раз, пугающей тишиной, словно это место вымерло по одному лишь щелчку пальцами. Он почему-то с трудом двигает рукой [ударился, прыгая с высоты], поднимает маску до переносицы, жадно вдыхает п ы л ь. Откашливается.
– Эй, парень, ты слышишь меня? Эй . . . открой глаза . . .
Двое посреди разрухи. Оба в костюмах.
– Надо найти твою маму. Нельзя же так её пугать.

Среди воцарившегося хаоса вернуться в образ Джуна было просто, никому дела не было до парня в костюме. Но, сколько бы не ходил здесь, не находит их. Полиция зачем-то окружила колесо жёлтой лентой, будто собралась проводить расследование. Безусловно, преступник есть, но создан он не для полиции. Людей в парке не осталось, только правоохранительные органы и спасатели. Проверяют, не осталось ли людей в кабине. Нет. Все были эвакуированы. Куда же делась Сан? Вспоминает про телефон. Действительно, о нём можно было забыть. Много пропущенных.
– Прости . . . хочу побыть один, – рука невольно падает, взгляд уставший и пустой. Неудачно столкнулся плечом с твёрдой землёй. Синяк на всё плечо будет. Неприятно.
Парк оказался подходящим местом чтобы побыть наедине с собой. Время теперь пролетает быстро, час за часом, уже темнеет и насыщенные цветы заката меркнут. Он сидит на толстой ветке, болтает ногой в тёплом воздухе и слушает. Очень внимательно, погружаясь, слушает.
«Я тут… чуть не умерла, но не беспокойся!» Глупая, разве можно так говорить близкому человеку? Коснуться сердце близкого намного проще, чем сердца незнакомца. «Но мне действительно просто необходимо с тобой встретиться, потому что… я просто хочу тебя увидеть. Ведь я жива». Сейчас я могу наделить огромным значением эти слова. Надеюсь, сейчас ты тоже в порядке. «Ты знаешь, я поняла, что все же обожаю свою жизнь. И то, что я ныла по поводу того, как мне тяжело – все это глупости! Я рада, что я жива. Думаешь, я все же ударилась головой?» Да, ты всё же ударилась и подобное как сегодня, лучше тебе не видеть. Неужели, девушка, которая мне так нравится, недооценивала собственную жизнь? Саму себя? После этих слов мне страшно даже на шаг отходить от тебя. А что если . . .  что если . . . я бы не помешал вашему свиданию? Ты была в порядке? «В общем, я просто хочу тебя увидеть!» Я тоже очень хочу увидеть тебя.
Телефон снова зазвонит. На этот раз Бин. Любимая подруга сначала будет возмущаться, потому что Сан успела всё рассказать, игнорирование звонков тоже.
– Я просто решил . . . больше не мешать им. Еле ноги унёс! Нас вообще разделили! Знаешь, как эпично разделяют влюблённых в фильмах.
А потом Бин выдала местоположение сестры. Быть может, не стоило.
У человека-паука есть одна слабость. Он плохо переносит поражение. Сегодня случилось поражение. Чёрная точка. Двое пропавших. Не умеет достойно проигрывать. Впадает в депрессию.

Сползает к окну, опять головой вниз. Пятый этаж отеля. Отель. Почему отель – он знать не желает. Глаза маски щурятся. Отель – это не очень хорошо в такой ситуации. Вино и фрукты, два бокала. Расслабиться после напряжённого дня. Не будет спорить и согласиться с тем, что сам виноват в напряжении, до момента появления неопознанного объекта. Это не их личная трагедия. Не их работа. Пожалуй, когда появляется подобное зло, оно становится трагедией супергероя. И он, именно он не имеет права расслабляться с бокалом вина, потому что подобное обязательно повторится. Только изнутри распирает, ревность, злость и обида – ядерная смесь, способная манипулировать любым мужчиной, не важно, со способностями или нет. Действует подобно яду, расползаясь по всему организму и отправляя сознание. А капитан Ким, вышедший в банном халате из ванной комнаты – очередной предел всему, серьёзно. Паук злится.
– Санни, можно разбить окно?
– Нет.
– Почему?
– Будьте благоразумны. 
– Ну, конечно, пока я спасаю людей, они ходят в отели!
– Вы знаете, что всё не так.
– Хватит уже!

Спускается вниз, спокойно заходит в холл, не обращая внимания на взгляды. Опирается о стойку респешна, вытягивается, пристально глядя на удивлённую девушку в красивой, строгой форме.   
– В каком номере остановился Мэттью Ким?
– А . . . вам зачем? – осторожно интересуется. Отсчёт почти окончен. Джун готов вспыхнуть спичкой.
– Я здесь задаю вопросы! – вырывается грубо, по типу «допроса с пристрастием». Спокойно, спокойно, никогда не умел этим пользоваться. 
– Ладно, позвоните и скажите, что его здесь ждут, – приподнимается на носках, подглядывает набираемый номер.  – Отлично, пятый этаж . . . 309, – так же спокойно уходит, насвистывая любимую мелодию. Вызывает лифт. Становится в угол, опираясь спиной о стенку железной коробки. Капитан повёлся. Вероятно, девушка не упомянула кто именно ждёт, но проболтаться ещё может. Дверь открылась. Выжидает под потолком, пока пройдёт и перешагнёт в лифт. Оглянувшись по сторонам, проскальзывает в номер.

– Хорошо выглядишь. В таких случаях, – шаг вперёд. – нужно закрывать шторы, – шаг в сторону, дёргает тяжёлые шторы, закрывает окно и даже тоненькой, маленькой щели не оставляет. Потому что она вышла в одном полотенце, длинной выше колен. 
– Там закончились халаты? Плохой сервис. Я понимаю, вы тут не собирались . . . – скользит взглядом по бокалам и бутылке. Сомнения.  – заниматься чем-то . . . таким. Но . . . я хочу тебя выкрасть, да, как плохой парень, хочу тебя похитить. Я же могу это сделать? Тогда у тебя снова появиться причина поймать меня.

По крышам разгуливает тёплый ветер, остужающий город после жаркого солнца. Больше всего на свете Джун хочет сейчас снять эту чёртову маску и признаться во всём. Абсолютно. Сказать о своих чувствах и больше не видеть её в отеле с другими мужчинами. Серьёзно. Уровень влюблённости красный. Его надо спасать. От сумасшествия. От желания раскрыть свою личность и вовсе перевернуть весь мир к чёрту, потому что всё слишком непонятно. Каким-то образом держался восемь лет, а тут два месяца дотянуть не может. Снова невыносимо. Где-то внизу шумит город, длинные пробки, где-то на их уровне тысячи огней и где-то над их головами рассыпанные звёзды.
– Не стоит делать того, о чём потом будешь жалеть. Не благодари меня больше. Не надо. Особенно так. После такой благодарности хочется совершить много подвигов. Но . . .
– Что ты несёшь, Джун?
– Сам не знаю! . . . Что? Помолчи, Санни. . . Нет, я не тебе, это . . . не важно. Я должен сказать, что думаю. Не стоит хвататься за мою руку и ждать меня, если в городе опять что-то случилось. Потому что . . . – шаг назад, снова назад.  – я парень, который не может назвать своё имя и снять маску. Наши отношения бессмысленные. Спасибо, правда спасибо, благодаря тебе люди меня не ненавидят, а могли бы. Береги себя. И . . . возвращайся к нему, он, наверное, уже всё понял.
Я не хотел слышать, слушать и что-либо знать. В тот вечер, кажется, я ничего не хотел.

– Господин Чон вернулся? – водит белым пятном от света фонарика по доске. Ноги вытянул, на столе удобно размещая и покручиваясь туда-сюда на старом стуле с колёсиками.
– Чон Сонха прибудет в аэропорт Инчхона через тридцать минут.
– И что же . . .
– Чон Сонха будет сопровождаться конвоем, выделенным департаментом.
– Что?! Почему?
– Потому что его жена и дочь похищены.
– Погоди-ка . . . те двое . . . вот же! Неопознанный летающий объект. Быстро проверь, выходит ли на работу Санбин.
– Да, выходит.
– Ты не должна так спокойно говорить об этом. Это катастрофа.

Бронированные автомобили и полицейские автомобили. Специальный транспорт окружает на дороге одну машину, внутри которой виновник чрезвычайной ситуации. Опять. Все правоохранительные органы подняты на пороховую бочку. Охраняют своего бесценного сотрудника. Последнего. Кто же знал, что всё давно предрешено. Вся старания становятся театром на трассе, ведущей к городу. Джун удачно притаился на фургоне огромной фуры, держа в поле зрения конвой. Уже в городе его «такси» поворачивает в другую сторону, из-за чего приходится зацепиться за стену и перепрыгивать с крыши на крышу. Сегодня всё идёт не так, или слишком сложно, чтобы удержать. Конвой теряется за каким-то поворотом, до следующей крыши много метров, паутина так далеко не стреляет. А он не может, просто не может упустить их, и одна из причин: она. Санбин внутри бронированного авто. Почему? Кроме того, это последний шанс встретиться с плохими парнями. И почему всё вместе? Необходимо что-то предпринимать и как можно скорее – прыгать с машины на машину, ничего больше не остаётся.

– Я только машину помыл, а ты натоптал!
– Простите! Простите, это очень важно!

Просвистят пули. Разойдётся грохот по округе. Джун невольно вздрогнет. Не послышалось. Шины заскрипели. Перемешанные голоса и вечно шумящий город. Всё смешивается. Сердце сожмётся до боли. Сжимает пальцы в кулаки, очень медленно оборачивается. Страх создаёт онемение. Страх потерять близкого человека. Страх узнать о его смерти. Ты в тисках. Ты можешь выдохнуть, потому что она ж и в а. Она так полюбила жизнь. Иначе быть не может. Она жива. В голове лихорадочно вторит «Сан», и больше н и ч е г о. Одно слово. Одно имя. Она должна защищать человека в машине. Он должен защищать её. Едкий дым, горелый запах преследует. Человек уже не в машине. Человек в руках плохих парней.
– Ты можешь опознать их?
– Судя по всему оружие сделано из ресурсов, которыми владела организация ч.е.р.е.п.
– Значит . . . это те парни?
– Мистер Сон, обнаружено взрывное устройство в машине. До взрыва осталось тридцать секунд.

Поэтому он говорил «отношения для нас под запретом». Но никто не следовал этому запрету. Он говорил «влюблённый человек – тот ещё безумец, ты будешь спасать того, кого любишь, неизменно». Это были ценные наставления. Только сейчас они ничего не значат. Тридцать секунд. За эти тридцать секунд можно было выпустить жучок и отслеживать плохих парней в будущем. Но время, этот ценный ресурс будет использован иначе. Это жестоко, выбирать кого спасти. Но выбора нет. Выбирать не приходится. Машинально, по программе, есть только одна цель и тридцать секунд.

Спрыгивает с края крыши, на лету подхватывает, снова держа к р е п к о. «До взрыва осталось пятнадцать секунд». Падают на крышу, залитую бетоном, перекатываются несколько раз. Он не замечает, как сильно прижимает её к себе, к грудной клетке, в которой сердце неистово колотится. «До взрыва осталось пять секунд». Три. Два. Один. Вспыхнет и прогремит на весь район. За секунду разрушено много труда и много жизней. За секунду внизу всё разорвалось. А преступник снова срывается с места преступления. Безнаказанно.  Ты понимаешь сейчас, что там, внизу, за одну секунду погибли её коллеги, люди, которых она знала, вероятно. Тебе самому страшно. Поэтому лежишь не шевелясь. Чтобы снова подняться, понадобятся силы.
– Прости . . . – тихо прошепчешь.
Прости, я нёс сущий бред тогда на крыше. Прости, я не смог . . .
помочь на этот раз.

Внизу экрана пробегает полоса. «Ким Чон Ук – кандидат на пост мэра Сеула». Джун смотрит в экран телевизора пустым, безразличным взглядом. Не сидит, зачем-то стоит посреди гостиной. Мужчина в тёмно-синем костюме устраивает пресс-конференцию по одному вопросу, волнующему всех.
«Человек-паук подрывает доверие к власти, а это очень плохо! Люди сходят с ума, дети хотят быть похожими на него, но подумайте, в какой опасности ваши дети. Его смелость – это сумасшествие. Я знаю, что таких ряженных клоунов ещё много и все они, благо, не перебрались в нашу страну. Это влияние Соединённых Штатов, от которого мы должны избавиться. Повторюсь. Избавиться!»
«Вы действительно бросаете вызов человеку-пауку?»
«Да, если он такой смелый, пусть придёт ко мне».
«Но как простой народ может доверять власти?»
«Пресс-конференция окончена».
Экран телевизора резко погаснет. Пуль кинет на диван. Обернётся.
– Ты всё видела? Глупая провокация.
Давай не будем о подозрениях. Давай ни о чём не будем. Без того паршиво.

0

11

http://funkyimg.com/i/2Egnv.gifhttp://funkyimg.com/i/2Egn9.gifhttp://funkyimg.com/i/2Egna.gif
Восхитительный запах лимонных маффинов с кусочками апельсина. Новинка этой кофейни, с виду незаметное, затерявшееся среди улочек-переулочков, запутавшихся в комках черных проводов. Маленькое, с висячими фонариками, отдающими мягким медовым светом на асфальт. Вечерело. Медовое пирожное с мягким бисквитом, которое расщепляет вилкой и загипнотизировано рассматривает постепенно тающую пенку на кофе – капучино с сыром и ликёром, то что нужно. За окнами валит снег – уже далеко не первый в этом году, но впервые такой густой и красивый. Осторожно принюхавшись к дымящейся чашке,  Сан неожиданно поняла, что влюбилась. Причём не просто так, а на всю оставшуюся жизнь. И да, разумеется, в совершенно чудодейственный напиток. Ну, и не много в него. Ладно, много. И ладно, поняла она это уже давно, а вовсе не неожиданно. А кофе действительно был хорош.
Прохожие поднимают воротники пальто и кутаются в шарфы, закручивая их до подбородка. Отпивает ещё немного, пальцы соскользнут с чашки, отставляя ее на блюдце. Пара капель проливается на бежевый свитер с какими-то нелепыми длинными рукавами – не по ее росту. Свитер из коробки, обнаруженной под ёлкой в прошедшее совсем недавно Рождество. Коробка была спрятана так, что пока она, словно маленький ребенок ползала на коленях под этой самой ёлкой, задевая макушкой разноцветные стеклянные ёлочные шарики и лампочки гирлянды без которых она представить себе нормальное Рождество не может, развешивая их по всему дому: на кухонных окнах, снаружи дома и над кроватью |она прыгала по матрасу, пока залезала и слезала с кровати, умудрившись однажды потянуть лодыжку|, то чуть было не уронила ёлку, которую с таким трудом устанавливали в центре гостиной, а потом долго возмущалась: «Я ребенок что ли?», но свой свитер |он очень мягкий, кашемировый, пусть и не совсем по размеру – у производителя какое-то другое лекало| она получила, он получил свой поцелуй в щеку. Сейчас свитер пропитался, как это пирожное кремом, так и он – запахом кофе. Это совершенно прелестное и совершенно не популярное место, уютное, теплое, со свежей выпечкой и бессменным баристой.
Кофейный запах. Иногда он говорит, что лишь ради этого женился на ней. Она смеётся и делает ещё один глоток ароматного напитка, не замечая сладкой пенки на губах |то ли случайно, то ли намеренно|, которую он тут же заботливо устраняет. своими губами.
«Сон Джун Ки, если ты сейчас же не появишься, твой чай будет арестован, а пирожное изъято и съедено».
По маленькому винтажному телевизору бодро передают об авариях на дорогах, о наледи и гололёде. Ей принесут второй маффин, уточнят: «А вам приносить второй кофе на второго человека или он опять не придет?». Опять. Сан усмехается и отвечает мягко, продолжая потягивать свою сырную пенку, что: «Пока нет». На самом деле скорее всего совсем нет. Снег продолжает идти, а сообщения не доходят. Взволнованный голос какой-то журналистки, очевидно совсем новичка в этой сфере, запинаясь сообщит, что на трассе между Сеулом и Пусаном крупное ДТП, а по другому телеканалу рассказывают об автобусе с детьми, который занесло в кювет.
У нее нет колец на пальцах ни на правой, ни на левой руке и особенно внимательные парни, которые подсаживались к ней за столики это замечали. Сан дотронется до груди. Под свитером на тонкой серебряной цепочке, которая извечно напоминала ей паутинку болталось это маленькое, аккуратное кольцо – все самое дорогое принято хранить под сердцем. За окном окончательно опускается вечер, сохранявший в себе все оттенки индиго и стемнеет окончательно.
Кофе выпито и в нее больше не влезет, а бариста собирается домой – кофейня закрывается. Шарит по полкам в поисках ключа и как-то сочувственно смотрит на Сан, которая выглядит слишком спокойной для той, которую вроде как бросили. А та подхватывает свое пальто со стула, хлопнув себя по коленками, бросая последний взгляд за окно. Он придет. Просто опоздает.
Опоздает, собьёт дыхание – торопился, но опоздал. А она будет ловить лицом мягкие, крупные снежинки и, обернувшись, улыбается невольно, стряхивая руками снег с темной макушки – целый сугроб набрал. Вспоминает, что по всем канонам должна сейчас рассердиться или что-то такое, поэтому успевает дать подзатыльник, поднять ворот куртки в ы ш е. И не рассказывай, что не болеешь.
— Сам позвал посидеть где-нибудь после работы, между прочим! — категорично, шагая вперёд и стараясь не споткнуться на каблуках зимних сапог. И правда скользко. — Я съела два маффина и пирожное, теперь я растолстею, стану страшной и ты со мной разведешься. Нужно сделать это первой. Я, между прочим, даже юбку надела. И это в такой холод!
Все понарошку, даже злиться не выходит слишком  долго, не выходит вообще и не выходит никогда. Теплота разливается по пальцам, как только засовывает руки в его карман, пальцы переплетая и усмехаясь, щурясь под все тем же мягком и немного тусклом светом фонарей.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2Egnb.gif[/float]— Как дети? — плутовато почти, кивая на телевизоры на витрине, которые все ещё бойко транслируют последние новости. Ты снова будешь отряхивать куртку, ты снова будешь цокать языком, говорить, что вещи нельзя оставлять где попало. С детьми все хорошо. Ну и славно.
Все места для поцелуев в этом городе давно заняты не нами, а нам и не надо, а надпись на вагонах метро «не прислоняться» кажется до ужаса абсурдной, ведь прислоняться мне хочется только к тебе, моя любовь.
Окрестности университета, знакомая архитектура и знакомые переулки. Сейчас идёт снег и совсем не дождь.
Как бы близко он не стоял — это недостаточно близко.

— а ты помнишь, да? как не мог всё никак мне признаться? — сан улыбается.
— поговорите об этом позже вы тут вроде как женитесь, — намекнула субин за фотоаппаратом на то, что они как бы у алтаря и пора сказать заветное «да».


Домой идут поздно вечером, держась за руки. Считают количество фонарей по дороге и громко хохочут. Джун всегда неожиданно притягивает её к себе и целует, потому что не выдерживает притяжения. Сан ласково зарывается в его волосы и отвечает.
— Раз мы такие поздние, у меня все ещё есть одно супергеройское задание. Нужно купить перец, а магазин закрывается через пять минут. Ну как? – улыбаясь в губы, прежде чем взять под локоть мне дать ответить на звонок, бросив свое: «Привет Тони — пока Тони», потому что это надолго, а у нее по плану рататуй пусть и поздно вечером – полуночный ужин никто не отменял.  Ей нужен перец, пока что совершенно не нужен Старк с другого полушария у которого только утро настало.
в нашей комнате всегда всегда чисто и уютно. в нашей комнате всегда горят свечи с запахом манго и всегда плед кремового оттенка лежит на кровати с подушками цвета огня в камине. на столе лежит защитная «пленка», а под ней десятки совместных поларойдных фотографий. они ещё висят и на стенке над кроватью. словно гирлянда, грея нас в хмурые январские вечера. Плюшевый медведь на кресле в углу, с лихо нахлобученной на него кепкой.
я встретила тебя и наконец почувствовала себя живой. было ощущение, словно я всю жизнь провела в темноте, и ты показала мне, каково это - быть обогретой солнечным теплом. так что, пожалуйста, останься. клянусь, я не зависима от тебя, но мир просто не кажется таким же хорошим, когда тебя нет рядом со мной. Я уже однажды просила тебя не исчезать. И ты все ещё не смеешь.
Дома пахнет перцами – задание на день выполнено. Прованское блюдо и французские фильмы на ночь глядя, чтобы потом опоздать на работу, очевидно.
Минута считается за день, потому что наша жизнь не спокойна до ужаса.
Телефон зазвонит снова, а она поцелует его снова и он снова ответит, как тысячу раз до этого, а на губах остаётся тот самый п е р в ы й.
— Скажи мне, почему я сказала «да»? – хохоча глухо и тихонько, пряча лицо на плече и очень осторожно, но очень настойчиво забирая телефон из рук и ставя на беззвучный. — После того поцелуя верх тормашками, моя крыша куда-то поехала. А иначе, - теребя бессовестно волосы пальцами. — Совершенно необъяснимо.
…и шепотом: «Ты просто очень милый».
Ничто не заменит этот момент, когда вы засыпаете в обнимку, а потом он случайно проснувшись обнимает сильнее и сладко целует.


…он ее не отпустил.
Дождь по лицу. Дождь эхом в сердце. Капли дождя, распробованные мягкими, податливыми и в миг согревшимися |а то были до безобразия холодными, пожалуйста такое и приятным не назовёшь| губами. Дождь по вкусу напоминал ей сразу и в с е. Все, что она когда-нибудь любила. Чай с брусникой и кофе с ликёром. Первые лучи солнца, когда небо успевает раскраситься во все цвета радуги, да и саму радугу тоже. Вкус грейпфрутового сока, который проливала на белого цвета брюки и сладость спелых гранатов. Любимые духи с запахами гвоздики,персика, нероли, бергамота, розы и палисандра. Дождь пах Сосновыми свежими досками, и черешней, как в том домике на дереве и сильнее зелёными яблоками. Ты слишком любишь зелёные яблоки. Знала бы – какие на вкус звёзды, сказала бы, что вот такие. Описать не возможно – такое нужно… пробовать. А попробуешь один раз и уже вряд ли сможешь остановиться.
Сердце готово было выпрыгнуть из груди по первому зову, как только поняла, что уйти не успеваешь, как что-то крепкое и тонкое удерживает и тянет обратно, а она не успевает даже вздохнуть, из груди только вырвется подобие междометия: «ах», но слишком тихо и глухо. Совершенно мокрые волосы, промокшая форма, лужа воды под ногами в тяжёлых ботинках – вид далеко не романтичный от слова совсем. Поцелуи ведь происходят в какой-нибудь безумно романтичной обстановке, так? А не в полутемном, грязном переулке между домами, где кошки роются в мусорных баках, а ветер переворачивает пустые бутылки, верно? Но когда целует о н, когда рука в перчатке держит под лопатки осторожно, но крепко |и хорошо, что держит, потому что её ноги не слушаются|, то становится совершенно безразлично где и как. Как?... Может это у нее шок не прошел, или испуг сказывается, а кажется, что волшебно. Это волшебно, когда ощущаешь такое аккуратно-настойчивое прикосновение к своим губам, оказавшимся совершенно не такими смелыми неожиданно. На ресницах застывают эти крупные дождевые капли, а ты боишься открыть глаза, боишься лишний раз пошевелиться, отвечая только лишь на этот поцелуй с н е з н а к о м ц е м и думая не о том что что сейчас самое время стянуть маску, которую все ещё чувствуешь кожей ладоней, когда ладонь на щеке, а дыхание к дыханию, а размышляя над тем, как остановить время.
Минуты слишком мало и непозволительно много, потому что подобное неправильно и ты, позже, разумеется это поймёшь, а сейчас даже не задумываешься над этим, расплавляясь под этим самым дождем и пытаясь не думать вовсе. У тебя все чувства направлены к этим губам и к поцелую |да-да я знаю, возможно единственному| с привкусом какого-то безумия. Прости, Субин, но эта сцена не появится в твоём комиксе, потому что я сохраню ее для себя.
В этом поцелуе скрывалась опасность, неизвестный мне авантюризм, благодарность, которая теплилась на кончиках мокрых пальцев все ещё, пока минута неумолимо заканчивалась, а мы все не останавливались. Это все было удивительно ново, будто меня целуют впервые – один из этих неловко-неопытных поцелуев под школьными лестницами в тайне от учителей, которые не погладят по головке за это. Остатки здравого смысла может быть и готовы были бы напеть, что она сейчас толкает себя в яму, из которой не выбраться, но здравый смысл стирали напрочь все те же губы, все тот же долгий поцелуй, сквозь который дыхание вырывается горячее. Вдохнуть и выдохнуть, притянута полностью, попалась бабочка в паутину и как тут выбраться. У тебя Стокгольмский синдром, быть может? Но он тебя не похищал, ты просто была переполнена своим «спасибо» по самое не хочу, а теперь переполнена каким-то ещё чувством. Близость опасности |а ты для меня опасность, опасность хотя бы в том, что остановиться не смогу н и к а к| будоражит и сносит крышу, заставляя оказываться ближе, целовать чуть сильнее и сдавать оставшиеся позиции е м у. Мальчик без имени, сделавший для нее слишком много. Можно ли влюбиться из благодарности? А остановить время, чтобы не торопиться, чтобы целовать ещё и ещё. А поцелуи все ещё будто вопрошающие, осыпающиеся на губы листопадом и целым ливнем невероятно нежные.
Так почему… зелёные яблоки? Вечно они.
Глаза открываешь. Получается не без труда, веки неожиданно потяжелели. Окружающий тебя мир с сиренами машин, окриками полицейских и агентов и шум дождя по карнизам – все это только начинает обретать очертания и она только начинает с л ы ш а т ь, а до этого была тишина. Звуки возвращаются, а картинка становится чётче. Картинка, где этот парень продолжает висеть вниз головой, продолжая удивлять своими акробатическими способностями, а ты выпускаешь из лёгких нерешительный и громкий выдох, сдавая с потрохами свое громкое: «Недостаточно, нужно ещё».
Да, ты прав, я заболею. Может быть уже больна, неизлечимо и надолго. Больна на голову. Одежда потяжелела под напором влаги, а Сан бы сказать сейчас хоть что-нибудь. И в своем яблочно-звездном дурмане она может выдать лишь:
— Ну должен же хотя бы кто-нибудь тебя благодарить, - выходит… зачарованно. Этот парень обладает чем-то гипнотическим. Этот парень иногда кажется знакомым. Ну да. Дружелюбный сосед. Может в этом и заключается его особый шарм?
И как только он в мгновение ока исчезнет из вида, она развернется тоже, на каком-то автомате переставляя ноги, с лицом попросту каменным. Сердце колотилось как сумасшедшее и затихать не хотело. Сан была уверена, что у нее все как минимум на лице написано, потому что когда она вернулась, первым, что спросила Бин было: «Я чуть не умерла, можешь перестать так глупо улыбаться», а потом обернулась к медикам, чтобы уточнить: «А я могу оставить плед себе и пойти домой? Есть хочется».

Субин таскает палочками закуски и доедает вторую порцию омлета с помидорами. Определенно, сегодня праздник души – никто не скажет, что она обжора, а она если что может пользоваться на право и налево своим правом «а у меня так проявляется посттравматический синдром», оправдывая свое ненавистное пирожочное прошлое. А ещё никакого Университета по понятным причинам.  Жизнь удалась, если можно так обозвать жизнь, когда тебя едва ли не убили. Но сколько плюсов! Сан как обычно собранная, с рассыпанными по плечам каштановыми волосами, отдающими карамелью, деловитая и… такая странная, что хочется спросить не ударилась ли она головой где-то, пока на Бин наставляли оружие. И дело в том, что младшая очень уж хорошо знает свою сестру. Ее сестра не насвистывает себе под нос глупые мелодии из каких-то старых и богом забытых песен караоке года этак 98-ого. По утрам она точно не пританцовывает на одном месте, не прикусывает нижнюю губу с видом скромника, которого чмокнуть в щеку кто-то… Комок застрянет в горле и Субин разочарованно почти отложит вилку, на которую успела нагрести омлета в сторону. Подбирается на стуле, на который залезла с ногами. Немного болит горло, что в принципе объяснимо – с ней не очень те ребята церемонились, если честно. Постоянно хочется покашлять. Вот и сейчас Бин покашляет. И выходит как-то уж слишком намекательно.
— Что между вами происходит? – напрямую и в лоб.

Сан проснулась все с теми же бабочками внизу живота, все с тем же ощущением чужих губ на своих и все с той же невероятно точной памятью о том, что случилось вчера. Она могла восстановить этот поцелуй до мельчайших подробностей. Она даже ткань костюма на ощупь слишком хорошо запомнила. Она как раз ставила одну из тарелок на полку, протерев ее полотенцем, когда сестра задала этот чертов вопрос. Тарелка из рук выпала и она успела поймать ее в самую последнюю секунду, а пока ловила мозг лихорадочно подбирал варианты ответа.
«Ничего. Я просто сказала спасибо. Мы поговорили».
Не важно каким образом ты сказала это свое «спасибо».
«А что может быть? Он ушел, я его даже увидеть не успела!»
Может вообще в подробности не вдаваться. Сан распрямляется и разворачивается к сестре, которая решила устроить допрос с пристрастием, к которому Сан была не готова совершенно. Может сказать, что тебе на работу нужно пораньше? Но ты ещё сама не завтракала.
— Ничего… не происходит, - отвечает настолько неопределенно насколько и неуверенно.
— Но вы целовались, я все видела, - категорично, хмуря брови и складывая руки на груди в жесте, который Сан говорил лишь: «Ну-ну, давай, обмани меня». Сейчас Бин играла роль плохого полицейского, а Сан оказалась в роли подозреваемого. На слове «целовались» и «все видела», Сан судорожно закашливается, а руки как-то безвольно обвисают вдоль тела. Это конец, если она все видела. Тут даже выкручиваться не придется – не вывернешься. Набирает в грудь побольше воздуха:
— Хорошо, можешь считать меня легкомысленной, сумасшедшей и… и так далее, это справедливо. Целовать кого-то, кто висит вниз головой странно, но ты многого не знаешь и…
— Капитан Ким стоял на ногах ровно, Сан, - хмурясь сильнее и глядя на сестру с явным непониманием. А у Сан коленки от облегчения подкосятся, ей богу. Так вот кто хлопает дверьми. Вздох облегчения зависнет в груди, чтобы не выдавать себя, что ты едва ли не сделала, продолжая думать только об одном и том же.
Честное слово, Мэтт, мне стоит купить тебе кофе. Ты просто спасаешь мне жизнь сейчас, ей богу.
— Мы не встречаемся. Он просто мой коллега.
— Ага, он-то об этом знает? И что за «висит вниз головой»? Вы уже и такие техники пробовали?
Сан отберёт у сестры тарелку с омлетом, та ухватится за край, соглашаясь на эту сделку «омлет или поцелуи», а Сан все же тихонько выдохнет. Пронесло, но было близко. Очень близко.
На кухню спустится Джун и теперь можно, наконец, позавтракать, прежде чем пойти уже на работу. Сан читает последние новости из шуршащий газеты, где на первых полосах либо сообщения о недавнем взятии заложников, либо же красуется ее дружелюбный сосед. Никакой он не ее, но… в который раз ты возвращаешься все к тому же моменту. Ты оправдываешь себя простым: «Но он же мне ответил. Ответил же!» отпивая из кружки кофе, едва ли не проливая его на стол, пронося мимо рта.
Сан чувствует на себе взгляд, оторвётся от чтения газеты, поднимет голову вопросительно, улавливая еле заметное движение глаз – успел, отвернулся. Может быть он так делал миллионы раз до этого. Наверняка делал. Каждый раз в школе как только она оборачивалась, то он смотрел в окно с отсутствующим видом. Каждый раз, когда она видела его с камерой он снимал что угодно, но не ее, а в школьной газете красовались очень неплохие снимки. И вот сейчас тоже самое. 
— У меня снова что-то на лице? – выгибая бровь, но он сегодня решил с тобой не разговаривать, забалтываясь с Бин. Собственно, он тебя игнорировал и какое-то время до этого, разве нет? Сразу после визита капитана Кима к ним на ужин. Тоже не одобрял, наверное, ее поведения. Интересно, сколько подобное вообще может продолжаться? Сан хочет спросить, Сан ловит себя на мысли, что ей ее друга совершенно точно не хватает и мог бы попробовать все же обратить свое внимание на нее или же уже высказать свое мнение открыто, а не пыхтеть обиженным на что-то паровозом, прожигать ее взглядом, который не почувствует разве что слепой. Так было бы проще.
Но вопрос остаётся без ответа, Сан помолчит, попытается вникнуть в их увлекательную беседу, но как обычно ничего не поймет, поднимаясь из-за стола.
Уже в прихожей, обуваясь, крикнет в пространство:
— Я ухожу!
А эти олухи даже не подумают сказать «до свидание» или же ее проводить.
— Да-да, я тоже желаю вам хорошего дня, успехов, не забудьте пообедать, спасибо, что мне напомнили и спасибо, что провожает, вы чертовски милые и мне с вами безумно повезло, знаете ли…- ворчит, хлопая дверью.
Провожает ее только Фостер, который отлично подошёл под определение «лучший друг».

На «летучках» разбор полетов по прошлой операции, отчёты, которые никто писать не любит в принципе, но писать их приходится, передавая толстые папки прямиком в ручки симпатичной секретарши начальника первого отдела. Мэтт сосредоточеннее некуда подтачивает канцелярским ножом простые карандаши, сдувает с них стружку. Кто-то спросит, гаркнет почти что недовольно: «Капитан Ким, мы вам не мешаем?», а тот ответит улыбаясь: «Нет», а когда дойдет его очередь высказываться расправит расстёгнутый пиджак, обращая на себя всеобщее внимание. Старшие нахмурятся, нахмурился Кэп, глядя предостерегающе, будто умоляя не делать глупостей. Мэтт пожмет плечами, водит лазерной указкой по доске, потом резко все это прекращает.
— Да, очевидно мы были там не одни и кто-то нам помог, - тут капитан Ким посмотрит на Сан настолько внимательно, что та поежится. Он умел разговаривать одним взглядом и каждый из его взглядов был настолько говорящим, если он того хотел, что становилось не по себе. Сегодня на нем черная рубашка. – Но все вы, как обычно, застопорились на этом моменте, а расследование с банком затухло. А начальник третьего отдела не хочет рассказать, как дела у команды «Пандора»? Когда возвращается господин Чон?
— Капитан, при всем уважении, - криво усмехается тот, к кому обратились. – Но у на сейчас международный терроризм на повестке дня, а со своими подчинёнными я справлюсь сам. Агентам следует лучше выполнять свою непосредственную работу.
— Вам следует сказать это Главе. Департамента. Но боюсь ответы его не удовлетворят. Мы освободили заложников из аудитории. Никто не пострадал при этой операции. А о случае в банке Ханыль все почему-то забывают. А мы там едва ли коньки не отбросили.
— На террористах была обнаружена паутина и мы подозреваем, что…
— Да хоть конфети, господин Шин, - прерывает Мэтт, снова посмотрит на Сан. Такими темпами она навечно застрянет у него в должниках, а все почему? А потому что до всего этого выступления начали задаваться вопросы непосредственно ей. «Агент Ли, нам известно, что человек-паук спас вам жизнь», «Агент 13, это правда, что ваша сестра была спасена третьим лицом? Может быть вы объясните свою связь с человеком-пауком?». Мэтт просто сменил вектор внимания на себя, с лёгкостью перескакивая на неудобные для всех темы. – Мне кажется, наша одержимость этим парнем отвлекает от реальных проблем. Бегаем за ним как влюбленная девчонка за первым парнем школы. Детали операции я изложил в отчёте.
Команда «Пандора» - одна из секретных команд Департамента по разработке новейших видов оружия. Многие технологии имели тесную связь с космической отраслью, за деятельностью пристально следили высокопоставленные лица, но о результатах исследования знали лишь самые доверенные. Во избежание вообще каких-либо утечек об этой команде, а точнее об ее деятельности, знали те, кто непосредственно этим занимался и руководство. Ходили разные легенды, относительно всего этого, а Мэтт, иногда кажется осведомленнее других. Учёные не работали в Департаменте, раскиданные по разным научным институтам, но работающие над одним и тем же. Сан не знает никаких подробностей относительно этого. Сан выручили.
Обсуждение дел «Пандоры» велось за закрытыми дверьми.
Капитан прошел мимо, потом все же остановился, чтобы подойти к ней неожиданно быстрым, резким почти шагом, заставляя отступить на пару шагов назад.
— В этот раз получилось отвлечь их достопочтенное внимание, но так будет не всегда – ты сама это знаешь.
— Вы о чем?
— Ты знаешь о чем. Иначе как этот парень не нарвался на нас, находясь с нами в одном здании? И есть ещё парочка моих личных наблюдений, но о них позже.
— Давайте уже сейчас, не люблю сюрпризов, - набираясь смелости, хотя рядом с ним вечно ощущает себя ребенком-несмышленышем.
— Позже. У тебя же нет планов на выходные?
— Ну, может быть мы с Джуном… - совершенно иногда не понимаешь, почему ты смотришь на него как кролик на удава. Если честно совершенно не понятно, что именно вы там с Джуном. Можно было бы сходить в кинотеатр, а ещё ее давно подмывает попросить научить ее фотографировать. Быть может, можно было бы сделать семейное фото. Сан все хочет уговорить его на собеседование в какой-нибудь  научный институт или фирму… рассказать обо всем, что случилось. Можно было бы сделать многое, если бы они нормально общались в последнее время. Но ее лучшего друга ведь не поймаешь. Не заговоришь и ведёт он себя странное некуда.
— Значит нет планов, - весело замечает капитан, снимает пиджак. — Не хочешь встретиться, можем поговорить о поцелуях…
Нет, с поцелуями у нее связаны совсем не те воспоминания. Слово «поцелуй» вообще вызывает целую волну безумных, диких мурашек по всему телу и воспоминание о дожде и чужих теплых губах. Притянул-поцеловал-отпустил. Удивительный все же…
Может быть, сходить на свидание не так уж и плохо? Нужно попытаться забыть, отвлечься. Джун…
— Хорошо, давайте встретимся.
…все равно в последнее время решил не ночевать дома.

Эй, господин Сон Джун Ки!
Я конечно все понимаю, личная жизнь и все прочее, но прекращай пить, я серьезно. В следующий раз я не стану укладывать тебя спать! Корея может быть и безопасна в плане уличной преступности, но не настолько.
P.S. Я почистила твои кроссовки. И жду «спасибо».


Пищание светофора, оповещающее о том, что самое время уже начать движение вперёд, а ты успела задуматься о своем, как обычно о том же. На этот раз ты пришла вовремя, на этот раз ты даже особенно не задумывалась над нарядом, вполне комфортно себя чувствуя в перламутрово-розовых кедах под цвет летнего пиджака. Перебрасываешь лямку белого рюкзака через плечо. Мэтта видно издалека. И дело даже не в охапке красных роз, а в самом Киме, на которого оборачиваются девушки, смущённо хихикая. Была бы ты его девушкой – каждый раз умирала бы от ревности и переживала. Слишком много нервов. Хотя интересно проверить – ревнивый ли сам капитан. На этот раз белая рубашка с голубым пиджаком |боже, сколько их у тебя вообще, пиджаков? Будет очень неуместно если я спрошу|.
— Привет, я не о… — осекается.
Появление Джуна откуда-то из-за спины капитана, букет роз прямо перед ее лицом так, что она нелепо почти утыкается в них носом. Цветы пахнут прекрасно, совсем свежие с невероятно нежными красными лепестками. Только понять не может – от кого они, а Джун практически всучивает ей этот букет, будто это веник какой-то и веник от него.
— А мы снова разговариваем? – первое, что спросит у нахмуренного и не самого довольного на вид лучшего друга. Капитан кашлянет, напоминая о том, что он вообще-то все ещё здесь. — Нет, ты не помешал, просто… - хмурится сама, не понимая толком что за чертовщина творится и откуда столько энтузиазма. Букет осторожно забирают из рук, что-то говорят про «парк аттракционов» и «решил, что ромашки уже надоели». Капитан резко повернется к Джуну и между ними проскользнет что-то такое, чего Сан понять не может.
— А он точно должен идти с нами или это второе свидание, которое мне испортят чудики?
«Ну да, в первый раз был человек-паук… Я снова думаю совсем не о том и так нельзя».
— Не смотрите на меня, я сама не в курсе, но… быть одному в выходные иногда так паршиво и…
— Дать ему денег, пусть сходит в клуб? Познакомится с кем-нибудь, - плохо на этот раз очень плохо скрываемое раздражение.
— А это уже не понравится мне, - сообщает ему в лоб, чувствуя на спине вновь и вновь этот прожигающий насквозь взгляд.

Парк аттракционов. С детства забытые воспоминания, когда приходили сюда всей семьёй, а у отца обнаружились проблемы с вестибулярным аппаратом – вид качелей приводил его в какой-то ужас и он всегда оставался на земле, пока дочки исследовали «Викинга» или бежали на американские горки. А сейчас, вокруг тебя бегают точно такие же девчушки и мальчишки вашего возраста т о г д а, тянут родителей к палаткам с игрушками, сахарной ватой и забавными ободками с ушками Микки Мауса. Запах карамельного поп-корна и клубничной сахарной ваты, которую в детстве выпрашивала, чтобы тебе обязательно купили, а потом выяснилось, что у нее чертова аллергия на клубнику, поэтому с этим пришлось завязать. Парочки, которые делят одно мороженое на двоих, измазывают в нем друг друга. Яблоки в карамели. Сто лет не была здесь. Удивительно все же капитан места для свиданий выбирает.
А ты чувствуешь себя неожиданно выросшей, скучной и взрослой, потерянно- растерянно оглядываясь по сторонам и как на зло натыкаясь на красно-синие костюмы, красно-синие игрушки и прочее и прочее. Брелки, костюмы для детей, постеры и продавец в маске отдаленно напоминающей его |а ты успела разглядеть последнюю а самых мелких подробностях|. То, что вас здесь трое невероятно странно. Мэтт уточнит не хочет ли она купить парочку игрушечный «чувачков-паучков» |я много позже узнаю еще одного чудака, который с удовольствием будет так коверкать второе его имя|. На это предложение Сан улыбнется мило и процедит что-то вроде: «Нет, спасибо». А Джун, перед этим киоском явно завис. Мэтт предлагает бросить его прямо здесь, Сан останавливает за рукав рубашки и качает головой: «Мы друзья, я не могу его бросить. Втроем тоже можно повеселиться».
— Но не на свидании. Извращение какое-то.
Усмехнешься, продолжая искоса наблюдать за своим лучшим другом. Дальше будет только веселее. И это его неожиданное и совершенно искреннее возмущение… удивляет.
Странный ты сегодня.
— Не знала, что ты так серьезно к этому относишься. Это просто игрушки. Ты же говорил, что он псих? – выгибая бровь, разглядывая обиженно-возмущенное лицо. И в такие моменты ты начинаешь наконец-то замечать. Читать эмоции, выполнять свои работу. Я бы хотела не видеть. Принимаешь близко к сердцу неожиданно… авторские права человека-паука. «За геройство не платят. Только своей жизнью. Он мог погибнуть, спасая меня. Он мог меня не спасать. Не спасать Бин. И поэтому он самый лучший псих из тех, что я знала».
— Если он хочет получать зарплату за спасение жизней, то пусть устраивается в полицию. Или к нам, — Мэтт прокрутит браслет часов на руке. Раз. Два. Три. Усмешка. Не самая добрая, в общем-то. — Уже вижу, как его у нас ждут.
На вопрос про вату, усмешка начнет превращаться в оскал, но так как замечание в общем-то справедливое ничего не остается, а ты зачем-то добавишь: «Мне со вкусом бабл гам. Она тоже розовая. Как клубничная». Мэтт щелкнет пальцами в воздухе. Это была его идея, но он сто раз пожалел об этом. Бросит уходя в очередь за этой самой ватой: «Грязная игра», а Сан снова не въедет во все эти высказывания. Она вообще чувствует себя лишней во всей этой истории, чувствует себе неловко, когда они перебрасываются какими-то только им понятными фразами, а уж эти взгляды… Она хочет спросить: «Я вам не мешаю», чувствуя, как пальцы начинают забавно слипаться. Но… я рада тебя видеть Джун, рядом с собой. Пусть ты и неожиданно невыносим, серьезно.
Пахнет жвачкой. Знаете такой, детской и невероятно сладкой – вот тебе и сахарная вата. Сан обернется непреднамеренно, когда Джун прижимается к ней плечом, чуть ли не в щеку ему утыкаясь, а тот успевает отхватить от большой сахарной ваты большой кусок. Хочется толкнуть его и, словно Бин «попросить вести себя прилично». А вместо этого зачем-то улыбаешься, разглядывая это наигранно-довольное лицо, как у ребенка, у которого «шалость удалась». Хочется за щеку потянуть. За это время это тот самый день, когда вроде как в м е с т е. Совершенно невозможно ругаться на него, даже подзатыльник дать невозможно.
На фразе «тир», Сан очнется, дернет его испуганно за край футболки. Разыгрался ее друг.
— Джун, это капитан Ким. Он с закрытыми глазами не мажет. И он агент. Как и я. Может лучше мы с ним постреляем, а?.. — неуверенно поглядывая на оружие и игрушки мягкие. Мэтт усмехнется.
— Первое слово дороже второго или как там? А что мне будет если я выиграю? Ты исчезаешь в закат? Честная сделка. Раз уж мы играем по крупному.
— Ты что делаешь? – пытаясь воззвать к здравому смысла своего лучшего друга хотя бы немного.  Прикладывает ладонь к его лбу, проверяя температуру. — Вроде жара у тебя нет… Да не буду я выбирать, давайте лучше сходим… в дом ужасов что ли! – с энтузиазмом, но тебя никто не слушает, даже внимания не обращает, как бы громко и радостно ты это не произнесла. — Ладно… — безнадежно как-то.
Взгляд упадет на плюшевого медведя. Достаточно большой – потянет на попаданий 20. Дотронешься пальцами – очень мягкий и очень… милый. Покосишься на Джуна. Выбор в принципе ясен. Ткнешь в игрушку пальцем, а сама готова махнуть на них рукой. Что на тебя нашло только, Джун. Если исход…
…совершенно неочевиден. Как и то, почему я игрушки на тебя похожие выбираю.   Ты же так похож на медвежонка, Джун. Будут у меня два медвежонка - ты и плюшевый, мягкий такой вот. Ты милейший медвежонок. Не знаю, насколько ты хочешь, чтобы я называла тебя м и л ы м. Кто-то скажет, что не самое лучшие определение для парня. Для парня которого…Я оказывается совсем не знаю.
На первое попадание Сан реагирует с энтузиазмом и удивлением, хлопнет в ладоши. На пятое присвистнет, подходя ближе. На десятое трет глаза от удивления. На пятнадцатое качает головой, совершенно происходящему не доверяя. На двадцатом устанет стоять под солнцем и на одном месте. На тридцатом покупает себе яблоко в карамели, откусывает от него лениво и хлопать в ладоши отказывается.
— Не поняла у кого тут свидание… - ворчишь, а в голове все укладывается плохо. Быть на уровне с капитаном это… — Джун, а может тебе действительно пойти к нам? С такой точностью… Когда ты научился? Почему не рассказывал?
Капитан откладывает оружие, смотрит пристально на Джуна.
— Профессионалам не поддаются, парень. Спасибо конечно. Что разрешили, — театральный поклон, а взгляд такой, который читает наизусть. А Сан, прежде чем придет в голову еще какой-нибудь глупый спор на который уйдет большая часть дня хватает обоих под руки, поспешно и, улыбаясь, потащишь эту парочку невыносимую к палатке с головными уборами, ободками и какими-то светящимися палочками, с которыми здесь все расхаживают. Тяжело держать этого большого медведя на руках и одновременно пытаться руководить процессом, но, получается.
На черных кепках белыми нитками забавные определения личности и не только личности. Себе хватаешь «Красотка», поглядываешь на них оценивающе. Капитан успеет где-то найти кепку с: «У меня нет девушки», надевая на голову Джуна – капитан бессовестно выше, а Сан находит кепку: «Пора в армию».
— Я там на пожизненное должен остаться? – шутит, а ты достанешь телефон заставишь обоих «больших детей» смотреть в камеру и улыбнуться для приличия. Одну кепку все же купите. И, разумеется тебе.

— Ты знала, что твой друг стреляет, словно его этому учили? Он где служил?
— Нет, не знала. А почему мы шепчемся?
— А сколько ты вообще о своем друге знаешь?...

Милый, милый, чертовски милый, чертовски странный, порой наглеющий непонятно почему. Джун дуется – Сан прыскает в кулак. Она еще немного и спросит: «Ты ревнуешь, или как?», хочется в очередной раз взъерошить волосы на голове и шутливо отругать. «Ревнуешь?» — каждый раз, когда он оказывается между ею и Мэттом.
«Ревнуешь?» — каждый раз, когда вклинивается в любой разговор.
«Ревнуешь?» — когда оборачивается на сидящего позади американских горок Мэтта с самым довольным выражением лица. Капитан спотыкается, Сан замечает подножку Джуна, ухватывая последнего за руку, ущипнув и возмутившись: «Да что на тебя нашло?». Он не ревнует, нет. Это, разумеется глупость.
Мэтт успеет сделать замечание, вполне уместное: «У вас какой-то пунктик на пицце»?, пока Сан не может определиться какую именно пиццу хочет и постоянно устраивает поудобнее своего медведя, с нахлобученной на него кепкой, на стуле. Тот постоянно съезжает вниз – бессовестный.
В уголках губ застревает соус, который пытаешься убрать влажной салфеткой. Складируешь свои оливки на тарелку Джуна, посмотришь на него – тянет сыр с пиццы, следуя их с Бин кодексу: «Чем больше сыра – тем лучше». Ворчишь, что «неряшка-дурашка», оттирая большим пальцем этот самый сыр с губ, заставляя замолчать.
Пожимаешь плечами: «Что? Мама так меня называла, если пачкалась». Капитан усмехнется: «Ну не при мне же…». Мужчин ей не дано понять. И слишком остро реагирует на его "больше чем друг" с каким-то запозданием понимая, что он имеет ввиду и странно-неловко улыбаясь.
Мне приятно, что ты обо мне переживаешь. Обо мне давным-давно никто не переживал, собственно. Мне приятно, что ты считаешь нас семьей. Мне приятно что мы такие хорошие... друзья. Что мы просто друзья...

...maybe.
 
Пыль застряла на зубах, от нее сверлит в носу и Сан не может прекратить чихать, а из носоглотки вырываются комки какой-то серой и грязной слизи. Как бы старательно она не отряхивалась – бесполезно, а чуть выше локтя красовалась свежая ссадина. Мэтт разбил губу, рубашка из белой превратилась тоже в пыльно-серую со странными жёлтыми разводами. И пока они ехали по дороге прочь от парка аттракционов, предварительно все же отзвонившись в Департамент, где ответили, что группа по ЧС приедет к месту завтра, а сейчас пусть разбирается полиция. «Это похоже на диверсию, а не несчастный случай», на что им заметили, что если они такие энтузиасты, то агенты могут начать работать сейчас и все равно на то, что они сами попали под этот чертов камнепад, захлёбываясь в пыли и песке. Последний все равно оставался на языке и привкус был поистине отвратительный. «Оставляем это на полицию пока – нам не нужны лишние проблемы со службами правопорядка». А в ушах все еще стоит скрежет опор от огромного колеса обозрения и испуганные крики детей. Такое чувство, где она - там и смерть.
Сан закашливается сильнее, когда машина останавливается около здания «Pacific Hotel», а к ней шустро подбегает один из работников, очевидно, чтобы машину припарковать. Ты, за попытками откашляться и ещё более безнадежными попытками дозвониться до Джуна |я совершила около десяти-пятнадцати попыток и на все этот холодный голос отвечал про твою недоступность| как-то и не заметила – куда их понесло. Голос заглушится, а Мэтт тряхнет рукой – на черных кожаных сидениях остаются белые пятна, будто они серьезно приложились об стену мелом.
— Что мы делаем в отеле? – тоном полным подозрений |насколько это вообще возможно, учитывая постоянный кашель и забитый нос|. Мэтт улыбнется лучезарно, вручая ключи от автомобиля и открывая ей дверь. Обаятельный, только в пыли весь. — Капитан Ким…
— Я бы отвёз тебя к себе домой и устроили ужин при свечах, но боюсь, мы и приехали. Нам необходим душ, а у меня ещё свидание не закончено. Это, - кивает на внушительное здание в несколько десятков этажей. – мой дом, - следит за ее реакцией, усмехается, параллельно отряхивая черные волосы от пыли, но та снова и снова садится на прическу. – Ну, не весь отель. Только апартаменты на этаже. Скромно, - пожимает плечами, Сан выгибает бровь и с места не двигается. Джун все ещё не берет трубку, у нее появляется навязчивое желание начать обзванивать больницы. Паршиво – кто знает, что там могло случиться? Может ему нужна помощь. Может его вообще завалило, а телефон безнадежно сломан. И это чертово недоступен не добавляет никакой уверенности. - Бросьте, агент 13. Я предлагаю не такой уж плохой вариант. И ещё, я думаю мне есть что тебе рассказать наедине. Не волнуйся, признаваться в любви не стану, считай что у нас брифинг. А на брифинг не приходят с пылью в ушах.
Будем считать, что он умеет уговаривать.
Девушка на ресепшн оглядела Сан с подозрением и вежливо поинтересовалась у Мэтта не нужна ли им какая-нибудь помощь. Капитан вполне деловито, хмурясь бросал что-то про «как можно скорее», «фрукты в номер» и ещё про что-то, что Сан мимо ушей пропустила, разглядывая просторные холлы я отделанные под мрамор и колоннами золотого цвета так, что казалось, что отель принадлежал шейху из Дубая. Телефон молчал недолго, а когда зазвонил, то в трубке послышался голос Бин, нервный и взволнованный.
— Рада, что ты жива, - выдает первое и быстрое со всей своей нелюбовью к сантиментам. — Я звонила Джуну…
«Отлично, значит ты стал доступен. Но почему не перезвонил? Заставлять меня переживать здесь – это в порядке вещей, или как? Ну и пожалуйста!»
А предательское облегчение проскользнет по позвоночнику. О крайней мере с ним все в порядке.
— Ты едешь домой?
— Я в отеле, нужно себя в порядок привести.
— С кем? С ним? В каком отеле?
— В Pacific Hotel…
И вызов сбрасывается так же резко. Растерянно посмотришь на потемневший экран и на поджидающего тебя Мэтта. Зашиплет локоть наконец-то и она это заметит. И идея хотя бы немного вымыться уже не кажется такой уж неправильной. Ведь ещё немного м ты натурально превратишься в Пыльного человека. 
Он наполняет водой сверкающий серебристый чайник и ставит его на маленькую плиточку. «Не совсем в духе политики отелей, но иногда мне хронически нужно готовить. Чай».
Я издаю прерывистый вздох. Меня не собираются насиловать. Никто перед этим не кипятит воду, разве что, может быть, в Средневековье.
Хороший номер, больше вопросов, чем ответов почему и как, которые она не успеет задать, потому что он скрывается в дверном проёме ванной комнаты мило сообщая о том, что: «Дам время успокоиться. А, вещи из химчистки принесут часа через три. Тут есть халаты – вполне сексуально выглядит».
— Если решите что-то сделать подумайте о моем поясе в тхэквондо!... — в закрытую дверь ванной комнаты. Ответ незамедлительный: «Не забывай обо всех моих успехах в боевых искусствах». Включается вода, а она остаётся наедине с докипевшим чайником, корзинкой с фруктами и красным вином. Ты, совершенно определенно будешь пить ч а й. Кисточка зелёного винограда в руках – отправляет себе горошины прямо в рот и, успевая обчистить пару гроздей, прежде чем из душа выйдет посвежевший капитан Ким с самым довольным выражением лица, запахом геля для душа на волосах и запахами спрея на лице. Сан поблагодарила всех богов этого мира за то, что он вышел в местных махровых халатах, потому что от этого человека |который, кстати, видимо прочитал эти ее мысли и ухмыльнулся снова и по-лисьи|. Сан как раз, потеряв какую-то бдительность лежала в своем халате на безумно мягкой кровати с одеялом на лебяжьем пуху, теряя связи с реальностью и… и как обычно не подразумевая под своими возлежаниями ничего этакого.
— Весьма приятная картина, — замечает капитан между делом, заставляя таки открыть глаза и неловко чертыхнуться с постели. — Душ свободен. Если не передумала.
А когда она закроет дверь ванной комнаты на защелку, то послышатся насмешливое восклицание: «Замки мне, увы, не помеха!».
Теплые струи воды, шампунь пришлось использовать какой был – с ментолом и эвкалиптом, пробирающийся под волосы холодящими иголочками свежести. Шампунь, разумеется мужской. Если честно ты ожидала увидеть в этом номере хотя бы какие-то следы пребывания других женщин, следы буйных вечеринок, но ничего. И если честно номер капитана Кима был настолько непроницателен для сканирования и анализа, что стоило позавидовать и заметить про себя – этот парень тоже умеет хранить свои секреты. Гель для душа с какими-то тропическими ароматами и не слишком удачно наклеенный пластырь на локоть – делать это одной, вечно соскальзывающей рукой как-то не удобно. Приятно – нет ничего лучше душа после такого. Заматывается в полотенце – самое большое и кажется самое мягкое из тех, которые здесь вообще могли быть и наматывает подобие чалмы себе на голову, давая твердое обещание: «Вернут вещи из химчистки и первым же автобусом – домой» и, выходя из двери ванной, забывая снять висящий на крючке халат. Только открывает дверь, выдыхая от облегчения и чувствуя, что в животе заурчало, то тут же чертыхается обратно, едва ли не поскользнувшись на скользком кафеле. Сцена была немой.
Ты — в мягком махровом полотенце, достающем до середины колен, перевязанном на груди, с запахом совершенно мужского шампуня на волосах и в номере, где на самом видном месте стоит бутылка вина и одеяло на постели примято тобой. Если бы сканировала все это ты, сделала бы неутешительные выводы, мол, весело ребята время проводят. Все что угодно прозвучит как оправдание. И в эту секунду ты даже не подумала раздраженно о том: «Почему я должна оправдываться вообще?». Ты стоишь около ванной, держишься за дверную ручку и смотришь растерянно-непонимающе на парня, о котором думала все это время, с которым еще и целовалась ко всему прочему. И целовалась так, что забыть не выходит. Хотела, может быть, его увидеть, но не здесь. Не так. Не в таком виде и не при таких обстоятельствах же! 
Он — в этом своем костюме, в маске и с не самым довольным голосом на свете. Сан представила его лицо и оно представилось ей нахмуренным. Отлично.
Что-то щелкает в сознании, трясешь головой едва ли не сбрасывая полотенце с мокрых волос и вздрагивая.   
— В таких случаях нужно… отворачиваться, — на одном дыхании, опасливо оглядываясь. Никого. Разумеется, капитана здесь нет и быть не может, иначе откуда такая смелость. — Что прости мы тут делать не собирались? Ты что здесь делаешь? А если тебя увидят, кадры разойдутся как горячие пирожки и я вряд ли смогу это замять … «Я сам могу решать свои проблемы». Чертовы мужчины. — Кое-что произошло в парке аттракционов, а вино я не пила и… что?
Твоего мнения никто не хочет спрашивать.

Стоит порадоваться, что полотенце упало только с волос, а она почти испуганно выдыхает теплый ночной воздух с привкусом города. Внизу слышатся автомобильные сигналы, Сеул снова встал в пробки, задохнувшись от выхлопных газов и в очередной раз ослепнув от через чур яркого освещения и неоновых вывесок.
— Не думаешь, что мы слишком часто тусуемся с тобой на крышах? – поглядывая по сторонам и отчаянно надеясь, что никому не ударит в голову тоже прийти сюда, чтобы подышать\покурить. Мэтт наверняка удивится, когда увидит опустевший номер, открытую дверь и никаких признаков взлома. — Я бы сказала, что это достаточно романтично, но ты прости – можно было бы дать мне одеться, если так хотел поговорить.
«Хотя бы в халат, который ты не обнаружил в номере».
Сан снова говорит нахмуриваясь, но выходит все равно как-то совсем не грозно, а скорее мягко и насмешливо одновременно. Ей очень многое хочется спросить, она очень рада его видеть, ей очень хочется подойти ближе и это все безумие, безумие, каждый раз б е з у м и е. Теплая летняя ночь, незамутненное звездное небо, бесконечная череда светящихся окон перед глазами. Это была хорошая и приятная ночь, когда можно было бы разговаривать бесконечно долго, дарить бесконечные поцелуи, считать звезды упавшие и заснуть в итоге на чужом плече. Размечтавшись настолько – готова к последствиям? Разбившиеся ожидания звездами будут играть в глазах, а в какой-то момент ты дернешься, отходя назад и п р о ч ь. Она вроде бы стоит не у края крыши, стоит ровно, но кажется, что еще немного и упадет в открывшуюся перед глазами пропасть, куда толкают. На одну секунду…
…я подумала, что могу быть особенной, но это не так. Я одна из тех, кого ты спасаешь. Одна из многих, приправленная словом «обязанность». Я сама виновата, что ошиблась в этом, но…
В глазах с разбившимися осколками вроде как ч у в с т в, обиженной девушки, появится холодное выражение. Губы упрямо поджимаются, ты как-то забываешь и о полотенце и о неловкости обо всем. Он тебе даже слово вставить не даст такими темпами, выскажется и улетит, как делал миллионы раз до этого, оставляя за собой этот горький привкус обиды.
— Не стоит говорить мне, что делать, а чего нет, — понимая, к чему все идет, понимая, что ошиблась – жестоко и навсегда. И самое обидное, что виновата в своем сумасшествии сама. И в том, что поцеловала и в том… Секунду. Не только она его целовала. Вовсе н е т.  — Не отвечай на благодарность, в таком случае,  — усмехаясь криво, подходя на шаг б л и ж е, наплевав на какие-либо условности. А потом слышит его «помолчи Санни», задыхается от внутреннего возмущения, выдыхает раздраженно. Волосы влажные, все еще отчетливо пахнут чужим шампунем. Проблема в том, что на моих губах все еще сохраняется вкус дождя, но ответственность за это никто не возьмет. Режешься об осколки ожиданий, шипишь от внутренней боли. Больной неизлечимо болен, а его пытаются зарезать.
«Не стоит хвататься за мою руку». «Не стоит ждать меня». «Наши отношения бессмысленные».
Понимаешь, Сан? Он ведь прав, он ведь сказал тебе ту правду, которую ты решила не замечать, находясь в непонятном подвешенном состоянии. Ничего н е т и быть не могло. Нарисовала красивую картинку в своей голове, а теперь тебе говорят, что картина отвратительна и ложна. Он ведь прав, а тебе хочется подойти его и ударить. Хорошо так приложить.
Она подбежит к краю крыши, за которой он успел скрыться, раствориться в огнях ночного города в н о в ь.
— Наши «отношения»? Кто тебе сказал, что у нас вообще есть какие-то отношения?! — кричишь в пространство и глубоко плевать, что кто-то увидит или услышит. С такой высоты – только бог. Плевать. — Размечтался! Думаешь, я тебя ждала? И ты думаешь, что поцелуй с тобой хоть что-то значил?! Черта с два! Так себе было! Приволок меня на крышу, не выслушал меня, высказался и ушел! Псих членистоногий! – это похоже на какую-то истерику, где ты плюешься ругательствами |была бы дома, спустила бы всю зарплату в банку с ругательствами|. Больной ведет себя безразлично, а между тем… у него просто  шок и анестезия еще не прошла. Дальше будет х у ж е. Но хуже будет только потом.
Глаза слезились из-за ветра, быть может какие-то остатки шампуня с волос случайно попали в уголки глаз и раздражают сильно. Что угодно, но это совершенно не обида и не поражение. Из-за таких не плачут. Это всего лишь-то был один поцелуй. Просто незабываемый.

Раздраженно распахивая дверь номера, раздраженно и не обращая внимание на Мэтта, забирая бутылку с вином себе, отпивая из горла. Еще раз и еще, вытирая губы тыльной стороной ладони, выдыхая яростно.
— Если хочешь напиться – вино плохой вариант.
— Знаю, поэтому и пью.
— А он того стоит? — а ты даже не хочешь удивляться тому, что этот парень вечно все понимает, но не требует ответов, видимо доходя до них самостоятельно.
Сан садится на пол, поджимая под себя коленки, все еще находясь в этом дурацком полотенце с растрепанными ветром мокрыми волосами, сердцем, то ли разбитым, то ли горящим пламенным гневом. Мэтт садится рядом, настойчиво отбирает бутылку, наливая вино в бокал, протягивая, а сам потягивает чай. Странный. Безумно странный.
— Капитан, может мне и правда начать с вами встречаться? – на злобном выдохе, сжимая в кулак край полотенца и слишком крепко сжимая другой рукой бокал.
Звякнет чайная ложка в кружке. Мэтт откинется назад, упираясь затылком в кровать.
— Это хорошая идея, но я не стану встречаться с тобой, потому что ты хочешь насолить парню. Мы будем встречаться, когда ты этого захочешь из-за меня. Что? – он ловит ее удивленный взгляд, все еще поддернутый гневом и раздражением. Мэтт улыбается, улыбается неожиданно просто и тепло, отворачивается, допивая свой чай. — Я выгляжу как плохой парень, который только и хочет, что в постель затащить?
— Иногда, — усмехаясь, расслабляя плечи слегка и отпивая из бокала еще немного. Усталость накатывает, утекает злость, а ей на место приходит… чертова грусть. Мне не должно быть грустно, а мне грустно. Мне, черт возьми безумно грустно теперь. — Почему вы живете в отеле?
Отставляет чашку с недопитым чаем.
— Мой отец однажды сказал мне, что я могу делать все, что моей душе заблагорассудится. «Я даю тебе деньги  — а ты дай мне покой». Это значит – делай, что хочешь, хоть разбейся на машине завтра, но ни при каких обстоятельствах не мешай моей работе, — ответит просто покрутит в руках часы. Швейцарские и кажется именные. — Еще правильнее будет сказать: «Не мешайся». У меня всегда было все, я мог бунтовать, мог пить, встречаться с девушками, тратить деньги… главное, чтобы по возможности никто и не знал, что я его сын. «Живи как хочешь. Ни о чем не волнуясь и не думая». А мне всегда хотелось делать ему на зло все. Я учился, я был лучшим, не просил его помощи. В отеле комфортнее, чем в моем доме. Потом устал ему что-то доказывать. Мой отец… — усмехается, посмотрит на Сан добродушно и совершенно спокойно, а она посмотрит на него. —… знает все и про всех, может следить за всем, но никогда не мог уследить за мной. 
Мэтт так и не скажет, кто его отец, да он и не обязан. Странные откровения на ночь глядя. Потом принесут вещи из химчистки. Вино допьют таки, а он подбросит ее до… остановки, потому что Сан совершенно точно хотела побыть одна. Вместе с вином внутри разлилась печаль, кое-какие краски из триады погасли и поменяли свой цвет.
Дома она будет долго рассматривать уже полностью сухой и уже не издающий аромата цветок орхидеи каттлея, чтобы потом вновь спрятать между книжных страниц и спрятать эту книгу так далеко на полку шкафа, что даже если захочет - без труда не достанет.
Цвет больше не пахнет.

— Так что вы хотели сказать мне наедине?
— Дело касается команды «Пандора». Скоро возвращается последний существующий участник программы – господин Чон.
— Последний?
— Да, потому что все остальные пропали. Нам скажут его сопровождать скорее всего, ничего не объясняя. Сопровождать, потому что похищены его родные. Об этом вам также не скажут. Департамент все это время пытается поймать тех, кто ответственен за похищения, но упрямо не связывает две картинки воедино. Признать, что у тебя под носом воруют ученых, ответственных за разработку оружия – признаться в собственной некомпетентности.
— Похищены… все? И это те самые… из банка? А что с оружием?
— Судя по их оснащенности они… неплохо продвинулись. Рассказ долгий. Слушай меня внимательно. Конфиденциально.
— А почему вы мне?...
— Потому что хочу, чтобы ты была осторожней. Вот и все. Предупрежден — значит вооружен.
— А вам ничего не будет за такие откровения?
— Мои связи сильнее, чем ты думаешь.


— Объект выходит из терминала, — вместо громоздких у вас на запястьях маленькие микрофоны, похожие на браслеты, которые передают сигналы лучше, чем что либо вообще – дальние расстояние, удобство и незаметность относительная. — Господин Чон, — останавливаясь около мужчины уже далеко за тридцать, в очках, худощавого, с портфельчиком в руках, бесконечными тубусами с чертежами и самым грустным выражением лица, которое ты видела за последнее время. Черные мешки под глазами – измученный бессонницами и стрессом. Разумеется, когда у тебя жену и детей воруют неизвестные и ты еще и последний участник секретной программы, то… нервишки наверняка шалят. — Я агент Ли, агент 13, как вам будет удобнее. Мы будем сопровождать вас до Департамента и отвечать за вашу безопасность. 
Тот неловко кивнет и обернется как-то затравленно, сильнее сжимая ручку своего саквояжа. Пропускаешь чуть вперед, едва заметный знак остальным, расположившимся на втором этаже. Агенты незаметные, без своих черных костюмов, в повседневной одежде, потягивающие притворно-медленно кофе и соки, также незаметно утекающие из здания аэропорта и уже около него запрыгивая в бронированные автомобили с эмблемой Департамента. Бронежилеты, оружие все при них – но все не должно привлекать внимание, если есть возможность.
Сан легко запрыгивает в кузов, подает руку ученому, замечает, что руки у того дрожат, пропуская вперед себя и наглухо закрывая дверь фургона. Нет ничего надежнее, чем служебные автомобили.
Какое-то время они едут молча, Сан слышит короткие переговоры Кэпа и Дон Хэ, сидящих в кабине. «Дорога чистая» и прочее и прочее. Когда выдавали это задание вам сказали ясно, что уровень готовности «Красный» - высший, а ведь задача одна – доставить объект в Департамент. Вроде бы проше легкого. Будто президента везете. 
— Мы найдем ваших родных, господин Чон, — поглядывая на его руки, на искусанные нервно ногти и отсутствующий взгляд, который несмело оживает при слове «родные».
— О, это было бы чудесно… — кивает поспешно и перестает теребить свой портфель. — Скажите агент Ли… а впрочем, как ваше имя?
— Я Ли Сан Бин. Сан, — тепло отвечаешь, на дороге все еще чисто, рука все еще сжимает рукоять оружия.
— Неужто ли вы дочка профессора Ли? Ли Джон Хвана?
Сан посмотрит внимательнее, Сан позволит себе отвлечься. Имя отца. Отец… Больная тема.
— Вы его знали? Моего отца?
— О, конечно-конечно! – с непонятным для нее энтузиазмом. — Мы начинали работать вместе. Ваш отец… был выдающимся человеком. С его разработок многое началось и… жаль, что так вышло, что такое случилось. Он бы нам сейчас очень… помог.
«Вряд ли мой отец сейчас может быть вам хотя бы чем-то полезен».
— Вы похожи на мать.
— Спасибо.
— Глазами… я помню Га Ён очень хорошо. Она познакомила меня с моей будущей женой. Не могу поверить, что они… что их…
«У нас неизвестная машина на хвосте и еще что-то приближается»
«Координаты».
«Они сближаются с нами!»
«Какого черта…»
В следующую секунду что-то с силой ударится в бок, что-то будет прижиматься к бокам. А ты в кузове и все, что можешь сказать это: «За меня прячьтесь и держитесь рядом со мной!». Подставляешь запястье к губам:
— Что происходит?
— Чрезвычайная ситуация, следи за ученым Чоном, на нас… — стрельба.
Не успеешь и глазом моргнуть, как дверь фургона отвалится, отвалится, словно сделана не из прочного металла и брони, а… пластмасстки. Отлетит в сторону, а ты успеешь услышать от своего подопечного странное: «Я знал…». А потом тот, неожиданно судорожно сдернет с пальца безымянного кольцо и всучит тебе в руку, крепко сжимая твой кулак. «Сберегите это…» - после чего...
Она сама не поняла, как оказалась прижата к железному полу фургона, сжимая плечо, в которое с силой ударило что-то, не успевая даже выстрела сделать ни одного – просто паралич. Его же вытащат прочь словно котенка, за шкирку, несколько раз тряхнув. Маски, лиц снова не рассмотреть. Не пошевелиться, а лишь беспомощно наблюдать как его утаскивают, как они проигрывают и это… далеко не все.
Что-то начнет пищать прямо над ухом. Мерно. Беспечно. Фатально. Неминуемо. Похоже на будильник, который так ненавидишь по утрам. Только это совсем не будильник. Это…
— Кэп, в кабине бомба! Повторяю, в машине бомба! – а ты пошевелиться все еще не можешь, можешь только смотреть на подброшенное вам взрывное устройство, которое привели в действие. — Не могу распознать тип!
— Вон из машины, — послышится краткое, сказанное знакомым железным голосом.
А ты бы и рада, но не можешь. Тридцать секунд. Двадцать девять. Двадцать восемь…
Ты снова не хочешь умирать, так? И сколько такое продлится? Подтягиваешься на локтях, ползком доползаешь до края автомобиля, который все еще движется. Наклоняешься – тут только прыгать, а потом подхватывает кто-то, по кому ты совершенно не скучала.
Хвататься пальцами за плечи, чувствовать, как конечностям возвращается подвижность и мысленно отсчитывать время.
Пятнадцать секунд.         
Падение на крышу. Перекатываться, ударяться спиной и все еще держаться за него, когда внизу… Дон Хэ упрямится, Кэп вытолкнет из машины. «А вы?!». Нужно отвести машину подальше от перекрестка, подальше от оживленной улицы прямо рядом. Минимальное количество жертв. Пара уже остановленных автомобилей охраны с пробитыми стеклами.
Десять секунд  на то, чтобы попробовать пошевелиться, но оказаться лишь крепче прижатой к его грудной клетке. В тот день я почувствовала в твоей груди самое настоящее человеческое сердце, которое колотилось как сумасшедшее.
Пять секунд , чтобы вдруг осознать весь масштаб катастрофы, обрушившейся на их головы, забиться испуганной и жалкой птицей в руках того, кто вроде как не хотел иметь с тобой ничего общего. Благодарность.
Три. Два. Один. Чтобы замереть трагично, окаменеть и больше не оборачиваться, не пытаться вырваться, так и лежать на этой крыше, наблюдая как черный столб дыма вздымается в воздух.
— Нет… - не слышно голоса Кэпа. Дон Хэ замолчал. Только дикий и резкий взрыв и тишина. Запах гари. И в будущем – отсутствие трупов. От людей успели увести, а ближайшие окна в домах все равно взорваны. По дороге будет катиться колесо одиноко, упираясь в фонарный покареженный столб.
— Нет, — повторить тупо и безнадежно, чувствуя, как слеза отчаянно катится по подбородку вниз.

...Тела Кэпа не нашли. Не осталось н и ч е г о. От многих остался хотя бы жетон, тело или что-то. А тут… даже тени на асфальте нет. Дон Хэ в реанимации. А ты… ж и в а.

Какой ценой?
Игры закончились.

[AVA]http://78.media.tumblr.com/aa952bc74cd61d3356a13d40c19541ef/tumblr_ob5bb0wECu1uq4zv4o3_500.gif[/AVA] [NIC]Lee Sun Bin[/NIC]

0

12

сближенье ваше сумраком объято
сквозь толщу туч не кажет солнце глаз
пойдем обсудим сообща утраты
и обвиним иль оправдаем вас
но не было судьбы грустней на свете
чем выпала ромео и джульетте.

Bryan Adams - Nothing I've Ever Known  (Inst.)
[float=right]http://funkyimg.com/i/2EgZ4.gif[/float]Я хочу клише поцелуев в фотобудках. И искренние фотографии меня, сделанные, когда я не вижу. Я хочу длинных поездок на машине с опущенным окнами, откуда я смогу высунуть ноги. Я хочу крепко сжатые руки, когда мы были бы близки. Я хочу принимать совместный душ на утро после. Я хочу завтраки, во время которых я не ношу ничего кроме огромных футболок. Я хочу тв-марафоны, да-да, те, которые я так люблю, с большим количеством поп-корна и буррито |можно поострее| и страстных поцелуев во время рекламы. Я хочу " я люблю тебя", "ты так красив_а". Я хочу услышать это раз в жизни и так, чтобы поверить. А вместо этого я вывешиваю на металлическую вешалку парадную форму. Темно-синюю, похожую на вечернее позднее время, где крупные пуговицы это далекие звезды на небосводе. Вместо этого из коробки я достаю белоснежные перчатки, обтягивающие руки. Пиджак и юбка. Я хочу обычных вещей для девушки своего возраста, а вместо них собираюсь на похороны. Кажется, будто запах хризантем уже пробирается под кожу и д у ш и т. Руками проведешь по рукавам пиджака и усмехнешься почти что горько. Не думала, что придется надевать ее при таких обстоятельствах. Кэп не любил всей этой помпезности. А что сказать Дон Хэ, когда тот очнется |а он обязан очнуться|. Что Кэп, который долгое время был его кумиром погиб? Кэп заменял нам отца. У нас команда осиротела, так что говорить Дон Хэ, который даже на похоронах присутствовать не сможет? Перед глазами замелькает череда черных, отвратительно-черных зонтиков. Кэп не любил белых цветов и хризантем тем более и уж конечно не любил пафос. Сан представила, как на похоронах его будут называть полным именем. Адмирал наверняка бы нахмурился и ушел с этого мероприятия? Тяжелый выдох. Кэп любил персиковые георгины. Может, стоит купить их? Сан помнит, что он покупал их на их тридцатую годовщину свадьбы с женой. Вообще он покупал их каждый год или просто так. Они же в команде подсмеивались, что он скорее всего снова где-то напортачил, вот и извиняется.
Рука отпустит форму, оставляя ту висеть на вешалке до завтра. Завтра рано вставать и лучше подготовить все заранее. Все делается на каком-то автомате, аккуратно и выверено. Умереть могла ты.
Я ждала, пока станет лучше, но все только ухудшилось. Неожиданно и сразу в с е. Я так радовалась, что жива, а сейчас что? Я бы предпочла потерпеть кораблекрушение, чем потеряться в океане. И с каждым днем у меня все больше причин врезаться в скалы.
— Нет уж, сначала разобраться с этими ребятами. Любой ценой.
Не до сантиментов.
А госпожа Пак – жена их старшего, наверняка будет плакать. Как-то не хорошо и не красиво вышло, что не навестила ее ни разу до похорон непосредственных, но у Сан не было сил даже в глаза посмотреть. Сан боялась смотреть в глаза и говорить свое: «Я так сожалею». Слишком все это… больно.
Сан даже не заметила, когда Субин вернулась домой, не заметила, что сестра уже минут десять стоит в проходе двери и смотрит как-то грустно-понимающе на нее, замершую около парадной формы. Кэп знал Бин еще подростком, когда у Сан были проблемы с отцом и смертью матери. Так некстати приходит оповещение от банка с лаконичным и равнодушным: «Напоминаем о своевременной оплате…». Бросишь телефон на кровати, запуская пальцы в волосы, жмурясь отчаянно. Сестра молчит и ничего не говорит. Не скажет и тогда, когда ты пройдешь мимо, отрезав какие-либо вопросы своим: «Все нормально». Разумеется, все ненормально.
Сан спускается вниз, Фостер последует тенью. Наклонится к собаке, теребит шерсть на груди, зарываясь пальцами в мягкую и пушистую шкуру овчарки, а потом и вовсе обнимая, впитывая тепло.
— Вонючка ты, Фостер, — грустно, шмыгая носом куда-то в макушку. Пес облизывается, прежде чем даже дышать перестанет. Сан хочет трусливо сбежать на завтра и никуда не пойти вовсе, остаться дома, наврать, что температура. Кэп бы не одобрил такого. Агенты не убегают. Из гостиной несется громкий и крикливый голос одного из кандидатов в мэры. Он был в Департаменте. Да собственно, департамент в курсе всей подноготной кандидатов – почитаешь и содрогнешься, а людям ничего и не скажут. Мол, все не без греха.
Слуха касается «человек-паук» и становится еще паршивее, чем было до этого, но вместо того, чтобы попросить выключить надоевший ящик пропаганды, ты отпускаешь Фостера и бесшумно проследуешь в гостиную, складывая руки на груди и вслушиваясь в не самый приятный голос на свете. У кандидата красный галстук, пролысина, но дорогие швейцарские часы, он светит обручальным кольцом прямо в камеру, хотя наверняка у него не одна любовница в наличии. Стукнет кулаком по кафедре за которой стоит. Камеры защелкают громче, а самый очевидный кандидат в мэры продолжит пламенную речь.   
Ни слова о том, что случилось на перекрестке. Ни слова о том, что группа каких-то сумасшедших использует новейшие разработки в неясных целях и являются реальной угрозой. Ни слова о том, что погиб офицер, о пострадавших. Хотя бы просьбы быть осторожнее и обещания разобраться. Все зациклились на д р у г о м, будто боясь признать очевидное.
Усмешка на том моменте, когда речь заходит о «вызове человеку-пауку», вопросительный взгляд на Джуна, который выключает телевизор.
— На самом интересном моменте. Интересно, как он собирается ему вызов бросать? Задушит галстуком от кутюр или громкостью своего голоса? — Сан шлепает босыми ногами на кухню, наливает себе воды в прозрачный стакан.
Я хочу носить эти смешные фартуки с яблоками и готовить ужин. Приглашать ребят с работы на воскресные ужины, быть может. Поцелуев на кухне, хочу опираться на чьи-то плечи. Я так хочу жизни, которая была у моей матери. И  я хочу, чтобы Кэп был жив. Это как-то эгоистично думать о своих проблемах, когда человек, которого ты считала своим уже больше никогда не нахмурится и не станет защищать.
— А человек-паук не клоун, просто придурок, — сунешь в банку ругательств свои тысячу вон, выпивая воду залпом и возвращаясь к Джуну  в гостиную. На слове «придурок» она неловко спотыкается, завязывает волосы в хвост. На улице все еще тепло, все еще хорошо. Будто не было ни взрывов, ни смерти. Будто и завтрашние похороны это лишь плод ее воображения.
Сан забирается с ногами на диван, тот прогибается, Фостер ляжет где-то около дивана, а она снова опустит ноги уже на него. Теплый, а ей все холодно почему-то. Может стоило надеть что-то теплее майки и своих шорт, кто же разберет? Помолчать, похлопать по месту рядом с собой, не объясняя «зачем» - просто садись. Фостер заворчит, пнешь тихонько негодного.
— Почему он тебя не взлюбил? Может, ты правда оружие носишь, а мы не знаем? — еще одна попытка пошутить, но взгляд остается настолько серьезным, что не выходит и шутка остается на грани серьезности. Сан посмотрит на Джуна тоже серьезного, который сейчас безумно напоминал того самого мальчика в больших наушниках, сидящего за последней партой. Уставший, задумчивый и… полный секретов. Ты носил очки всю школу, от чего напоминал маленького гения еще больше – мне всегда казалось, что тебе не достает только белого халата, а теперь ты стреляешь не хуже капитана, который вообще никогда не промахивается. Предположу, что лазерная коррекция зрения творит чудеса. На физкультуре тебя зачастую не было, а наш преподаватель |у этого преподавателя был голос военного и сам он был бывшим военным| вечно возмущался и обещал, что: «Научит уму разуму – совсем размазня». Ты сбегал – куда не знаю, я лишь однажды тебя видела под старым раскидистым деревом, росшим за спортивной площадкой. Иногда ты забирался по железным лазилкам – вечно забирался туда, где повыше. Крыши, готова поспорить пытался и на дерево залезть, но не с твоими навыками. Теперь – у тебя все с этим отлично, в наш домик на дереве ты забрался без проблем. В тебе масса сюрпризов и не прочитанных до конца страниц. Ты как книга, в которую постоянно что-то дописывают. А я ловлю себя на мысли, что, выходит постоянно следила за тобой в школе. Смешно – королева школы следит за мальчиком, которого делали изгоем и считает его интересным. Мальчик этот ею, впрочем, не интересовался.
Дежавю настигает. Странные мальчики в школе и совершеннейшие психи. Наверное, для них ты слишком нормальная. А сейчас странный и милый мальчик, который кажется повзрослевшим в раз сидит рядом. Взгляд Сан по шее пробежится, за ворот футболки и помрачнеет. Из-за нее выглядывает маленькое синее пятнышко. Маленькое оно, скорее всего именно потому, что его попросту не видно. Смаргиваешь.
— Ты в порядке? – невзначай, а пальцы простучат по коленке недовольно. Голос спокойный, обычный, тоже усталый слегка, но дружелюбный. Знаю, что-то происходило в последнее время, будто черная кошка пробежала. Все дело в Мэтте? Да, ты говорил, что переживаешь. Дело было тогда в этом? А синяки это тоже в порядке вещей? Если твой начальник вздумал рукоприкладствовать, не стоит ли с ним поговорить наедине? Ты упал со скутера? Или…
Я всегда ждала, когда ты скажешь с а м. О полученном синяке или о том, что мстительный босс задерживает зарплату. Чтобы помочь нужно знать в чем дело.
— Серьезно в порядке? – выгибая бровь, а потом легонько нажимая пальцами на плечо и наблюдая за реакцией. Показательная. Показательная – насколько все не_нормально. — Тебя дома не учили, что обманывать не хорошо? Снимай, — устало и конкретно, глядя прямо и явно отставать не собираясь. Неужели не понятно, что на этот раз остановить мою руку не выйдет? Неужели не понятно, что мне не нравится, что ты такой терпеливый и терпишь никому не нужную боль?
Видит, что медлит, вздохнет тяжелее, глаза посерьезнеют уже совершенно. Взгляд отдаст металлом и в такие моменты она чувствует себя настоящим агентом первого отдела Департамента.
— Ты хочешь, чтобы я сама ее сняла? Ладно, — выгибая бровь, руки потянутся к футболке совершенно решительно и эти же руки вовремя перехватят, а Сан вывернется, потому что сейчас нет настроения на шутки. Взгляды пересекается, оба поджимают губы, оба успевают нахмуриться, а Сан держит за плечо. — Руку пусти, больно. Неужели будет так страшно, если я помогу? Или со мной действительно что-то не так? Я заражу тебя лихорадкой? – хмуро, наблюдая за тем, как пальцы с ее предплечья постепенно разжимаются, отпускают. Не знала, что хватка у тебя такая… железная. — У тебя там синяк. Это после колеса обозрения? Или все из-за скутера? – пытаешься объяснить проблему терпеливо, а взгляд упрямо сканирует виднеющееся синее пятно. — Ты сам не дотянешься, чтобы наложить компресс, а я бы могла… знаешь, сам виноват, — у Сан хорошая реакция и с координацией движений все здорово – пальцы ловко ухватятся за хлопковую ткань очередной из многих его футболок. Ухватываются за ворот, а потом тянут вниз с плеча.
Я учла все факторы, за исключением важного — понимаешь, я понятия не имела, что у тебя тоже реакция невероятная. С такой реакцией в школе, ты бы легко отклонялся от всех бумажек, летящих в твою сторону. Что вообще с тобой случилось в Америке? Там еда настолько лучше? Равновесие потеряно. Потеряно, как только спина касается дивана, соприкасаясь с подушками. Гавкнет в очередной раз Фостер, все это время слишком внимательно наблюдающий за баталией.
На самом деле, Джун, сил сопротивляться у меня… нет. И силы на споры кончились. У тебя там синяк, возможно на все плечо и относительно свежий, наверняка даже не кровати ворочаться больно. У меня – свежие воспоминания о том, как голос Кэпа в последний раз говорил: «Вон из машины» и бетонная поверхность одной из крыш. У тебя всегда приятная музыка в наушниках, а у меня в ушах теперь взрывы и шипение. Я, как очевидно и ты, не в настроении шутить, но я снова и снова ловлю себя на мысли, что я тебя не понимаю. Не понимаю и…
Шоколад взглядов перемешивается друг с другом, нога в колене согнется, а губы расплывутся в грустной улыбке. Ты и сама не знаешь почему улыбаешься и улыбаешься так, что наверняка хочется расплакаться здесь и сейчас. И положение не смущает, не смущает совершенно, как и миллионы раз до этого. Мне требуется тепло и… спасение. И теперь, Сан поймай себя на мысли, что тебе попросту комфортно и так. Тебе просто нравится. Поймала? Напугало? Вполне.
— Знаешь, есть мюзикл «Хайд и Джекил». И там есть песня… No One Knows Who I Am. Вот ты такой же, — выдыхая в лицо, а руки оставляя на плечах. — Все такой же… загадочный. Эй, мистер загадочность, если мы пролежим в таком положении еще пару минут, будешь отвечать за мою испорченную репутацию и женишься на мне. А я разговариваю во сне, — улыбаясь в лицо, а рука легко взъерошит короткие волосы. 
Сердце бьется как надо – у с к о р е н н о. Может это от одиночества. Может это потому, что превратилась в «даму в опасности», может просто слишком сантиментальной стала и чувствительной. Может быть, потому что все утро и первую половину дня рассуждала на тему того, что я хотела бы делать, как мечтала бы жить. От тепла можно обезуметь? Между каждым вдохом и выдохом падает звезда. Я думаю, мне в глаза попала одна такая. Я просто девушка, которую бросают. А ты просто рядом. Мой пульс должен быть пониже.
Выдует в лицо поток теплого воздуха, прежде чем положение вновь вырвется на вертикальное. Хочется пошутить про: «Что, испугался свадьбы со мной?». Ты хочешь пошутить, но от близости и тепла на шутки сил не остается, а вместо этого Сан дернется вперед и обнимет. Обнимет, сжимая плечи, но не сильно, потому что больно. Брови болезненно дернутся, прикусишь губу, потому что рыдать сейчас еще слишком рано. Одна рука окажется на затылке, подбородок упрется на плечо, уткнется носом куда-то, ухватывая запах кондиционера для белья. Нет, ты не п р о с т о.   
— Не смей раниться, Джун, — просто, ерзая подбородком и продолжая ерошить волосы, следуя своей давней привычке. Говорят, от отца досталась. — И еще… можешь… не уходить? Все уходят из моей жизни так что… Прошу, просто будь аккуратнее. Надевай шлем вообще. Если вздумаешь исчезнуть, то не прощу, понял? — только крепче объятия, только отчаяннее посыл. А когда отпустишь, наконец, заявишь, смаргивая непрошенную влагу с глаз. — А компрессы я сделаю. Они с ромашкой – не умрешь. Завтра… мне рано вставать, меня не будет весь день, так что погуляй с Фостером.
Кто ты в моей жизни? Я вообще хочу знать, что в моей жизни стало происходить.
Ты — это ночи на полу, "звезды лучше людей", уроки любительских танцев около реки Хан, фруктовый лёд, пицца на завтрак, прогулки по паркам, отдых на природе, деревянные модели кораблей на полках, вечные футболки, ленивые дни, проведённые в кровати, из которой тебя не вытащить, будто ты по ночам не спишь, а теперь еще и объятия и, конечно же, вечера фильмов по пятницам. И все же… мне кажется, что я знаю тебя слишком плохо. И… все же. Не исчезай. я не прошу кого-то, кто сможет меня собрать по кусочкам. всего лишь того, кто будет держать меня за руку, пока я буду собирать себя сама.
Если тебе будет грустно, я останусь с тобой,
а если тебе будет страшно, я возьму тебя за руку.
и я знаю, ты бы то же сделал для меня,
я буду рядом, если ты меня попросишь.

Various Artists — Sorrow of the survivor
[float=left]http://funkyimg.com/i/2EgZ7.gif[/float]В окно стучат капли дождя, пытаясь дополнить эту мрачную обстановку. И у них это прекрасно получается. В чем дело с этой погодой? Почему вечно начинает идти дождь, как только происходит что-то действительно плохое?
Сан приехала на кладбище одной из первых, но из машины не выходила большую часть времени, не включая дворники – дождь заливал автомобильное стекло, а потом резко закончилось и даже солнце выглянуло. А она все сидела и сидела в машине, наблюдая за тем, как капли постепенно высыхали, стекая вниз. Где-то вдалеке уже давно мелькали строгие черные костюмы и парадная форма, люди с цветами |готова поспорить, что с хризантемами| и, закрывающиеся один за одним разумеется черные зонтики. А Сан все сидела в этой машине и не хотела выходить. На сидении рядом лежал букет персиковых георгинов. Девушка в цветочном магазине с солнечной улыбкой даже несмотря на такой ранний час интересовалась мягко по какому случаю букет, а Сан, вместо того, чтобы сказать одно простое слово: «Похороны» зачем-то сказала: «Нужно проводить одного человека. Важного человека». У девушки были нежные и аккуратные руки, наивный взгляд и милый высокий голосок, когда она заворачивала этот букет и даже повязывала ленточкой заметила: «Провожать, значит будете. Вы в аэропорт?». Сан не нашлась, что ответить. Белоснежные перчатки постоянно то стягивала с рук, то на руки надевала все время, пока цветочница разбиралась с георгинами.
Да, может быть в аэропорт. Кэп купил билет на рейс прямиком в рай. Хотелось бы верить, что с ним все хорошо или он и в раю будет умудряться хмуриться? Теперь ее букет выглядит как минимум нелепо, а она даже возразить не успела. И только потянется к ручке, чтобы дернуть, открыть и выйти, то увидит жену Кэпа. Начальник поддерживает под руку, а Сан снова замирает, оставаясь на парковке и с букетом георгинов на сидении. По машине приятный и нежный запах цветов, а руки начинают натурально подрагивать. Опускается лбом на руль, едва ли не нажимая на сигнал. Кто-то постучит в окно, а ты вздрогнешь, дернешься – Мэтт. В такой же парадной форме, которая ему шла еще больше, пожалуй, рубашек его неизменных. Фуражка в руках, а взгляд серьезнее некуда, но все равно улыбается, стукая костяшками пальцев по стеклу еще раз.
— Все собрались. Кэп не любил опозданий, знаешь лучше меня, — ждет пока она поставит машину на сигнализацию, глянет на букет георгинов, осторожно выдернет из рук и снимет слишком веселую обертку, развязывая ленту. — Хороший выбор цветов. Я думаю, он был бы рад.
Сан идет рядом с ним, молчаливо, он не говорит ничего, молчит и она. Наденет фуражку в самый последний момент, когда присоединятся к остальной толпе суровых, молчаливых агентов, каких-то высокопоставленных лиц, начальников и разглядят в толпе худенькую и маленькую женщину, которая за Сан мгновенно ухватится – госпожа Пак. Увидит георгины, подбородок задрожит.
«А я все думала, принесет кто-нибудь… я не смогла их купить… не могу…».
В Департаменте даже похороны проходят… строго. Руки к вискам, отдавая последнюю честь и наблюдая, как лакированный черный гроб будет опускаться в свежевырытую могилу. Мина в черном костюме и на этот раз без очков с глазами красными и воспаленными.
Люди расходились, а они оставались стоять у могилы и скромного памятника. Люди сказали свои речи, спускались в зал, где можно было выпить, вспомнить и разойтись. А они оставались стоять у фотографии, которую до этого держала его жена, а теперь эта фотография с черной лентой в рамке, оставалась стоять у плиты мраморной. В форме, губы поджаты. Госпожа Пак заметит отрешенно: «Я всегда говорила ему, чтобы он так не делал на фото. Вечно губы поджимал». Люди расходились, а вы оставались.
Мэтт закурил, выпуская во влажный после дождя воздух облачка табачного дыма, пахнущего травами. Табак… Пахло табаком. Пахло точно также. И именно об этом стоит поговорить с Мэттом, но не сейчас, правда что. Еще нужно с церемонией помочь. Еще не вечер, а этот день такой долгий и тяжелый, что кажется бесконечным.
Кэп не улыбался не этой фотографии, но небо стало таким безоблачным, будто он говорил им, чтобы они: «Делом занялись».

Череда речей. Обсуждений. Подносы. Соджу. Все по новой. Кто-то развязывает душащий галстук, а Сан не может сидеть на одном месте, таская подносы туда сюда, крутится вокруг вдовы их старшего, место которого теперь, очевидно, отойдет к капитану Киму, который сидел за столиком с начальником первого отдела, а в какой-то момент просто молча забрал у нее очередной поднос с грязной посудой. В какой-то момент у нее заныли лодыжки, а туфли, на которых вроде бы привыкла ходить, начали натирать ноги. Форма пропахла запахами поминальной еды и смерти. Запах смерти и горя тут был слишком четким и ярким. Слух коробит, когда понесутся вопросы политики. Мрачнейший начальник третьего отдела научных разработок сидит подальше от остальных, молча наливает себе рюмку за рюмкой и, очевидно, прощается с карьерой. 
Соджу. Безопасность. Политика. Финансирование. Противно и больно. Взгляд на госпожу Пак, потерявшуюся в другой комнату и безотрывно смотрящую на вторую фотографию мужа, которую после окончания церемонии нужно будет забрать домой. Больно. И неожиданно понимаешь – насколько все люди здесь лишние и чужие. И неожиданно понимаешь, что для большинства это все лишь формальность. 
Финансирование. Политика. Безопасность. Соджу. Бесконечность. Круговерть людей и черных костюмов и больше ничего. Лишь пара людей в форме, тех, кто з н а л молчат.
Соджу ты не пила. Иногда слишком сложно понять печаль в ы ж и в ш е г о. Разве это не самое сложное?
Может поэтому, когда припарковала собственную машину  у дома, вроде как своего, появилось безумное желание напиться и забыться. Где-то должно было быть вино. Окна темные совершенно все. Ты что-то припозднилась со всем этим, может быть не стоило наматывать круги по городу так долго, что бензин почти на нуле. Капитан Ким предлагал тебя подвезти, но ты качала головой и отказывалась. Ты думала, думала бесконечно. Думала о том, кто эти люди и чего они хотят. Думала о запахе табака и думала, что теперь дальше, собственно делать. Думала, пока гнала свою несчастную «прелесть» по дорогам ночного Сеула. Тебя даже один раз остановил патруль ДПС и заявил, что скорость превышена. Показала удостоверение. Отпрянули и пропустили — даже извинились. Знаешь, что, человек-паук, мы похожи. Полиция не любит не только тебя. Департамент и агентов зачастую тоже считают зазнавшимися снобами, которые лезут во все щели и слишком много понтуются. Собственно, думать о тебе я не должна.
Сбросит туфли в прихожей, в темноте натыкаясь на дремавшего Фостера, идешь на кухню, не включая свет, шаришь по шкафчикам и буфету. В темноте слишком легко разбить бокалы – обойдешься.
Вина оставалось еще полбутылки ровно. Хорошее сухое испанское вино, красное и крепковатое для вина. Тянули удовольствие |которое было не из дешевых|, а теперь можно и не экономить вовсе. Заветная бутылка обнаруживается, вытянешь пальцами пробку, ухватываясь за столешницу. Теплый фруктовый привкус ласкает губы, а ты морщишься – отпила сразу и слишком много. Приличные девушки не пьют из горла и мама была бы в ужасе. Шаги. Еще один глоток. 
— Свет не включай, — голос будто и не твой, предупреждающий тон. — Сейчас я хочу побыть… в темноте, — звякнут пуговицы на форме, прежде чем она сделает еще один глоток, оставляя бутылку в сторону. Еще осталось.  — Знаешь… — рассеянно скользя по темному силуэту Джуна напротив, продолжая опираться о кухонную тумбочку и делать паузы между словами, будто они ей даются тяжело. — Мама говорила мне, что уж лучше я буду пить при них, нежели где-то. Поэтому, лучше мне напиться дома, чем в каком-нибудь сомнительном баре, — ты будто оправдываешься, покрутишь бутылку в руках. В темноте вино кажется совершенно черным, а по твоим внутренностям, заледеневшим за этот день, разольется тепло. Только это обманное тепло.
— Не будешь? – повертишь бутылкой перед его лицом и пожмешь плечами, обманчиво-легко. — Ну, значит, я выпью все сама, — усмехнешься, проглатывая очередную порцию. Пахнет черным виноградом. Вкусно пахнет.  — Что? Не очень приятно выгляжу? Это на один день, завтра будет лучше. И вообще… — чмокнешь губами несколько раз. — Я думаю, я могу себе это позволить. Для кого мне собственно беречься? Хотя может Мэтт не плохой вариант, а? Хотя не знаю. Думаешь ты не завидный жених? А как по мне я круче. Девушка-сирота, у которой отец немного сдвинулся, долгов выше крыши и работы, на которой могут убить и в любой удобный момент. Я бы на месте парней тоже, короче, уходила. На крыше себя оставила. В полотенце. Почему вина так мало? — возмущаешься наигранно, а у самой рвутся внутренности, как только вспомнишь людское безразличие, как только вспомнишь о черных гробах и ненавистных хризантемах. — Я вообще хотела стать актрисой. Вот и играла во всех этих мюзиклах школьных и сценках. Но не сложилось. Потому что, будучи актрисой, убийцу не поймаешь. А у папы были связи в Департаменте, так что после Академии меня забрали. Наверное, думали, что это поможет удержать от ухода отца. Ага, помогло, —  кривая усмешка, еще один глоток, а вино уже на самом дне плещется. Разговоры об отце не прибавляют оптимизма, а тебе вино начало таки ударять в голову, но не слишком сильно. Это все же вино. — А я бы могла быть на месте Кэпа сегодня. И на мои похороны тоже пришли бы люди, которым все равно. Я живучая, нет? Они говорили о… кажется о выборах. Жаль, я не взяла пистолет. Это так… — горькая усмешка по губам, становится совершенно невыносимо, если честно. —… противно. От него даже жетона не осталось, даже тени на асфальте, а они говорили о выборах. Вино кончилось.
Это неправильно так говорить, бросаться фразами близким к богохульным и снова вернуться к схеме, что твоя жизнь далеко не прекрасно и жить в этом мире слишком тяжело. Как только ты выпьешь превращаешься в нытика, серьезно. Даже противно. Вина не осталась даже до капли. А значит, пора закругляться и идти спать. Ты обещала, что на завтра будешь чувствовать себя «как обычно» и что завтра «будет лучше». Сан делает несколько медленных шагов в его сторону в этой темноте кромешной, к которой взгляд успел привыкнуть, умудряется споткнуться, хотя может вполне ровно держаться на ногах, улыбается слабо и вымученно, когда поддерживает, выпрямится. Пахнет ромашкой.
— Компрессы делал. Молодец, — снова рука взъерошит челку, потеребит волосы. — Знаешь… когда я поцеловала его, то подумала, что это самая правильная вещь, которая мне удавалась за последнее время. А когда он поцеловал меня, то я подумала, что это момент, который я никогда не забуду, — даже не потрудишься объяснить, о ком ты, очевидно считая, что он итак поймет. — Я легкомысленная? — в глаза заглядываешь и согреваешься. Лучше вина, когда есть ч е л о в е к. Мы всегда смотрим далеко и это какая-то болезнь. Мы замечаем далеких и интересных, загадочных и недостижимых. А в душе ценим тех, кто ближе. Они виднее. — А смотрю на тебя и думаю о том, что… ты мой ангел-хранитель. Потому что если нет, то у меня даже идей нет — кто ты. Я рада, что ты это ты. Сон Джун Ки. Ты не странный вовсе. Ты все ещё очень милый,  — потянешься, привставая на цыпочки самые и едва-едва к щеке прикасаясь. Просто, легко и без притязания. Ты так д у м а л а ровно ту самую секунду, пока тянулась. А вот секунду после уже сомневалась, что все так просто. И во взгляде промелькнет предательское непонимание самой себя. так не должно было быть.
сердце не должно было так отчаянно биться в ее груди, словно птица, запертая в клетке.
но оно билось.
Поцелуй, даже не поцелуй вовсе, просто невесомое прикосновение.
Твоё дыхание рядом и мне кажется, что во всём мире настала гармония.
Прикосновение, а тепло. Бежит по коже мурашками и нежно трогает сердце.
Люди влюбляются таинственными способами, возможно, просто прикосновением руки
Ты очень верный д р у г. Но что делаю я? Я начинаю сомневаться. Так нельзя.   
— Спокойной ночи, — сожмешь предплечье, обойдешь и поднимешься на верх, обвиняя во всем хорошее испанское вино. 
[верными могут быть только любимые.]

…но дело не в вине, хотя оно и было отменное. Сумасшествие нарастало на самом деле.
Началось оно со встречи выпускников, которые из года в год собирались в одном и том же баре, где располагались на удобных диванчиках, заказывали себе по кружке пива и острой курочке |а за ней следовала еще пара кружек, а потом заказывали еще обычной курицы и курицы в медовом соусе| и рассказывали о своих успехах, разумеется в какой-то момент предаваясь излишней ностальгии, вспоминая забавные случаи из школьной жизни. Веселье, комплименты |подозреваю, что напускные| и бесконечные вопросы из разряда: «А как работа?», «А как жена?». Вокруг тебя крутятся парни, которые из школьной формы переоделись в офисные костюмы, по вечерам ослабляя хватку галстуков и отправляясь в бары и пабы, в караоке и клубы – только бы отдохнуть, забыться, а потом снова заняться заколачиванием капитала.
«Ты все такая же, Сан. Как на выпускном в старшей школе» - приобнимая за плечи и опаляя лицо дыханием смешанным со хмелем.
Кто-то приобнимает за плечо жену, рассказывает истории о детях и неожиданно вспоминает о школьном преподавателе, который несправедливо выставил кол прямо в журнал. А кого-то ты совсем не помнишь и именно этот «кто-то» становится причиной странных сомнений.
Не сказать, что красавица, так средняя внешность и неприметная с виду одежда. Я и забыла, что она ходила с нами на одни курсы, на одни кружки и блистала на уроках химии. Ее не мучали так, как мучали тебя, хотя она тоже носила очки – сейчас ходит в линзах. Квон Су А работала химиком, сидела в углу с отсутствующим видом |думаю, если бы ты пошел на это собрание, то сидел бы с точно таким же выражением лица| и встрепенулась лишь раз – а мне только дай волю замечать детали. Лишь в тот раз, когда одноклассники упомянули тебя, Джун. И ладно бы – встретились и забыли. Забыли об этой девушке, с простым хвостиком за спиной и в стареньком джинсовом пиджаке, имени которой я бы в принципе не вспомнила, но она т а к оживилась, когда услышала твое имя, что Чжэ Хо в итоге уточнил все ли с ней в порядке и выдал: «Ты бы умерила возбуждение. Его тут даже нет». Странно было бы ожидать, что ты пойдешь. С тобой и этими ребятами тебя ничего хорошего не связывает. Квон Су А.
Сан мучалась от бессонницы все чаще, просыпаясь то в холодном поту, то со стонами на губах. И снились ей самые разнообразные сны. В одних ей почти удается остановить человека с черепом на руке и спасти мать, но в самый последний момент у него руки становятся слишком длинными и он все равно дотягивается до грудной клетки матери – напополам распарывает. В другом сне ей снился взрыв и Кэп, который ей вообще снился слишком часто. В третьем… этот сон он ненавидела не только за то, что в нем он погибал, но и в принципе за то, что он ей с н и л с я, а ведь цветок орхидеи каттлея был спрятан между страниц так далеко как вообще было возможно. Однажды приснился глупый кошмар, в котором умерла сама. Вроде как. Не успела ухватиться за паутину, которая к ней тянулась, словно рука и проснулась сразу же, как только соприкасалась во сне с холодным бетонным полом.
Сан заваривала чай с мелиссой каждую ночь, смотрела в окно, выходила к озеру. Пару раз сталкивалась с Джуном. Иронично, что в последнее время удавалось это сделать только ночами. И она знает, повторяла себе множество раз, что он у них комнату снимает и все – личное время это его личное время. Но, заглядывая в лицо, она ловила там отпечатки усталости и хмурилась.
— Ты откуда? Поздно же.
Я чего только не слышала в ответ на этот вопрос. И неловко кивала в ответ. Ты поспешно исчезал в своей комнате, я оставалась со своим чаем внизу и вздыхала тяжело и обреченно. В такие моменты совершенно некстати вспоминала о «бессмысленных отношениях» и о том, что игнорировала вопрос о «парне». Кстати, Мэтт забегал на встречу с моими одноклассниками. Забегал, представившись «парнем». Ты подумай. Моим парнем. Я бы тебе рассказала, но нет возможности. Возвращаешься ночью, потом спишь, когда я ухожу работать.
Однажды выдался свободный вечер, когда вырваться из душного и давящего всеми своими монолитными стенами Департамента «на волю». Однажды, я сидела в премилой тематичной кофейне с совами. Сидела и ждала. Ждала, допивая свое кофе, которое здесь дороже, чем в других местах. Одна из сов – маленький эльф-сычик давалась гладиться. Суть в том, что пришлось покинуть это заведение, потому что закрывалось. Сидеть одной за столиком стало странно, учитывая, что я постоянно повторяла, что «он придет, скоро придет, так что оставьте вторую чашку». Потом я еще простояла какое-то время под окнами потемневшими, потом пошел дождь. Тогда у меня еще хватило сил сказать: «Да все нормально, я ждала не долго, а потом вызвали на работу». Вспоминалась фраза этого придурка парня: «Не жди меня». Каждый «неприход» со временем стал ровняться чем-то странным.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2EgZ8.gif[/float]Так что же не так с Квон Су А? Не так, оказалось то, что я стояла на пешеходном переходе в свой обеденный перерыв, доедала рожок сливочного мороженого, решила, что заявлюсь к тебе на работу, пообедаю пиццей. Мне нужно мое «как раньше». А вместо этого я вижу ее спину все в том же джинсовом пиджаке, радостно о чем-то с тобой беседующую. Ты отвечал. Да, конечно, вы ходили в одинаковые кружки и чаще пересекались. Или она так думает. Но ты отвечал ей. Вроде как улыбался даже. На это время так легко найти в обеденный перерыв. Никогда не любила химию. Чертова химия. Я подошла таки к вам, мило поздоровалась. И я не знаю зачем я это сделала – зачем взмахнула рукой так, что оставила след от мороженого на ее блузке. И я не буду врать, хорошо – мне. она. не. нравится.
А за ужином со мной случилась глупость.
— Вы с Су А мило болтали. Я не следила, случайно была в том районе, — нагребая ложку полную риса. — Ее-то ты сразу узнал. Как по волшебству, — улыбаясь и зачем-то сжимая в руках банку со «Спрайтом» так сильно, что та в итоге гнется-мнется и отправляется в мусорное ведро.
Субин поглядывает на Джуна, сосредоточенно вертит в руках стилус, переводит взгляд на графический планшет, а потом на Сан. Смекает.
— Даже я ее не помню со школы, хоть убей. С другой стороны, конечно. Со мной о науке не поговоришь. Я же не была гениальной, я же не Квон. Су. А, — набивая полные щеки  едой, напоминая раздраженного хомяка. —  Или разговоры были не только об этом? Она милая. Но ты видел ее ногти? Девушка, которая грызет ногти это не нормально.
Дальше пойдет шутка про ногти, которую никто не понял и которая была совсем не смешной.
Субин делает еще один штрих пером, а сама начинает тянуть губы в улыбке, с которой только Гринч и может соперничать. Смекает дальше.
— Слушай, я же твой друг, — машешь на него рукой, в которой нож, наполовину испачканный в плавленном сыре. Нож. — И как друг скажу – она странная. Девушка она может и ничего, но смотрит на тебя, как кролик на удава. Так неинтересно. И тебе нужен кто-то получше. И вообще ты сначала должен работу найти! А она… а сколько раз вы встречались? — пытаясь, чтобы выглядело «между делом». — Вы в кафе встречались, она так внимательно тебя слушала. Я просто увидела
Бин подожмет губы, а после ужина  будет очень долго стоять над душой Сан. Не отходя, а потом выдаст: «Ты ревнуешь». Сан ударит мокрым полотенцем, та зашипит и отступит.
«Ревнуешь».
«Это его дело».
«А ты бесишься».
«Я просто его не вижу и мне просто одиноко».
     
Частично правда. Не четверть все же ложь. Есть еще что-то.
Я видела репортаж о человеке-пауке. Зачем-то с дивана подскочила, когда сказали, что там крыша обваливалась. А потом выключила телевизор и не выходила из комнаты.
Ненавижу химию.   

— Я уже на мосту, капитан, — включая левый поворотник и сворачивая прямиком на новый мост построенный не так давно. Открытие прошло очень помпезно, а мост так и не решил ни одной транспортной проблемы и по утрам и вечерам здесь собирались километровые пробки. Днем движение вроде бы как не было затруднено, как сообщает «умный» навигатор. Такой установлен во всех служебных машинах департамента. Направляет точно, умудряется диагностировать состояние машины в случае чего, а еще может отправить сигнал о помощи, который должен принять диспетчер. В принципе все предусмотрено.
Все случилось из-за видео на Ютуб, снятое каким-то любителем, на котором автор утверждает, что видел инопланетян. Автор еще что-то плел о том, что «мы все умрем» и пришельцы от нас не отстанут. Мнение парня о конце света Департамент интересовало в последнюю очередь, а вот фиолетовая вспышка, которую уже видели  при взрыве банка заинтересовала. Несколько агентов поехало проверить другую сводку, а Сан отправилась за город |местоположения снимавшего вполне легко определялось|.
Ускорится немного, перегоняя очередной автомобиль, выезжая на длинный новый мост через реку Хан. В лобовое виднеется башня Намсан. Прямо перед Сан пара машин, сзади настойчиво сигналит грузовик. Опаздывает что ли? Иногда лучше уступить. И иногда… лучше не ускоряться.
Секунда, до того, как взорвется что-то, а навигатор и личный помощник мило сообщит, что: «Наблюдается повреждение задних колес и системы торможения».
В наушник послышится сразу несколько голосов. Мина, капитан, все сразу: «Сан, что происходит? Сан? Сан, черт возьми!»
— Теряю управление, что-то подорвалось, я не знаю, я попробую остановить машину! Может быть детонатор! 
Ударит по тормозам, заскрипевшим протяжно и отчаянно. Не работает. Машину закрутит, развернет на все 360 прямо посреди проезжей части. Сзади послышатся не менее отчаянные сигналы других автомобилей. Руль вертится в руках почти до упора закручиваешь, но управление все равно п о т е р я н о. Дыхание сбито, а сердце не успевает восстановить ритм, как через пару жалких секунд что-то |вероятнее всего грузовичок с фруктами, который затормозить не успел, а лишь попытался свернуть| ударяется прямиком в правый бок служебной машины. Сейчас тебе стоит порадоваться, что даже машины в Департаменте особенные. На двери все равно остаётся вмятина, грузовик разворачивает тоже, закручивает в каком-то нелепом подобии вальса. Повалит дым из размаженного капота. Ещё один удар, сигналы жалкие испускают автомобили и слышатся сдавленные крики людей. Одна машина в другую. Тут все разгоняются. Сдавленные, потому что ты сама их слышишь через какой-то вакуум, продолжая сжимать руль и запоздало чувствуя, как по виску скатывается теплая и густая струйка крови. В нос ударяет железистый запах, перемешанный с дымом, выхлопами и другим запахом паленого металла. Звенит в голове, в ушах, мир движется будто в замедленном кино сквозь лишь слегка вроде бы разбитое стекло |одна трещина на лобовом ничто по сравнению с тем, что случилось с остальными|. Горелым от грузовика запахнет отчётливей, а ты слышишь все также плохо, все также мутит. Ударилась о стекло. Стекло крепкое. Голова нет. Голосов больше не слышно, очередной наушник сломан, чудом не вдавился глубоко в ухо.
Выбраться. Тебе необходимо выбраться отсюда, открыть эту дверь и выйти на свежий воздух. А там, за пространством салона творится катастрофа, Гоморра и Содом в чистом виде и настоящий транспортный коллапс. Болит грудная клетка, дёргаешь за воротник жилета, слышится треск лип и звяканье застежек, а кажется, что трещит сердце и голова. Пальцы, на которых расфокусированным взглядом замечаешь всю ту же кровь схватятся за ручку машины и ты буквально вываливаешься на прогретый солнцем бетон, падая коленями, ударяясь, но уже ничего не чувствуя толком. Вокруг тонны битого мелкого стекла, осколков, каких-то деталей. В том месте, где до этого красовался ремень безопасности будет растекаться синее марево – слишком резкий и сильный толчок. Боль чувствуется лишь запоздало, а глаза щурятся. Все звуки – крики людей, далёкие сигналы скорой помощи |транспортный коллапс из-за множественной аварии – не доехать. Машины стоят с т е н о й|, сигналы автомобилей, стоны – будто из под воды, из другого измерения как минимум.
Взгляд проскользит по машинам, по державшимся за головы людям, упираешься в дымящийся грузовичок, стоящий у самых опор моста. Вокруг развалены мандарины, арбузы каким-то ярко-красным месивом расползлись по асфальту. Замутить сильнее, что-то ударит под право ребро – ухватишься одной рукой – б о л ь н о. Запоздало, но больно. И все равно шатающимися шагами, покачиваясь, направляешься к этому самому грузовику. Кричишь |Сан кажется, что говорит шепотом, а на самом деле срывает все голосовые связки, до хрипа, до боли|.
«Отойдите от машины!», как только в нос ударяет запах бензина, медленно вытекающего сквозь обшивку. А потом и правда шепотом, рваным, пересохшим губами: «Уходите, прочь, прочь, прочь». И люди, и без того напуганные шарахаются кто куда, толкаясь и отпихиваясь.
Непременно рванет. Водитель не вышел, значит водитель ещё там, где-то внутри перекосившегося грузовика. Плетется, потому что ноги толком не держат, приходиться ухватываться за попадающиеся под руки вставшие намертво автомобили и пару раз столкнуться с убегающими с моста подальше людьми. Тело не слушается, а ты упрямишься. Тело не слушается, а ты продолжаешь идти туда, наваливаясь в итоге на дымящийся грузовик, дёргая оставшуюся в живых дверь – заклинило. Ладонями ударяешь по стеклу, молотишь отчаянно – бесполезно.
— Господин, вы живы? – пытаясь перекричать то ли общий шум, то ли собственное бешено колотящееся сердце, рвущееся из груди. Стекла тонированные и не разглядеть что происходит за ними. А время утекает также быстро, как и бензин из бензобака. Времени н е т. Из груди вырывается то ли стон, то ли рык, прежде чем отойти на пару метров, после чего со всей силы долбануть по стеклу рукояткой пистолета. Ещё раз. Боль отдает в вывихнутое или просто сильно кажется ушибленное плечо, а она лишь прикупить нижнюю губу. Звук сирены отчётливее, а уши кажется начинают слышать чуть лучше. Ноги упираются в землю. Держаться. Стекло хлипкое, удивительно как не разбилось и поддается со второго раза. Битое стекло, добавляет к общему хаосу, творящемуся на земле ещё пару десятков блестящих осколков, а у тебя появляется доступ к кабине. Получить несколько царапин, пожалуй лучше, чем сгореть в этом грузовике заживо. Во рту привкус крови – нижняя кровоточит, а тебе все безразлично.
Мужчина средних лет, приложившийся черепной коробкой о панель и застывший в нелепой позе прямо на месте водителя. Отвисшие руки. Глаза закрыты, а на лбу испарина. Тут кровь повсюду, но Сан из медицинских курсов в академии запомнила увы, мало |с горем пополам управляя вывихи и накладывая бинт|, чтобы оказать помощь. Пальцами по шее, нащупывая пульс – совсем слабый, но есть. Все, что она может это ухватить за плечи, под руки, потянуть на себя, взвыть от собственной боли уже открыто, губу прикусила не на шутку. Он, этот незнакомый человек, кажется любит плотно поесть, тяжеленный. — Надеюсь, вы не подадите на меня в суд за разбитое стекло, - усмехаясь криво и лопая пару кровавых пузырей на губах. Язык ты прикусила тоже.
Несколько шагов назад, чувствуя, что ещё немного и разломишься напополам от собственной боли, но у тебя постулат появился: «Сегодня никто не умрет также, как в тот день. Никто не умрет». И она будет выть от отчаянья, будет чувствовать собственную кровь, стекающую по лицу струйками, а со стороны у тебя половина лица с правой стороны в крови, потемневшей и чуть засохшей – зрелище жуткое.
Тебе не б о л ь н о. Оттаскивая водителя без имени дальше, спасая незнакомого – тебе не больно. Ведь б о л ь н о было тем, что взорвались в машине, сгорели заживо так, что не осталось даже тени от них. Сгорели, что хоронить было нечего. Больно было Дон Хэ, который сейчас все ещё лежал под аппаратом искусственного дыхания в больнице, а о его состоянии не говорили больше как: «стабильно тяжёлое». Больно было твоей матери, которая умирала медленно, парализованная слишком большой потерей крови. Кажется, в живот ее пырнули несколько раз. Так что тебе совершенно не больно по сравнению с ними. Так что терпи. У тебя ведь и выбора другого н е т.
Волосы, слипшиеся от крови сбоку, прилипают к шее, по которой холодными капельками струится пот. Ещё пара шагов заплетающимися ногами, прежде чем остановиться за машиной, обернуться – расстояние безопасное, а сейчас будет ещё один взрыв. Отсчет почти закончен.
Грузовичок разлетается как не бывало с безумно громким скрежетом, детали отлетают в разные стороны, похожие на метеоритный дождь, не меньше, бьются о ту машину, за которой прячетесь, а окончательно испуганная толпа мечется в разные стороны. Над головой послышатся звук вертушек – кроме как на вертолетах к месту аварии и не пробиться. В ушах засаднит – вытащить бы оттуда микрофон, по которому переговаривались. Запоздалое сожаление – оглохнуть не хочется и голова болит только сильнее. Водитель все ещё без сознания и вряд ли в него вернётся без посторонней помощи. Повсюду – куда не посмотри сущий ад снова и снова.
Вы этого добиваетесь, да? Хаоса? Страха? Разрушений? Не выйдет.
Дышишь тяжело и равно, сама готова уйти в отключку, но тебе совершенно точно н е л ь з я этого делать – слишком рано. Кто-то коснется плеча – спасатели. Или доктора? Тебе безразлично кто, главное что без оружия, но с чемоданчиками и каким-то тросами.
— Сначала его, он совсем плохо, а я хотя бы могу говорить, - упорно и упрямо отталкивая руки и кивая на своего безмолвного товарища по несчастью.
Его нужно в больницу срочно. Закрепляем, поднимаем и увозим на вертолете в ближайшую».
Сверху несётся механический жёсткий голос о том, что нельзя поддаваться панике, но с м
оста лучше уходить и уходить подальше, не подходить к дымящимся машинам, но и не создавать давки
«Ситуация под контролем».
Да какой уж тут к черту контроль? Тут месиво из железо, из столкнувшихся друг с другом автомобилей, которые развернуло, перевернуло и покорежило. Один в другой – как в какой-то замкнутой цепочке, которая началась с… тебя. Тут черный дым застилает глаза, а на собственном лице копоть и кровь. Отвратно выглядишь, Санни.
Тонкий и жалобный плач. Тебе он напомнил разве что о мяуканье котенка. Измученное сознание некстати вспоминает, как давно-давно, ещё когда она носила забавные розовые платья и белые носочки с кружевами, они слышали такой же. Котят, какой-то изверг положил в простой холщовый мешок, завязав тот наглухо и пустил в свободное плаванье по реке. У него, видимо даже времени не было на то, чтобы их утопить. Из мешка слышался писк, жалобный и почти что молящий этот жестокий и не справедливый мир о том, чтобы их с п а с л и. Но поток речки в горах оказался слишком быстрым и сильным – попробуй ухватить. Это так… пару минут этого плача и ее собственного: «Папа, мама, спасите их пожалуйста!». Родители в таком возрасте и правда играть роли супер-героев, верно? Родители были богами, но заходить в реку тоже убийство. Поток равнодушно пронес мешок м и м о, плач растворился в шуме реки и воды, когда мешок скрылся за поворотом. Потом отец его нашел. Зацепился за низко висящую ветку и так и остался висеть, прибитый к берегу, покачивающийся. Отец его вытянул, развязал, отбрасывая верёвку, которая дышать им не давала. Заглянул. Качнул головой.
— Папочка, они живые? — отчаянный детский вопрос, который она тогда задала.
Я никогда не забуду выражение лица отца в тот момент, которое сказало мне все, но тогда я была лишь маленьким ребенком и не умела читать по лицам так хорошо, как и принимать реальность, ведь меня растили в ярком и солнечном мирке, где смерти места быть не могло. Забавно, что я забыла об этом и вспомнила сейчас. Мама посмотрела на отца, развернула к себе, приобнимая за плечи. Сан уткнулась неловко в материнский живот, в платье, которое все также по родному пахло ею – кокосами, пирогом, ее духами, всем вместе. Сан стояла неподвижно, чувствуя, как Мама гладит ее по волосам, целует в макушку и обнимает крепче не давая развернуться и посмотреть. Материнский голос мягко шептал: «Не смотри, солнышко», отец что-то сказал про законы жизни мрачно и хмуро, а Сан продолжала жалобно вопрошать у родителей и всего мира: «Они живые?».
Не смотри.
Она все же взглянула.
Она все же успела увидеть – непослушная девочка.
Котят было шесть. Двое совершенно черных, один чёрно-белый и трое белых.
Трупиков тоже было шесть. Ни один из так отчаянно хватающихся за жизнь комочков, которые пищали т а к жалобно не выжил. И ты своим детским умом смогла понять, что «они не живые». Они пищали так жалобно… так жалобно… пищали…

Сан отключалась. Не поняла на сколько, не услышала обещаний команды, что за ней спустятся через несколько минут, потеряв связь с реальностью на какое-то время и окунувшись в омут совсем не ярких воспоминаний. Почему-то холодно. И так явственно продолжается слышаться писк. Ты вроде бы в реальности уже, котят по близости уже нет я а писк и плач ты все равно слышишь. Собственное дыхание при этом слишком громкое и тяжёлое – кровь ты тоже продолжаешь терять медленно но верно. Почему никто не слышит? Может быть это лишь твое разыгравшееся не на шутку воображение, может быть это все твое явное сотрясение мозга? А может…
Сан подрывается с места, морщится. Пальцы судорожно по ушам, выуживая оттуда то, что осталось от наушника – благо не вдавился куда-то в перепонку. Такой же дым, такой же смрад, крики и мольбы, железо и кровь. Не изменилось ничего. Сколько вообще прошло времени? Почему кажется, будто застряла в какой то петле времени и этот момент не кончится никогда. Слишком много г машин, которые ударились друг о друга, слишком много неразберихи. Шаг вперёд, тебя едва ли не сталкивают с ног, у тебя
есть предположение, что ещё немного и перестанешь чувствовать собственное тело от ломящей боли. Проволакиваешь ногу в ботинках. В Департаменте хорошая форма. Жилета давно нет – слишком тяжелый, а дышать итак трудно неимоверно. Вперёд, оглядываясь потерянно и пытаясь прислушаться.
Это не мяуканье, это детский плач. Там где-то ребенок.
Не где-то. Последний автомобиль. Прижатый к разбитым ограждениям моста, разбитым и выбитым всмятку |а правительство и службы города явно пожалели качественных материалов для нового моста|. Мини-вен, внутри которого, как только подбегает к нему, разбросаны детские игрушки. На приборной панели семейные фото и забавная игрушка-собачка. Знаете такие, которые кивают головой, когда автомобиль двигается. На ошейнике собачки написано: «Я люблю Хэ Ина». Посмотришь на водителя за рулём. Пальцы дрожжами – пульса н е т. Отвернешься. Времени н е т тоже и останавливаться, чтобы ужасаться ты не можешь – машина опасливо покачивается, кренится.
— Где общественные службы, спасатели. К черту все! — хрипло и раздражённо, превращаясь в какую-то машину. На самом деле сил тоже… н е т. Ты не герой. Если ударить – потечёт кровь. Если ты устала – не можешь продолжать. Питаешься словом «должна». Потому что только это слово и заставляет держаться и продолжать. Когда-то пообещала, выпускаясь Из академии, что не отступишь перед опасностью. Что будешь защищать других любой ценой. Любой, Сан. Так… защищай.
Двери со стороны б е з д н ы, увы, нет. Ребенок забился в пространство между передними и задними сидением на пол. Откроешь дверь с другой стороны и попытаешься хотя бы улыбнуться. Выглядишь, пожалуй, страшновато, а малыш итак напуган. Детский голос позовет неуверенно, шмыгая и без того полным носом:
— Папа? Папа!
Папа не сможет ответить. Лопнутый шарик и стаканчики из развлекательного центра. День Рождения. Какой жуткий День Рождения. Будет ли этот ребенок вообще любить после этого свой праздник? День, когда его отец у м е р.
— Малыш, посмотри на меня, мм? — опираясь о кузов руками, чтобы ровно на ногах стоять. Машина кренится сильнее и безнадежное. — Ты ведь Хэ Ин, да?
Тот неуверенно кивнет. Нужно, чтобы он вылезал отсюда, пока машина не полетела в тартарары. А он напуган, дрожит и продолжает звать отца, который уже никогда не отзовётся. А тебе нужно говорить с ним, нужно, чтобы доверился и успокоился. Нужно говорить такая будто ничего не происходит. Как же. Болит. Голова. Ребенок слышит свое имя, которое действует как катализатор.
— Мы сейчас отсюда выберемся. Это как игра. Все будет хорошо, только ты должен поверить нуне и ничего не бояться. Как супергерой, хорошо?
Я, ей богу, ненавижу супергероев и ты, симпатичный малыш, не становись им. Говорят, что у всех супергероев сложная судьба и это становится отправной точкой в их борьбе со злом. Эй, парень в костюме, которого я надеюсь больше не увидеть, но моё чутье подсказывает мне, что ещё наверняка увидимся. У тебя тоже сложная судьба? Настолько же сложная, как у этого мальчика, который потом все поймет. Если машина упадет в воду, в колумбарии будет стоять пустая урна. Кто будет вылавливать… труп? Эй, чертов герой Сеула! Я может и не хочу тебя видеть совершенно, но ты бы здесь не помешал. Ты не нужен мне, но ты нужен им. Ты совершенно не нужен мне. Не нужен. Не нужен. Но иронично, что помогать больше некому, а мы не справляемся.
— Давай-ка… - подтянется ближе к нему, а у самой голова кружится от запахов крови и металлических конструкций. Когда ещё река Хан так тебя пугала? У мальчишки за спиной забавный рюкзачок. Приглядеться. Что-то на английском. Ах, да. В Штатах же тоже есть свои герои и там отношение к ним куда лояльнее. – Давай мне руку, хорошо? Все будет хорошо, слышишь. Я тебя вытащу отсюда, малыш, а тебе нужно быть храбрым.
— Как… Железный человек? – дрожащий голос, высокий и детский. Челка растрёпанная. Милый.
— Допустим… - соглашаешься, а сама успеваешь продвинуться чуть дальше в салон и протянуть руку. Все складывалось неплохо. Слишком неплохо, чтобы… не случилось катастрофы.
Заскрежещут сваи и прежде, чем в твоих глазах отразится весь ужас ситуации, машина просто… исчезнет. Детский плач растворится эхом, въестся в мозг, а рука как-то безвольно проскользит по воздуху, ухватится за совершенное н и ч т о. А крик: «нет» застынет на губах вместе с мини-веном, исчезнувшем в пространстве.
Герои всегда появляются вовремя.
А ты как-то пропустила, пока пыталась этого ребенка вытащить, радостное и громкое от напуганных людей: «Человек-паук!». Денешься к дыре в заграждениях моста. Машина повисла в воздухе, вниз капотом, закреплённая уже давно знакомой тебе паутиной. По руке стекает кровь – безразлично.
Сан обернется, сощуриваясь от беспечного и бесстыдного солнца, которое слепит глаза. Погасите солнце. Сегодня очередной день, когда оно не должно светить. Сан видит его фигуру, совершенно точно его, все то же лицо в маске, все тот же паук на груди. Выдох. Вдох.
— Там ребенок.
Здороваться смысла нет, помощь нужна. И плевать от кого. Мне не больно. Не больно смотреть на тебя против солнца. Да мне, собственно плевать. Сердце не болит. Да, мне совершенно не больно, слышишь? Слышишь?...
— Его зовут Хэ Ин, на вид лет шесть. Фанат… — припоминаешь, а голова ноет. – Железного человека.
Нет, мне не больно. Тот ребенок все ещё в кузове и какой бы прочной паутина не была – машина тяжелее, машина не протянет. У машины тоже не все в порядке. И вариантов не так уж много – упадет в воду, взорвется в воздухе. А ребенок не выживет. А ребенка не спасти. Так спаси. А мне не больно. «Кончено» я понимаю отлично. Ты не нужен мне. Ты нужен ему. А мне не больно.
— Он наверняка напуган, но… вытащи его.
Небо над головой, сквозь плотные слои черного дыма и копоти все ещё безмятежно голубое. Ты рассматриваешь его, потому что не можешь уже заставить себя посмотреть вниз. Кровь на щеке запеклась какой-то отвратительной красновато-бурой коркой, которую с удовольствием бы содрала. Минута. Вторая. Давай же. Третья. Я не выдержу, если на моих глазах из-за моего собственного бессилия умрет ребенок. Такой милый мальчик, который мог бы однажды попасть в Америку и… быть может встретиться с ними.
Я уже посмотрела на мертвых котят. А сейчас рядом нет мамы, которая развернула бы лицом к себе и прошептала: «Не смотри».
Тебе везет на спасение детей. Мне на взрывы. Разве не справедливо?
Пять минут, прежде чем Сан подойдёт к пропасти моста, глядя вниз. Загорелась.
Мне не больно, но если… вы сгорите там о б а? Ты конечно человек-паук, но ты ч е л о в е к. И вряд ли твой костюм настолько огнеупорен. Не могу смотреть. Плохой из меня агент и лгун. Потому что мне не плевать.
Спасать безымянных водителей из горящих грузовиков.
Любить безымянных парней, которые этого не хотят. Быть может не стоят.
Любить… не важно.
Запутано.
Хрипло: «кто-нибудь…», а потом свистящий звук, звук от полета, кажется. Если бы я могла расплакаться от облегчения, то именно это я бы и сделала, а не впивалась бы ногтями в кожу на ладонях. На мне так живого места не останется.
Мальчишка жмется к груди, к костюму, машина с его отцом уходит под воду, обломками из взорвавшегося механизма. Слишком много взрывов случилось в моей жизни. Слишком много смертей в последнее время. Сан согнется, упираясь ладонями в колени и, кажется уже не в силах распрямиться вовсе. Ребенка забирают, она выдыхает и выдыхается одновременно, пройдя несколько жалких метров п р о ч ь, именно потому что ей ни капли не больно и ей нечего ему сказать. Да, разумеется, совершенно нечего. И обернуться совершенно не хочется. Плевать.
Norman Dück – The Last of Us 2: Through the Valley
Ты пройдешь слишком мало, прежде чем покачнуться в очередной раз, потерять на миг зрение и связь с реальностью. Ладони пробороздят по асфальту, но полностью упасть ты себе не дашь. Кто-то поддержит. А ты заранее знаешь к т о. Прикосновение к плечам, теплой волной по позвоночнику. И не важно, что плечо болит, что снимешь одежду, а там все отвратительно синее и болит. Не вовремя вспоминаешь о своих трёх выстрелах. Больно было?
Косая усмешка, губы поднимаются.
Рука отдернет чужие руки |задумалась на секунду – теплые у тебя руки или нет, какие они вообще? Без мягкой, но такой плотной ткани костюма?| от себя, не давая разглядеть ни лицо все с той же кровью, не давая помочь подняться, не давая ничего.
Не трогай.
Меня.
— Я в порядке, - холодно, устало и надорвано, дергаясь и уворачиваясь, не глядя в глаза (правильнее сказать в маску). На самом деле ни-чер-та ты не в порядке. И это очевидно, но не станешь подпускать. Потому что подпустишь и… порвешься. Не удержишься.
я хотела узнать, значил ли тот поцелуй хоть что-то. Иначе почему я забыть не могу, а тебе, мистер безымянность все так легко удаётся? но сейчас это уже неважно, не так ли? я не могу передумать, и ты не можешь остаться.
я хотела плакать на твоей груди. толкнуть тебя. закричать. за то, что спасал меня. за то, что не любил меня. за то, что уходил, всегда покидал меня.
я хотела сделать так много всего, чтобы напомнить тебе, какими мы были раньше, до того, как всё разрушилось. но я не напомнила, и ты всё равно ушел. Точнее уйдешь. Ты ведь… все ещё здесь. Человек-паук.
Собирая последние за сегодня силы Сан все же поднимется с земли. Без помощи, без поддержки. Сама. Повернется к нему. Лицо не в силах выражать ничего, а глаза болезненно впиваются в маску. Ты прав. Это не отношения, никогда ими не были. Это мое воображение, а ты никогда эту маску не снимешь. Ни разу. Я могу понять. Да и чего я ожидала? Быть может, я слишком рано поверила в сказки и их все же н е т. И относиться хорошо к девушке, которая тебя чуть не убила это скорее признак психоза.
А зачем спасал? Брось меня. Как было бы проще, будь ты плохим парнем. А я не могу врать себе. Ты не плохой. Тебя не делает плохим то, что тебя напрягала я. Так почему в таком случае так… паршиво? Я одна из многих, из тех, кого нужно спасать. Я пыталась в это поверить и отказаться от мысли «может быть ты особенная». Ты просто герой. Псих. Кто ты там? Я подворачивалась на дороге. Но почему спасал рискуя всем в таком случае? Без ответа.
— Спасибо, конечно, ты вовремя, - хрипло, морщась и хмурясь, пытаясь найти подходящие слова, но они с пугающей быстротой от тебя ускользают. Сосредоточиться невозможно. Тебе плохо. – Но давай договоримся на будущее… если нужно будет делать выбор… не делай его в мою пользу. А то я снова могу подумать что-нибудь не то. Ты ведь этого не хочешь? Не надо… меня спасать. Не надо… мне помогать. Тут много народа кроме меня. Как и тогда… на перекрестке… с кэпом… мог бы спасти его или еще кого-то. Я справлюсь сама. Спасай тех, кто не справится. Я постараюсь больше не просить о помощи. И уж точно не буду делать ничего из того что… делала, - запинка, умоляешь себя, чтобы голос не дрогнул. Умоляешь себя быть уверенной. – Я не дама в опасности. И… — в голову ударяет. Язык заплетается. - … сделай одолжение. Без крайнего случая и надобности… будь так… любезен… — больно. — Я имею ввиду, давай реже пересекаться. Мы же по разные стороны баррикад. Вот и давай за ними оставаться. И закончим на этом. Ждать… больше не стану. Я и не ждала.
Ложь.
Это ещё больнее, чем плечо, боль в ребрах и голове. Это больно разворачиваться спиной и говорить то, что не думаешь, а что следует сказать. Расставлять точки самостоятельно тогда, когда одной не было достаточно. Я действительно не хочу больше, чтобы ты меня спасал. Я действительно не хочу больше, чтобы ты появлялся перед моими глазами. И я не стану скучать по тебе. Я не скучаю по тебе, я не знаю тебя. Как можно любить, симпатизировать человеку, которого не знаешь. Я такая дура… и мне так… плохо. Чертовски.
«Я вернусь домой…»
Ты так говорил тогда, когда задержал мое свидание и уничтожил букет с ромашками. А где твой дом? Если бы я сказала, что люблю тебя |все же слишком высокопарно, но для меня все, что звучит кроме этого слова звучит пошло, так что я буду использовать радикальные выражения| скажи, каков бы был твой ответ? Если бы я сказала, что ненавижу тебя, ты бы ушел прочь?
Остановишься в паре метров, и все же повернешься. Предательски повернешься. Прости меня за эту слабость. Губы прошепчут свое «прощай».
—  Я не стану… хвататься за твою руку…
…Никогда
Я не могу дышать. Мне не видно небо. Мне не понятно – был ли ты или не был. Может быть ты моя фантазия? Может быть я тебя выдумала? Может быть я сплю, а проснусь в своей кровати и выяснится, что тебя и не существовало.
Перед глазами мир замелькает, синие звезды засияют перед глазами, а тело покачнется измученное. Может быть я бы хотела сейчас потерять сознание, закрыть глаза и не открывать вовсе. С потерей сознания приходит и… облегчение.
Упасть, чтобы не подняться.
Не слышать взволнованных криков, не чувствовать, как тормошат, как проверяют пульс и реакцию зрачка на свет. Не чувствовать, как будут перекладывать на носилки и уж точно не чувствовать, как под кожу будут загонять иголку. Едкий запах лекарств, вспышки больничного света и пищание приборов. Я помню только, что упав на землю, оказываясь в чьих-то руках, чувствуя, как кто-то переворачивает на спину, как кто-то поддерживает под лопатки, кажется прошептала.
Угасая:
— Я просто хочу тебя увидеть…
Знаешь, Джун, это так, наверное, забавно, что каждый раз, находясь на волоске от гибели, теряя сознание и веру, я думаю о тебе. Может быть, потому что ты такой уютный. Или может быть потому, что любому человеку нужен д о м? Почему ты со мной даже когда тебя нет?
Кого я люблю? Люблю ли я кого-то?
Все это неправильно.
Но мне просто плохо.

0

13

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Eh2a.gif[/float]Капельница капала мерно, медленно, монотонно. Приходили и уходили медсестры, приходил лечащий врач. Сан не просыпалась слишком долго, провалившись однажды в черную дыру и оказавшись не в состоянии вынырнуть обратно. Она слышала как пищали приборы, возможно чувствовала, как кто-то сжимал руку, подносил ко лбу и шептал: «Очнись, ну пожалуйста». Не слышала, как Мэтт ударит кулаком по стене, проклиная весь мир сразу и целиком. Не чувствовала и не знала, как за окнами рассвет появлялся и к окну больницы прилетел голубь. Необычно белый, стукнувшийся клювом в окно и слетевший, как только одна из медсестер его спугнула.
Выныривать из этого омута с л о ж н о, если честно. Получилось случайно, но очнулась все равно в темноте – поздней ночью. Сутки прошли. В палате свет приглушенный, по коридору все еще ходят врачи, проезжают каталки, но как-то приглушенно все. Проведешь языком по сухим губам и просипишь свое: «Пить» куда-то в пустоту. Слишком тихо, чтобы кто-то в коридоре это вообще услышал. Дернутся пальцы руки, приложит усилия, чтобы голову повернуть, привыкая к здешнему полумраку, но все еще находясь в прострации мутной, чтобы точно восстановить все события, которые отправили ее в больницу и в эту палату. Простонет тихо и сдавленно, все медленно, но верно обретает чувствительность. И когда, наконец, повернет голову вправо, наткнется на чей-то силуэт о к о л о кровати.
Голова склоненная на руки, спина согнутая – понятия не имею сколько ты провел здесь вот т а к, пришел ли ты под вечер, в итоге заснув. Я узнала тебя в темноте и постаралась улыбнуться – хорошо, что не видел каким образом – это все, что я могла из себя выдавить.
Рука поднимется медленно и тяжело, но неожиданно легко головы коснется. Все те же короткие волосы |радует, что ничего не изменилось – значит я не пропустила слишком м н о г о… например всю жизнь|. По голове погладишь, в сорокотысячный раз следуя этой своей привычки – пойди и пойми почему тебе так нравится гладить его по голове. Пальцы едва касаются, поглаживая по склонившейся макушкой. Ласково-радостно от узнавания. Заворочается.
— Неряшка-дурашка, — слабо и снова шепотом. В гортани пересохло совершенно и ты действительно хочешь п и т ь. — Джун… — даже с таким сознанием, которое скоро покинет снова, узнаю. —…актриса второго плана портила нам спектакль, — рука медленно упадет с макушки на кровать, безвольно и как-то трагично. Разбудила, но перестаешь толком понимать сон это или реальность. Бредишь? —… а ты ее фотографировал… я помню… пить хочу… — засыпая и на этот раз совершенно точно чувствуя, что кто-то взял таки за руку.
Тепло рук мало что может заменить.

Проснулась уже на следующее утро живее всех живых и выслушала целую тираду от Субин, как она «ненавидит эту твою работу» и «никогда не прощу то, что ты здесь устроила». А за ураганом из сестры зашел Мэтт, который только лишь пытался казаться не мрачным, но весь его вид это выдавал – мрачнее тучи, необычно серьезный, но с букетом ромашек |снова|, которые поставил в вазу. Присядет на край больничной койки. Сан полулежит, облокачиваясь на подушки спиной. Очень хочется снять повязку с головы – чешется.
— Легко отделалась, — сообщит Субин, усаживаясь в кресло напротив. Мэтт молчит, поджимая губы, а ты, через некоторое время этого неловкого и напряженного молчания, все же поинтересуешься осторожно: «Что-то случилось?».
Усмешка.
— Да, случилось. Случилось то, что я бешенстве здесь. У нас под носом в служебную машину устанавливают взрывчатку. У меня один человек в реанимации, другой погиб теперь и ты туда же. Да, черт возьми, я в бешенстве, — руки в кулаки, а ты неожиданно вспоминаешь о команде «Z». Руку на руку положишь.
— Со мной все нормально.
— Нормальные люди не остаются лежать в больницах, Сан. Прости, я знаю сейчас тебе нужно отдохнуть, но нужно понять. Покушались именно на тебя и нужно понять почему. У меня есть одно предположение, но его нужно подтвердить. Когда ученый Чон ехал с тобой он что-то передавал? Просил тебя что-то сделать?
Сан смотрит непонимающе, склоняя голову набок. Голова разболится снова такими темпами. А возвращаться в тот день совершенно не хочется, но н у ж н о и она возвращается.
— Ничего такого, все произошло очень быстро… Только обручальное кольцо, — пожимая плечами. А Мэтт осторожно плечи сожмет, наклоняясь к самому лицу.
— А где кольцо?
— Дома, в шкатулке в моей комнате. Я думала сохранить его и отдать, когда мы найдем семью профессора… 
— Ясно, — отклоняется, доставая телефон, набирает номер нервными движениями пальцев. — Это капитан Ким. Возможно, флешка у нашего агента. Диктую адрес.
— Капитан, я понимаю, я выгляжу больной, но если вы продолжите игнорировать меня, то моя голова взорвется. Что происходит?
— Может быть… он тебе передал данные о ходе экспериментов и все секретные данные о проекте в принципе. И может быть на флешке еще что-то важное, чего не хватает этим клоунам. Не знаю – попробуем расшифровать данные – скорее всего они зашифрованы. Неплохая приманка у нас есть.
Уходя обернется и уже своим обычным тоном сообщит: «А, да, когда выпишут и встанешь на ноги – тебя хотят наградить. Небольшая церемония. За спасенные жизни».
«Только вот это я устроила всю эту аварию. Да и не я спасала… другой человек. И зачем я вообще все вспомнила».
Больничная еда встанет поперек горло, а комиксы, которые Субин приносит уже не кажутся глупыми – вполне приятное развлечение. Голова перестает болеть и она скучающе разгуливает по этажу, придерживаясь за капельницу, которые уже видеть не можешь. Руку приходится б е р е ч ь, врачи непреклонны, оставляя в больнице.

— Джун приходил? Может, я спала?
Субин качнет головой, странно-задумчиво глядя в окно.
— Нет, не приходил.
Значит, мне все приснилось.
Не приходил.
Приговор?

Церемонии награждения неловкие вещи. Тебе жмут руки высокопоставленные лица Департамента и вручают цветы, а еще обещают награду. У тебя не так давно окончательно прошло плечо и ты снова надела парадную форму. Бин с телефоном все снимала и комментировала, Мина с Мэттом подарили свои цветы. На эту церемонию умудрилось прийти пара одноклассников, полицейских. Пришла мама с тем мальчиком, которого-спасла-не-ты. Хэ Ин. Его звали Хэ Ин. Вообще, было довольно много людей, а потом тебе долго приходилось позировать то с начальником отдела, то с гостями. Бесконечное пожатие рук, бесконечное заглядывание в зал, через головы пришедших и отвечая на вопросы невпопад. Место рядом с Бин пустовало все время церемонии. Потом я надеялась, что ты придешь хотя бы на посиделки. Потом… я ни на что не надеялась, но вздрагивала от каждого хлопка дверью кафе. И каждый раз ошибалась – не ты, не ты и снова не ты.
— Спасибо, что пришли, — провожая товарищей до такси, а они все повторяют: «Ты чудо, Сан». — Удачно добраться!
Шаги сзади. Обернешься. Запыхавшийся.
Субин мудро оставляет вас наедине.
Знаешь, Джун, я никогда не могла разозлиться на тебя. И сейчас не могу, мне все это время было просто… грустно. А сейчас я обижена.
— Ты совсем не опоздал, – снимаешь перчатки парадной формы. — Ну, если только на целый день. А жаль, придется просить качественные фотографии у других, — взгляд к небу, а потом на его лицо. — Джун, на секунду. Я понимаю, что мы все заняты, но я думала, мы друзья. Там были все. Субин, Мэтт, Мина вылезла из своего темного угла с компьютерами. Там были мои одноклассники и сокурсники, хотя они вообще могли не приходить, но там не было моего лучшего друга! — под конец голос опасно задрожит, а ты пристально, до болезненности вглядываешься в лицо и пытаешься получить ответы. — Мой лучший друг. Я просила тебя не исчезать. Я могу понять, когда ты не можешь прийти в кафе. Я могу понять, когда не отвечаешь на звонки, ведь я не… не важно, но я устала. Это твоя личная жизнь, но выходит, что мне нет в ней места настолько? Я тебя ждала. Я ждала тебя. И если я спрошу, что происходит, ты мне ответишь? В Сеуле закончились доставщики пиццы? Знаешь, если бы это был ты, а я бы была в Америке, я бы купила билеты и прилетела, потому что такое не случается каждый день. Слишком сложно? Или ты как тот парень?... — усмехаешься, сжимая в руках букет цветов один из тех, что подарили. Форма давит, галстук сжимает горло. — Сам по себе?
Почему так обидно?
Почему ты мне так нужен?
Один парень уже передо мной не появится, не появится… я теряю всех.
— Я не злюсь. Я просто разочарована.

Мотыльки будут кружить над фонарями, сливаясь в чудном вальсе с ночными бабочками и мошками. Скребутся крылышки о лампочки, когда подходите к дому у озера. Луна, выкатившаяся на небосклон давно освещает водную поверхность, кидая синие теплые отблески на воду. Приятная тишина и неприятный осадок. В какой-то момент пожалела обо всем, что успела наговорить. Поспорила сама с собой. Они с Субин идут сзади тебя, ты слышишь неразборчивый шепот младшей: «Она отойдет, Джун. Она не умеет злиться долго». Фыркнешь, доходя до дома и останавливаясь в нескольких метрах от крыльца. Фостер подходит к тебе, а около двери, на ступеньке последней сидит фигура человека, которого ты не ждала увидеть в этом году.
Все та же клетчатая рубашка, черные брюки, только волосы зачесаны, а не торчат во все стороны забавно, как раньше. Субин заметит не сразу, болтая о чем-то своем, спросит: «Что за тормоз?», переведет взгляд на пришельца. Улыбка слетит м и г о м. Человек поднимется не спеша, разгибая колени.
Руки сжимаются в кулаки сами по себе, сглатываешь. Бин усмехнется, хочет уже что-то сказать, а Сан остановит, качнет головой. Молча пройдет вперед, открывая дверь и не здороваясь. Ах, да.
Обернется к Джуну.
— Познакомься. Это профессор Ли Джон Хван. Наш отец, — открывая дверь и впуская в дом ночной ветерок и… отца. А тот, как обычно не замечает никаких колкостей и холода, спокойно проходит внутрь.

Неловкая атмосфера, когда она накрывает на стол, ставит перед отцом чистую тарелку. Спрашивает: «Будешь рис?», а тот рассеянно кивнет, переведет взгляд на Джуна. Склонит голову к плечу. Бин останется стоять в проходе на кухню и садиться рядом откажется. Сан накладывает рис.
Как дела, пап? – спрашивает осторожно, ставит перед ним еду, а тот начнет есть. Все это странно, верно? Странно выглядит со стороны? Ни громких сцен, ни теплых объятий. Будто отец пришел с работы и приходил так каждый день.
Бин фыркнет. Не сейчас, прошу тебя.
— Работаю, я работаю, — отвечает тот, тщательно прожевывая кашу.
— Тебя не было два года, пап. Где ты… был? — все также осторожно, садясь перед ним, а он как обычно спокойный.
— Я работал. Много работы.
Как обычно один и тот же ответ постоянно. «Я работаю», «Я был занят» - и никогда непонятно чем именно. Он поправит воротник у рубашки и расстегнет верхнюю пуговицу – вечно застегивается на все.
— Я слышал, что вы гоняетесь за человеком-пауком, — неожиданно, заставляя нахмуриться. Отец вытирает рот салфеткой. — Удивительное создание, да? Если бы я верил в чудеса, а не науку, то решил бы чудо, а не существо. За ним нужно не гоняться, его нужно изучать…
— Под «изучать», — Бин не может молчать б о л ь ш е, подходит ближе. Сан посмотрит предостерегающе, а младшая дрожит. Бин всегда считала, что отец их бросил. В особенности её. Бин никак не могла этого простить, а Сан терпеливо повторяла, что он не здоров и невозможно на него злиться за болезнь. — Под изучать ты хочешь сказать посадить в банку, как твоих пауков и опыты проводить? Так себе участь, пусть уж лучше бегает от копов.
— Субин…
— Что? Его не было два года, но он даже не поинтересуется как у нас дела! Его не было на моем совершеннолетии!
Сан устало прикрывает глаза. Рука трет виски. Только не…
—…если бы мама не умерла, то было бы легче! Без мамы невыносимо!
…напоминай ему о смерти матери.
Отец засуетится. Упадет на пол ложка, а глаза забегают. Бин исчезнет, громко хлопнув дверью собственной комнаты. Сан подойдет к отцу, присаживаясь на корточки. А тот ухватится за ее плечи, неожиданно, впиваясь пальцами, почти что до хруста. Такими темпами больная рука даст о себе знать.
— Га Ён, милая, все будет хорошо! Я смогу спасти тебя. Мне только нужно… закончить этот эксперимент и никто не умрет! Ты будешь жить вечно, мне только нужно… закончить эксперимент!  - бормочет поспешно, прижимая к себе. Сан бы сейчас разрыдаться, но нельзя. — Я смогу сделать так, что люди не будут умирать и я спасу тебя. Это они во всем виноваты…
— Пап, это твоя дочь.
Не твоя жена, а я так предательски напоминаю маму. Джун, это не та сцена, которую я бы хотела, чтобы ты вообще наблюдал. Мне н е в ы н о с и м о сейчас, но нужно терпеть.  Слишком сильно его пугать его нельзя, а он все бормочет свое. Каждый раз одно и то же повторяется - в какой-то момент отец слетает. И начинает жить прошлым. Вот и сейчас скажет ей, смаргивая, чтобы: "Нашла маму" и сообщит, что хочет поработать. Скорее всего снова заснет в сарае на раскладушке. В доме он не спит.
— Я постелю тебе там. Отдохни, — погладишь по голове, а тот успокоится постепенно.   
Я говорила, что моя жизнь чудесна? А если нет?
Ч у ш ь.
Zimmer: To Every Captive Soul [Hannibal - Original Motion Picture Soundtrack]
Trading Yesterday – May I

Ты моешь тарелку на десятый раз и даже не удосужилась снять форму. В тарелке ты непременно протрешь дыру. Фостер на этот раз не станет гавкать на Джуна. Не станет оборачиваться, только воду выключит. Усмехнешься, склоняясь над раковиной. Плеснешь на лицо холодной воды.
— Знаешь, что смешно? Завтра он может стать совершенно нормальным. В плане... он может выдать одну гениальную мысль за другой, но это не мой отец. Не тот, которого я знала. И я ненавижу тот факт, что я помню тот факт каким он был. Так повторяется из раза в раз. Он неожиданно приходит, спит в сарае, будто ничего не было. Не объясняет, где он был и начинает нервничать, если допытываешься. Я устала от этого. С тех пор, как умер кэп происходит какой-то кошмар. Не хочу об этом. - прикусывая губу, разворачиваясь,  проходя мимо, открывая заднюю дверь и выходя на улицу.
Прочь, прочь, прочь.
Каждый раз это действует одинаково.
Ускоряешься.
Бежишь.
Прочь, прочь, прочь.
Первый круг вокруг озера.
"Наши отношения бессмысленные".
Второй круг, еще быстрее, чувствуя, как дыхание начинает срывать. Не уверена, что такие нагрузки сейчас позволительны.
"Мама... умерла".
Третий круг. Сама не понимаешь - куда тебя несет с такой скоростью. И остановиться нет никакой возможности. Срыв.
"Кэп не любил опозданий...".
Четвертый круг, пятый, шестой, и такими темпами, задыхаясь, понимая, что душит то ли слишком быстрый бег, то ли собственный слезы.
На очередной заход тебя уже просто не пустят, поймает кто-то, а ты вырваться попробуешь, отчаянно и неконтролируемо.
— Пусти! Пусти меня! - сквозь слезы, а сама цепляешься.
Аромат зеленых яблок станет родным.
— Пусти! Отпусти меня! - а сама будешь обнимать сильнее, продолжая дергаться, будто током бьет, задыхаясь, ноги подкашиваются и сама ты трясешься. — Кэп умер, меня все бросают. Отец ушел, мама умерла. Что дальше? - в лицо всмотришься расфокусированным взглядом, чувствуя, как похлопывает крепче.
Ты можешь...обнять меня крепче?
Ты можешь... не обнимать меня? Потому что я запутаюсь. Потому что я...
— Джун... не будь милым, - сквозь слезы, перебирая, словно ребенок какой-нибудь складки одежды и оттягивая на себя, продолжая мелко дрожать. Слишком быстро бежала. — Не будь милым, не будь рядом. Я эгоистка. Не обнимай меня, потому что я могу... - горько. — Все неправильно понять. Прости.
http://funkyimg.com/i/2EgZ6.gif

___________________________________________
«Что такое родственная душа, мама?»
«Это... это как лучший друг, но нечто большее. Это такой челочек, который знает тебя лучше кого-либо. Тот, кто делает тебя лучше. по правде говоря, он не делает тебя лучше, ты сам это делаешь, потому что он вдохновляет тебя. Родственная душа — это такой человек, который навсегда остается с тобой. Это тот, кто узнал тебя, понял тебя и поверил в тебя прежде остальных или тогда, когда на это не был способен никто иной. И что бы ни случилось, ты всегда будешь по особенному относиться к этому человеку. Ничто не в силах этого изменить».

0

14

Melody Fall - It Can't Be Over

Дядя говорил, если любимому человеку больно, ему больнее в два раза. Не в десять раз, не в тысячу. Без разницы. Главное, больнее. Мне тоже было б о л ь н о. Эхо взрыва разносилось всюду и даже в моей голове. Оно гонится за мной до сих пор и кажется, если обернусь, увижу догорающий, бронированный автомобиль. В сердце вонзились осколки. Сознание воспалилось от волны жара. Чувства никчёмности и безысходности. Ощущение возвращения в прошлое, когда ноги понесли на выставку. За рамками прозвища дружелюбный сосед, всё покатилось к чёрту. Я вижу в себе девятнадцатилетнего мальчишку, который хотел доказать всему миру что м о ж е т. Но ему не удалось оправдать ожиданий, как и сидеть тихо на месте. Ему удалось узнать, что без костюма и образа городского героя, он ничего не стоит. Не достоин. А сейчас достоин? Сомневаюсь. Череду несчастных происшествий не получилось остановить. Люди бесследно исчезают. Люди гибнут. Тоже бесследно. Ужасная смерть. Оказался в неподходящее время в неподходящем месте. Мы не можем приносить цветы на могилы в с е х. Мне придётся справиться с этим в очередной раз. Смирение. Я не определился, везение или проклятье? Мне не повезло. Мне пришлось смириться со своим проклятьем.

Я не мог заснуть, не дождавшись тебя. Я не мог дышать, не узнав, что ты в порядке. А ты до сих пор не в порядке? Воздуха жалкие остатки. Темно. Темно и я хочу зажечь свет. Но мне не хватает смелости.

Слышит будто чужой голос. Всматривается в едва видные очертания силуэта. Шаг вперёд. Замирает. Темнота — маска. Не видно глаз. Не прочитаешь. Слышишь. Кому-то необходимо одиночество, другому — темнота. Так лучше. В глаза попадают мелкие отблески пуговиц. Он не изменяет себе, стоя снова молча. Ей сегодня больно. Ему сегодня не по себе. Это была неудача и быть может, не обречённое положение. Только возвращаться назад не имеет никакого смысла. Слышать и слушать. Смотреть внимательно. Хмурить сильно брови. Он ничего не говорит, сливаясь с темнотой и тишиной, возникающей моментами. Ему есть что сказать, но никогда не скажет. Заговорит, когда осмелеет. Когда отчаянное время потребует отчаянных действий. Этот странный парень, который вместо множества слов желает сделать лишь одно. Не сделает. Будет стоять на месте. Странный парень, чувствующий укол совести. Я не хотел уходить от тебя. Я подумал о том, имеет ли значение — что за спиной человека? Важен сам человек. Имеет ли значение всё это, о чём ты говоришь, если я люблю тебя? Твой отец, твои долги, твоя работа — я хочу быть рядом, хочу держать за руку и обнимать в такие вечера. Хочу делить бутылку вина на двоих. Меня ничего не волнует, кроме тебя. Понимаешь? Мои мысли ты никогда не услышишь. Может слушать, но сделать — н и ч е г о. Сейчас нужно быть сильным, сейчас нельзя ломаться под прессом собственных неприятностей, под чувством ничтожности. Сейчас стоять выпрямив спину. Смотреть и ощущать, как медленно она приближается. Вместо вина вкус её горькой усмешки. Вместо обжигающего тепла внутри — раздирающий холод, завывающий, морозный ветер. Недавно она радовался тому, что живёт, сейчас всё разбивается в мелкие осколки. Собрать снова? Непросто. Выговориться? Нужно каждому. Хорошо, что ты её слушатель? Без сомнений. Ты хочешь быть единственным слушателем.
Джун не должен понимать о чём она. Джун должен подумать о поцелуе около машины с другим и не чувствовать вкуса дождя, не вспоминать, как приятно касаться её губ. Не должен терять рассудок, когда приближается, ерошит волосы, казалось бы, как обычно и смотрит в глаза. Зачаровывает. Глазами напротив можно зажигать огни, в глазах напротив можно без шансов тонуть, можно видеть калейдоскоп звёзд. Джун безнадёжно, безумно влюблён в эти глаза, в неё, девушку от которой тянется аромат вина. Ромашка и виноград вперемешку. Сжимаются пальцы в кулаки. Темнота — это маска, скрывающая его любящий с проникновением, взгляд. Хорошо, что здесь т е м н о.
Поцелуй в щёку — это прикосновение к сердцу, это разрушение всех понятий, всех устоявшихся мнений, разрушение одного слова друзья. Лёгкий, слабо ощутимый, но гонящий по всему телу дрожь, поцелуй. Веки опускаются. Вероятно, ромашка и виноград, страшно опасная смесь, сводящая с ума. Вероятно, темнота и её дыхание рядом — это полёт в бесконечную пропасть. Или в бесконечные небеса. Сейчас пропасть. Потому что для взлёта в небеса слишком рано. Слишком холодно. Слишком запутанно. Если кто-то уже любит, другому остаётся влюбиться. У нас есть шанс?
– Спокойной . . . – низким тоном, растворится в темноте и постепенно наступающей тишине. Шаги отдаляются. Тепло исчезает вместе с ней, за его спиной. Шумный выдох. Не сказать ни слова вновь, сжать кулаки, сдержать себя. Мы не в порядке. Запах вина пьянит. Мы люди. Мы постоянно решаем задачи и проблемы. Я снова хочу увидеть твою улыбку. Я хочу дышать тобой. Я хочу признаться, но время ещё не пришло.

Я узнал, что Суа проходила стажировку в Департаменте. Она могла оказаться полезной для дела, потому что задавать некоторые вопросы Сан было бы слишком странно. Не очень правильно использовать одноклассницу и её искренний интерес ради чего-то, но что сделаешь? Мы все используем друг друга. Таков шаблон жизни. Суа свободно отвечала на все вопросы и не косилась подозрительно. Я подумать не мог, чем дело обернётся. Мои мысли были заняты исписанной и обклеенной фото и заметками, доской.

Поднимает задумчивый взгляд, щёки набиты тем же рисом, железные палочки чуть не выскользнули из руки. Сразу узнал? Суа? Искреннее недопонимание. Взгляд на сжатую банку от напитка. И какое значение приписать к этой презабавной ситуации? Смотрит на Бин, будто она знает и подскажет в чём дело. Она определённо знает, поэтому так улыбается. О чём она вообще? Хлопает глазами, остаётся сидеть с набитыми щеками, забывая, что дальше делать надо, вероятно. Немного шокирующе. Впрочем, вспомни себя, сошедшего с ума в парке. Хотя, вряд ли это тот же случай, верно? Нет. С чего бы ей . . . ревновать? Беспричинно. Или она не знает, что причин нет? Тони правду говорил, вечности не хватит, чтобы женщину изучить. Этот механизм слишком сложен. Не связывайся с ними. Чуть ли не давится рисом, проглатывает, смотря на Сан удивлённо. Джун определённо не тот человек, который поймёт шутки про ногти, и вообще, он даже не заметил какие у неё ногти. Это так важно? Так важно относиться к этому серьёзно, Джун? Отодвигается назад, следя взглядом за ножом в руке. Механизм слишком сложен, слишком непонятен. Хрупкий и медленный процесс, когда человек начинает влюбляться. Его нельзя торопить. За ним нужно наблюдать. Не думаю, что это возможно. Но такой тебя я ещё не видел. Странно, Сан. Странно.
– Я, пожалуй . . . пойду. Спасибо за ужин.

Тот день сопровождался тревогой. Солнце светило ярко, полупрозрачные облака рассеивались. Беда могла прийти внезапно. И она пришла. Тот день стал яркой картиной, в будущем напоминающей, что нас двоих может ждать. Я смотрю на тебя и не могу поверить. Я смотрю на тебя и кажется, теряю силы. Таким как я, тоже необходим смысл жизни, необходима движущая сила. Когда мы всё теряем, становимся уязвимыми. А что, если, мы ещё нужны этому миру? А что, если, без тебя не станет меня? Эгоистично думать об этом сейчас, эгоистично делаться зависимым тобой. Ты не позволяешь себе помочь. Так ожидаемо. Ты не сомневаешься во мне. Я могу помочь. Ты не подпускаешь к себе. Джуна подпустила бы? Мне понадобится его помощь. Сан, ты знаешь как это, сгорать изнутри, потому что любишь и ничего сделать не можешь? Ты знаешь, как это, лицо скрывать, без возможности снять чёртову маску? Я никогда не буду винить тебя. Потому что во всём моя вина. Прости, Сан.
Джун поднимается, выпрямляется, наблюдая как она поднимается. Самостоятельно. Болезненность в глазах. Хорошо, что у него есть маска. Хорошо, что не видит его лица. Всё настолько просто, только не в её голове. Всё настолько просто, достаточно лишь назвать своё настоящее имя. И тогда ты поймёшь, почему я спасал тебя, почему я не смогу остановиться, почему я всегда буду спасать тебя первой. Ты просишь о том, чего сделать я не могу. Прости. Слова ранят больнее и глубже оружия. Он запустил бумеранг. Бумеранг вернулся. Выдержать. Выстоять. Выслушать. Быть сильнее.
Я не хотел, чтобы ты влюблялась в него. Он довольно опасен. Он приходит и уходит. Ты можешь ждать его, а он не придёт. У тебя не будет причин любить его. У тебя ничего не будет, кроме маски перед глазами, кроме посланий из паутины и внезапных встреч на несколько минут. Поэтому, ты совершенно права, Сан. Отпусти и забудь. Психу в маске нужно делать свою работу. И однажды, ему придётся вернуться домой. Всё дело в том, что его дом не здесь.
– Прощай . . .
Так будет лучше. Намного лучше. Попрощаемся здесь. Он не вернётся.

– А у тебя много фанатов здесь . . . не ожидал . . . – говорит в динамик мобильного, записывая голосовое сообщение, которое вряд ли дойдёт до выбранного получателя. Безлюдный переулок заливают золотистые лучи заката. Большое солнце прячется за многоэтажными домами. Маска приподнята наполовину. Шмыгает носом. Мальчишка. Склоняет голову. Рука подрагивает.  – Мне нужен совет, я немного . . . запутался. Что я должен делать? У меня больше нет сил . . . спасать мир. Знаешь . . . я вытаскивал мальчишку сегодня из машины и пообещал встречу с тобой, чтобы он послушался и набрался смелости. Поэтому мы должны встретиться, – рассматривает ладонь, зажимает кнопку — паутина вылетает просто так, прилипает к окну.  – Она . . . – стягивает маску, не боясь видимо, быть замеченным, или вовсе не думая об этом.  – была вся в крови. Я не мог ей помочь, потому что был не тем . . . от кого она может принять помощь. Ты бы сказал объяснять проще, но я не могу проще. Раскрыть свою личность . . . что это значит? Слабость? Потому что . . . потому что . . . – голос глохнет, голова низко опущена. Сокрушение. Разрушение. Рассыпаться на детали.  – Я видел, её забрали. О ней позаботятся, да? Я знаю, почему тебя бросила . . . она тебя бросила . . . Сан тоже уйдёт? Погоди-ка, не уйдёт, не от кого уходить. Между нами . . . ничего нет, – улыбается.  – Ничего нет . . . – вдыхает глубоко.  – как это хорошо! Она в безопасности. Ты бы посоветовал меньше думать об этом. Я приму твой совет. Но как думаешь, она говорила искренне? А что, если она врала? Что если . . . – вслух не решится продолжить, в мыслях отмахнётся, мельком улыбнётся.  – Спасибо что уделил мне время, папочка. Я бы сделал тебе кофе или купил бы ящик пива . . . очень забавно мы посмотрели футбол. Но ты научись уже не просить что-то взамен. Невыносимо.

Сдалось тебе это окно! Так надо. Надо. Качает головой, осматривается по сторонам. Прячет лицо за маской и козырьком чёрной бейсболки. Весь в чёрном. Всего-то третий этаж. Со стороны парка. Ночью здесь точно никого. Точно? Мгновенно поднимается на паутине к окну, отодвигает в сторону осторожно. Палату не перепутал? Спрыгивает с подоконника, закрывает и снимает всю маскировку, дабы не испугать невзначай. Пододвигает стул к кровати, садится, не сводя глаз с её бледного лица.
– А ещё о моих синяках переживала . . . о себе лучше подумай! – восклицает, но тихо. Возмущения себе под нос.  – Справишься? Я вижу, как ты справляешься, – словно обиженный ребёнок, складывает руки на груди и пристально всматривается.  – Завтра у меня не будет ни синяков, ни шрамов . . . а у тебя и шрам может остаться. Совсем не думаешь о себе. Хорошо если капитана это не остановило . . . твоё безрассудство! – долго обижаться и ворчать он всё же не может, вздыхает тяжело и отрывается от спинки стула, тянется к ней. 
– Ты сказала мне не раниться . . . ты тоже не ранься, не хочу видеть тебя такой. Не хочу . . . узнавать о том, что ты где-то в смертельной опасности . . . я не хочу, понимаешь? – голос дрожит, предательски дрожит.  – Глупенькая . . . – глотать ком в горле, задыхаться, надорвано, прерывисто шептать, потому что это невыносимо. Время ускользает, а с ним силы, хотелось спать. Опирается руками о мягкое одеяло, закрывает глаза и з а с ы п а е т. Сквозь сон, сквозь тёмно-синюю пелену, чувствует родное будто, прикосновение, видит красивое очертание. Ты имеешь свойство сниться мне. Ворочается, постепенно просыпается, улавливая шёпот. Поднимает голову, а она снова закрывает глаза. Не успевает протянуть стакан воды. Заснула. Накрывает ладонью руку, сжимает. 
– Джуна любишь, а его терпеть не можешь? . . . И какое мне дело до этого . . . – отводит взгляд, отставляет стакан на прикроватную тумбочку.  – Ты не была актрисой второго плана. Получается, кое-чего ты не знаешь. Не важно. Ты должна поправиться. Я побуду здесь, м, до четырёх . . . вдруг опять пить захочешь.
Если бы тепло рук могло излечивать, я бы держал тебя за руку сколько потребуется.

Моё проклятье. Я должен сделать выбор. Должен отказаться . . .
от тебя или от своей ответственности?

Чувство вины задавливает. Под этим непосильным уже, грузом, я разваливаюсь и не ощущаю жизни. Я должен прийти, хотел прийти, потому что горжусь тобой, потому что ты была очень смелой, спасая людей там, на мосту. Тебя не кусал радиоактивный паук, но ты невероятно смелая и преданная своей работе. Я действительно, восхищаюсь тобой, я считаю, что этой награды недостаточно, ты достойна большего. Такой друг, как я, не достоин тебя. Это доказано. Из меня друг не очень. Поэтому, у меня не было друзей, поэтому, работа в команде всегда давалась непросто. Я бежал сломя голову, пытался успеть, пытался что-то исправить. Ничего. Исправить. Не выйдет. Джун. Ты глупый, наивный, точно ребёнок. Чего ты хочешь?

Он хотел что-то сказать, открыл рот и понял, что лучше снова м о л ч а т ь. Понял, что оправдываться глупо, а выдать правду — невозможно. Это то чувство, когда посреди солнечного, безветренного дня вдруг опадает ливень на землю, беспощадный, из хлёстких капель. Солнце утопает в густых, тёмно-серых тучах, небо заплывает грязным серым. Ветер ударяет в спину. Вот такое чувство. Я и есть тот парень, Сан. В этом вся суть, в этом проблема, в этом я проклят на всю жизнь. Знаешь, каково это, не иметь возможности избавиться от чего-то? Не сбежать. Свои способности не выбросить и это не лечиться. Никак. Обострённое чувство справедливости тоже. Он много думает, он многое хочет сказать, но снова молчит, поджимая губы. Он согласен. Кивает.
– Прости. Этого недостаточно, но прости.
Джун не из тех, кто объясняет, не из тех, кто оправдывает себя. Ему пришлось научиться смиряться абсолютно со всем. Даже с этим, когда любимый человек в нём разочарован.
Мой лучший друг. Я тебя ждала. Когда-то он был готов на всё, чтобы услышать подобное. А теперь? Что случилось теперь? Почему просто отходит? Глаза точно стеклянные. Взгляд, застывший на одной точке. Нечего сказать. Не пришёл. Опоздал на весь день. Пропустил. Цветы, спрятанные за спиной, полетят в ближайший мусорный контейнер. Домой вернуться в молчании. Жизнь как на качелях. Субин больший оптимист, нежели её друг. Да, Сан, разочарования на каждом шагу. Мне жаль. Но я не знаю, что делать.
Тебе идёт форма. Ты красивая.

Отец. Вряд ли этот человек способен дать своё одобрение на их отношения, которых н е т. Не единственная причина. Джун мигом ловит напряжение, понимает, что всё не так. Эгоистично сосредотачиваться лишь на своих проблемах, да? Думать, что ты один такой, принуждённый к смирению и принятию жизни. Стоит оглянуться и присмотреться. Не один. А ты знаешь каково это, когда есть отец? Нет, не знаешь. Встречаются взгляды. Ему не нравится взгляд. Смотрит очень пристально. Ему всё не нравится. Особенно то, что кто-то (родной отец) вынуждает их страдать. Их, то есть его с е м ь ю. В голове не укладывается. Он не знает, что чувствуют дети. Не знает, любят они родителя несмотря ни на что, или помимо любви есть обида и злость. Поэтому всматривается, иногда поглядывает на Сан и Бин. Ситуация безусловно странная, но не без причины. Неловкая, но Джун неожиданно всё понимает и испытывает желание защищать.
Человек-паук. Даже в этом разговоре без него не обойтись. Напрягает. Опущенный на секунду взгляд резко взметнется к лицу мужчины. Хмурит брови. Руки, спрятанные под столом, дёрнутся, пальцы в кулаки сожмутся. Изучать? Чутьё подсказывает, что это твой новый в р а г. Можно читать по глазам, ведь они не врут. Нужно быть способным актёром, чтобы играть глазами. Изучать. В этих глазах он видит опасность. Настораживает ещё больше. Подходит Бин и только подкрепляет возникшую уверенность. Безумный учёный использует это слово. Безумный. Смысл слова тот же. И всё же, спокойно. Не об этом сейчас, Джун. Чем дальше, тем хуже, тем мрачнее нависшая над головами, туча. Семейная драма. Её любят показывать в кино, но в жизни это стерпеть трудно. Особенно когда . . . драма у тех, кого ты л ю б и ш ь. Падает ложка, хлопает дверь. Джун подрывается, когда мужчина крепко хватает Санбин за плечи. Ей больно. Ей же . . . больно. Он ведь, не знает как проявляется болезнь, не знает, чего ждать от больного. Только настораживается и напрягается, наблюдая за всем.
Сан, наверное, тогда я понял кое-что, что изменило мою жизнь. Я понял, что готов пожертвовать всем, чтобы остаться рядом с тобой. Я видел, как нелегко тебе, видел, как невыносимо, понимал, что не должен смотреть на это, а тем более, становится частью действа. Но, ничего сделать с собой не мог. Нас объединяет то, что мы оба теряли и теряем близких. Не хочу снова потерять. Не могу. Не потеряю.

Отчаянные времена.
Отчаянные меры.

Однажды надо остановиться. Бег по замкнутому кругу способен лишь у б и т ь. Поэтому недолго думая, он выбегает следом, останавливается и ловит её, руками обхватывая. У него достаточно силы чтобы не отпустить. Сегодня воспользуется ею. А всё остальное не имеет смысла и значения. Для него отпусти звучит как не отпускай. У него мир перевёрнут, и он считает, что так правильно.
– Посмотри на меня . . . Посмотри же на меня, Сан! – голос громче обычного, твёрже обычного, не его привычный голос. На этот раз хватает смелости обнять, обнять очень крепко, ничего не замечая, обнять.  – Сан, я знаю . . . знаю, что ты чувствуешь. Я был маленьким ребёнком, когда погибли мои родители, а потом, убили моего дядю, который пытался стать для меня отцом. Я мог изменить ход событий, но не стал . . . из-за меня . . . он умер. Я говорю это для того, чтобы ты поверила мне. Терять близких — это невыносимо. Не хочу . . . – внимательно смотрит в глаза.  – потерять тебя. Ты можешь понимать мою искренность как угодно, возможно, ты будешь права если . . . – где-то в небе загудит самолёт, загудит как-то громко, заставляя замолчать. Взгляд медленно опускается, ладони скользят по плечам, постепенно ослабевает хватка.  Тянет на себя, вновь заключая в объятья.  – Тебе нужно отдохнуть. От всего. Есть ещё люди, которые хотят быть рядом.

Он осторожно придерживает её за плечи, мягко направляет по коридору к двери спальни. Поздно. В полумраке зажигается лампа на тумбочке. Из приоткрытого окна стрекотание кузнечиков. Тишина и шорохи. 
– Поздно уже. Я останусь здесь, пока не заснёшь. Без возражений, Сан, – пожимает плечами, отдёргивает одеяло с выражением спорить бесполезно. Когда она укладывается, улыбается удовлетворённо, садясь на край кровати. Забыть обо всём. Забыть кровь на лице, забыть прощание, забыть опоздание на весь день и разочарование в глазах. Если не отпустить прошлое, будущего не будет.

Этот вечер оказался чудным, объятым тишиной и каким-то уютом. Этот поздний вечер, перетекающий в ночь, когда мы заснули вместе. Я не знаю как это произошло, как хватило смелости крепко обнять тебя, со спины и провалиться в сон. Быть рядом, это ведь, неплохо? Дядя был прав. Ты болишь во мне. Мне оказывается тоже больно. Мы можем быть вместе во сне. Мы можем просто быть вместе. Даже если ты, мой друг. 

На часах начало четвёртого. Джун открывает глаза, нос щекочут волосы с ароматом шампуня, и он точно знает, что это за шампунь. Сквозь лёгкую улыбку, мостится, ещё в полудрёме, прижимается, делает глубокий вдох. Очень постепенно начинает осознавать это близкое, но такое тёплое, положение. Впрочем, для них ничего смущающего и неудобного уже нет. Аккуратно и как можно тише выбирается, поглядывает на неё, дабы не разбудить. Одно дело возникло, с которым нужно разобраться прямо сейчас, в четыре часа утра.
Врывается в своё убежище, шумно выдыхает, чувствует, как сердце глупое колотится. Последствия безумных действий. Последствия тёплых объятий и, опьянение ароматом любимого человека. Кому-то нужно прыгнуть с парашютом чтобы сердце билось так сильно и кровь бурлила в жилах, а кому-то достаточно сделать то, чего боялся, то, на что никогда не решался. Странный, загадочный парень, он просто счастлив.
Надевает маску на кулак, склоняет голову к плечу, смотря глубоко-задумчиво.
– У меня к вам серьёзный, разговор, мистер. Но для начала вопрос. Ты совсем идиот? – всматривается ещё внимательнее, глаза щуря.  – Порвал всё, что только можно было порвать с девушкой, которая тебе нравится. Опустим то, что за всю жизнь она была одна-единственная. Героем себя возомнил? – ухмылка кривая.  – Думал, всё сможешь решить? А получается только хуже? Ты можешь заниматься чем угодно, только меня не трогай, ладно? Теперь у Джуна тоже проблемы. Из-за тебя. Неприятно? Ты прав, чертовски неприятно, – рука безвольно падает, маска соскальзывает. Он тихо злится. 
– Искать тех, кто тебе нужен, можно и без этих геройских представлений. Ведь так? Полежи пока здесь, – укладывает костюм в чёрную сумку с пугающим, холодным равнодушием.  – Так будет лучше. Пока будет в мире добро, будет и зло, пока будет зло . . . будет добро? Не важно, пусть кто-нибудь другой этим займётся. Мне сейчас не до тебя, дружище, – застёгивает молнию.  – Есть одно, более важное дело. 

– Сан! Сан . . . эй, вставай! – склоняется над ней, несильно сжимает плечо и теребит легонько. На часах почти шесть. Раннее утро для безумных идей. Раннее утро и чашка кофе. Открытые окна, распахнутые шторы. Тянет одеяло на себя. 
– У тебя пять минут, чтобы собрать вещи, агент Ли, – шёпотом, загадочно-хитро улыбаясь. – И не задавай слишком много вопросов. Вставай!
Делает сэндвичи с большим количеством сыра, на ходу отпивает чёрный чай из большой чашки. Раннее утро создано для того, чтобы посмотреть в будущее. 
– Тебе нужно сменить обстановку и нельзя садиться за руль. Поэтому, – ставит перед сонной Сан тарелку с сэндвичами.  – я поведу. Не волнуйся, в Штатах мне выдали права.

Во время остановки на светофоре, мимо пролетает старенький автомобиль, а за ним несколько полицейских с воющими сиренами. Люди едва успевают отпрянуть к тротуару. Погоня, вероятно, за очередными грабителями. Джун невольно дёргается, оборачивается, глядя вслед стремительно отдаляющимся машинам. Этим утром он спрятал костюм в сумку и засунул под кровать. Этим утром всё должно быть иначе и никаких сомнений. Качает головой, крепче хватается за руль. Это их работа. Они должны справляться, как справлялись всегда. Поездка обещала быть долгой, не менее пяти, а то и шести часов. Закусочные и заправки по пути, магазинчики на окраине города, небольшие города где-то в стороне. Белая бейсболка, потому что чёрный притягивает солнечные лучи, и очки, потому что слишком слепит. Ветер в лицо, последние хиты, которые крутят бесконечно по радио. Всё удалось бы вероятно, не сработай закон огромной, всемирной подлости. Где-то посреди дороги машина чуть подпрыгивает, покачивается на какой-то неровности, пыхтит и издаёт звук, будто что-то лопается. Доли секунды ей достаточно чтобы поломаться, несколько минут чтобы сбавить скорость и осесть, прибиваясь колёсами к нагретому солнцем, бетону. Поломка посреди незнакомой местности, посреди гор и совершенно безлюдных просторов, не входила в его гениальные планы, никак. Сам недоуменно смотрит вперёд, осторожно переводит взгляд на Сан, пожимает плечами. 
– Я не виноват, видимо, твою прелесть плохо починили. Ты разбираешься в этом? Тебя могли обвести вокруг пальца и неплохо заработать. Я посмотрю . . . что там, – торопливо выбирается из салона, осматривает чуть спущенные колёса и выхлопную трубу, из которой валит серый дым и жутко неприятный запах. Отмахивается. Даже если он неплохой механик, под рукой не найдётся нужных инструментов, и получасовое исследование внутренностей автомобиля бессмысленно. Когда подходит Сан, трёт затылок ладонью, виновато смотрит, а лицо перепачкано смазочным маслом. Послеобеденное солнце припекает, он бы не отказался от обеда и большого стакана с холодным лимонадом. Но ничего такого поблизости н е т. Вздыхает, руки опуская. 
– Мне жаль, диагноз неутешителен, я бы мог её починить, только не здесь. У нас не так много вариантов что делать дальше, верно? Возьмём вещи и пойдём искать помощь.

Здесь невозможно поймать связь, невозможно узнать своё местонахождение, потому что навигатор отказался включаться. Благо сработала сигнализация и возможно, никто не станет пытаться её угнать, значит имеются все шансы вернуть «прелесть» домой. 
– В крайнем случае, я буду откладывать деньги на твою новую машину, – оптимистично заявляет, поправляя рюкзак, болтающийся на плече. У них есть вода, персиковый сок, шоколадные батончики и его недоеденный чизбургер. Хотя, последнее вряд ли поможет обоим. Шнурки развязываются через каждые пять метров. Устал постоянно наклоняться. 
– Минут двадцать, и мы должны прийти к чему-то, – заверяющим, убеждающим тоном после того, как они достаточно прошли по пустующему шоссе, достаточно чтобы потерять из виду машину. 
– Наверное, я не туда свернул, – тихо, отходя от Санбин на несколько метров. Двадцать минут, тридцать, час, у них не было выбора кроме одного — идти вперёд.
Вперёд, пока не появятся в густых, тёмно-зелёных зарослях крыши каких-то построек. 
– Главное, не сдаваться, не сдаваться. Я хотел съездить в Пусан и остаться там на ночь, увидеть море. Идея отличная, согласись. Это моя компенсация. Прости что не пришёл. На самом деле, я толком дружить не умею. Что значит . . . быть лучшим другом? . . . – голос тише, он постепенно останавливается, смотрит на развязавшиеся шнурки.  – Видишь, твой друг втянул тебя в неприятности, – грустно улыбается, прежде чем опуститься, на этот раз коленом на бетон и лениво завязать шнурки. Наверное, затягивать нужно сильнее. 
– Есть хочу. И вода заканчивается. Может быть, там нас спасут, – кивает в сторону спрятавшихся строений. Чем ближе подходишь, тем виднее деревянный указатель с названием, кажется, фермы.

По белой, глиняной изгороди извиваются трещины, заметно как замазана слезающая краска, по бокам калитки два ржавых ящика в зелёной краске с цветами, а сама калитка деревянная, довольно высокая, приоткрыта. Джун заглядывает, широкую тропинку, засыпанную рыхлым гравием, переходят гуси и вероятно, заметивший это пёс увидел опасность для своих охраняемых. Шаг назад. Отпрыгивает. Прячется за спиной Сан, перепугано глядя на приближающегося пса, громко лающего. Похож на Фостера. Такой же огромный и такой же породы. Здесь отношения тоже не складываются. Рычит, а потом садится перед Санбин, смотрит внимательно, и проход загораживает. 
– Что? У меня нет оружия! Иначе я бы не стоял за твоей спиной, – смотрит прямо в глаза недовольно и смекнув что действительно прячется, откашливается, отодвигается в сторону, убирая руки с её плеч.  – Терпеть не могу собак.
На самом деле время близится к вечеру и солнце плывёт к горизонту. Джун начинает догадываться, что мог вовсе перепутать дорогу, но прежде, чем озвучить догадку, нужно её проверить. Потому что, когда Сан злиться, от неё остаётся только убегать.
Благо их заметили, позволили зайти и сообщили что телефонная линия не работает, и они сами отрезаны от цивилизации, из-за плохих погодных условий, случившихся позавчера. 
– Вы можете дождаться пока починят, – женщина на вид очень добродушная и открытая, со сверкающей и приветливой улыбкой на лице. Неудобно. Дёргает лямку рюкзака, закусывает губу, пытаясь найти ещё варианты, как выпутаться. 
– Здесь не ходят автобусы? Всё так безнадёжно?
– Уже почти семь, поэтому я бы посоветовала вам дождаться утра. Наша ферма наполовину гостиница и принимает туристов, у меня найдётся уютная комната для вас. 
– Для нас? . . .

Это место, запрятанное в горах, небольшое и очень уютное. Большой и пушистый, рыжий кот разваливается на коврике перед дверью. Губы растягиваются во всю ширь лица. Джун наклоняется, поднимает ленивое существо на руки. Мягкое и пушистое. Вытягивает лапы, слегка размахивает хвостом. Наверное, не любитель чужих рук, но чужие руки любят мохнатых котов. Так и держа животное на руках, проходит в комнатку. Выбеленные стены и деревянная мебель. Камин, плетёные корзины, расшитые разноцветными нитками, подушки и ковёр. Кот выскальзывает из рук, прыгает на заправленную кровать, сворачивается калачиком. Через минуту послышится тихое мурчание. Туда же, на постель летит рюкзак. 
– Я очень устал и не был готов пройти столько километров . . . я не в той форме, чтобы столько ходить, – валится на кровать, раскидывая руки в стороны.  Кот нервно дёргает хвостом. – Нет, нужно выбираться отсюда, – подрывается, бросает взгляд на Сан и спешно скрывается за дверью. 
– О, это вы. Я шла к вам, чтобы позвать на ужин. А . . . ваша . . .   
– Подруга.
– Да, подруга, она же ест после шести?
– Конечно. 
– Очень хорошо. Чем только не страдали наши гости. Позовите её, ладно?

Джун предполагал, что где-то расположена кухня и столовая, но их отвели в другое место, немного неожиданное. Огромная, стеклянная теплица с металлическим каркасом, которую хорошо проветривают, благодаря чему внутри не душно. Столики и стулья, корзина с ярко-оранжевыми тыквами, в самом конце зелёные насаждения и кусты из съедобной зелени. Цветы в старой, ржавой лейке, цветы в огромной, стеклянной вазе. Отдыхающих они пока что не встречали. 
– Я подумала, что здесь романтичнее, потому что в столовой слишком много людей в это время. Ужинают и постояльцы, и работники, – ставит на небольшой, круглый столик большую, глубокую тарелку со спагетти в соусе с мясными фрикадельками. Почувствуй аппетитный аромат, вдохни свежий воздух и забудь, что за спиной остался город со своими проблемами. Она была права, атмосфера очень романтичная. Особая её романтичность в желтоватом свете лампочек и закатных красках, вливающихся в тихий угол, укрытый кронами деревьев. 
– Ваше лицо мне кажется знакомым, – обращается к Джуну, присматриваясь чуть внимательнее.  – Мы могли где-то видеться? Как вас . . . 
– Нет, вряд ли, я вас впервые вижу, – резко перебивает, резко повышенным тоном и очень бодро. После пожелания «приятного аппетита», их всё же оставили наедине с непривычной, незнакомой обстановкой, но тёплая атмосфера греет душу. Эта пекинская капуста в вёдрах, лук-порей и руккола, пучками собранная. Стрекочущие сверчки и кузнечики. Аромат летнего вечера, совершенно другой, особо приятный, когда смешан с ароматом одной девушки. 
– Паста — это очень мило. Странная женщина. Она со всеми так? Слишком дружелюбно, от того и подозрительно. Между прочим, все психи и злодеи поначалу дружелюбны и кажутся милыми. Ты бы знала, читай наши комиксы, – с выражением знаток наматывает на вилку спагетти.  – Быть парочкой выгодно, – между делом, набивая щёки. А потом, когда оставалось на самом дне, никто не сможет объяснить, как э т о вышло. Точно сцена из одного мультфильма. Когда одна макаронина на двоих, когда оба в игривом настроении и не желая отступать, случайно сокращают расстояние между лицами. Случайное и мимолётное прикосновение губами к губам. Широко раскрытые глаза. Доля секунды. Отпрянет назад. Вид ошарашенный. Нельзя было этого допустить. Что если, она всё помнит? Помнит каждую секунду под дождём, так же хорошо, как и он. Волна дрожи. Пальцы тянутся к губам. Отдёргивает руку, улыбается неловко. Это произошло слишком быстро, слишком неминуемо, слишком неуловимо, чтобы увернуться. Это произошло, потому что должно было произойти. Джун на минуту теряется, а потом резко поднимается со стула, откладывая салфетку с остатками соуса.   
– За водой схожу.
На самом деле, графин стоял на соседнем столике. На самом деле, когда на лице нет маски, хочется сбежать. Потому что срабатывает твоя нерешительность, твои сомнения, твоя убеждённость в том, что ты самый плохой, неподходящий вариант для неё. Сбежать. Как сбегал всегда. Ты права, Сан, я как тот парень.

Кто бы мог подумать, что один секундный, невесомый поцелуй лишит сна на всю ночь. Ему просто необходимо было чем-то занять себя и под руку попался топор с дровами. Щепки разлетаются по сторонам. Взгляд бросает на окна домика. Главное, чтобы она крепко спала и обо всём на утро забыла. Или она не из тех, кого впечатляют такие вещи? А он оказался слишком впечатлительным. Хорошо, что здесь были дрова.

Решив вовсе не возвращаться в их «номер», Джун бродил повсюду до восхода солнца. Здесь работники самостоятельно делают сыр, выпекают ранним утром хлеб, собирают ароматные ягоды с грядок и поливают аккуратными, зелёными леечками особенные цветы. Столовая светлая и просторная. Внутри на подоконниках горшки с орхидеями, и в одном белом горшке тянулась к солнечным лучам каттлея, очень похожая на ту, безобразно оторванную, украденную у какой-то милой старушки. С минуту будет гипнотизировать взглядом. Качнув головой, пойдёт дальше. На столешнице вафельные рожки, наверное, мороженое здесь тоже делают своими руками. Натуральное мороженое. Берёт один, подходит к столику, по которому раскидана охапка цветов, полевых и из сада. Сосредоточенно собирает букет в рожке. На самом деле, я слышу, когда кто-то приближается, слышу шаги, а ещё сердце слышит тебя. Резко разворачивается к ней лицом, протягивает рожок с сиреневым клевером и оранжевыми гермини. 
– Хорошо спала? У меня две новости. Хорошая и плохая. Мы в глуши и . . .  мы в глуши. Телефоны не починили, а как эти люди выбираются в цивилизацию, даже представить не могу. Может, – подходит ближе, наклоняется.  – угоним их трактор? – шёпотом.  – Вторая новость хорошая, потому что не так уж плохо здесь застрять. Надеюсь, Бин справится без тебя. Будем завтракать?

Джун позаимствовал у кого-то две ковбойские шляпы, они просто лежали, а ему просто пришла мысль в голову, что днём солнце слишком палящие. Надевает одну на голову Сан, окидывает оценивающим взглядом, кивает. Подозрительно спокойно на душе, удивительно хорошо, словно за эту ночь он избавился абсолютно от всего, что непомерно тяготило. 
– Погодите, не могли бы помочь? Мне нужно обработать кое-какие кусты от вредных насекомых. Это совсем не долго.
Оборачивается, брови невольно хмурятся, плечи напрягаются. Немного взволнованный вид, немного косой взгляд на жёлтую бутылку с яркой этикеткой. Медлит. Не решается ближе подойти. Не решается, вспоминая как з а д ы х а л с я. 
– Действующее вещество этого средства . . . хлорпирифос? 
– Наверное, очень хорошее средство. А что?
Опасно. О п а с н о. Достаточно малой дозы, попавшей в дыхательные пути и ты будешь парализован. Слабое место, о котором никто не знает, но знаешь ты, знаешь слишком хорошо. Неловкое положение и объясниться нужно, выжидающий взгляд прожигает. 
– У меня . . . аллергия. Непереносимость таких средств. Таким лучше пользоваться, надевая маску, – а бывают такие аллергии? Нужно было что-то сказать и как можно убедительнее, и это мгновенно подействовало. Правда, странное чувство как осадок, будто на какую-то часть, пусть малую, раскрыл себя. Вы встречали л ю д е й с аллергией на хлорпирифос?

Говорят, многое потеряешь если не возьмёшь лодку и не проплывёшь от одного берега к другому. В забавных шляпах, они ушли вглубь фермы, проходя мимо грядок, клумб, виноградников и кукурузных зарослей. Где-то гудит синенький трактор, где-то выносят корзины с яйцами и бидоны со свежим молоком. Здесь прекрасно на самом деле, тихо и спокойно, в окружении лохматых гор. Некоторое время за ними плёлся тот самый пёс, и всё ещё тихо рычал, когда Джун оборачивался. Нужно пересечь всю ферму, чтобы выйти к берегу. Пейзаж завораживающий. Вода тёплая. Лодка слегка покачивается, подталкиваемая лёгким ветром. Даже с д р у з ь я м и случается разное. Никто не застрахован от неожиданных, неловких ситуаций. Никто не застрахован от любви. И никакого значения не имеет то, что вы друзья. Наверное, поэтому он бесстрашно смотрит ей в глаза и улыбается, отводя взгляд. В этом месте невозможно тосковать по своему костюму, потому что ни грабителей, ни убийц, никаких плохих парней поблизости. Так легко перестать тосковать. По крайней мере, так казалось пока она была рядом и пока солнце путалось в длинных, развивающихся волосах.
Развязывает узел, откидывает, одной ногой становится на дно лодки, проверяя не прочность. Дерево не долговечно. Переступает, протягивает Сан раскрытую ладонь. 
– На этот раз тоже столкнёшь в воду? – усмехаясь, ловит её руку, крепко сжимает и тянет на себя. Только стоит оказаться ближе и сердце готово выплясывать тебе чечётку. А память так услужлива, что нашёптывает те невероятные чувства, нахлынувшее в один дождливый день. Это вынуждает схватить за плечи, отодвинуть на себя и применив силу, усадить на деревянное сиденье. 
– Не смотри так, я справлюсь с управлением. Да, с машиной не вышло и что? Мой план почти удался. Река вместо моря - неплохо. Уж здесь дорогу не перепутаю, – серьёзно, садясь напротив неё. Берётся за рукоятки вёсел, отталкивается, заставляя лодку отчалить от берега. Неспешно и плавно выплывают на середину реки и Джун решает, что плыть по течению, именно то, что нужно, дабы рассмотреть божественные виды вокруг. Всё же, удачное место для небольшой фермы, удачный для прибыли, потому что любому туристу захочется вернуться. 
– Как твой лучший друг, я волнуюсь. Ты нравишься мне больше радостной. В сравнении я понимаю, что счастливая ты намного красивее, – опускает голову, тянет к лицу шляпу, глаза закрывая. Если не хочешь, чтобы тебя прочли — не показывай глаз.  – Я люблю тебя . . . – запинается в неожиданно возникшей растерянности. Эти три слова можно понимать по-разному, ведь так? Он один вкладывает тот смысл, один знает о том смысле, и, наверное, она об этом не узнает.  – как друга, – заканчивает бодро, поднимая шляпу и позволяя солнечным лучам бить прямо в лицо. Щурится. 
– Я уже говорил, что понимаю тебя. Ты же веришь мне? Вместе мы сильнее и нам нужно справиться. Не думай, что твоя жизнь ужасна, иначе я обижусь. Потому что . . . я есть в твоей жизни, а это уже неплохо . . . наверное, – хлопает глазами, чуть смущённо улыбается, потому что в этом весь Джун — шутить и смущаться. Ему всё ещё не достаёт круглых очков, густой чёлки до глаз и зелёного яблока в портфеле. Кое-что не меняется. Не меняется завороженный взгляд, устремлённый на неё. И этот загадочный парень будет жить в нём вечно.

Течение подбрасывает к берегу, а за ним г о р ы. Выбирается на сушу, попадая ногами в густую траву. На этой стороне, вероятно люди бывают редко, даже очень редко. Какое-то колючее растение цепляется за кроссовки, чуть дальше трава зашевелиться, но любопытство сильнее страхов и сомнений. Оборачивается, снова руку протягивая. 
– Знаю, ты самостоятельная и крутая, но мне нужно на ком-то тренироваться. Сама сказала, что мне нужно найти кого-то получше Суа, – вскидывает брови, отворачивается, но раскрытую ладонь тянет настойчиво, желая почувствовать её руку в своей, снова. Подъём ввысь будто спрашивает тебе слабо? и Джун мысленно отвечает, что запросто сделает это. Поднимется. Собрав всю решительность в кулак, выискивает тропинку, едва похожую на тропинку, и главное, не поскользнуться на траве, не упасть с высоты. Необъяснимое, мужское упорство, баранье, не иначе. Отправиться в горы. Отправиться на самую вершину и посмотреть на мир с высшей точки — это здорово, завораживает. Ощущение, будто заскучал по высоте. На точках с крутыми подъемами или поворотами оборачивается, тянет ей руку. Молча. Пройдёт некоторое время, и они поднимутся. На пике разгуливает и присвистывает дикий ветер. Хочется руки раскинуть в стороны и полететь. Хочется много безумных вещей сделать, ощущая всем существом свободу и вдыхая воздух, запах раскинувшихся просторов возле подножия гор. Ферма в колыбели кажется совсем крохотной. Река словно ручей, а лодка игрушечная. Твои проблемы на высоте становятся слишком мелкими, слишком ничтожными, чтобы вспоминать о них. Но в конце каждого пути, который сопровождается самоуверенностью и упрямством, невозможно не наткнуться на последствия. Джун подумать не мог, что станет жертвой и это случится именно с ним. Мелкий камень довольно скользкий, как и трава, обрыв слишком резкий и потеря равновесия. Секунда и он ускользает вниз. Молча. Успевает ухватиться за торчащие ветки и большой камень, который скорее полетит вместе с ним дальше, чем поможет. 
– Сан . . . – выдавливает сипло, стараясь не шевелиться. Он может справиться самостоятельно, может выжить в этом падении, только не на её глазах. Недопустимо. У него нет веб-шутеров и придётся доверять ч е л о в е к у. Он никогда не доверял людям. Никогда не принимал протянутую руку. Сегодня, где-то в полдень всё изменилось, снова, когда крепко схватился за её ладонь. Если ты обычный парень, значит мог разбиться. Если ты обычный, значит она могла тебя вытащить. Твою жизнь должен кто-то спасать? Выкарабкивается, переворачивается на спину, тяжело дыша. Ковбойская шляпа улетела в реку. Жаль. 
– Спасибо . . . извини, я ужасно неловкий . . . извини.
Чистое небо голубого цвета. Терпкий аромат горных трав и цветов, помятых под спиной. Ты сияешь солнцем в моём сердце. Мы учимся доверять. Жгучий полдень. Обжигающее чувство. Вот оно, когда тебя кто-то с п а с а е т. 

– Вы вернулись! – женщина хлопает в ладоши, направляясь к ним на встречу, вытирает руки о фартук в мелкий цветочек. Снова аппетитный запах, на этот раз песочного пирога с грушами, корицей и шариком ванильного мороженого. Джун устало улыбается. Силы на исходе. Вымотались. Но усталость сегодня приятная. Не хочется снова лишиться этого чувства, когда ты, кажется, счастлив. 
– Из города приехал наш мастер. Он отвезёт вас к машине и всё отремонтирует. Телефонные линии могут чинить неделями. Но обещайте, что вернётесь, уж больно мило вы смотритесь вместе. Дети у вас буду красивые, я точно знаю.
Она была уверенна в своих догадках и это очень неловко, до красных щёк. Мужчина, на вид точно фермер, в такой же забавной, ковбойской шляпе, тянет Джуна за рукав, отводя в сторону, пока женщина прощается с Сан. 
– Не обращайте внимания, у неё . . . – замолкает почему-то, когда встречается взглядом с ней, Санбин.  – много трагедии было в жизни. Все родные погибли. Двое детей в Нью-Йорке, говорят, там была полная разруха, они стали невинными жертвами. Сестру тоже убили. Вот она и принимает всех за своих детей. А ваша машина всё ещё стоит на обочине.

Грузовая площадка красного пикапа завалена сеном и оранжевыми тыквами. Он запрыгивает, хватает её за руку, крепко, чтобы не смогла отдёрнуть. Машина трогается на встречу с розово-сиреневым закатом, наплывающим над пустым шоссе. Слабый ветер забавляется с её волосами, а Джун всматривается в её лицо, теряя связь с реальностью. Не наглядеться. Не пересказать. Проиграть. Остаться дураком и снова смущённо улыбаться. Друзья. Можно быть влюблённым другом? Можно тайно желать, чтобы лето никогда не заканчивалось? Закатные краски в её больших глазах, море любви в его большом сердце. 

– А ты когда-нибудь . . . влюблялась? С чувством, что это твой человек на всю жизнь . . . – проговаривается задумчиво, скользя взглядом по её рукам. У неё красивые руки, завораживающий взгляд и волосы, отливающие янтарём. Она навсегда девочка, на которую он будет смотреть. Только, Джун, она может неправильно понять. Помнишь? Уголки губ дёргаются, ёрзает на месте, собирает охапку сена и раскидывает по её волосам. 
– Я же друг, друзьям рассказывают о таком, к тому же . . . как я узнаю, если влюблюсь в кого-то? – не успевает договорить, пикап подпрыгивает на кочке, пальцы соскальзывают с опоры, и они всё же оказываются в неудобном положении, очень близком и очень неудобном. Дыхание в дыхание попадает. Взгляд ко взгляду. Подобные моменты он хранит, закрывая на ключ, быть может, под сердцем. Никто, никогда не должен открыть этот ящик, иначе все тайны выйдут наружу.
– Между прочим, я не боюсь на тебе жениться. Это ты ещё не знаешь . . . что значит . . . быть моей женой, – прозвучало многозначительно, словно ему есть что сказать и чем продолжить, ему есть что рассказать об этом, но не расскажет, конечно же.  – Моей жене придётся постоянно спасать меня от собак и обрывов. Хорошо, что я научился руку подавать. Один плюс.
А нам удобно говорить в таком положении. Нам удобно тянуть одну макаронину. Удобно быть хорошими друзьями и доверять тайны, секреты, самое сокровенное. Нам удобно и хорошо быть вместе. Неоспоримо.

– Пропущенные . . . – первое, на что обращает внимание вернувшись домой. На ходу скидывает кроссовки, смотрит в экран мобильного. А у хозяйки фермы погибли дети в Нью-Йорке и сестра. Снова ощущение будто ты близок к разгадке, но поймать верное направление не можешь. Глубокая задумчивость в глазах. Бин очень интересно, где они провели сутки и почему связи не было, а он не замечает, становясь слишком странным, уходит в свою комнату.
– Двадцать пропущенных, не слишком ли? Я был в поездке и хочу отдохнуть. Что? Ужин? Прямо сейчас? Эй, я с парнями не ужинаю.

Некоторые люди обладают удивительным даром уговаривать, и ты просто не замечаешь, какими хитростями они это делают. Не замечаешь, как натягиваешь потёртые кроссовки, на ходу пытаешься завязать шнурки и оказываешься где-то в другом районе, около пятиэтажного дома. Не замечаешь странных взглядов, усталости и вопроса «куда собрался?» Словно сработало ч у т ь ё. Джун осматривается опасливо, сжимается, иногда стреляет недовольным взглядом в сторону нового друга (?), который настойчиво тянет к подъезду.
– На прошлой неделе ты говорил, что она готовит пасту лучше всех, что на этот раз?
– Помолчи, тебе понравится.
Такие люди располагают своей искренностью и душой, раскрытой нараспашку. Ты понимаешь, отказаться в грубой форме – это всё равно что плевок в добрую душу. Кроме искреннего желания подружиться, он ничего не видит в этих больших, сияющих глазах. Наверное, это и есть та самая хитрость. Она срабатывает на все сто процентов, если вы с этим человеком п о х о ж и.
Переступает порог, сжимает губы, улыбается от чувства неловкости. Почему неловко? Будто пришёл домой к школьному товарищу без приглашения. На ужин. Скидывает кроссовки, оглядывается. Дверь на кухню приоткрыта. Аппетитно пахнет. На встречу выходит женщина лет тридцати, именно тридцати, не дашь ей сорока. Улыбается приветливо, размахивает пар кухонным полотенцем.
– Это моя тётя, познакомься. Тётя, это мой друг.
Бывает, когда вы слишком похожи, даже историями жизни. Бывает, ощущение словно ты пришёл к друзьям, а на самом деле, совершенно незнакомые люди.
– Джун . . . можно просто Джун, так . . . удобнее? . . .
Бывает неловко, особенно когда «взрослые» не приглашали, когда чувствуешь себя школьником, но всё может мгновенно улетучиться. Из комнаты появится мужчина. Определённо американец. Закуривает прямо в квартире, кивает в знак приветствия. Однако Джун хорошо чувствует этот запах, чёртов запах, преследующий всюду, если на нём костюм. Уголки губ опускаются, взгляд становится внимательным. Женщина отшучивается, ударят полотенцем, мол пора прекращать курить в квартире. Джиун хватает за руку, отводит в сторону, пока те уходят разбираться в комнате.
– Это её очередной сожитель. Она всех тащит в дом, абсолютно всех. Ничего не подумай, просто тётя очень одинока. Лазанья тебе точно понравится!
Он старается выглядеть дружелюбным, правда за свои старания получает каждые пять минут вопрос «всё в порядке?». Мимолётом цепляется за запястье мужчины, дабы высмотреть один отличительный знак. Не высмотреть. Рукава клетчатой рубашки длинные. Женщина ударяет по руке, заставляет закатить, тот игнорирует, протягивая руку к миске с салатом. 
– А чем вы занимаетесь, мистер Смит? – вырывается, и когда окатывают мрачным взглядом, передёргивает слегка.
– Почему тебя это интересует?
– Ну . . . я сам прожил в Штатах восемь лет . . .
Джиун давится кажется, откашливается и толкает в бок с недовольным видом.
– Почему ты мне не говорил?!
– Знаешь, парень, я не тот, кто даст тебе годный совет. Выжить в этом мире сложно. Я выживаю, как могу. Буду рад, если ты пойдёшь путём, чтобы жить, а не выживать.
«Жить, а не выживать». У кого-то путь определился сам по себе. Выживать.

Ужин вышел неплохим, а играть втроём в приставку весело, правда, никто не сравнится с уровнем Субин. Джун пинает мелкие камни на дороге, улавливает топот по лестнице, не успев отойти от двери на большое расстояние. Что-то дёргает отбежать и прижаться к стене, сливаясь с темнотой. Фигура мистера Смита стремительно отдаляется. Решив не думать и не сомневаться, крадётся следом, выпускает отслеживающее устройство – маленького паучка с красными глазами-бусинами. Мужчина садится за руль старого авто, а Джуну приходится быстро придумать, как не потерять его из виду. Без костюма бывает плохо. Костюм бывает полезным. А сейчас выручают темнота, крепкие ветки и паутина.

Машина останавливается под мостом. Подозрения усиливаются, сомнения полностью исчезают. Что-то здесь не чисто. Всё не чисто. Людей поблизости не было. Осторожно высовывается из своего укрытия. Мелькает ярко красная точка на экране мобильного. Ещё двое незнакомцев. Один оглядывается, другой отдаёт чёрный кейс.
– Чёрт . . . – вырывается шёпотом, когда едва успевает шмыгнуть обратно, за бетонную опору моста. Прижимается спиной, затаивает дыхание, будто это поможет, серьёзно. Наверное, страшно без костюма. Боязно показать лицо. Ещё не готов. Можно сказать, пронесло? Между троими происходит сделка, а подробности рассмотреть не удаётся. Особых подробностей не было. Они довольно быстро расходятся по машинам. Мистер Смит уносит кейс. 
– И что это было? Придётся последить за вашей частной жизнью, мистер Смит. Жить, а не выживать. Гениально.

Подъезжает на стуле к столу, хватает жестяную банку с кока-колой и поправляет очки, съезжающие на переносицу. Одно окно — отслеживает передвижение, другое — пытается добыть информацию через программу и базу, созданную командой Старка.
– Вернулся домой? Взял какую-то подозрительную штуковину и понёс домой? Мне бы посмотреть, что внутри . . . Джиун. Точно, – набирает номер теперь друга, кажется, друга, не подруги. Тогда почему женский голос? Почему голос Сан? Подскакивает со стула, опрокидывает банку, смотрит на экран и понимает, что набрал её номер каким-то образом, машинально. Диагноз. Болезнь.  – Сан . . . я скоро вернусь. Вышел . . . вышел, – оглядывается потерянно.  – вышел в магазин, скоро вернусь, не волнуйся, лучше отдыхай, – поспешно, первым сбрасывает вызов на шумном выдохе. 
– Джиун. Ничего не спрашивай. Просто сделай о чём я попрошу, ладно? Мы же друзья? Я пойду с тобой в кино, ладно. Расскажу про Америку, обещаю. Послушай, мистер Смит спрятал где-то в квартире кейс. Найди его и попробуй открыть. Дождись пока он уснёт. И сразу набери меня! –  тот очень воодушевился после обещанных рассказов, что было даже слышно по звуку вывалившихся учебников и книг. Джун качает головой, лохматит волосы, ощущая себя на каком-то пределе. Предел сил? Эмоций? Он просто вымотался и когда необходимо восстановиться, у него есть привычка перебирать старые, памятные вещи. Удивительно, но каждый раз находится что-то новое, что-то полезное, чего раньше не замечал в куче вещей. Этим поздним вечером нашёл старый, потрёпанный и пропахший пылью, блокнот. Исписан до последней страницы. Почерк дяди; дядя любил писать ручкой с чёрной пастой; дядя всегда знал, что сказать. Напоминает дневник. Джун никогда не видел и не знал, что дядя заполняет дневник. Даты. События. Послания каким-то людям. Некоторые страницы сохранили аромат яблочного пирога, который печёт тётя, некоторые сохранили аромат ромашки и мяты, некоторые — гвоздики и кардамона. Листая страницы, он будто листает его жизнь, и свою, когда был молодым и слишком наивным. В глазах удивление, несколько раз скользит взглядом по своему имени красивым почерком. Для Джуна. Усаживается поудобнее на скрипящей кровати, собираясь вчитаться до самой глубины. Дядя мог говорить простыми фразами и вкладывать непростой смысл. Мог говорить как угодно и чем угодно. Снова говорит. На этот раз чуть потёкшими строками.

Однажды мы с тётей навещали тебя с бабушкой. Тебе было восемь, и ты спросил, какой этот принц, о котором мечтают все девочки. Мальчик мой, невозможно стать принцем. Никто не идеален и читая эти строки, ты должен знать об этом. Если ты любишь кого-то, тебе нужно сделать одну простую вещь. Скажи человеку, что будешь всегда рядом. Будь всегда рядом. Держи своё слово. Это ей скажет о многом, обо всём, чего она не услышит. Любовь – это, как известно, война за кого-то. Не сдавайся, Джун. Борись за неё. Или ты не мой племянник. И мой тебе совет, подари ей орхидею. Женщинам нравятся орхидеи.


Джун усмехается, проводит пальцами по шероховатой поверхности. Совет принят. Совет подействовал. Но не странно ли, если я снова подарю орхидею? Впервые он загорелся желанием рассказать и признаться, впервые сердце сильно затрепетало. Подбежать, взять за плечи и смотря в глаза произнести три слова, не вмешивая понятие друзья.  Это был жаркий, безумный порыв, вынуждающий подорваться с места и бежать сквозь зелёные заросли, несмотря ни на что, вопреки всему. Хотел сказать, что любит. Хотел сказать совершенно точно и уверенно что всегда будет рядом. Он был готов взлететь, разбиться, сделать невозможное, полюбить болгарский перец и обнять Фостера. Он был на многое готов, впрочем. Вдохновлённый посланием тем, кто пытался стать отцом, и строками о том, что это работает. И всё же, как легко порой, потушить пламя водой. Легко потерять то, что навеяно вдохновением и эмоцией. Легко вернуть мальчишке робость и неуверенность, сомнения и нерешительность. Крылья подрезать, лишить способности видеть во мраке, окунуть в реальность, показать, как оно в действительности.
Он останавливается, кроссовки совсем потёрлись, покрасили в зелёном соке травы. Дыхание сбито, слишком быстро бежал, быстро, до удушья. Руки опущены. Нужно бороться, но сил больше нет. Не вовремя вспомнит всё, что было до того утра с безумной идеей. А было слишком много всего, что подталкивает к краю. Упадёшь и разобьёшься. Так наивно доверять эмоциям, наивно полагать что в порыве сделаешь то, чего не мог. Капитан обнимал её очень крепко. Капитан, наверное, опять принёс ромашки и бутылку красного вина. Надо было закрыть шторы. Опускает взгляд, горько усмехается, разжимает кулаки. Принцев не бывает? Никто не идеален? Этот человек идеален. Этот человек делает всё первым.
Джун, а может,
тебе просто
уступить?

В кармане завибрирует телефон. Шмыгнет носом. Глаза покраснели. Просто покраснели.
– Джун! Я открыл кейс, а внутри какая-то колба с ярко-зелёным веществом. Оно светится!
– Тише! Тебя могу услышать, дурак. Я сейчас подойду к твоему дому, тихо вынеси кейс.
Кинув взгляд на открытое окно, в котором два силуэта, резко качает головой, цепляется за высокую ветку и невзначай оставляет на ней паутину. Он не знал, что раскрытие неминуемо. Не предполагал, что оставляет за собой череду странностей. 
– А что это? Мне будет плохо если не верну на место.   
– Очень опасная штука. 
– Откуда знаешь? 
– Много учился.  Я заберу колбу, а ты верни чемодан.
И мне придётся встретиться с ним. Прости, Сан.

Джун не вернулся домой. В городе снова замелькала красно-синяя точка. Раннее утро. Улицы объяты полупрозрачной синевой. Прохладой веет. Парковка пустует. Пара автомобилей и знакомая фигура. Сейчас мистер Смит обнаруживает, что кейс п у с т. 

– Разочарованы? Да, это я спёр вашу колбу, – разводит руками, подходя ближе.  – Мне не хотелось, но . . . – прибивает руки паутиной к капоту.  – придётся! – он взбешён, не понять от чего, но взбешён и разозлён до крайности. 
– Активировать допрос с пристрастием?
– Нет, Сан, я сам справлюсь. Не вмешивайся. Откуда у вас колба? 
– Парень . . . шёл бы ты . . . 
– Я задал вопрос! Вы тот самый плохой парень, который устроил беспорядки в городе? Это вы . . . подорвали машину агента? Вы ограбили тот банк на седьмом этаже? 
– Послушай . . .   
– Отвечайте прямо! Или . . . или я встречусь с вашими маленькими племянниками.  
– Нет! Слушай, я только зарабатываю на этом и покупаю эти колбы у каких-то психов. Они сами выбирают место и время для встречи, им нельзя позвонить и . . . 
– Тогда вы поможете мне. 
– Следующую сделку мне назначили на сегодня. В пять. 
– Я встречусь с ними вместо вас. Через час будете свободны.

Выстраивает маршрут, срывается на быстрый бег.   
– Джун, ты знал, что в том месте агенты департамента устроили засаду?
– Что?!
Тормозит резко поднимая облака пыли и закашливаясь. 
– Вероятно, плохие парни не знали, что в этом месте собираются и другие плохие парни. 
– Что это всё значит? Какие парни? Мой мозг взорвётся сейчас!
За голову хватается. Снова безумие. Снова. Снова. 
– Ладно, ладно . . . спокойно, мы не можем их упустить снова.

Перед ним большое, заброшенное здание, когда-то сгоревшее. Обгоревшие стены, кирпичи, битое стекло, раздавленные жестяные банки из-под пива и окурки под ногами. Место плохих парней. Где-то засада агентов, надёжно скрытая, что только добавляет проблем. Ему приходится проскальзывать незаметно, прятаться, падать и подскакивать, точно солдат на поле полигона. Чувствуешь себя обманутым дураком, потому что никакой засады может и не быть. А те, кого ждёшь, ждут внутри. Не тебя. 
– Давай, разведай там всё, – отпускает паучка с груди, перед глазами комнаты, разваленные стены, поваленные деревянные балки и на самом последнем этаже двое в чёрном. Но о к а з ы в а е т с я они предполагали что ты можешь прийти. Они кое-что знали и на самом деле, ты им н у ж е н. Будешь отбиваться, кувыркаться в воздухе, пытаться обезвредить противника, но это не грабители банка, которых можешь уложить за секунды. Это твой в р а г. Очередной. Ещё один. Вероятно, становится слишком шумно, и агенты выходят на шум. Вероятно, решили, что потасовку затеяли и х жертвы. 
– Где этот хлорпирифос чёртов?! Разберись уже с ним! Только помни, он живым нам нужен!
Кто-то будет драть глотку, выкрикивать слова, пока другой вынимает небольшой баллончик с твоей с м е р т ь ю. Агенты вмешались не вовремя. Очень не вовремя. Даже обидно. Несправедливо. Увидеть её лицо ещё несправедливее. Твоя слабость. Твоя потерянность. Брызги летят тебе в лицо. Хватаешься за горло. Сегодня не умрёшь, потому что . . . Бежишь к окну и тебя берут под прицел. Выстрел прогремит. Но пуля не долетит до тебя.
Несправедливо?
Больно?
Задыхаешься?

Убьёшь собственными руками. Непременно.

0

15

Alex Band – Only One
Прожить лишь одну жизнь,
Подарить лишь одну любовь,
Использовать один шанс, чтоб не упасть.

http://funkyimg.com/i/2Fkcx.gif http://funkyimg.com/i/2Fkcy.gif
Tenth Avenue North — By Your Side

Проплывают и сменяют друг друга пейзажи городских джунглей, утренних маленьких пробок, круглосуточных магазинов и удивительной толпы людей, вытекающей из метро, хотя на стрелки часов едва ли достигли семи тридцати. Сигналов машин становится все меньше, как и самих машин с каждым километром. Старенькая «хонда» тарахтит себе по трассе, Сан сидит на месте пассажира, поглядывает на таинственно молчащего Джуна, на всякий случай периодически интересуется: «Мы точно едем… туда куда нам понадобилось?», а когда получает беспечный кивок в ответ, то отворачивается к окну, разглядывая рассеянно знакомые и незнакомые дороги и повороты. Из джинсового рюкзака на коленях, пахнет все теми же сырными сэндвичами |сыр расплавился так в микроволновке, а потом под солнцем, когда по неосторожности оставила рюкзак на не в меру солнечном крыльце, что пропитал салфетку, в которую сэндвич был бережно упакован|, а Сан трескает миндальные орехи, чередуя их с мятным «Орбитом».
В динамиках у закусочных, когда сделали остановку, а Джуну понадобился непременно чизбургер и непременно в забегаловке, где собрались такое чувство все водители междугородних автобусов, играет «Gashina», Сан на автомате пританцовывает, сканируя лениво таблички с меню и покупая себе в итоге всего одну булочку со сладкими бобами, потягивая купленный здесь же арбузный смузи.
— «Ты с ума с концами сошёл? Такой красавице отказать!» — подпевая приевшейся всем любителям и хейтерам местной эстрады и с усмешкой отмечая про себя, что эта песня идеальна. Пара капель из трубочки проливается на белоснежные до рези в глазах шорты. Щекочет живот ощущение холодка – смузи холодный. Узел рубашки, завязанной чуть выше талии крепкий, закатаешь рукава еще чуть выше, обнажая локти окончательно, складывая руки на груди, как только стаканчик смузи отправляется в мусорную корзину |не с первого раза, правда, этот скилл прокачан только у тебя|. Ремешок на шлепанцах через палец расстегивается именно тогда, когда Джун возвращается с видом и победителя и чизбургером в шуршащей бумажной салфеткой в руках. [float=left]http://funkyimg.com/i/2Fkri.gif[/float]— Не говори мне, что собираешься в машине есть, — с подозрением, щурясь, глядя на него снизу-вверх, продолжая воевать с ремешком. Она бессовестно забыла взять с собой солнечные очки, а Джун красуется в своих. Между бровей появится складка недовольства, а он такой отчего-то довольный, что ты опять сдаешься. — Моя прелесть не любит крошки в салоне – чтобы ты знал! — выпрямляясь, не обращая внимания на взгляды водил, которые хотелось бы, чтобы были направлены ей в глаза. Кто-то снова пошловато присвистнет, Сан привстанет на цыпочки, опираясь на его плечи, стаскивая с его головы бейсболку и надевая ее на себя, пожимая плечами: «Солнце палящее».
Бутылка воды в машине нагревалась как сумасшедшая, за какой-то гитарной мелодией и открытым окном с шуршащим мимо ветром на скорости Сан пропускает настойчивую вибрацию телефона |нужно уже перестать использовать этот режим|. Очевидно младшая все же проснулась и обнаружила записку на холодильнике с предупреждением, что Сан уехала, что суп в холодильнике, а закуски в биксах, что Фостер сам себя вечером не выгуляет. В другой раз Сан переживала бы о том, что оставила Бин наедине с отцом, которому напоследок поправляла колючее, съехавшее одеяло почти что на дощатый пол сарая. Но зная отца, он или уже уехал «по делам», вернется под вечер, а Бин сделает все, чтобы отсутствовать дома весь день. Жалеть оставалось только Фостера, который и без того провожал Сан Бин не самым одобрительным взглядом на свете – отпускать хозяйку вместе с парнем, с нахождением которого в доме он смирился едва ли – было выше его сил. А Джун сохраняет интригу до сих пор, а Сан отчего-то не спрашивает куда ее везут, закинув в рюкзак сменную одежду и персиковый сок в пластиковой бутылке из под воды марки «Aisis». Если так подумать, что чем дальше – тем лучше, а направление не имеет значение. Сан может сказать как героиня фильма Кемерона на вопрос: «Куда вам?» сказать: «К звездам», но вместо этого она лишь просовывает руку в открытое на максимум возможности ее «хонды-аккорд» окно, славливая кожей мягкое прикосновение теплого и совсем не холодящего ветерка и усмехаясь каверу на «Christmas Carol» какой-то неизвестной группы. Куда как хорошо петь о рождении Христа, когда термометры и метеорологи по радио до этого рассказывали о +30 по цельсию |неудивительно, что мы не притронулись к шоколаду в такую жару, но выпили почти всю воду|.
— Пропоём по очереди гимн Рождеству, фа-ла-ла-ла-ла, — очень старательно, будто в младшей школе, когда они все пели в хоре, носили наряды маленьких ангелочков и крылья шуршащие за спиной. Ее первая попытка пошутить за все это время, расслабить плечи слегка. По кусочку обнаженной кожи на животе скользнет солнечный зайчик. — Давай подпевай. Не верю, что ты не знаешь эту песню! «Фа-ла-ла-ла-ла». Это же просто, — на правой щеке заиграет едва заметная ямочка, когда осторожно толкнешь в плечо |пусть все же машину ведет|. — Ехать в «знамо куда» слишком скучно. Когда мы куда-то ездили всегда пели дорожные песни. Правда, мне тогда это казалось глупым. Там был поворот, нам не нужно было свернуть?... — провожая озадаченным взглядом указатель на основную трассу.
Очевидно, «знамо куда» находится где-то в таком же загадочном месте, как и улыбка Джуна. Серебряная машинка тем временем проедет еще пару километров, не выдержит испытаний этих интриг, подскочит, запахнет то ли бензином, то ли жженой резиной. Хлопок, остановка и отказ двигателя. То ли окончательно перегрелась, то ли что еще. Сан Бин как раз открывала последнюю бутылку воды, когда они затормозили на обочине так резко, что добрая половина бессовестно вылилась прямо на живот. Вода лежала на дне рюкзака в относительной прохладе и тени – холодно. Зашипит, закручивая синюю пробку как можно крепче, пряча бутылку назад. Песни закончились, игрушечный щенок, сидящий на приборной панели перестанет качать головой |знаете такие куклы-балванчики, которые при движении начинают усиленно «кивать»|, а фотография Бин, которая здесь же установлена выглядит как-то ехидно, будто сестра мстительно посылает с нее флюиды своего ликования.
«Прелесть» отвоевалась.
Молчание минутное, когда каждый пытается сообразить, что они не герои фильма, шоу на выживания, хоррора или ситкома.
— Так это я виновата? Моя прелесть обидится сейчас и задымится! – бурчит, отряхивая руки от капель воды. — Это же твоя идея с поездкой в «туда не знаю куда». А так как ты очень милый, то я не могла сказать «нет»… — прикусывает с опаской нижнюю губу. Почему теперь все слова ей кажутся с каким-то таинственным подтекстом. Даже как-то не по себе. С каких пор «милый» стало равняться «ты может быть мне нравишься». Как-то не клеится в голове, так что Сан неловко усмехается, претворяя все в привычный им юмор и утыкаясь носом в рюкзак, в котором окончательно кажется погибли шоколадные батончики. – Йа! — вскидываясь и толкая в плечо на словах «тебя могли обвести вокруг пальца». — Я вообще-то агент. И ложь я распознаю за километр. Выбирайте выражение мистер «двойное пепперони», — фыркая и надуваясь, очевидно решив поиграть с ребенка обиженного на весь мир и близко не понимая, как смешно и помпезно ее заявление.
Ты не видишь лжи. Ты ее с самого начала не видела. Ложь – она ведь вот она, совсем близко ты только прищурь глаза и наклонись. В конце концов все так очевидно.
Ты вообще-то агент, но в механизмах смыслишь мало. Это Бин, при всем своем нежелании определенно была похожа на отца и именно Бин достались от него замашки биолога, изобретателя и той, кто могла разобраться с поломками компьютера Сан. Джун выныривает из ставшего душным салона автомобиля, Сан последует за ним через какое-то время, когда безнадежное положение станет окончательно очевидным.
Джун разведет руками с таким виноватым видом будто это он что-то сломал в машине и теперь не знает, как загладить вину.  Вкупе с забавным чумазым лицом |у него даже на кончике носа виднелась черная «клякса» от масла – будто он подрабатывал трубочистов на досуге| Джун снова превращается в воплощение чего-то милого. Сан цокнет языком неодобрительно разглядывая взъерошенные волосы на затылке |мне кажется их никогда не причесать так, чтобы лежали|. Хонда продолжает несчастно дымить из трубы, а тебе бы задуматься о том, что пора брать кредит и покупать другую машину, пока эту ещё возможно продать хотя бы по дешевки.
— Все это похоже на какой-то фильм ужасов, — невесело присвистывая и складывая руки козырьком. Вокруг местность как назло уже совершенно сельская. Волосатые зелёные невысокие горы, освещенные послеобеденным солнцем. Фермерские хозяйства с яблочными садами и абрикосовым деревьями, из которых грузовиками в столицу вывозят фрукты и овощи, чтобы потом загнуть на них самые немыслимые цены на свете |неудивительно, что из фруктов зачастую возможно позволить себе разве что бананы и мандарины с острова Чеджу. Что уж говорить о чем-то импортном|. — Двое главных героев останавливаются посреди безлюдной трассы, их машина сломана. По закону жанра мы должны найти ночлег в каком-нибудь странном доме и там нас должны убить по отдельности, — выдыхая горячий воздух из лёгких. Летом солнце все же нешуточное. Тонкая подошва босоножек чуть ли не прилипает к раскалённому палящим солнцем асфальту. — Но не переживай, я смогу тебя защитить, - хлопая себя по плечам и отворачиваясь к машине за рюкзаком, в котором из еды остались лишь батончики. А Джун бессовестно не доел свой сэндвич. — И для начала… - вытряхивает из рюкзака влажные салфетки с ароматизатором в виде ландыша. Подходит к нему, сворачивая салфетку в комок и старательно оттирая копоть с лица, зажимая пальцами нос, откровенно дурачась, будто злится, и не давая от себя отмахнуться. — Айгу-айгу… — приговаривает, повышает голос, будто ведёт беседу с ребенком. — Такой чумазый… К тебе придет доктор Чистюля и чего недоброго заберёт с собой! — все это было бы очень забавно, если бы не машина, которую кажется придется оставить бесхозной, а потом вести в город на эвакуатор не, до которого кстати не дозвониться ведь связь отсутствует. Точно фильм ужасов. Салфетка тем временем уже успела подсохнуть и пропитаться смазочным черным содержимым. Оглядывает с удовлетворением. — По крайней мере теперь тебе не грозит оказаться в заложниках у доктора Чистюли, а? – с довольным лицом и смехом в глазах отсвечивающих янтарем. История о докторе Чистюля – выдуманном герое из детства останется за кадром. Его придумала мама, а Сан пытается сохранить бодрость духа. Его историю придумал отец.
Стоит сказать, что она пожалела о том, что не надела кеды. Нет, серьезно, идти по обочине, когда постоянно выгребаешь из шлепок мелкие камни и песчинки – неудобно. Пожалуй, мы наверняка смотрелись забавно – у одного с завидным постоянством развязывались шнурки на кедах, а другая подпрыгивала на одном месте и одной ноге, чтобы вытряхнуть очередной вредный камешек со ступни. А подошва и правда забавно чпокала при соприкосновении с бетоном. Открытая относительно местность уже начинала доставать, Сан Бин щурилась постоянно, мечтая если не об убежище, то о тени и вспоминала летние тренировки в академии, когда их отправили в горы, от которых несло таким жаром-паром, что она тогда решила, что определенно нашла тот самый ад на земле. Пару раз Сан все же оборачивается с жалостью глядя на исчезающий силуэт своей прелести, тяжело вздыхая и недоверчиво усмехаясь на: «Двадцать минут». Перекидывает рюкзак вперёд, закидывая в рот пару миндальных орешков и оглядывается.
— Может остановить какую-нибудь машину? – спрашиваешь, откидывая длинные волосы с шеи вперёд. Твоя шея такая же раскалённая, как и земля под ногами. — Мне-то не откажут, а? – усмехаясь, с какой-то нарочитой серьёзностью разглядывая свои ноги, а потом расстёгивает пуговицу на рубашке. Мимо проносится очередная фура с логотипом какой-то пищевой фабрики и ты понимаешь, что бросаться в объятия дальнобойщика пока что не готова, как бы тебе не хотелось. Да и быть размазанной в лепешку тоже.
Шнурки развязываются снова, воды в бутылке больше нет, сок слишком сладкий, а до батончиков руки так и не дошли. К тому же последние кажется испачкали ее пижаму. Колени раскалились кажется тоже. Приглядеться – воздух подрагивает от этой жары, а по шее вниз, за ворот голубой рубашки стекают прозрачные капли пота. Мало приятного даже для той, кого извечно больше остальных гоняли вверх и вниз по высоким лестницам стадиона |и правда, я не всегда хотела быть агентом|. Сан идёт вперёд, чуть обгоняет Джуна, поправляет лямки рюкзачка, хочет было выбросить бумажки прямо на дорогу, а в последний момент остановилась – мусорить не хорошо. Ты даже здесь умудрилась быть слишком правильной. Вытягивает руки кверху, потягивается, разминая позвоночник и несколько раз прокручивается, прежде чем обернуться к Джуну, идущему позади и, догадайтесь – снова завязывающему шнурки. Замелькавшие впереди постройки и самое главное тень густой зелени платанов почитались за райские кущи, так что Сан Бин припустит шаг, бодро и обрадовано. Послышится его голос – позади, все такой же мягкий, запыхавшийся слегка и отчего-то вибрирующий.
Пусан. Компенсация. Извинения.
Сан не оборачивается какое-то время, продолжая идти по все той же обочине, которая приближала к спасению или же ни к чему. Да, поездка в Пусан к берегам Восточного моря, пожалуй, то что нужно. Подумаешь о море и станет ещё нестерпимее и жарче. Подумаешь о компенсации и губы тронет задумчивая улыбка. Тронет и растворится в зное этого лета. Я, если честно, успела даже забыть о своем возмущении – за менее чем сутки произошло слишком много всего. Отец, очередной срыв и ночь, когда кто-то со спины обнимает. Ты совершенно не злопамятна, верно? Ты именно поэтому до сих пор злишься, думая о полотенцах и крышах?
Встряхнется, все же поворачиваясь к нему лицом, продолжая идти теперь уже спиной вперёд. Пальцы поддерживают слегка съехавший с плеч рюкзак.

— И что же мне с тобой делать… - громко протянет, чтобы было слышно за приезжающими автомобилями. Руки отпускают рюкзак, раскидываются а стороны. — Пожалуй я… приму твою искренность и извинения. А вообще, мог бы просто дать мне яблоко. Если бы ты вручил мне его вот с таким же грустным видом, то я бы не удержалась и поце… простила бы тебя! — улыбка играет на губах, а мысленно ругает себя всеми теми сальными словечками, которые слышала от коллег-мужчин. Ей богу, можно снова шлёпнуть себя по губам за этакую несдержанность в выражениях. «Что бы ты сделала там? Почему тебе лезет такое в голову?! Перегрелась, ты перегрелась Ли Сан Бин. Становишься какой-то озабоченной!».
Он тем временем все с тем же печальным видом опускается на теплый асфальт, в сотый наверное раз развязывает борьбу со шнурками. Сан посмотрит на все это, удержится от желания подойти, взять лицо в ладони и сказать что: «Вообще-то, это даже забавно, всегда хотела уехать неизвестно куда. Мне сейчас совершенно неважно ни-чер-та», подойдёт к сгорбившемуся над своими кроссовками Джуну, опустится рядом, настойчиво отбирая у него из рук шнурки. — И кто по твоему так завязывает? – нарочито строго, театрально качая головой ловко заводя один пластмассовый кончик в образовавшуюся петлю. — В академии я по началу была одной из отстающих, - пытаясь отбросить мешающие волосы, которые едва ли не касаются бетона. — А эти армейские ботинки с этими шнурками сущее зло. А за неопрятный вид свои виды наказания. Да и ругали вечно за развязанные шнурки, так что там меня научили… — завязывая аккуратный и крепкий узел. — … завязывать все шнурки на обуви так, что при желании можно проходить в них месяц и они не развяжутся, - поднимет голову, встретится с ним взглядом, оставаясь сидеть на корточках. — Я тоже не знаю, как дружить и что такое друзья, Джун. Ведь все те люди, которых я считала друзьями исчезли как только на моем пороге появились кредиторы. Но… я бы хотела, чтобы у меня был друг, который не исчезнет. Может поэтому я и разозлилась тогда. Подумала, что ты исчезнешь также, как только поймёшь насколько я проблемная. И испугалась.
Однажды мне сказали, что привязываться к людям нельзя. Что это может разрушить всю мою жизнь. Я плохо слушала.
Сан просидишь так ещё пару секунд, пытаясь не выдать теперь что-нибудь лишнее |вот целовать незнакомых парней это запросто. А как так – так трудности| и непомерно глупое, разгибая коленки, отряхивая их от сероватой пыли. Встряхивается сама, принимая все тот же беспечный вид, отбегая на пару метров. Рюкзак болтается в руке. Батончики уже не спасти.
— Так что если надумаешь исчезнуть – тебе не жить! Давай-давай, солдат, не время останавливаться и думать про еду, солнце ещё не село за горизонт! А ещё я думаю тебе просто пора купить новые кроссовки. Эти никуда не годятся. Я знаю места, где можно купить подешевле. И кстати, если ты хотел есть, то почему не доесть свой чизбургер. Мы стояли в очереди за ним так долго, что можно было заказать комплексный обед!
Разговаривать о кроссовках и недоеденных чизбургерах безопаснее, чем о… серьёзных чувствах и отношениях. Потому что это всего лишь кроссовки.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2Fkrh.gif[/float]Сан даже не подумала уже пошутить о том, что вот и «дом из фильмов ужасов» - ферма, таинственные хозяева, которые кажутся дружелюбными, а в сарае держат настоящую скотобойню или что-то вроде того, с тесаками для… «Никогда больше не стану поддаваться Субин с ее фетишами». Не подумала, потому что ставшие к концу дня неудобными босоножки превратились в орудие пыток и она бы уже заночевала под каким-нибудь кустом. Ещё была мысль и вовсе от них избавиться. Комары, выбравшиеся вечером из своих лиственных укрытий кусают за ноги в слишком уж коротких шортах. Убьешь очередного кровопийцу, от которого на ноге остаётся красноватый след – будет чесаться наверняка. Да и хозяйка фермы была милой женщиной с лицом в форме сердечка, пухловатыми губами и загорелой от работы под солнцем кожей, так что в голове не промелькнуло мысли о маньяках, шпионах и прочем. У кого-то инстинкты паучьи, а у кого-то паранойа агента, которая, впрочем, не проснулась, а значит все хорошо. И сама ферма казалась каким-то оазисом, уютно спрятавшимся от посторонних глаз. Гоготание гусей и кудахтанье кур из расположившихся здесь курятников остаётся позади, в отличие от собаки, которая до этого успела напугать Джуна |и Сан в десятый раз хотела сказать что: «Да как можно быть таким милым и забавными даже в нашем возрасте– незаконно!» | а теперь тенью следующая за ними и хозяйкой. Пёс обнюхал лодыжку с подозрением, милостиво разрешил себя погладить – а Сан вечно пристает ко всем собакам, а этот ещё и оказался похожим на Фостера, когда тот был помоложе. На самом деле Сан слишком и увлеклась возней с собакой, поэтому услышала в итоге лишь роковое: «связи нет, автобусы не ходят». Субин сойдёт с ума, а как же отец?
— Простите, госпожа, - Сан выдает ее сеульский акцент, женщина улыбается шире. Часто их зовут «матушками», потому что «ачжумма» звучит как-то невежливо с первого знакомства. Сан же расщедрилась до совершенно вежливого обращения. — Я не знаю, сможем ли мы позволить себе оплату номера… — бросит взгляд на Джуна, вновь возвращая себе свою рациональность. Деньги двигают миром. И ты хорошо это усвоила. — Но если у вас есть номера попроще! – поспешно, испугавшись, что сейчас им скажут уходить отсюда куда подальше. — Мы спокойно переночюем и не в люксе!
Сан, пока они шли по узеньким аккуратным дорожкам видела зажжённые окна местных номеров, пока постояльцы не задернули шторы. Видела и успела сделать вывод, что их скромных финансов взятых для несостоявшегося путешествия в Пусан и близко не хватит.
А женщина, названная «госпожой» только лишь улыбается шире и приветливый, прежде чем замазать на меркантильную гостью из столицы рукой. Комнатка для них все же нашлась. Стоит отметить, впрочем, что Сан даже не подумала переживать о возможности совместного номера и одной кровати. Сан подсознательно уловила, что их посчитали парой, но была слишком занята вопросами финансов, чтобы переживать по этому поводу. А может быть подсознательно ей это… понравилось.
Это была небольшая комната |наверное, самая маленькая из тех, которые здесь могли предоставить|, светлая, как и все помещения фермы-отеля. Хозяйка торжественно выгружала из шкафа несколько больших полотенец Сан засмотрелась на половики, напоминающие ей о временах индейцев и вигвамов. По подушками на плетеном кресле скакали олени, дрова в камине отдавали запахом ясеня и все той же свежей листвы за, как и везде здесь, большими окнами, но конечно же были девственно не тронутыми – в такую жару зажигать камины выглядит как минимум расточительством. За окнами виднеются темнеющие очертания оливковых аллей и настоящих виноградников – Сан заметила плантации ещё тогда, когда они шли по песчаной дорожке от стен, вымазанный белой глиной |и гуси преграждали им дорогу ещё пару раз|. За хозяйкой закрывается дверь – тяжёлая, дубовая, чтобы закрыть такую нужно приложить определенные усилия, а Сан машинально прикидывает сколько усилий если что понадобится, чтобы ее выбить. Замашки неисправимы. Мебель здесь по большей части деревянная, на кровати белоснежное покрывало, мурчащий рыжий пушистый кот и павший смертью храбрых Джун. Сан закрывает занавески сквозь которые пытается пробиться уходящее на покой солнце.
— Хорошо смотритесь вместе, - замечает она, аккуратно ставит свой рюкзак на кресло, убедившись, что здесь есть даже простенький душ. Душевой кабины не было – душ прикрепили к стене. Но лучше, чем ничего и, как она надеялась им по деньгам. — Но уступили бы и мне место на кровати, я тоже хочу, — разглядывая буррито по имени Джун, лежавшее ничком на кровати рядом с варварски принесенные сюда котом. Джун и коты смотрятся вместе также хорошо, как Джун и медвежата. Ещё немного и он должен замурчать. Ну? Ну? Ну? — А я говорила, что мог бы бегать со мной по утрам. Нужно тренироваться, - с видом знатока, почти что строго и поучающе. То же самое обычно говоришь Бин.
Непонятно, что повлияло на его позу выброшенной на берег морской звезды – лицо Сан, ее слова о том, что на кровати она тоже собирается лежать с ним или без него или же что-то другое в голове – подрывается с кровати он мгновенно, отпугивая пушистую вонючку, которая, с видом оскорбленной невинности, отправляется за дверь.
— Почему, тут неплохо. В Пусане мы бы максимум поселились на ночь в каком-нибудь хостеле два на два метра, а здесь полноценная комната… - озадаченно провожая его взглядом до двери. Дверь необходимо смазать.

Уже давно вечерело. солнце медленно окунается в тяжелые воды горизонта. свет от массивного шара разливается алым закатом, радуя беззаботных романтиков своей искренней чистотой, вызывая необъяснимый трепет у сердца. разгорячённый от дневной духоты воздух начинает медленно остывать, что не может не радовать, когда их ведут по все тем же дорожкам прямиком к… теплице. Издалека Сан Бин не успевает разглядеть в ней мини-столовую, так что первая мысль прокравшаяся в голову была о том, что бюджетный вариант пребывания в этом месте заключается в поедании растений. Живот протяжно проурчал – видимо он был согласен и на рукколу только бы получить что-то для переваривания. Сан не успела даже толком переодеться, только разве что смочила шею и лицо водой, когда Джун вернулся с хорошей новостью о том, что их должны покормить. Так она и осталась все в той же рубашке, тех же шортах, с оголенными ногами. Застегнет пуговицы на рубашке, развяжет узел и выпустит ее поверхности шорт. Не хватало ещё, чтобы маленькие вампиры искусали ее живот.
Теплица-столовая была удивительно уютной и отлично вписывалась в местные экстерьеры. Сквозь стеклянный потолок, который напомнил ей веранду в и х доме пробивалось закатное небо, сохранявшее в себе оттенки фиолетового, лавандового и сине-голубого, который, тем временем, спорил с персиковым. Облака практически с него исчезли, уступая место первым звёздам и остроконечному рожку месяца, пока ещё бледно отсвечивающему на небосводе. Сан так бы и застыла с запрокинутой головой, если бы не урчание желудка, который почувствовал запах, который сейчас почитался за нечто божественное. Это были м я с н ы е фрикадельки. И сейчас не было ничего лучше и ничего важнее вот этой глубокой коричневой миски со спагетти и кгругленькими мясными шариками. Вегетарианский ужин отменялся. А на его место приходил ароматный томатный соус и длинная лапша. Сан упускает из вида с н о в а слово «так романтичнее», поглощённая рассматриванием блюда, которое напомнило ей о диснеевском мультике. А может быть на романтику стоило обращать побольше внимания.
Теплица подсвечивалась изнутри мягким электрическим светом, Сан как раз успела усесться на чугунный черный стул и взять в руки вилку.
— Она выглядела так, будто и правда тебя узнала. Почему ты такой категоричный? Вдруг вы встречались? – когда светящаяся дружелюбием хозяйка их оставила, а Сан, была поглощена наматыванием спагетти на вилку, помогая себе ложкой. Тарелка, кстати была одна. — Эй, это я нацелилась на эту фрикадельку она моя! – внимание от в а ж н ы х деталей слишком легко ускользает на голодный желудок, внимание переключается на первый и не последний бой за фрикадельки. А тебе бы попросту стоило обращать на детали больше внимания.
В уголках губ останется томатный соус, спагетти исчезают на глазах. Поглядит на него, набившего себе полные щеки, усмехнется.
— «Все психи и злодеи поначалу дружелюбны и кажутся милыми.».. — Сан протягивает слова, повторяя за ним, а потом неожиданно вспоминает уже забывшуюся идею о фильмах ужасов. Откладывает вилку в сторону. — Ээй, - недовольно, хмурится брови насупленно. — Весь аппетит испортил! Я только думать забыла о всяких ужасах! – возвращается все же к еде, потому что такими темпами и вовсе не останется ничего. — Так говоришь психи милые… - лёгкое облачко задумчивости, возвращает к реальности на секунду. К реальности – ведь все, что происходит здесь не особенно реально. К реальности, в которой они не могут напасть на след похитителей учёных. В реальности, в которой ее отец ведёт себя все страннее день тот дня. И в реальности, в которой ей повстречался один псих, который оказался неплохим парнем, но остался тем ещё придурком. Дурацкая реальность. А ещё нужно не забыть оплатить счета… Не важно. — Но ты ведь тоже был милым и дружелюбным по началу…- опустит локти на холодную поверхность столика, перекинется, приблизит лицо б л и ж е. Сощурится глаза с деланым подозрением. — Значит ты тоже можешь оказаться злодеем или маньяком? Или психом? – кончики губ взметнутся вверх, ты в который раз подумаешь о том, что эти глаза совершенно шоколадные. Приятно. В них просто приятно смотреть. Не скрыто маской, понятное и простое – без тайн. Близкое. Стоило ценить э т о. Губы продолжат улыбаться, пока она отпрянет, вытирая соус из уголков губ. Усмехнется шире при слове «парочка». — Ты бы мог выезжать со мной куда-нибудь почаще. Стоит слетать на Чеджу, раз мне дали премию. Я готова изображать твою… девушку, - допивая остатки воды из стакана. Глаза забегают предательски. Слово «изображать» как-то коробит. Не думай. Доедай. — Хотя сначала стоит отдать  деньги банку, - поспешно исправляясь и отламывая от хлеба |пшеничного а не рисового| кусочек. — О, последняя осталась, - выходит даже как-то жалостливо, собирается ее съесть, но появляется конкурент. — Руки вверх, вилки на стол! Ты вообще ел больше меня за день, так и не доел свой чизбургер! – смеясь уже почти. Нелепо и по-детски, но почему нет. Это как драться за последний кусок пиццы. Безумие, но забавно, почему и не поддаться. – О? – замечая с возмущением, что он таки подцепляет эту длинную лапшинку. Нужно было смотреть мультик внимательнее. И не нужно быть такой жадной и принципиально не отступать. Может быть атмосфера и впрямь была романтичной с этим небом отливающим сапфировым, подрагивающими электрическими лампами и маленьким круглым столиком, за которым «если не близко, то никак». Да, возможно, но я в тот момент всего лишь хотела получить победу в лапшичной битве, я всего лишь хотела побыть ребенком. Но мы не дети. И непринужденность разобьётся через три…две...одну…
Потянешь губами, уже изрядно испачканными в соусе, наклоняясь чуть вперёд, потому что так удобнее. Чугунные ножки стула пробороздят по асфальтовой плитке, когда корпус наклонится. Никто не хотел делиться. А спагетти сближает. Ближе потянулась не ты одна. Раз – расстояние растворяется в теплом и пряном летнем вечере, его больше нет. Его нет между лицами и между губами. Два – ты даже не успеваешь понять, что случилось, улыбка все ещё оставалась пару мгновений п о с л е на губах, которые так предательски и так легко коснулись чужих. Три – полнейшая потерянность. Потерянность настолько, что даже не сразу отпрянет. Совсем лёгкое прикосновение, но все же ощутимое. Доли секунды достаточно иногда, чтобы почувствовать очень многое. И толпу мурашек и сердцебиение, которое вдруг и некстати. Прочувствовать мягкость ч у ж и х губ. Секунда-другая такого поцелуя, а ферзь повержен вот так просто и… не без забавности. Пахнет сыром и все теми же мясными фрикадельками. Ресницы дрогнут, затрепещут. У него все такие длинные ресницы как в школе. Отпрянет первым, а у тебя в глазах неожиданность переливается. Неожиданность и потерянность. Поцелуй со вкусом фрикаделек и л е т а. Поцелуи напоминают тебе о…
Дождь. Зелёные яблоки. Капли. Тонкая ниточка. Притягивает. Поцелуй в ответ. Запах мокрых кирпичных стен. З а ч е м. Мягкие податливые губы. Б р е д. Не может этого быть. Тебе просто теперь все поцелуи кажутся на один манер, тебе все губы друг на друга похожими кажутся.
Неловкие улыбки, глаза у обоих расширяются. Сан молчит, смотрит на его лицо остановившимся взглядом, а потом, когда первосекундный ступор проходит судорожно закашливается, будто злосчастная макаронина пошла не в то горло. Она кашляет, бьёт себя кулаком по груди, взгляд опускается и старается с его не встречаться. Осознание наконец приходит, перекрывая другое чувство. Де-жа-вю.
— Да… вода! – с каким-то слишком наигранным энтузиазмом. — Вода это прекрасно! Да!.. конечно, вода, - повторяя это слово ещё несколько раз, будто пластинку заело. Голос немного хриплый. — Надо принести воды! Да… - провожая его, не реагируя на графин позади, выдыхая шар воздуха и оседая на стуле.
Тук. Тук тук. Тук тук тук. Тук. Нет, ритм неровный, это даже не ритм, это безобразие. Сердце бьётся как ему вздумается. Она остаётся в теплице одна, она остаётся потерянной. Взять себя в руки. Эй, Сан, это же не поцелуй. Вспомни школу. В старших классах вы уже хорошо знали о стиле french, верно, когда прятались в инвентарной в спортзале? Целоваться казалось чем-то запретным и крутым, так? И ты целуешься не в первый раз в жизни, так что за реакция на мимолётное прикосновение? Сан, расставим все точки над «и». Это ничего такого. Можно жить дальше. Брось это.
Только она сидит на этом стуле, но не прислушивается к внутреннему голосу суровой реальности, а… улыбается безмерно глупо, касаясь нижней губы указательным пальцем. Из груди вырывается какой-то довольный смешок. Что-то вроде: «хи-хи». Смешок не лишенный определенного кокетства. Внутренний голос замолкает. Она встрепенется.
— «Хи-Хи»?! Что это за… хи-хи, Ли Сан Бин? – ругает саму себя, крепко зажмуривается. Дала бы себе пощечину, но буквально через секунду снова хочется глупо захихикать. Буквально через секунду ей не покажется это ошибкой. А потом снова все сначала. Но, возможно только ей одной это казалось чем-то хорошим. А иначе сложно объяснить почему, едва они в нелепом молчании дошли до флигеля, Джун свернул куда-то в другую сторону. У Сан выгибается бровь, она вновь сталкивается с рыжим недоразумением около дверей, тоже берет его в руки, возвращая вместе с собой на постель.
На пижамной майке с огромной клубничиной, на которую у тебя аллергия, и правда виднеются пятна от шоколада. А в крохотной ванной комнатке вместо геля для душа обнаружилось разве что душистое мыло с запахом ежевики — наверное, ручная работа. Хозяйка с удовольствием рассказывала, еще когда проводила их до теплицы |не думать про поцелуй, не думать про поцелуй, не думать… это было м и л о|,что их постояльцы это те, кто откровенно устал от бешеной городской жизни и хочет отдохнуть. И что их постояльцы при желании могут здесь и сами поработать — пособирать смородину, поухаживать за лошадьми или же сварить мыло. В этом виднелись частички каких-то лепестков, принюхаешься — похоже на ирис по виду, а запах ежевичной эссенции перекрывал все остальные запахи. Как бы там ни было — запах был приятным, а значит можно и помыться. Мыло намыливалось удивительно хорошо, вода бежала не самая теплая, но бодрящий душ, это то что нужно. То что нужно, чтобы не думать о всяких глупостях, например о том… будешь ли ты спать одна.
Сан медленно промокает волосы полотенцем, присаживаясь на край мягкого матраца и глядя в уже совершенную черноту окна, в котором радостно и ярко светит серебряный месяц и выхватываются редкие звезды.
— Неудобно ведь спать на улице… можно и со мной поспать, здесь же большая кровать… — рассуждая вслух, проводя по волосам еще раз и откладывая полотенце. Пара секунд, ударит себя ладонью по лбу ощутимо, так что ойкнет сама от себя. — О чем я вообще?… О чем ты Ли Сан Бин… - сокрушенно качая головой, взбивая подушку, которую обхватывает двумя руками, подбирая под себя коленки. Сна неожиданно нет. Еще большая неожиданность — это прошлая ночь, воспоминанием прошелестевшая в голове и дыханием по шее. Вот так привыкать к чужим объятиям. Вот так — всего лишь одного раза бывает достаточно, чтобы захотеть again&more. Снова подорвется с кровати, медленно раскачается на одном месте, все еще прижимая к груди большую подушку. Задирается край белой хлопковой майки, сборится в руках ткань. Не спится, дыхание отчего-то сбито, в голове яркий кавардак, в животе не хотят утихомириваться бабочки расшалившиеся отчего-то. Непонятное состояние. Волосы, едва подсохшие щекочут плечи.
— Он не собирается спать? Завтра нужно разобраться со всеми этими проблемами, а он вздумал где-то… наткнулся на кого-то? - глаза сощуриваются, брови хмурятся.
Знаешь, Джун, засыпая с недовольным лицом |я даже сама не разобралась толком чем была недовольна настолько|, я перебрала в голове разные объяснения и оправдания почему ты должен был спать здесь, почему ты должен был спать вообще и почему со м н о й. Я понятия не имела где ты, какие дрова колешь и почему. Узнай я почему… сказала бы лишь: «Пойдем спать». И сказав это разве что не давала бы гарантий, что мы и правда бы заснули.
Когда кто-то обнимает, так все же лучше. Когда у меня в голове были лишь кредиты, повышение и желание найти убийцу мамы — все было раза в четыре п р о щ е.
— Надо было делиться… — бурчишь себе под нос, провертевшись с боку на бок пол ночи, раскидывая ноги и руки, словно маленький вертолет. Привычки спать в одиночку. Не завидую я… своему мужу кем бы он ни был.

Она проснулась рано, даже без будильника, запутавшись в одеяле и оглушительно чихая от наглой рыжей морды, которая ночью улеглась прямо на нее, щекоча пушистым хвостом лицо. Сан откормленную пушистую задницу согнала, соскакивая с кровати. Ступни касаются дощатого гладкого пола. Волосы высохли, закрутились в нелепые завитки, о которые расческа задевается, путается, а Сан торопится. Торопится, переодеваясь в подобие сарафана, только короткое насыщенного алого цвета, а ей в глаза он отсвечивает каким-то оранжевым. Помидорный летний сарафан был первым, что вчера под руки попалось, для фермы наверное не особенно подходил, но все равно. Постель походила на место побоища — такое чувство не было места, где ты не полежала и на котором не поспала. Джун так и не вернулся — это было совершенно очевидно, так что Сан торопилась, пока практически перепрыгивала через порог флигеля, едва ли о него не запинаясь .
Утренняя свежесть постепенно сменялась привычным теплом. Днем наконец начали виднеться постояльцы, лениво стекающиеся очевидно к столовой, на завтрак. Мальчишка обгоняет своих медлительных родителей громко заявляя, что: «Все мороженое расхватают! И творожок!». У мальчишки футболка красно-синяя. Нет, вроде бы не очередной фан-стафф с человеком-пауком. Просто красно-синяя футболка. Просто. Время завтрака, а значит первое место, которое стоит проверить — это местная столовая. И идти следует за остальными постояльцами — не ошибешься. Не сказать, что народу пока много: та семья, пожилая пара, в которой старушка носит забавную соломенную шляпку с цветочками, а у дедушки рубашка в не менее забавный горох. А еще пара женщин, которым едва перевалило за тридцать пять и они, осознав что прожили четверть века вознамерились найти себе здесь суженого, среагировав, что в провинции мужчины неприхотливее, да и сельские романы никто не отменял.  Местные постояльцы друг друга знают, а к новым лицам относятся с дружелюбным интересом. Быстрее. Срываешь пару цветков на ходу, как-то раздраженно. Цветки такие же красные, как и твой сарафан.
Пахнет цветами и едой. В светлой и просторной столовой уже успели расставить столовые приборы, успели разлить по стаканам йогурты и разложить по тарелкам ароматный хлеб. В стеклянных бутылочках стоят забавно-странные цветки, похожие на большой распустившийся одуванчик. Скользишь взглядом по столовой, уступая проход пожилой паре, рассеяно отвечая на их солнечное пожелание доброго утра.
Взгляд в спину. Поджать губы. Не обращать внимание на тридцатипятилетних, которые смотрят на «молодую кровь» и представляют себя героинями дорам, не иначе. Нашла. Тебя нашла. Это, наверное, было просто. А ты, наверное, был голоден. Тут тоже много… голодных. Того и гляди предложат выпить чашечку местного кофе или… пригласят на рамен. Вот же.
Складывает руки на груди, подходит было ближе, едва ли успевая отпрянуть, когда он поворачивается резко и держит в руках забавный милый букетик. Нелепый, слегка поникший, распадающийся в рожке из под мороженого.
Сан хотела возмутиться.
Сан хотела отчитать его.
Сан хотела все выяснить.
А вместо этого прыскает со смеху, забирая из рук это цветочное недоразумение и качая головой. Ачжуммы за столиком сзади поерзают на стульях, демонстративно отставляя свой кофе на столик.
— Давай с хорошей новости с утра, - вздыхает, вертит в руках свой букетик, принюхивается. Можно было бы тоже засушить, тоже вложить в какую-нибудь книгу или альбом. Да-да, можно… Трогательные и душистые оранжевые цветочки, а еще клевер, напоминающий ей мультик про «Бэмби» и… и каттлея в горшке позади, которую видишь. Она такая же, до безобразия похожая на ту, что когда-то дарили ей, что до сих пор не выброшенная — с розовыми нежными лепестками, тянущаяся к солнцу, побеждающая все здесь находящиеся растения. Переведешь взгляд на свой букетик. На простой, но пахнущий благодаря похожим на ромашки гермини просто чудесно и тонко. Красивые. Твои. — Знаешь хорошая мысль, — возвращаясь взглядом к нему и пытаясь сосредоточиться. Отвечает таким же шепотом заговорщическим. — Но как служитель закона — я против. У меня повышение на горизонте! - усмехается, сглатывает. Дыхание по щеке. — Я что-то не поняла, а где хорошая новость? - Сан усмехается и кивает. — Давай поедим. Я видела здесь восхитительную домашнюю ветчину и сливочное мороженое.

Вкус растекшегося желтка и спаржи забыть просто невозможно, а добавьте сюда еще соус из сыра чеддер и ароматный домашний сыр с зеленью — и вы поймете, почему сложно остановиться на каком-то одном. Домашняя каша, настоящая, овсяная с черной смородиной, собранной здесь же, кусочками бананов и розмарином, колко пахнущим пряным ароматом. Смородины здесь было вообще много – на тарелке одних постояльцев Сан увидела жареную |да-да, без шуток| смородину с зелёным салатом и шариком мороженого и разумеется местным фермерским творогом. Творог на завтрак тут, кажется вообще был особенно популярен – его подавали с кусочками печёных яблок, ванильным молоком, виноградом и ягодами, которые выращивали тут же и кусочками домашнего печенья. Пожалуй, на эту ферму можно было как минимум приезжать хотя бы ради того, чтобы набрать пару лишних килограммов.
Сан творог стороной тоже не обошла, поглядывала на оладьи из кабачков, но в итоге, как и многие с аппетитом подцепляла вилкой яичницу, посыпанную укропом и кусочки свежих помидоров. Потом понадобилось попробовать местные панкейки с фермерской сметаной и черникой непременно, бессовестно уплетая за обе щеки и запивая все это все тем же натуральны домашним йогуртом. Есть стереотип, что девушки едят мало, клюют как птички горошинки – оставим это династии Чосон. Девушки не должны уплетать еду перед парнем – но что поделать, если здесь все было настолько вкусно. Шариком надувается живот, Сан окончательно разнеживается здесь, за столиком светлой столовой. Ачжуммы за соседним столиком, которые мечтают о кольце на палец все никак не уйдут, а Сан никого так и не отчитала. Над верхней губой усики из йогурта. Откинется на спинку стула.
— А с кем ты ночевал? - выругивается лишь мысленно. — То есть где? - за соседним столиком кто-то уронит ложку. — Выглядишь невыспавшимся, между прочим. Вот же, оставлять меня одну, в темной комнате, в незнакомом месте! Вообще-то довольно бессовестно! Если бы мы были в фильме ужасов, то я бы не дожила до рассвета и не попробовала бы вот этот чудный творожок! - театрально и пафосно. Ругать его невозможно. Я думала, что и злиться на тебя невозможно. Я думала, что ты один из немногих, кто не сделает мне больно. Я д у м а л а.
Конечно, Сан. Переживать о твоей сохранности не стоит — не повезет тому грабителю, который натолкнется на нее. Боги наградили тебя длинными ногами и хорошим ударом с левой. Не считая твоего тхэквондо. Не повезет разве что, если грабитель с огнестрелом, а ты н е т. И он слишком далеко. Не любишь ты снайперов. Да, ты и сама можешь защищать других — как-то странно изображать из себя беспомощность. Но хочется. Иногда. Хочется.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Fkrg.gif[/float]Работники фермы-отеля были профессионалами. Настолько, что умудрялись носить корзины с куриными яйцами прямо на головах, наподобие индианок с кувшинами  |в общем, все как в кино|. Ферма проснулась уже давно: чей-то баритон подгонял молодых работников, кто-то таскал тюки с сеном в конюшню. Кто-то, согнув спину, склонился над посадками клубники. Пыхтение трактора, гоготание гусей и звонкий лай собак — точно ферма.
Сан, пока Джун отошел за чем-то, успела справиться с такой плоской корзиной с яйцами и  вроде бы не разбила ни одного ужасно довольная собой, когда получила одобряющий кивок от работницы. Хозяйка, а именно госпожа Квон, говорила, что постояльцы могут собирать местные дары флоры и фауны, забирая то, что набрали себе. Как работаешь, так и ешь, конечно. Впрочем, гостеприимством итак уже злоупотребляете, а денег у тебя в наличии только на оплату комнатки. Усаживается на нагретое солнцем крыльцо, чуть поодаль расположились другие отдыхающие.
Женщины поглядывают на Сан — у одной крупные бусы и такие же крупные серьги, может быть тоже сделаны где-то здесь. Сан, в своем коротком красном сарафане на фоне их длинных летних юбок выглядит либо слишком легкомысленно, либо слишком по-детски. От внимательных, будто выжидающих взглядов становится не по себе. «Джун, возвращайся уже или скажи, что это того стоит», ерзая на крыльце и пытаясь натянуть сарафан пониже. Сан считает мысленно. Они очевидно к ней подойдут. Вот попереговариваются еще немного и подойдут. Они определенно хотят к ней подойти. Напрягается.
— Хороший сегодня день, так? - они подошли, ожидаемо начали разговор о погоде, как и все незнакомцы. А Сан Бин бегло оглядывает их. Одна одевается не по возрасту, кричаще — может считает, что так обратить на себя внимание проще. А у другой след от кольца на пальце еще остается и Сан не может определить — это она его просто сняла и теперь вместе с подругой разъезжает по таким местам при живом муже или недавно развелась. - Вы отдыхаете здесь? А вы надолго? Мы присядем? - поток вопросов бесконечен, ты вежливо отвечаешь.
— О, нет мы ненадолго сюда. Сегодня уже уезжать.
«И слава богу».
- О, как жаль, - пропела одна.
- О, какое упущение, - вторит ей другая.
«О, я знаю о чем вы жалеете» - ворчит про себя Сан, но продолжает давить улыбку.
Они помолчат немного, Сан подберется ожидая развязки и главного вопроса: «А мы слышали, госпожа Квон говорила — вы здесь с… д р у г о м?». Кульминация.
Я не знаю, откуда во мне это. Э т о, что я прикрываю заботой и желанием «самого лучшего». Я не знаю, зачем я это сделала, правда. Но в тот момент меня раздражали эти матроны, коей я могу однажды стать. Хотя нет. Я не стану отправляться на поиски жениха в глушь, отчаявшись настолько. Лучше уж я стану Главой Департамента. Цель куда благороднее.
— Друг?… - Сан изображает на лице явную озадаченность, склоняет голову к плечу. — Честно говоря… - выдерживая паузу, с каким-то мрачным удовольствием наблюдая за тем, с каким жадным интересом они на тебя смотрят. Солнце начинает припекать макушку и обжигать плечи.
Когда-то, когда в ее жизни все было хорошо, Сан мечтала стать актрисой.
Меняется в лице, прикладывая ладонь ко рту, со стороны выглядит максимально натурально, будто она целыми днями тренируется в том, что ее т о ш н и т. Издает странный звук, «охотницы за женихами» отпрянут — хорошо получилось. Даже лицо, кажется, побледнело. Сан выпрямляется. Так поступать с людьми, которые не сделали тебе в сущности ничего плохого — нельзя. А тебе откровенно сейчас весело.
— Простите, правда, - извиняющимся тоном, прикладывая руку к губам и тяжело вздыхая. — Знаете, на третьем месяце тошнота ужасно мучает — просто мрак. И эти, - всхлип, уже совсем театрально. — перепады настроения! Мы подумали, - матроны от тебя отодвинутся, а ты ликуешь мысленно, чувствуя себя то ли бунтарем, то ли коварным злодеем. Вариант «рушишь личную жизнь» не рассматривался. Уж лучше Су А. Продолжишь. — М ы подумали, что малышу полезен свежий воздух да и продукты здесь своего собственного производства. Так что…  - их лица менялись с каждым твоим словом, на слове «малыш» их и вовсе ветром сдуло. Шалость удалась.
Завидишь Джуна, подскочишь с места сама, подхватывая под руку и уводя с места своего небольшого преступления.
— О, шляпы! — стараясь себя не выдать, хотя на смех так и распирает. Вас итак уже принимали за парочку почему бы и не пойти дальше, наконец? — Дай примерить! — подождет пока наденет о н, уточнит, как она выглядит и похожа ли на ковбоя их старых фильмов о Диком Западе. «Всегда считала, что мне не идут шляпы». И уйти подальше не получается, их снова тормозят. Можно и помочь, им здесь здорово помогли, в общем-то. Да и машину еще чинить.
Озадаченно. Медлительность. Посмотришь в лицо и увидишь… обеспокоенность. Ты прочитаешь, привычно и как в открытой книге эту обеспокоенность баночкой с желтой этикеткой и изображением различных насекомых на ней.
— Если аллергия, то этим опасно заниматься. Почему ты мне раньше не сказал? Нужно проверить наши средства то насекомых. У меня аллергия на клубнику… давайте я вам помогу, если это недолго, — с готовностью, косо поглядывая на Джуна, натягивая перчатки и подходя к кустам.

— А против кого вы его используете?
— Колорадские жуки расплодились.И еще парочка вредителей. Ну и пауки конечно же.
Замереть на месте. Было бы у меня паучье чутье — волосы бы встали дыбом, как при чувстве приближающейся опасности. Переспросишь неловко: «Пауки?».
— Да. Они конечно ловят насекомых, но вот постояльцам такие соседи не очень нравятся. Вот и приходится бороться. А средство очень действенное. Практически безотказно действует!
Понимаешь, что значит б е з о т к а з н о? Это значит наверняка. С вероятностью в 100 процентов. Странное чувство. Почему ты не говорил мне о т а к о й аллергии? Мимо пробежит мальчишка в красно-синей футболке. Где-то в Сеуле, профессор Ли закончит со своей ф о р м у л о й почти полностью. Прекрати отмахиваться.

Zaz–Belle
Сан идет за ним, Сан улыбается ему, резинка шляпы слегка надавливает на кожу под подбородком, наверное след останется, если снять. Сан пытается не думать, но у нее от слова «пауки» мыслей целая стая. И какая-то странная обеспокоенность происходящим, какая-то странная обеспокоенность почему-то за него, хотя злосчастную баночку ему даже в руках не дали подержать. Когда их, нескольких счастливчиков из всего курса обучали уже специально для Департамента, то говорили, что когда у вас появится чутье агента, то это значит, вы им стали. Мы спросили, что они имеют в виду. «Предчувствие, что что-то произойдет. Предчувствие смерти». Ужасное это чувство. Особенно, когда день такой солнечный. Когда на волнах лодка покачивается, когда зеленоватая вода реки удивительно спокойная, а шляпа на нем до нельзя забавная.
Сан старается не думать, пока Джун отвязывает лодку от мостков. Тяжелый веревочный канат падает на землю, а когда он поворачивается к ней она беспечно улыбнется. Сан действительно старается не думать.
Я не знала, что предчувствовала не столько опасность у тебя сколько…  собственную. В конце концов Бог любит т р о и ц у. А пока она просто протягивает ему теплую ладонь, пока под ногами скрипнут доски старенькой лодчонки.
— А может и правда столкнуть тебя? - беззлобно усмехаясь, прежде чем оказаться ближе, чем им обоим, наверное хотелось.
Ты знаешь, Джун, мне почти удалось забыться, правда. Удалось забыть те круги, которые наматывала вокруг озера, обезумевшие глаза, прощание с теми, которые казались ч у в с т в о м. Я думала, что у меня получится избавиться от них окончательно, но нет. Вода лениво лижет бока лодки, с характерным стуком разбивается мягко о борта. А мне надумалось быть серьезной. И это невыносимо. И мне страшно. Тебе и правда нельзя было быть таким, потому что с каждой секундой все становится опаснее, верно?
Сан смотрит слишком внимательно, на близкое расстояние ей все равно. Она смотрит также безумно внимательно, пронзительно и просительно |будь в порядке, будь в порядке, будь в порядке| как-то слишком грустно и серьезно.
— Джун… - хрипловато прозвучит, протянуто. — Тебе же… - «ничего не угрожает?».
«...не смотри так».
Поведет плечами, выдохнет и улыбнется снова непринужденно. Не стоит быть таким параноиком, Сан. Такой чудный день чудным и останется. Непременно. Аллергия  у всех бывает. Даже на средство от пауков.
— ...тебе же точно выдали права, да? И ты точно умеешь этим управлять, потому что если мы застрянем посреди реки или начнем тонуть, то я сыграю роль Розуз из «Титаника». Ты же хорошо плаваешь? — лукаво.
На самом деле, если мы окажемся в такой ситуации я буду Ди Каприо.. Я ведь привыкла… спасать. Даже совершенно незнакомых людей. Мы находим целые террористические организации, а люди об этом даже не подозревают, но ведь мы их спасаем. Поплывем д а л ь ш е. Только ты греби. Не останавливайся. Над головой пролетают ласточки, радостно взмахивая крылышками и летят куда-то к песчаным утесам — наверное к гнездам. Красиво. Здесь очень красиво. И пусть вода не лазурно-голубая, как в океане, а зеленовато-изумрудная — а все равно красиво. И так далеко от шумящего Сеула с его пробками, преступниками, прячущимися по углам и смертями. Сан цепляется за доску, которая в лодке служит сидением пальцами, запрокидывая голову прямиком к солнцу, жмурясь и щурясь. Т е п л о. Ничего не случится. Все хорошо.
Она слушает его голос, усмехается мягко и снисходительно бурчит что-то про: «А значит в другом случае я уродина?...».
«Я люблю тебя»
Глаза медленно открываются ведь… я люблю тебя.
Улыбка расслабленная слетает с лица ведь… я люблю тебя.
Сердце замирает  ведь… Я. Люблю. Тебя.
Секундное замирание на одной единственной паузе. И ты ведь заранее знаешь, что у нее есть продолжение, что ты вырываешь ее из контекста дружбы и не больше. Но ведь там была п а у з а. И ее хватило, чтобы посерьезнеть и податься как-то вперед. Лодка стоит на веслах посреди реки, а ты говоришь мне «я люблю тебя».
Сан признавались в любви . Но неизменно использовали: «Ты мне нравишься», «Давай встречаться — ты классная» и прочее. Да, конечно «люблю тебя» должно было быть использовано лишь однажды, я понимаю. И вот лимит был и с ч е р п а н.
…как друга
Плечи опускаются вместе со вздохом — то ли расслабленным и понимающим, то ли разочарованным и усталым. Улыбнется неловко, поджимая губы и отворачиваясь к виднеющимся у берегов густым зеленым деревьев, оливковых рощ и вековых дубов. Все правильно.
— Не переживай… - протянешь обманно-легко. Он щурится от солнечных лучей и забавно приподнимает до этого надвинутую на самую глаза шляпу. А мне бы увидеть тогда твои г л а з а и сказать: «Точно как друга?». Но глаз не видела. Я не в и д е л а, никогда не замечала, как ты на меня смотрел. — Я справлюсь с этим. Со своей жизнью. Я же Ли Сан Бин! — бодро добавляет, пытаясь развеять все эти тучи в голове. Будь непринужденной. Просто будь.
У него действительно какой-то особенный голос, в пору пожалеть, что в школе слышала его не так уж и часто.
«Вместе мы сильнее».
«Я есть в твоей жизни».
Ты только запомни свои же слова, Джун. Потому что однажды, когда придет время. Мне придется тебе их напомнить. Вместе. Together. 함께
Вместе — приятно играет на языке, если произносить. На любом языке оседает теплотой твоих же объятий и мягкой сладостью.
Он улыбается смущенно, Сан улыбается открыто, наблюдая за ним — забавно-смущенным собственным словам. Наверное, ты и в школе был таким, мы просто не разговаривали никогда. Наверное, ты и в школе был не отрешенным от всего мира и обиженным на весь мир а просто… мило-неловким и не самым уверенным. Ты был хорошим, таким и остался. Настолько хорошим, что…
— Эй, Джун… - позовешь его по имени, когда снова берется за весла, когда они плывут еще какое-то время в этом молчании, в котором на половину виновата ты сама — это ты решила м о л ч а т ь. Секундная пауза. Глаза в глаза. Лодка посреди реки, голубое небо, ласточки над головой кружат. — Я тоже тебя люблю.
Улыбка.
И это всё.

— Я думала, что мы как только приплывем, то сразу обратно… - осторожно напоминает Сан, расправляя сарафан на коленях и в который раз за эту небольшую поездку жалея о том, что не взяла с собой кеды и какой-нибудь спортивный костюм, будто ехала на какую-то коктейльную вечеринку. Справедливости ради стоит заметить, что она попросту не знала куда именно ее отвезут и это в с ё. Она с подозрением рассматривает берег, покрытый густой травой, репейником и клевером |стоит попытать удачу?...| и не особенно торопится выходить, а потом, понимая, что выбора все равно нет, отпускать одного не вариант — навернется еще на что-нибудь, да и мало ли какая здесь живность водится, встает со своего места.
Протянутая рука снова. Снова теплая ладонь, снова то, что он называет искренностью, и что Сан воспринимает по своему. И, Джун, ты не представляешь с каким удовольствием я тебе руку протягиваю. Правда. Чувствует, как по коже пробегут импульсы тепла, легко спрыгивает в н и з, в траву. Трава задевает колени, сарафану безразлично — он то выше ее покрасневших коленок.
— Я тебе манекен, что ли, «тренироваться»? - вскидывается, бурчит, сводя брови и фыркая, поводя плечами, все еще не отпуская руки. — Вот на Су А и тренируйся, - выходит как-то не слишком дружелюбно, верно?
— Я имела ввиду, — пыхтит обиженным паравозом, следуя за ним. Постепенно поверхность под ногами становится все выше, приходится идти в гору. Перекидываешь волосы на одну сторону. Отмахнешься от назойливо зудящей около уха мухи. Сан пытается смотреть под ноги, хочет буркнуть в спину, что: «Я в юбке, а еще и без кроссовок. Куда понесло?», но вместо этого лишь поджимает подсохшие губы и идет следом. На очередном подъеме подтягивается — взъемы все круче. Подает ему руку, а он подтягивает ее с такой легкостью, будто она ничего не весит. Может быть тренировки тебе и не нужны? — Я имела ввиду, что кто-то получше сам тебя найдет. Не нужно перекраивать себя, чтобы кого-то… - пыхтит, выдыхает. В полдень солнце и вовсе с ума сходит. — чтобы кого-то найти.
Удовлетворенно высказавшись, покачиваясь слегка и поглядывая куда-то вниз — все становится меньше и меньше, а они взбираются все выше и выше.
— Джун, мы итак высоко! Ты кому-то что-то доказать пытаешься? — в спину, пытаясь воззвать к здравому смыслу, что у нее не выходит никаким боком. Тропинки здесь, между горой и п р о п а с т ь, где если вниз посмотреть река плещется медлительно и не опасно, но с такой высоты что угодно кажется опасным. Не похоже, что Джун вообще когда-либо боялся высоты. Все эти лазилки, все эти крыши… Крыши… Сан вскинется, поймав какую-то странную связь. Английский. Американский английский, как утверждал Мэтт. Можно ли… прятаться за языком, как она думала до этого? А если все же да? А любовь к местам п о в ы ш е? А…
Не. Отвлекайся. Никогда. Чтобы вовремя подать руку.
— Я тебе говорю сто… - ворчит она, а потом сердце обрывается, вместе с н и м, когда у него по ногами какие-то камни чертовы, а у нее у ж а с в глазах.
Ты можешь меня позвать. Позови меня. Назови меня по имени. И я услышу.
Рывок вперед, ремешок расстегивается — не заметишь. Ты видела, как он покачнулся, ты видела насколько непрочная ветка, за которую ухватился. Твои предчувствия оправдаются сейчас? На самом деле нет. Дальше будет только страшнее, а сейчас для тебя нет ничего страшнее этой самой пропасти, слетевшей шляпы, улетевшей куда-то в н и з. — Хватайся за мою руку! - отрывисто, протягивает, лицо бледное и губы сжаты в одну линию. Хватайся и я тебя вытяну.
Из по ее собственных ног вылетают какие-то камни, колени соприкасаются с землей — безразлично все. Она должна была его вытащить. Тяжелый. Упираешься, хватаешь двумя руками и тянешь. Красный сарафан становится пыльным с какими-то нелепыми разводами от свежей травы — плевать. Еще немного, еще на себя, еще усилие…
Молчишь некоторое время в не состоянии ни слова вымолвить — сердце не дает. Я просила быть осторожнее. Как можно на моих глазах…. Посмотрит на него — такого же задыхающегося и усталого. Сан толкнет его в плечо слабо, прикусывая губу. Испугал. До смерти.
— Мы спускаемся, слышишь! - сорвано. — Совсем уже! Понадобилось снова тащиться в горы! Никаких гор! — надорвано и как-то истерично, прикрывая лицо ладонью и испуская вздох полный отчаяния. — За что ты извиняешься?! - выходит все равно возмущенно. Она злится. На него — не смотрит под ноги. На себя — не опередила. Еще один вдох и выдох. — Не извиняйся, - чуть спокойнее, пусть дыхание все еще сбивчивое. — Если я смогу тебя спасти я буду тебя спасать. Тебя и всех. Разве ты не заслуживаешь спасения? Обычное дело. Если видишь, что кто-то в опасности нужно протянуть руку, — слабо улыбаясь и снова в плечо толкая. — Но ты просто идиот, все же, — падая на склон рядом с ним, позволяя цветам и траве пробраться в волосы.
В носу свербило от запаха полыни и горного разнотравья. А ты тихонько накроешь его руку своей.
Ж и в.
Предчувствия остаются предчувствиями.

Все полетело в тартарары на самом деле после того, как мы вернулись, сели в старенький пикап, заваленный жёлтыми и оранжевыми тыквами, пузатыми фиолетовыми баклажанами и устланный сеном.  Все полетело туда, а я не заметила, прыская со смеху, когда слышала от хозяйки «дети у вас будут красивые», оборачивалась к Джуну и лицом показывала «представляешь!» округляя глаза. Все медленно сказывалось вниз, все обречённее и обречённее, когда ферма с хозяйкой, которая особенно долго прощалась именно с Сан, долго сжимая ее руку и вглядываясь в глаза, улыбаясь вроде бы ещё шире и светлее, чем раньше, но почему-то Сан показалось, что улыбка стала грустнее, осталась позади. «Она бы смогла стать такой как вы… моя дочь». Она ничего особенного больше не говорила после этого, просто снова начала зазывать их ещё раз приехать, например на сбор винограда. «Тут и праздник будет – а какое вино… Такая атмосфера потом из номера не выйдете!». Хозяйка снова выглядела как обычно. Но Сан ещё долго будет вспоминать с каким сожалением госпожа Квон отпускала ее плечо. Как-то обречённо.
Я снова потеряла бдительность предательски потому что вокруг расплывались, словно акварельные, вечерние краски, пикап мог почитаться за машину с откидным верхом, волосы развивались порядком поэтично – мне было не до своего седьмого чувства, не до поймавшего связь телефона, мне было не до чего. Наверное, зря.
Сан ловит его взгляд, Сан поправляет волосы, но те все равно ветром забрасываются то на лицо, то на плечи. Сан отвечает на взгляд долгим собственным взглядом, склоняя голову на бок.
— Что?... – наверное и не ожидая получить ответа, а просто спрашивая, тихо и задумчиво. Мимо пролетает все тот же сельский пейзаж, все те же горы, мимо гремят фуры и маленькие грузовички, пикап кто только не обгоняет из вертких легковушек. А они все смотрели друг на друга, а сердце билось в каком-то томлении все тревожнее с каждой секундой этого «глаза в глаза». Игра в гляделки не наскучивает и никто не отворачивается. — Смотришь так, как будто хочешь выучить меня наизусть, - губы в полуулыбке изогнутая, только глаза останутся серьезными. И в такие моменты я начинаю сомневаться в нашем «мы друзья». А ты так на него напираешь.
Сан отвернется, вглядываясь в очертания гор впереди, будто высматривая свой автомобиль, а на самом деле проигрывая в гляделки и не желая продолжать. Сено покалывает лодыжки. Ветер ерошит теперь и верхний слой алого сарафана. А мы снова говорим о любви. Как друзья. Что ты хочешь услышать?
— Я плохой помощник здесь, — рассеяно. — Я встречалась с парнями ещё со школы, но если бы хоть раз влюбилась по-настоящему, то один из этих парней сидел бы сейчас рядом со мной. Потому что я думаю, если бы я влюбилась, если бы я поняла, что это «мой» человек, то я бы никогда его не отпустила, - посмотрит на него прямо, твердо и серьезно. — Я не знаю, как это будет у тебя. Любовь — это когда чувствуешь, что прозевать кого-то значит прозевать свою жизнь. И любовь — это когда перестаешь колебаться. Слишком пафосно? – усмехаясь.
Значит ли, что я люблю тебя, если прошу остаться рядом и быть осторожнее? Значит ли, что я не люблю тебя, если до сих пор не призналась?
Пикап как раз пытается обогнать какого-то водилу джипа впереди, дергаясь сцепление, пассажиры разумеется теряют равновесие, по крайней мере разнеженая под сиренево-розовыми красками заката Сан Бин. Для равновесия, впрочем, у меня есть твоя рука. И в этом положении она может вновь и вновь разглядывать правильные черты его лица, замечать какие-то детали, вглядываться в глазах, в отражении которых так неожиданно находит с е б я |или это я просто хотела найти там с е б я?|. И ей удобно. Ей безумно удобно сидеть вот так и смотреть на него. Джип недовольно просигналил, а Сан выдохнет ему в лицо. Не отпускай мою руку. С тобой всегда тепло.
— Ты все время об этом думал? О той глупости что я сморозила? – продолжая рассматривать его лицо и улыбаться. Голос звучит как-то низко, завороженно. — Значит мы оба полны сюрпризов. С таким раскладом, если не будем носить обручальные кольца до 35, можем и правда пожениться. Я буду спасать тебя от собак, которых сама же заведу, а ты слушать мою болтовню среди ночи. Но я обещаю тебя кормить.
… и любить.

— Где вы были? Ничего ведь не случилось?
— Ты слишком взволнованный сейчас Пирожок. Ты же видишь, что все хорошо. Не случилось ничего т а к о г о. Ты ведь об этом подумала?
— Я? Об этом? А… да. Просто испугалась, что не успею купить племянникам ползунки.
— Очень смешно.

0

16

Так вот, все и правда катилось в яму. На полной скорости и запредельно громко. Твои невозвращения домой. А ведь ты обещал по телефону. Ромашки в вазе и недопитое красное вино. «Мне просто плохо. Мне может быть чертовски плохо» - на этот раз Мэтт снова был в белой рубашке, когда приехал без приглашения и ничего особенно не объясняя. Семейные трудности – это то, что я услышала в его усмешке и на этот раз горькой.
Сан чувствовала его одеколон, попыталась бы отстраниться, но объятия становились только крепче. «Дай мне пять секунд. Мне действительно паршиво». Сан считала его своим странным другом, Сан считала его первоклассным агентом до сих пор. Оттолкнуть жестоко, особенно когда ему и правда п л о х о.
Если бы я знала. Если бы я видела в окне твой силуэт, слышала бы сбивчивое дыхание и умела бы читать мысли, то наверное хорошенько врезала бы тебе. Ты подумал о том, чтобы у с т у п и т ь ? Будто я приз. Не стоит решать за меня, что лучше. Если бы я умела читать мысли, похлопывая по широкой, сейчас какой-то сутулой спине Мэтта, то ты напомнил бы мне одного парня, с которым я думала мы уже не увидимся.
За каждым агентом ходит тень. Темное облако страха и сомнений преследует даже лучших из нас. Мы притворяемся, будто этой тени нет, надеемся, что если спасем больше жизней, научимся новым приемам, будем бежать быстрее и дальше, она отстанет от нас. Но, как говорится, нельзя убежать от своей тени. У каждого агента есть тень. Единственный способ избавиться от тени - выключить свет, перестать бежать от темноты и посмотреть своему страху прямо в лицо. И у меня появилась тень…
- Уходи… - шелестят губы в твердом желании прогнать его, спасать до конца этого парня, которому знатно досталось. Отвратительное красное пятно продолжает разъезжаться по коже, пропитывать одежду. Пули, которые пробивают бронежилеты. Удивительно. Фатально и правда.
Сан помнит, как услышала уже знакомое и уже тогда отдающее у ж а с о м слово сложного вещества. Сан почему-то,  ещё когда они ворвались на этаж фабрики, ожидая увидеть там потасовку местной банды и каких-то торговцев оружия |было решено, что все дела, касающиеся торговлей оружием необычные случаи с использованием какого-то оружия будут проходить через нас. Если выйдем на тех, кто покупает, можем выйти на тех, кто пропадет|, знала, что для него это конец. Это может быть концом, она так некстати вспомнила слово «безотказно». И она как-то некстати вспомнила о безвольно рухнувшем со своей паутины насекомом. Она даже не думала, когда в следующий миг увидела дуло пистолета. И приказ «стоять», отданный ей не сработал.
От нее до него было шагов пять – если делать шаг как можно шире. Импульс. Проскочить быстрее, чем кто-то  успеет навести курок известного ей орудия с неизвестными ей тогда пулями. Это так странно, это так близко, это так… в последний раз.
Над головой летали ласточки. Она видела их совершенно четко и неожиданно близко, будто приближаясь к ним, к пасмурному и хмурому небу. Ласточки, совсем как те, что порхали над лодкой. Ласточки – это к счастью. Губы изогнутся в угасающей улыбке.
Мы не ожидали увидеть там человека-паука. Как и каких-то совершенно других плохих парней. Кто-то выплюнет в спину, в мою уже к тому времени простреленную спину: «Если отрубить одну голову у нее вырастает новая». Голос не уточнял у кого – у нее, а я уже не слышала.
Если я могу спасти – я спасаю, помнишь? Это моя работа. Это моя ответственность.
«У меня аллергия».
«Непереносимость»
«Вместе мы сильнее»
«Я есть в твоей жизни».
Сан не знает п о ч е м у в голове звучал знакомый приятный голос. Она не знаете почему вдруг эта ситуация начала казаться все ближе именно ей и от этого лишь более болезненной. Это лишь заставляет ускорить шаг. Все, что она тогда успела сказать ему, человеку в маске, но человеку: «На землю!».
Три пули. Три попадания. Неплохо.
Она точно помнит, что в последний раз так крепко обнимала разве что Джуна в истерике около озера. Болезненные объятия когда тело содрогается от каждой выпущенной в него пули, а ты даже звука не выронишь – это тоже б о л ь н о. Обнимая, роняя на землю, а потом так безвольно отпуская, сползая медленно, выпуская из вынужденных объятий п р о ч ь. Думала – навсегда.
Мэтт вроде бы выстрелит стрелявшему точно в руку, а они тем временем испарятся слишком быстро, заполняя пространство каким-то то ли дымом, то ли туманом.
У Сан в голове тоже туман.
Вытолкнула его в это окно, на эту лестницу, на которой останется одна.
Ласточки все летают.
Небо все ближе.
Небо падает на нее.
Сознания н е т.
Трем смертям не бывать?...

В глазах промелькнет испуг, смешанный с какой-то злобой. В несколько шагов окажется рядом с парнями – чертовы исполнители. Неужели, все люди так г л у п ы.
— Вы ч-что, — заикается слегка, хватаясь за ворот своей клетчатой рубашки, будто сам задыхается. — Вы зачем в него стреляли? Я уверен, его способности в регенерации удивительны, но это особенные пули! Его нельзя убивать — это недопустимо! Нет-нет-нет, — повторяет несколько раз, сдергивая с лица очки.
— А что нам делать оставалось? — один из них злобно огрызается. — Профессор, вы вроде бы утверждали, что хлорпирифос отлично сработает! Сказали, что вам безумно необходим этот парень сейчас!
— Он должен быть всего лишь компонентом! – раздосадовано. — Вы все сделали неправильно, вы, вы! — отрешенно и потерянно.
Рука опустится на плечо. Голос прозвучит мягко.
— Профессор, вы зря волнуетесь. Те, кто мешают моему делу и моему бизнесу рано или поздно окажутся у меня. А он в порядке. Они попали не в него и приносят вам извинения.

«Босс, а сколько мы должны его терпеть?» - глядя в сгорбленную удаляющуюся спину.
«Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало» - снова улыбка Гринча. «Кто же виноват, что он так хорошо разбирается в оружии. И наш главный экземпляр – изначально его разработка? Кто же знал, что попытка украсть одно выльется в подарок судьбы в виде автора идеи?»
Профессор обернется. Протрет очки. Заикаясь уточнит:
— А в кого они попали?
Оскал.
— В агента. Департамена, который вы так ненавидите.
«Возможно, в вашу дочь».
— А… — рассеянно. — Ну, хорошо.

Пожалуйста, просто скажи мне,
что с тобой всё в порядке.

Самое тяжёлое – это просыпаться. Обидно – когда просыпаешься боли не меньше, вокруг тебя пищащие приборы, стерильная чистота и какие-то трубки. Кажется, будто ты попал на космический корабль, у тебя болит горло, будто ты переболел ангиной. И ей снова жутко хочется пить. Пошевелиться – невыносимо, но она может дышать и это прекрасно. Бин смотрит с такой обидой в глазах, будто Сан сделала что-то непростительное. И с того момента, когда Сан открыла глаза |закрыла их, впрочем, сразу же от резкого света| ее дни стали наполнены шуршащими пакетами с фруктами, книгами, цветами и вопросами: «Тебе точно ничего не нужно?». Цветы приносила не Бин, правда. Слабость уходила жутко медленно, боль уходить не хотела вовсе. Сан поднимала то одну руку, то вторую, сканировала глазами дверь, дёргала ладонью и головой, когда та открывалась – если бы могла, то потянулась бы обеими руками к нему неожиданно-радостная от того, что это он. В горле постоянно пересыхало и она могла только хмурится, разглядывая его бледное лицо. Одно из первых, что удалось выговорить было: «Улыбнись, ну», нащупывая своей, странно-холодной рукой его и как-то невзначай пальцы переплетая, а потом долго-долго не отпуская руку, даже, чтобы ей просто налили воды из графина рядом. Сан утопала в подушках, терпеливо ждала, пока ей их поправят, подоткнут одеяло. Странно чувствовать себя совершенно беспомощной, но когда ты увидела его в самый первый раз на тебя накатило странное облегчение. Тихое предложение, которое она проговорила в один из вечеров, когда она смотрела один и тот же канал весь день и дорамы шли по второму кругу |а пульт оказался слишком далеко| было: «Почему у тебя такой виноватый вид? Расскажи мне что-нибудь». Когда мы болеем мы превращаемся в детей и Сан не была исключением.
Ты просто говори и не важно о чем, а я смогу слушать и засыпать, продолжая удерживать тебя за предплечье. Ты все ещё смотришь на меня так, будто хочешь выучить наизусть. Я хочу домой, но все ещё слишком рано, да? Я засыпала, так и не отпуская твоей руки, потягивая ее на себя – не знаю, как ты выбирался.
И постепенно мне становилось легче.
Мэтт не взорвал больницу к дьяволу, но в итоге Сан переместили а VIP- палату, как только она смогла мыслить относительно здраво. К ней просто в один день |Мина как раз говорила мне как же сильно меня ненавидит и что если я попаду в больницу ещё раз, то она взломает мой банковский счёт| пришли строгие и суровые люди в идеально выглаженных костюмах и с каменными лицами. Департамент. Легко догадаться – в основном у нас все такие, а Мэтт странное исключение из правил. Другая бы на месте Сан обрадовалась – на VIP этажах всегда тише, в палатах пахнет не больничной пищей и хлоркой, а кондиционером для белья с запахом лотосов, увлажнители воздуха, которые так полезны для кожи и даже телевизор с кабельными каналами. Но Сан знает своих работодателей и знает простую причину – в таких палатах намного меньше лишних глаз и ушей и модно обеспечить полную конфиденциальность. Поэтому, она ждала.
Откладывает почищенный мандарин на столик, подтягиваясь на подушках, как только видит капитана Кима, входящего в двери ее палаты. Сан улыбается лишь по началу, а позже замечает в его руках папку. Департамент интересуется.
«Прости, Сан. Послать их не вышло. Но, впрочем, мне и самому интересно, так что отложим протокол подальше».
Сан все ещё с трудом добирается до ванной, ухватываясь руками за все, что стоит более или менее твердо и может являться подобием опоры, с тех пор как начала вставать. Субин в больнице разве что не поселилась, дремала на небольшом диванчике в палате, стаскала из дома полную коллекцию фильмов и на слабое, в первое время еле различимое от Сан: «Почему ты не в университете?», отмахивалась, наливая ей в стакан воды. Когда Сан Бин стала способна ш у т и т ь, то улыбаясь заметила, что: «Ну, хотя бы стакан в воды в старости принесешь и на том спасибо». Навыки передвижения улучшались с завидным  постоянством. Все ещё необходима перевязка.
А на Мэтте сегодня рубашка, та самая, которая нравилась ей больше всего – цвета яйца малиновки. Мэтт не улыбается, смотрит пристально и выглядит серьезнее, если честно, чем на похоронах кэпа. Темные глаза не потеряли своей выразительности, но потеряли то беззаботно-насмешливое выражение, которое она могла видеть в них р а н ь ш е. Потеребишь в руках край неожиданно мягкого одеяла. Молчание затягивается, но как только она открывает рот, то Мэтт прерывает. Она ожидала сухих вопросов в стиле: «Объяснитесь». А он… 
—  Зачем ты это сделала?
Сан Бин сморгнет удивлённо. Тело на самом деле болит постоянно, обещают, что пройдет и что нельзя пить слишком много обезболивающих. А капитан смотрит немигающе, тяжело и ждёт.
— Это то, что хочет знать Департамент? Почему я кого-то спасаю?
— Это хочу знать я, - поправляет холодно и жёстко Мэтт, который сейчас похож на капитана как никогда до этого.
Устало прикроешь глаза, опустишь их на свои руки, слабые все ещё. На ровно подстриженные Бин ногти. Отведет взгляд к окну, в которое заглядывает солнце. За дверью тишина, Сан гадает: «Нас прослушивают или нет?». Мэтт читает мысли.
— Департамент, - лениво откидываясь на спинку стула, который приставил к ее кровати. – интересует разве что почему ты спасаешь человека-паука и что тебе о нем известно. Это кроме прочего. Так, мелочь. И формальность, поверь мне сейчас у них слишком много проблем. А вот меня, — он резко наклоняется обратно к ней, обдавая запахом табака и мяты. — интересует это куда в большей степени. Не важно, что я напишу в отчёте – пусть даже чушь собачью.
Сан зачем-то вжимается в подушки. Он не шутит.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2Fkh5.png[/float]— А нужна причина? – с вызовом, после раздумий, с чего начать. — Или теперь мы выбираем: кого спасти, а в кого позволить стрелять пулями, пробивающими броню?
— Над пулями мы работаем, - сухо остановит, а ответ его определенно не устраивает. Сан видит, как темнеют глаза, теперь кажущиеся черными вовсе. — Я не пойму, мы говорим сейчас о парне, который выжил после выстрела тремя пулями, или о беспомощном ребенке?
— Он тогда и был беспомощным, - упрямо, вспоминая каждый момент, вспоминая, что задыхался и вспоминая мертвых пауков на траве. — И я не хочу проверять убили бы его или нет. Не думаю, что при попадании а сердце он бы выжил.
— А ты, похоже знаешь больше, чем говоришь, — резко замечает капитан, запускает руку в волосы, выпуская тяжёлый вздох. Мэтт встаёт со стула, подходит к окну, дергая жалюзи. – Ты понимаешь… что могла на этот раз погибнуть? Почему не слушаешь, когда говорят: «Стой?». Ты понимаешь, что могла остаться калекой. А если бы тебе, скажем прострелили почки или ты бы не смогла ходить? Хорошо, - в какой-то момент показалось, что голос дрогнул, но только на секунду – в следующий момент тембр и взгляд вновь становятся холодно-уверенными, - я могу понять, когда ты лезешь за детьми в горящие автомобили, когда закрываешь стариков или своих товарищей, людей которых знаешь. Что ты знаешь о нем? Что ты знала о нём? А если бы это была перестрелка между местными ты бы тоже полетела сломя голову спасать какого-нибудь бандита от шальной пули? Или человек-паук тебе настолько…- не самая красивая из его усмешек, —…. Нравится?
Сан вздернет голову, поджимая губы в тонкую линию. Все ещё больно.
— Он человек.
— Что?
— Он человек-паук. В первую очередь он человек и я верю, что не плохой. Любой человек заслуживает, чтобы его спасали. Любой человек заслуживает шанс ж и т ь. Я могла умереть? Я не думаю о цене. Это. Моя. Работа. Это наша работа. И ещё – это моя жизнь. Это будет только мой выбор, если я съем маффин, вместо салата или же брошусь под пули. И я хочу хотя бы со своей совестью жить в мире, если с людьми не выходит. И потом, я ему задолжала.
Мэтт фыркнет, красивые глаза прищуриваются. Стукнет рукой по кровати, вновь вскакивая и вновь расхаживая по палате, словно загнанный в клетку зверь. Смеётся глухо.
— Интересный у тебя способ отдавать долги. Со всеми так? Это не смелость, это безрассудство!
— Я и не претендую на смелые поступки, - устало разглядывая покачивающиеся от сквозняка жалюзи.
— Несколько дней интенсивной того стоили?
— Что именно тебя так раздражает?
— Что ты могла умереть для человека, который сбежал практически сразу же. Знаешь, — Мэтт пододвигается ближе. – мне было все равно кто он. Но сейчас… мне действительно интересно. И я это выясню. Но одно я знаю точно…
Пахнет мандаринами, если честно то за это время, пока приходила в себя, они знатно надоели. Хуже – разве что больничное пюре из тыквы. Впрочем, на вип-этаже кормят лучше. Дверь раздвигается, а Сан обернется, улыбаясь в совершенной уверенности, что это Джун. Конечно, Джун. Мэтт поворачивается тоже, плечи опускаются. Посмотрит внимательно, тем самым взглядом, который ее иногда безумно раздражает: «Я все знаю». То ли привычки бармена, то ли его чертова физиогномика. Смотрит и заканчивает начатую до этого фразу. —… он трус.

The Wind and The Wave – Chasing Cars
Сан откидывает одеяло, опуская босые ступни в резиновые больничные шлепки. Волосы, от долгого лежания на одном месте свалились в какой-то нелепый комок, потускнели кажется. Мочить спину нельзя, а ей кажется, что в волосах уже образовался целый микромир. За Мэттом как раз закрылась дверь. Сунет руки в большие карманы свободных штанов от больничной пижамы.
— Тебе не обязательно приходить сюда, я же знаю, у тебя работа… — она кивает, а выражение глаз, сияющих мягким вечерним светом говорят: «Только попробуй не прийти». — Не смотри только на меня, я думаю я ужасно выгляжу.
«И начиная с какого времени меня стало это заботить?».
Ей кажется, что за такое не очень уж долгое время она похудела – пижама висит словно на вешалке, ей богу. Обвисла на плечах, а цвет лица превратился в какое-то серое недоразумение. Сан улыбнется ему – будто не было этого тяжёлого разговора с Мэттом, будто не было отчётов Департаменту, не было историй о пулях, о том, что они стали чуть ближе к этой о р г а н и з а ц и и. Ничего не было, а Сан присядет на больничную кровать. Матрас не прогнётся даже, кровать не скрипнет – качественная на этом этаже мебель. Сядет, потягивая его осторожно, почти не смело отчего-то за край рукава – ухватится двумя пальцами и подергаю, будто просительно, вновь превращаясь в малого ребенка, который расцветает самой довольной улыбкой на свете, как только получает желаемое. Под телевизору совсем недавно крутили новости, где рассказывали вновь и вновь о грабителях, несчастных случаях, показывали какие-то старые видео с человеком-пауком. И сейчас, Сан как-то особенно мягко накрывает руку, потянувшуюся за пультом своей и качнет головой. Поразмыслив немного, протягивает ещё неочищенный мандарин, забавно склоняет голову набок:
— Почисти мне! – на полном серьезе, ерзая в каком-то нетерпении, а потом ойкая от боли, которая прожигает каждый раз поясницу. На самом деле, я просто боюсь что  ты уйдешь, а я снова останусь в этой палате совсем одна, словно псих-одиночка. У Бин сегодня какое-то собрание группы и, если честно, я… отчего-то не хочу оставлять тебя одного. Я боюсь, что у нас дома в кладовке, среди банок с джемом и старыми куртками, что изъедены молью стоят средства от насекомых – в основном это тараканы, мухи и… пауки. Вдруг там есть то самое средство на которое у тебя аллергия. Я видела, слышишь я видела реакцию… я хочу забыть. Может стоит попросить Субин все хорошенько проверить? Сан дожидается, пока ей очистят этот фрукт, сама залезает в шуршащий пакет, который он с собой принес. Залезает с самым носом и нарочитым любопытством. — Что ты мне принёс? Я обижусь, если ничего! – предупреждает она, выуживая из пакета банановые чипсы. — И съем все в одиночку, так и знай,— рассматривая маленький кусочек банана зажатый между пальцев и размышляя над тем, что ее решили посадить на фруктовую диету.
Сан каждый раз, когда приходит Джун настраивается, что сейчас будет возмущённо зажимать нос потому что от футболок |а я выучила его футболки – белые и черные, с принтом или без – я выучиваю возможно самые бесполезные вещи на свете, но мне нравится. Мне нравится вот эта футболка, которая на тебе сейчас, пусть это не тот элитно-строгий костюм, который я тебе покупала| ожидаемо должно было пахнуть пепперони, ветчиной, мацарелой и соусами с перчиками. Запахи кухни всегда оседали на одежде, даже когда она оставляла на месте его работы дождевик, вне зависимости от того сколько вещь там пролежала, а сейчас она чувствовала лишь запах дома, кондиционера для белья и чисто е г о запах. Такое чувство, что ещё немного и из кармана вывалился зелёное кругленькое яблоко. Сан посмотрит с подозрением, будто ожидая унюхать на предмете гардероба запах женских духов |Су А вечно пользуется ароматами с цветами – не люблю запах розы, не люблю Су А|, но с удовлетворением не замечает его. — Ты ещё скажи, что специально переодеваешься, прежде чем сюда приезжать. Тебя точно уволят, - качая головой, пролезая рукой в пачку.
Я тоже вижу, как ты на меня смотришь сейчас. Вижу и чувствую, поэтому болтаю про ерунду вроде чипсов и футболок. Потому что я не хочу разговаривать о своем безрассудстве. И я хочу домой. Хочу готовить завтраки, гулять с Фостером |как он кстати?|. Вечером вчерашнего дня мне пришла идея испечь торт. Просто так и без повода. Как только я смогла нормально функционировать я решила, что непременно потребую выписку. Я хочу отдохнуть от Департамента.
Сан отправит в рот ещё одну чипсинку, отложит пакетик на тумбочку рядом с кроватью, сморщившись, когда пришлось дотягиваться, но не позволила себе помогать с гордым видом: «Я справлюсь сама – это пустяки». Это – вытащенные пули, отсутствие повышения из за очередного долгосрочного больничного. Но это пустяки, пусть банки ещё не отстали от нее до конца. Отсутствие шоколада в ее жизни и хотя бы чего-то сладкого |я уже думала о мини-чизкейках с голубикой и о булочках в сырном креме и корице| представлялось куда более опасным. Во мне проснулась в те дни какая-то усталая беспечность.
Мне надо тебя обыскать, — категорично заявляет неожиданно, пододвигается ближе. Сан сама себе напоминает ребенка, мысленно ругает себя за то, что пользуется своим положением больного. Пододвигается, руками пролезая под наброшенный на плечи и истерзанный стирками пиджак. — Что, у тебя наверняка должна быть шоколадка! Собираюсь наестся шоколадом. Если уж я умру, то только от передозировки сахаром! —подсмеивается, пока прощупывает, с бессовестной скоростью пролезая в карманы. О да Сан это вылезает за рамки приличий совершенно. Щекотно наверное. — Ты боишься щекотки? Нашла, — выуживая из внутреннего кармана шоколадный батончик, но не отпуская из объятий какое-то время ещё, кажется уже просто так, трусливо списывая это желанием обнаружить что-то ещё. Нос шмыгнет в грудную клетку футболки, пропустит образовавшиеся на одежде случайные складки. Кажется, услышала сердцебиение. Мягкое, утробное сердцебиение, тогда не казавшееся ускоренным |прости, плохой из меня  вышел бы кардиолог||. Ее сердце билось на этот раз тоже спокойно, потому что объятия не казались чем-то необычным. Они казались чем-то единственно правильным. И осознание, что ты совсем и  не хочешь его отпускать не приходит неожиданно. Это уже естественно. В ушах все ещё звучит: «Безрассудство». Неужели никто не скажет мне, что я поступила правильно? Даже если это неправда. Я просто хочу, чтобы кто-то очень осторожно |и я серьезно, осторожнее пожалуйста, у меня все болит| похлопал по спине, сжал плечо и сказал, заглядывая в глаза: «Ты все сделала правильно». Я даже согласна, чтобы мне соврали. Лоб чувствует ткань. Побаливает спина, застывшая в таком положении. Отпускает из этих объятий прочь. — Ну, это лучше, чем ничего, - пожимает она плечами, отодвигаясь и открывая порядком помятый и несчастно выглядящий. Растаял. Но Сан мужественно борется с бумажкой, слизывает с пальцев молочный шоколад, остающийся на губах. Поглядывает на Джуна и следит за его выражением лица. Подсмеивается тихонько, облизываясь и выдыхая. Пусть батончик вовсе не мятный, а ей нравится. Шоколад остаётся в уголках губ, напоминанием о ее варварстве. Какое-то время, Сан будет сидеть молча, доедая украденный у д р у г а батончик, играя в скачанную на телефоне игру – получается скверно она никогда не была в этом мастером, но ведь ей откровенно нечем заняться. Сбивать разноцветные шарики можно вечно, пальцы замирают над экраном.
— Я знаю, как ты сейчас на меня смотришь, - не отрываясь от своего важного занятия |я с горем пополам дошла до пятого уровня и очень этим гордилась| и не поворачиваясь к нему. — Мне необязательно смотреть на тебя, чтобы это понимать. Не смотри так, - на экране покажется надпись «игра окончена» и Сан придется узнать, что она совершенный профан в играх – скучная и несостоявшаяся. — ведь я жива. Я жива, я уже не умираю. И ни о чем не жалею, — взгляд наконец переводится на него. Твердо и решительно чтобы не смог с ней поспорить даже если бы захотел. Она хочет поддержки. — Кстати, ты пробовал когда-нибудь фондю? Фруктовое, — рассуждает вслух, переводя тему. — Нужно как-нибудь сделать, не думаешь?
Сан Бин всегда видела надежду даже там, где её не было. Ощущала её тягуче-вязкий горьковатый привкус, отдающий едва уловимыми нотками всеобъемлющего сожаления и призрачного счастья, что ускользало из её рук снова и снова, стоило девушке подойти к нему слишком близко. Оно просто испарялось. Так вот – он стал исключением. В иных ситуациях она строго оценивала ситуацию и свои силы, даже не берясь за то, что, по её мнению, заранее было обречено на провал. Сан ловко и умело избегала это, выходя из воды почти что сухой, не ощущающей хоть какие-либо запутывающие и не дающие прийти в себя чувства. Провал. Игра точно была окончена. С ним она смеялась по-настоящему. До колик. До покраснения, что приходилось прятать лицо в ладонях и спешно отводить взгляд, но он всё равно подсаживался рядом и смотрел прямо на неё, заставляя смеяться ещё больше и шутливо замахиваться, потому что «получишь сейчас». Забирать из баров, делать компрессы спасать… странная ассоциация и странная аналогия. Сан вздыхает. Она хочет, чтобы кто-то сказал ей, что она все делает правильно.
— Эй, — позовет его протяжно просительно вновь. Волосы, размещались по подушке. — Вместо этого, лучше проведи со мной ночь, - глаза забегают предательски, закашливается сразу же, как только подобное слетает с губ. — Ну, ты понимаешь о чем я, - поспешно, быстро и нелепо. — Хотя вряд ли. Я устала смотреть фильмы в одиночестве, но самое лучшее время для кино – это вечер, — взгляд продолжает  бегать по потолку. Собирается с духом. — И помоги пройти эту игру, я застряла на пятом уровне, а я терпеть не могу проигрывать! – подвинется на своей широкой кровати.
Просто с ее спиной слишком долго сидеть – все еще проблематично.
Ложись рядом. Даже для того, чтобы просто сыграть в игру на мобильном. И тогда я готова буду полюбить эти самые игры. Заглядывает в экран. У него получается просто отлично.

Ночь опускается на город приятной сонливостью и россыпью маленьких звездочек. Подкладывает под спину подушки, обкладывается ими, оказываясь в своеобразном подушечном царстве. Мягко. Телевизор прямо напротив кровати, мигнет синим экраном, потом потемнеет. Сан забыла, когда в последний раз была в кинотеатре, все ещё пользуясь положением больной держит Джуна в заложниках здесь весь день, пока не стемнело. Ты будто играешь. И пока идёт заставка, начинает играть вступительная музыка, а у вас вместо поп-корна оставшиеся в пачке банановые чипсы, наглое нарушение какого-либо больничного режима |впрочем, к ВИП-пациентам совершенно другое отношение и им позволяют чуть ли не в с е – я видела, как в одну из палат несли бутылку вина и так и не вынесли ее обратно, когда ездила взад-вперед по этажу на своей инвалидной коляске|. Ты играешь в то, что для большинства людей является нормой. Это нормально – ходить в кинотеатры по выходным, выстаивать очереди за поп-корном с карамелью и начос с сыром. Сидеть на последних рядах, где не то чтобы романтично |хотя да, в школе вы садились туда исключительно для этого|, но никто сверху не сыплет на тебя крошками, не толкает ногой спинку сидения и прочее. Такое чувство, будто ты жила только в ш к о л е. Ты играешь в «кино», как девочки играют в «дочки-матери». В 18 ты осталась фактически одна. В чёртовы «сладкие 18», когда нужно делать большие хорошие глупости, красить волосы, ходить на групповые свидания. Ты не можешь придумать сейчас чем себя занять, не можешь привыкнуть к тому, что ничего делать не можешь, когда со своих 18-ти привыкла не сидеть на месте. Стать лучшей в академии, сбивая ноги в кровь из-за ботинок не по размеру. Падать в изнеможении на синий скользкий мат, чувствуя, как по спине и груди катятся прозрачные капли отвратительного липкого мота, майку можно выжимать после тренировок. Многокилометровые пробежки, стрельба и все по кругу. Свидания не запрещены – времени нет, итак какое-то время находилась на грани отчисления. Следить за Бин. За тем, во что она одета, чтобы одноклассники не напирали на девочку-подростка |дети бывают жестоки|, собирать ей в первое время неловкие кимбапы, которые крутила, вставая еще с ночи, чтобы потом успеть на тренировку. Следить за ее оценками, приходить на школьные собрания, чувствуя внимательные взгляды мам, которым уже за сорок. Для бывшей принцессы – странный режим. Научиться оплачивать счета и отбиваться от кредиторов. Подсчитывать копейки. 19,20. Департамент. Всегда держать телефон рядом, потому что с работы звонили в любое время дня и ночи. Ходить по острию. Не до отношений. Привыкнув вертеться в каком-то бешеном ритме, Сан не заметила, как быстро разучилась жить. Жить просто так. Носить гипюр, туфли, давать себе передышку. Разучилась и…  И научилась снова… этим летом.
Интересно, мне постоянно нужно умирать, чтобы приходить к одному и тому же понимаю? Фильм начинается.
— Бин терпеть не может романтику и мелодрамы. Знаю, смотреть такие фильмы со мной странно, но смотреть их одной ещё страннее, — оборачивается к нему, пожимает плечами. Этот фильм в свое время много рекламировали, но на сеанс Сан разумеется не попала и теперь посмотреть его стало делом принципа. В палате становится все темнее. Сюжет, который кочует из мелодрамы в мелодраму, много слез и… очень красивая музыка. Сценарий хромал, но актеры играли хорошо, Сан почти поверила. Картинка сменяется. Хрустит банановыми чипсами. В любом фильме такого жанра будет много… поцелуев. И Сан реагирует на них с удивительным спокойствием, умудряясь прокомментировать: «Ну кто так целуется?», отправляя в рот ещё пару и пытаясь принять более удобное положение – не выходит, тяжело. И как так вышло, что мое удобное положение – это смотреть на тебя? У меня была проблема, а ее заметила. Пока один скучный диалог, сменялся какой-то красивой сценой я, вместо того, чтобы следить за ходом повествования опускала глаза и искала взглядом т в о ю руку. И это ужасно глупо, чувствовать себя вновь, как на первом свидании, мучительно размышляя: как лучше взять за руку и когда. Провести руками по простыни в поисках его руки, а потом остановиться. Еще ближе. Еще ближе. И остается по сути совсем не много, но тут рядом пачка с этими банановыми чипсами и смесью из сухофруктов |всякие сушеные ананасы, какие-то орехи и прочее|. Предательские чипсы, которые именно в этот момент тебе понадобилось таки попробовать. Серьезно? И я надуваюсь от какой-то обиды, переводя взгляд на экран и сцепляя руки в замок. Сама предложила и сама намучалась – дурацкий фильм. 
Сцена сменяется сценой, заерзает. В трейлере ничего этакого не было, на купленном диске и вовсе значилось 16+.
— Нет, детям нельзя такое смотреть, - с видом инспектора из полиции нравов, закрывая ему глаза ладонью. Смеётся. Снова может смеяться. Никто не умер. Ни она, ни тот парень в костюме, с Джуном тоже все хорошо, судя по тому, как пытается вывернуться из под руки. — Тебе рано такое смотреть, развращают мне ребенка!
Сцена оказывается какой-то до неприличия длинной, в какой-то момент неловко становится уже ей, поэтому ничего как дурачится больше и не остаётся: «Дурацкий фильм». Отпихивая, вновь и вновь руки к лицу тянет, в какой-то момент в спину ударяет что-то, когда она забывает о том, что все ещё не здорова. Стон вышел комичным, не понятно при этом – плакать или смеяться над звуком, который издала. На лице гримаса появляется, а неловкая во всех отношениях сцена наконец пройдет. Сан сдавливает на его лице обеспокоенность даже в полутьме бурчит, что «это ты во всем виноват, Сон Джун Ки, ты мне волосы придавил». Все дело в волосах, не в пулях, не в риске. Волосы придавил – вот это действительно больно.
— До первого поцелуя такие сцены  запрещаю тебе смотреть, — когда приступ проходит. – А вот потом – пожалуйста. Что? Разочарован? – с деланным возмущением. — Вот признайся мне честно, - на экране замелькают «роли исполняли…», а она тянется к лампе – на одной половине палаты расползется мягкое жёлтое пятно света. — Ты ведь не целовался никогда? – прямолинейно. Бин ты бы сказала, что «о таком не спрашивают приличные люди», но все правила приличия уже давно были нарушены. — Ты покраснел сейчас? В темноте не видно. Что это? Что целовался? – допытывается, надуваясь от смеха и… разрываясь от желания выяснить «с кем?». — Да нет, не похоже, - удовлетворенно. Сан Бин, тебя следует выгнать из Департамента, ведь ты всегда ошибаешься. Ты просто не представляла до конца насколько. — А попробовать никогда не хотелось? – с самым загадочным выражением лица на свете. — Сам говорил, что друзья все друг другу рассказывают, - лукаво, всем своим видом показывая, что не отстанет. — В этом фильме все поцелуи какие-то ненастоящие. И вообще, самое главное – это правильный момент и настроение. Просто… его надо почувствовать… - шутливость и поучительный тон сменяется задумчивостью, телевизор давно погас |кто успел нажать кнопку на пульте?|. Домик на дереве, фрикадельки, парк, в котором танцевали, забыв про весь мир окружающий и вот сейчас, когда она так внимательно смотрит на него, не двигаясь практически. Лёгкий банановый аромат витает где-то рядом совсем. Вот сейчас, когда больничная койка кажется чем-то очень мягким, до невообразимости. Я хочу знать… я хочу знать, когда осторожно так тянуть ладонью к лицу снова, касаясь щеки |хорошо, ты не носишь маски|. Я хочу знать больше чем знаю. Я хочу знать все и не забочусь о том, что это знание причинит мне боль. я могу проснуться и обнаружить, что в доме не осталось кофе или молока для хлопьев, или что у меня не вышло надеть джинсы, которые я изначально собиралась, и моя прическа может быть ужасной, но до тех пор, пока я могу слышать твой голос по утрам, все будет в порядке. И каждый раз уже практически понимая в с е, я тоже давала задний ход. Целовать одного и тихо влюбляться в другого. Я так себе человек. расскажи мне о том, что пугает тебя? о том, что заставляет тебя дрожать, а волосы на твоем затылке вставать. Расскажи мне все, почему мне все больше кажется, что я не знаю чего-то о тебе. Что я многого о тебе не знаю. Расскажи мне о том… что тебя сейчас останавливает, когда мы снова лежим, черт возьми, на одной кровати? Неужели никто из парней не в курсе, что схема «девушка не должна писать первой» все ещё работает?
Но ты уже целовала одного парня первой. И все пошло кувырком. Такое отчего-то не забывается. Десять сантиметров, пять, три. Я бы считала расстояние миллиметрами и кто-то из нас перестал дышать. В определенный момент времени мне показалось, что оба. С нами вечно это происходит – щелчок в голове и мы перестаем вести себя по-дружески невинно. Пожалуй, я взрослая девочка.
Медсестра зайдет проверить температуру и выйдет также быстро, неловко извинившись, пробормотав высоким голоском: «Ох, я не буду вам мешать, простите» из-за чего, как только дверь за ней закроется Сан проберет на какой-то нервный смех, скрывающий уже откровенный выдох разочарования. Сан смеётся с самым серьезным взглядом на свете, со стонами переворачиваясь на другой бок и рассуждая вслух о том, что «точно будут обсуждать эту тему неделю».
— Кстати, я не говорила, да? Я выписываюсь послезавтра. Не хочу оставаться в больнице… по разным причинам. А перевязки можно делать и… дома. 
Откуда мне было знать, что если поцелую тебя, если ты поцелуешь меня, то я все пойму, потому что некоторые поцелуи попросту не забываются? Я могла думать лишь о том, что то я сумасшедшая и дурная на голову. Это все я, я, я.

«Я собираюсь ее поцеловать. Она об этом не знает ещё! Я скажу, что мне нужно в столовую позову с собой  и поцелую!». – мальчишка заявляет это, отбрасывая тетрадки по математике в сторону, ухватывая последний кусочек зелёного яблока с тарелки, стоящей рядом. Пнет ножку стола ногой, стол дрогнет.
«Сынок, а ты не думаешь, что девочке не понравится, что ты сделаешь это без ее согласия? И вообще в любом поцелуе важен правильный момент и настроение», - поправляя шпильки. Правда, математика не была твоим любимым предметом, в школе.
«Дядя Тони сказал, что девчонки любят решительных! И обещал сделать мне костюм».
«Правда? Нужно ему позвонить…»
«А у вас был правильный момент?».
«Ну… у нас было столько правильных моментов, что пальцев на руках не хватит… Но мы ими не воспользовались… Или нам постоянно кто-то … - совершенно не вовремя поддаваясь нахлынувшим воспоминаниям.
«Да, тетя Бин говорила, что вы были тормозами!» - получает подзатыльник, обиженно пыхтит, чешет нос. Роняет неосторожным движением задетую тарелку, а ты уже знаешь, что тарелка не разобьётся – подхватит так же мгновенно, как и уронил. «И это значит, что я все делаю правильно, чтобы не упустить!»
«Это значит, что тебе двенадцать и у тебя двойка по математике. Если 2х-8=10, то как ответ может равняться 1? Ты опять действия путаешь. Знаешь, паучок, что я тебе скажу? Девочки любят умных.
«Они зануды».
«А как же твой дядя ненаглядный? И твой папа?»
Замешательство на детском круглом ещё личике. И на это чудо нельзя долго злиться.
«Красивая?»
Приосанится.
«Очень!».


Rachael Yamagata – La La La
Дома лучше спится. И в первый день она проспала большую часть дня, периодически отпихивая морду Фостера с подушки, который, после ее возвращения, от Сан не отходил вообще. «Вонючка» - стонет она, застывшая в положении, которое показалось наиболее удобном  и боясь все испортить – боль становится чем-то машинальным.
«Если не хотите шрамов, то следите за состоянием». Сан готова была следить за чем угодно, только бы вырваться из больниц, в которых прописалась в последнее время. Врач ей не особенно доверял, когда смотрела на нее поверх очков, внимательно и настороженно. Сан это заметила, с удвоенной уверенностью стала доказывать, что «справится отлично», что их в академии учили первой медицинской, зачем-то начала распространяться про их инструктора |просто я знаю, что этот врач не любит долгих разговоров с пациентами в принципе, будто если скажет им больше трех слов – его покарают небеса, поэтому и завожу долгую ненужную ему ностальгичесую беседу. Он захочет избавиться от меня быстрее|. Таким образом, ее быстро выпустили на свободу. Мэтт как-то говорил, что «не надумай брать такси – я смогу довезти тебя до дома». Сан не звонит ему, сохраняя расстояние и детскую обиду, раздраженно пролистывая список контактов.
«Джун, ты говорил, что умеешь водить…».
Дома х о р о ш о. Если бы к ней не относились как к хрустальной вазе, разве что. Сан хочет спуститься на завтрак вниз по лестнице – завтрак приносят в комнату. Неловко приготовленный, немного подгоревший завтрак, буквально насильно заставляя «лежать смирно». Сан кажется, что еще немного и ей скажут  «не дергайся». Но самое хорошее в этом, что иногда, протяжно скрипнет дверь |нужно смазать, в этом доме все начинает потихоньку ломаться| и она каким-то образом точно знает кто за ней, откладывая книги, электронные планшеты, в которых она рассматривает обычно сводки, получает сообщение от Мины с работы |и получаю недовольный взгляд, говорящий мне разве что «у тебя больничный, тебе нельзя думать о работе»| и улыбаясь, принюхиваясь. Если это было утро – то это должны были быть сэндвичи. Если повезло оказаться дома в обед, то куриный суп. Сан, когда видит, что ее намереваются кормить с ложки хмурится, демонстративно отбирая тарелку из рук и тянет: «Я что, инвалид? Или ребенок?», а потом в этот же момент жалуется, что «не досолено». Она ловит взгляды, то забавно нахмуренные, то не менее забавно обиженные, то испуганные, когда она говорит про это самое недосоленное. Ты как будто решил стать идеальным, а меня не покидает странное ощущение, что ты… извиняешься за что-то?
Дома л у ч ш е. Намного лучше, когда она все же успевает прошмыгнуть из своей спальни вниз, скучающе бродит по дому в одиночестве – они разобрались со стиркой, они вымывали посуду и, кажется кто-то даже протирал пыль |Джун, самое время сказать, что тебе пора перестать уже беспокоиться об аренде|. Сан мучилась от того, что дел для нее не осталось и она казалась себе бесполезной, но дома было л у ч ш е. Ведь намного лучше – хватать под локоть, заставляя сесть вместе с собой на диван: «Научи меня играть в приставку», отказываться глотать горькие порошки, заявлять, что «я в порядке», после чего мгновенно морщиться, потому что «вот же, больно». Однажды, я все же взяла в руки нож и досточку - хотела сделать салат. И я попалась на месте преступления не успев отрезать у огурца кончик. Нож отобрали с таким видом, будто это оружие массового поражения и отправили сидеть в гостиную.
\— Не обращай на меня внимания — я просто посижу тут. А ты уверен, что помидоры нужно резать так? Я бы могла помочь… не смотри так. Ладно-ладно, я ухожу. Сил с вами нет. \
Мне бы перебирать твои пальцы, cчитaя бapaнoв, пoкa я пытaюcь ycнyть. мнe бы cмoтpeть тeбe в глaзa зa зaвтpаком, смущаясь от собственных мыслей и пытаясь отрезать кусочек омлета дрожащими руками. Тебе бы пить со мной кофе/вино/виски/не важно ночью/в парке/дома/неважноневажно . Главное — чтобы со мной.
Но сидя на диване, вечно поворачивая голову в сторону кухни – я ничего такого не скажу. Я все еще думаю… я имею право?
"лишь бы с тобой" и "лишь бы сейчас" смотреть старые фильмы под крики чаек за окнами. "лишь бы любить" и "лишь бы тебя", тихо и бережно укрыв одеялом.
"лишь бы не сон" и "лишь бы с тобой"
и "лишь бы так было всегда."
А если, я приношу беды? А если ты что-то скрываешь? А если это не совпадение?
В кошмарах слово на «хло» преобладает. И Сан почему-то все хочется спросить его о симптомах. И когда думает об этом становится до одури с т р а ш н о.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2Fkh3.gif[/float]Мне снятся чертовы кошмары, несмотря на то, что дома л у ч ш е. И, просыпаясь от них, оказываясь в темноте каких-то неожиданно хмурых ночных сумерек, я встаю с кровати, спуская босые ноги на пол, бужу чуткого Фостера, шлепаю и шаркаю по полу куда глаза глядят – по коридору. Мои глаза почему-то глядят именно в сторону т в о е й двери, которая, кстати, в отличие от моей не скрипит. Мои глаза полуприкрыты, сон не хочет отпускать до конца, холодный пот выступает на лбу, делая волосы, которые последний раз тебе смогли помыть в больнице, в раковине |и толку в этом не много| прилипают к шее и остаются нелепыми завитками на лбу. Пожалуй, мой силуэт посреди комнаты может и напугать – я не знаю, правда, пока балансировала где-то на грани, отпихивая одеяло, отпихивая тебя с собственной кровати дальше и укладываясь рядом. «Страшно» - говорю я, ухватываясь за чужую руку, толком не понимая даже чья она, но находясь в полной уверенности, что это та рука, которую искала. «Страшно…» - шепчу я, засыпая быстро, но продолжая хмуриться и держаться за руку так крепко, что не выпутаешься. Крепко и отчаянно. И меня тут же уносит в спокойствие, а это твоя рука гладит меня по спине, пока я уткнувшись в твоё плечо ною за жизнь. Я самостоятельная? Подожди-подожди… ничерта. берегись, как бы я в тебя не влюбилась. Смешно? Ведь…
Просыпаться и видеть… т е б я. Размыто, а потом удивленно. Чувствовать.
i. чувство неподвижности, когда мы просыпаемся перед рассветом, и весь остальной мир тихо спит. Неловко, на самом деле и, в первые секунды |открывая глаза одновременно| смотрим друг на друга. Я спрашиваю: «Надо было меня выгнать. Почему не выгнал?». две руки крепко держат друг друга; исчезающее расстояние меж двумя мирами, о существовании которых я только подозревала где-то в глубине души. Не отпускай мою руку. «Кто же ты?...»
ii. капли дождя, падающие на свежий асфальт; туман, полностью поглощающий озеро в своих пушистых лапах; не знала знала, когда все изменилось. не помнила, когда его прикосновения стали ощущаться не так, как раньше. не помнила, когда его голос начал вызывать толпу мурашек, скачущих вверх по позвоночнику.  Не отпускай мою руку.
iii. стать банальной девочкой, которая хочет услышать, что «никуда ты от меня не денешься», а не говорить это самой. Хочет  какао с зефирками, чтобы прямо сейчас, игры на струнах сломанной гитары, спрятанной где-то на чердаке, укрывай меня шерстяным одеялом, когда я свернулась в позу котенка и почти засыпаю в н о в ь. там снова дождь? Заварите мне чай. Чай в дождь, это же романтично? Не отпускай мою руку.
iv позволь мне лежать головой у тебя на коленях, расскажи мне сказку про принцессу на ночь, просыпайся со мной в одной постели; надень на меня свою футболку и, прошу тебя, держи меня за руку. будь рядом; будь рядом; будь рядом; будь рядом; будь рядом; будь рядом; будь рядом; будь рядом; будь рядом; будь рядом.
…ведь я тебя, кажется, люблю.

— Прости, я разбудила тебя ночью? – неловко уже утром. П р о с т и. — А ты на работу не опоздаешь?
Дома, конечно лучше. Сходить с ума.

Сан носит рубашки, потому что в рубашках удобнее всего – их не нужно мучительно снимать через голову |поднимать руки б о л ь н о|. Рубашки на крупных пуговицах, чтобы их было как можно меньше. Рубашки, которые достаточно длинные, чтобы называться «удлиненными», но не достаточно длинные, чтобы прикрывать в с ё. Их всего-то три: чисто белая, в клетку, ярко-бирюзовая еще. И ей удобно, она бессовестно этим пользуется, спускаясь в гостиную, чувствуя, как по ногам пробирается холодок, целует щиколотки. Субин, позже, заявит, что если так продолжится, она лично будет помогать ей шорты, или «что-нибудь», потому что «это уже 18+» |была бы в форме – дала бы подзатыльник, а она бы сказала, что нельзя так часто бить по голове|. Сан подпрыгивает несколько раз, чтобы достать свою любимую чашку, которую кто-то поставил непозволительно высоко.
— Что? — ловит его взгляд, пожимая плечами. — Я просто хочу попить воды!
Сан прыгнет еще раз, спину жжет. Потянется рукой – рубашка по инерции потянется следом, выше. Слышит, как кто-то закашляется на заднем плане. Ты, наверное, тоже пришел выпить воды из своей комнаты. Пожалуй, рубашки это действительно может почитаться за что-то противозаконное. Но тебе стоило мне об этом сказать. Я разумеется спросила бы «почему», изображая святую невинность, но поняла бы все… как нужно.
Сан ищет аптечку, которой почему-то нет на привычном месте, сразу же, как под каким-то с т р а н н ы м взглядом допивает свою отфильтрованную воду и ставя стакан как можно ниже на этот раз. Она не любит смены повязок, обработку ран, в общем-то тоже. Щиплет, чешется, очень хочется покончить с этим – расплачивайся за свое благородство. На самом деле здорово спасают антисептические специальные пластыри – с ними хотя бы немного проще. И все же… все же у нее нет глаз на спине. Сан начинает жалеть, что ей не выстрелили в ногу или живот, потом ругает себя за то, что неблагодарная.
Тянется, подцепляет ногтем, отлепляя его от защитной бумажки. Потянется, заводя руки за шею – криво. Пластырь клеится куда-то совсем не туда. Сан тихо выругивается – Бин нет, так что правило «1000 вон» можно забыть, на какое-то время. Раздраженно выдыхает, упорно пытаясь все сделать правильно и в какой раз не получается. И ты еще ворчала на Субин, когда у той «не получалось». Ты настаиваешь на том, что со всем отлично справишься сама. В гостиной работает телевизор, в коробке остаются недоеденные кусочки пиццы |ты-то почему питаешься чем попало?...|.
— Все нормально, я справлюсь сама! – поспешно, откладывая испорченный пластырь |кажется в т о р о й|. Она думает, что выглядит уверенно и беспечно, но смятые, слипшиеся концами пластыри и ее вид говорят об обратном. — Да у меня почти получилось! – продолжая настаивать на своем, натягивая рубашку на самый простенький и единственный, нашедшийся у нее топик. На самом деле от «почти» тебя отделяет ровно бесконечность. Иногда чувствовать беспомощность и незащищенность даже приятно, можно побыть девушкой, можно побыть больной девушкой. Но это лишь и н о г д а. А сейчас она передергивает плечами, следит внимательно за ним. Следит так, будто он не помогает ей с этой не внушающей приятных чувств раной, а как минимум сейчас нарисует на спине черным несмывающимся маркером смайлик. Она вздрагивает еще раз. Вздрагивает уже от прикосновений, которые не несут в себе ничего, за исключением банального желания п о м о ч ь. А для нее теперь слишком много з н а ч а т. Она вздрагивает, пальцы касаются кожи между лопаток. — Просто у тебя холодные руки! Больно, между прочим, — оправдывает себя из последних сил, а вздрагивает все равно.
Картинка в телевизоре сменится – не знаю, кто их нас смотрит кабельные американские каналы с новостями. Здесь все на английском, впрочем, говорят не плохо и понимают. Сан хочет спросить у него ненароком: «Скучаешь, по Штатам?», когда спину перестает л о м и т ь. Сан говорит о другом.
— Это мучение, а не огнестрельное ранение… Сложновато делать это самой, ладно, не спорю. Ладно-ладно, в больнице было бы проще, но не хочу в больницу. Не представляю, как должно было быть сложно ему… с точно такими же ранами. Хотя может у него есть кто-то, кто бы ему помог… — рассуждая вслух, действительно ж а л е я. Не более того. Не более, чувствуя, как руки замирают. Поерзает. Обернется в полоборота.
Не знаю, как страшно выглядела моя спина, честно. Останутся ли шрамы т о ж е. Я лишь могу догадываться – как ты смотрел на мою спину. Это… больно? Неэстетично? В меня стреляли лишь однажды, попали в руку, кстати, пуля прошла на вылет. Это было очень давно. Я просто хочу сказать, что это не впервые. Это… не страшно.
А как бы я смотрела на твою спину? Если бы все знала?
Подумай над этим
— Что? – улыбается, будто снова угадывая |я что-то в последнее время больно удачливо разбираюсь с твоими взглядами – о п а с н о|. — Не носить мне открытых купальников? Тогда буду ездить не на море, а в горы.
Хотя я так люблю плавать.
Повернется, то ли от безделья, то ли от чувства неловкости. Журналистка, в каком-то через чур нарядном для журналиста платье |что поделать с заграничной модой| с серебряными пайетками, переливающимися словно у русалочки, стоит на фоне всем известной и так многими желанной красной дорожки. Сан сделает звук погромче.
«Привет, Америка…»
Сан потянется за оставшимся куском пиццы как раз тогда, когда и нужно было очень ровно наклеить пластырь. Очень сложный пациент. Извиняется, оставляет пиццу в покое.
«…Сзади меня вы можете видеть концертный зал Дисней, около которого расстелена манящая красная дорожка. С легкой руки Тони Старка ежегодные благотворительные мероприятия в фонд помощи семьям пожарным стали для нашего города настоящей традицией. На красной дорожке собрались многие знаменитости, так что боюсь, звезд на небе не видно».
Люди, там, на экране телевизора, выглядят на зависть беззаботными и счастливыми. В красивых платьях, с открытыми спинами, на которых нет следов огнестрела, держащие тонкие ножки бокалов с мартини и пузатые квадратные бокальчики с виски со льдом. Пластырь наконец-то приклеят.
— Тони Старк… завидую, — кивнет на него, в идеально сидящем |готова поспорить, сшитым на заказ| смокинге. — Он миллионер. А, нет, миллиардер. Вот будь у меня такие деньги – отдала бы долги, поездила по миру, купила бы Бин квартиру, или отправила бы учиться за границу. А может, бросила бы эту работу, она же такая опасная, все дела. А еще сменила бы автомобиль… — Сан наклоняет назад, смотрит на него снизу—вверх, положение неудобное и долго не удержится. — Или нет, я купила бы личный вертолет. Джун, ты чего-нибудь хочешь? Вот стану миллиардером и куплю!
Сан снова возвращается в исходную позицию, поправляет окончательно съехавшую с одного плеча рубашку и застегивает ее обратно, не сводя глаз с экрана, где совсем д р у г а я жизнь. Быть известным – не тяжело? Наверное, тяжело, особенно когда у тебя та еще… подработка. И небезопасно.
— Супергерои бывают разные… Было бы проще, будь мы в Америке, да? Ты же жил с дядей и тетей? Как там твоя тетя, кстати? Ты не думаешь, что родным нужно звонить хотя бы?
Платья были очень красивые, все же.
— Скажи мне что-нибудь на английском! Ну же, я уверена, это будет звучать как-то по-другому!
Дома хорошо. Дома многое забывается. Это просто шутка и любопытство, навеянные обычным новостным репортажем.
О н всегда говорил на английском. Но невозможно, в порывах эмоций, которые б ы л и, вечно подделывать тембр.
Сан подсмеивается, выпрямляет спину и вслушивается. Секунда – смех продолжается. И сквозь смех: «Подожди-подожди…повтори». Смех продолжается уже будто по инерции. Показалось. Вы оба поняли, что показалось.
— Ахах, — усмехается самой себе и неожиданным ассоциациям. — Просто… напомнило. Кое-что. Кое-кого, — вглядывается в лицо и впервые так серьезно, пытаясь, очевидно уловить нужные ей ответы. И тревожность, следующая за ней попятам все это время вернулась. И ты пытаешься отбросить ее как можно дальше, но выходит п л о х о. Американский английский. Америка. Переведешь взгляд к экрану, где все еще ведут трансляцию. Сердце не забудет. Не сможет, не выйдет. — Джун, насчет твоей аллергии. Хотела спросить – как она проявляется. Ну… просто мне кажется я нашла еще одного человека, у которого тоже аллергия. На средства от пауков.
Не понимаю, зачем я вообще подняла эту тему, правда. Но слова сами собой слетели с языка, я вглядывалась в лицо, я пыталась понять что со мной и откуда взялись эти странные подозрения. Потрясет головой, зажмуриваясь.
— Не бери в голову, я просто помешанная. Слушай, если ты такой добрый, может и голову мне помоешь? А? Сама я точно не смогу, а я очень хочу.
Мы не смотрели других каналов, где следует предвыборная гонка и рассказывают о предстоящем вроде как «историческом» визите в Южной Корею министров из Северной Кореи. Если бы я услышала новости из Голубого Дома, отрезанная от Департамента, то заинтересовалась бы. Ведь это не могла нас не касаться. И не только на самом деле нас.

Сан сидела на стуле в своей комнате, с твердым намерением разобраться во всем. А разбираться в этом "всём" помогал разве что дневник. Дневник, который она вела скорее для какого-то развлечения. Дневник, в который, когда еще было время, осторожно вклеивала какие-то стикеры, в лучших традициях дневников. И рисовала. Рисовала много, раскладывая на столе цветные карандаши, которые после прятались в пенал-цилиндр и отправлялись в ящик.
Никто не ожидал, а я умею рисовать. Бин рисовала намного лучше, наверное, еще с детства, а меня хватало на забавные мультяшные картинки с непропорционально большими головами. Я вырезала собственные рисунки, вклевала их на двусторонний скотч в дневник. Мой старенький дневник, со страницами, которые выпадали. Те, что были в начале. Те, что шли под конец были заполнены рисунками по самое не хочу.
Мои волосы пахли зеленым чаем и лимоном - шампунь был из серии здорового ухода |не знала, что у нас такой есть|. Это было очень приятно, когда кто-то касается головы, касается волос, я тут подумала. Можно замурчать или заснуть, ей богу - хорошо, что не сделала ни того ни другого, но в какой-то момент времени, дурачась |измазаться в пене и измазать в пене его - куда как хорошо и по-взрослому| поймала лицо в ладони, притягивая близко-близко, касаясь кончиком носа буквально. Как молнией проняло. Как молнией, когда я это сделала, а руки были скользкими, покрытыми все той же пеной от шампуня, пахнущей лимоном. Вниз-тормашками. Напомнило. Черт возьми, н а п о м н и л о. Я обещала себе покончить с этим. Что вообще было хорошего в этом парне, кроме поцелуя?
"Удивительный" человек паук. И мой друг. Молодец, Сан, ты молодец. — ворчит сама на себя, с умилением разглядывая собственные рисунки, круглые очки и прочее.
Ты всегда представлялся мне ученым, но разносишь пиццу.
Цветных ручек не хватает, все это очень мило и по-детски.
На крыше, да-да, он оставил тебя на чертовой крыше, потом вообще обещал не видеться. Ты его спасла. Не потому, что нравился, а потому что это правильно.  И к тому же... переведешь взгляд на правую сторону ежедневника, где все еще умилительно-мультяшный Джун. Проведешь пальцами. Тогда... разве тебе не показалось, что спасаешь... его? Бред.
Иногда, человеку-пауку, был посвящен целый разворот, иногда одна страница. Иногда он своим красно-синим, раскрашенным фломастерами, костюме мелькал между страниц, щурил глаза-линзы и прочее. Джун занимал большую оставшуюся от ежедневника часть. Везде и всюду.
Любой девушке интересно и забавно, наверное, когда ее спасает таинственный герой в маске. И это становится болезнью, чем-то неизведанным и будоражащим. До поры до времени.
Любой подруге в какой-то момент начинает казаться, что все не так и никогда т а к не было? Или это только она такая неправильная?
Черный капюшон, черная толстовка, бейсболки, круглые очки и самый задумчивый вид на свете. Она видела его таким миллионы раз. Мальчик в черном. Мальчик, обедающий на крыше. А теперь ее д р у г.
Бесконечные наблюдения исподтишка и записи нелепые совершенно уже под конец, про собак и "рыцарей-оливок"|моя любовь к вымышленным персонажам еще с детства, не стоит забывать о "докторе чистюле". приучили|. Миллионы "милый", миллионы маленьких деталей. Засушенный букетик из гермини и клевера между страницами именно м о е г о дневника. Орхидеи красивые безумно. Но красота в простоте.  Но я не заметила, насколько много писала о т е б е. Я не заметила, как-то плавно, привязалась, а потом сердце просто затопило.
Я не знаю, что правильно, а что н е т.
Я нашла свой рисунок. На формате A4, да еще и красками, пусть гуашь и слезла.
У меня, кажется есть ответ на свой вопрос.
Три. Слова.
И...
От неожиданного шума выронишь черную гелиевую ручку, которой так старательно вырисовывало свое "люблю" на белом, не разлинованном листе. Шум, шорохи, мгновенно встрепенувшийся на первом этаже Фостер. Сан нахмурится, прежде чем подняться со стула, выбегая в коридор. С первого этажа послышится вопросительное: "Что за черт?", на что Сан ответит лишь: "1000 вон", определяя откуда идет источник шума. Открытое окно - комната Джуна. Удивленно.
Пара опрокинутых на пол книг, висящая одиноко на проводе мышка от ноутбука и... расхаживающее по клавиатуре создание. Сан замирает в дверях, а потом и вовсе закрывает дверь, чтобы Фостер ни в коем случае не решил устроить существу нагоняй.
— Ты такой маленький, а столько шума наделал... - присвистнет Сан, разглядывая, покрытого еще не совсем взрослыми перьями... совенка. Да, это еще был определенно совенок, пусть и полностью оперившийся. С лучистыми, огромными глазами. Лупоглазый. Глаза, как и у всех сов совершенно черные и бездонные. Вздумал летать днем, да еще и когда перья не совсем отрасли.
Совенок бессовестно продолжает расхаживать по столу, словно все это время только и делал, что жил в этой комнате - того и гляди усядется на подушку. Вертит головой на все 360 градусов. Поглядывает на Сан и требовательно открывает рот - пищит. Забавный, расхаживающий вразвалочку и кажущийся неуклюжим, да еще и прихрамывающий на одну лапу. Видимо, это окно было не первым. Был ли он диким, или же предыдущие хозяева не справились с экзотичной птичкой и решили избавиться от нее от греха подальше? Кто знает?
Сан подойдет поближе, тот замашет крыльями - полетят перья.
— Ладно-ладно... никогда не умела общаться с птицами.
Пучеглазый совенок, вид которого ты вряд ли определишь, неловко спрыгнет со стола вниз, взмахнет тяжелыми крыльями - не взлетит. То ли ударился о раму, то ли об край стола. Запищит громче. Совенок приковыляет к кровати, а потом и вовсе заберется под нее - там темнее и видимо комфортнее. Если бы мог летать, очевидно спрятался бы на шкафу. Сан вздыхает тяжело - не хватало только неожиданных соседей, пусть и выглядящих очень мило. В комнату стучится, кажется Субин.
— Подержи Фостера, пожалуйста, подальше от этой комнаты, ладно? У нас тут гости, - крикнет за дверь, после чего послышится тяжелые пыхтящие звуки. Овчарка явно уходить не хочет и упирается всеми четырьмя, а Бин ругается на него.
Сан проходи по комнате, цокая недовольно языком, разглядывая валяющиеся на полу футболки и какую-то гору белья, которую не плохо было бы постирать |то есть мою одежду и пыль вы стираете и чистите, а свою?...| Страшно подумать, что под кроватью происходит. Птица, оттуда впрочем не вылезает.
Присядешь на корточки - из темноты подкроватного пространства на тебя посмотрят два светящихся глаза.
— Чудесно, теперь у меня есть личный подкроватный монстрик. Малыш, выбирайся оттуда, мм? Готова поспорить мышей там нет. Надеюсь. Только тараканы. Ты ешь жуков? - на ходу придумывая, как выманивать не званного гостя из комнаты.
Дверь откроется на этот раз нараспашку. Бин, видимо, успела вытурить Фостера на улицу, за спиной Бин замечаешь Джуна.
— Поздравляю, - уступая место около кровати, разгибая колени и больную спину. В комнате действительно бардак. — у нас сова.
Бин присвистнет то ли от удивления, то ли от восторга, потянет под локоть Джуна за собой. Думаю, совенышу такое внимание было совершенно нелестно. Но, через некоторое время, он все же показался. Показался, выныривая из под высокой кровати, путаясь когтистыми лапами в очередной футболке |нечего разбрасывать вещи!|, на протянутую к нему руку, а потом и вовсе забирается увесистой пушистой тушкой на колени. Вертит головой, разворачивается в сторону Сан. Снова открывает рот и пищит.
Субин тянется рукой, осторожно погладит пальцем по голове.
— Он голоден, глубокомысленно изрекает Бин. На коленях Джуна совенку оказывается очень удобно и слезать он не намеревается. — Мы его оставим? - звучит следующий вопрос, к которому Сан оказывается уже совершенно не готова. Она все это время, пока они были заняты этим чудом мучительно размышляла - куда нужно звонить в таких случаях.
— Что? Нет... - теперь они смотрят на нее оба. — Нет-нет-нет, не смотрите на меня так, вы двое! Это дикая птица, мы не умеем за ними ухаживать. Нужно отвезти его в какое-нибудь охотничье хозяйство или зоопарк...
Бин возмущенно вскакивает с колен, совенок пугается и не менее возмущенно пища валится на пол с колен уже Джуна.
— Он не дикий, он домашний, ну посмотри на него! Он же людей не боится!
— И поэтому сидел под кроватью.
— То, что ты страшная никто не отменял...
— Спасибо, - сухо отвечает в ответ. — Но это не собака или кошка и вообще...
Последний аргумент.
— А ему Джун понравился.
Напряженное молчание, совенок действительно легко дается в руки, только пищит оглушительно громко и ночью ты совсем не хочешь его повстречать в темноте. Тяжелый вздох. Поражение.
— Вы будете сами за ним ухаживать. Мне хватает Фостера и... тебя, Бин.
Сестра даже забывает огрызнуться. А пока они заняты то ли придумыванием имени, то ли обсуждением того, чем лучше кормить сов и заканчивая спором о том - что это за сова, Сан оглядывается еще раз. Руки так и тянутся навести здесь порядок, потому что... как вы предлагаете вообще здесь спать и здесь находиться?
Пытается прикрыть дверцу шкафа – что-то мешает. Еще раз – не выходит. Открывает полностью. Из шкафа вываливаются какие-то вещи и… книга. На калькуляторы, рюкзаки и бесконечные бейсболки Сан внимания не обращает, а вот на книгу, да. Поднимает, разглядывает. Так… ты ее прочитал до конца?
Сан пролистывает книгу, улыбается, улыбается широко и бессовестно, потому что прошло столько лет, а от книжных страниц, кажется, все еще пахнет материнскими духами и м о р е м. Это ее книга, которая стала принадлежать ему. Точно такая же, стоит на книжной полке, склеенная скотчем и сшитая практически заново, порядком разваливающаяся, но любимая. Так и хочется спросить: «ты заметил или нет?».
Ты сам виноват, что раскидываешь вещи.
Я сама виновата, что придаю этому значение.
Книга сохранилась отлично.
Сан пролистывала очень быстро, в итоге из книги снова выпадает закладка. Только на этот раз не бумажный листок, а фото. Определенно фото. Впрочем, на этот раз ее маневр незамеченным не останется. Но в последний момент фотографию все же вырывает практически из ладоней, прячет за спиной.
Запищит совенок.

0

17

Любимая книга. Кто бы стал хранить случайное фото в любимой книге. Фото тоже должно быть особенным. В Сан просыпается упрямство и любопытство. В Сан просыпается всё то женское, что не особенно хотелось будить.
— Ну что, я не могу посмотреть? Там же наверняка девушка, да? Друзья все рассказывают? Значит, я имею право знать!
Бин будет наблюдать со стороны, вместе с совой, которую пересадила на плечо. Наблюдать и качать головой. Ребячество.
Сан увернется, скуксится от очередного импульса в поясницу, но увернется. Навыки остаются при ней. Или же ты меня щадишь.
— Точно-точно, а мне все казалось странным – быть не может, чтобы тебе никто не нравился. Ну и кто там? Актриса второго плана? Су А? Топ-звезда из Америки? Мне просто интересно, — уворачиваясь снова, отступая к окну и продолжая держать фото за спиной, умудрившись его, кажется помять.
— А еще меня зовет ребенком… - тянет Бин с каким-то удовольствием наблюдая за происходящим, а потом, пока вы заняты борьбой за таинственной фото, выдернет у тебя его из рук, приподнимет на вытянутых руках.
Сан раздраженно выдыхает упрямому Джуну в лицо, подходит к сестре. — Ну, кто там? 
Бин посмотрит на Джуна, посмотрит на Сан. Снова на Джуна. Пожмет плечами, мол, прости, отдавая фото Джуну, а выходя из комнаты бросит:
— Ты.
И уйдет. И оставит с э т и м. 
Поверить? Шутка?
Мне стоит выбирать самой?
Слишком много секретов в моей жизни. Я начинала догадываться, отказывалась доверять самой себе, а кто-то… кому-то просто повезло больше.

Phantom Planet – Dropped
У Бин отказывался включаться интернет. Вообще не ловил. У нее в больших наушниках играет «I am the best» и она привычно открывает дверь, где ей всегда должны быть рядом. То, что хозяина комнаты нет на месте в 23:20 вечера не особенно удивляет. Они с Сан вообще должны были поехать на День Рождение к их двоюродной тете, но Бин отказалась. Их родственнички не особенно-то почесались, когда были нужны. Если Сан, даже в своем болезненном состоянии готова ехать куда-то пусть. Джуна с самого утра не было – сюрприз, что он не остался один. Короче говоря, в полной уверенности, что в комнате Джуна вайфай ловит лучше Субин завалилась туда с пачкой сырных чипсов и банки «Пепси» |нужно будет поиметь совесть, упс, и таки убрать потом за собой крошки|. Интернет действительно заработал лучше. Сидеть в темноте и резаться в онлайн игры на каких-то платформах – весело. Одной скучно. Джун вечно окна нараспашку открывает – странное дело, но Бин никогда их не закрывает – если нравится спать на сквозняках, пусть.
Она как раз побеждает какого-то босса, когда ноутбук решает, что ему нужно разрядиться. Экран гаснет, Субин ругается всеми словами, оставаясь в полнейшей темноте. Падает на кровать – в потолок и технику хочется плюнуть. Полежит еще какое-то время, а потом… а потом начнется та еще чертовщина. А ведь Бин кроме колы ничего не пила. Тень дернется к окну. Окно приоткроется шире. Бин не верит в призраков. Не верит. Не верит. Сан хранит оружие в своей спальне… далековато. Вот же черт! Не бывает призраков! Тень ползет по потолку. Это… человек. Но люди не умеют так аккуратно ползать по потолкам. Да и в это окно не так просто залезть – стена пологая. Люди вообще по потолкам и стенам не ходят! Не дышишь. Не двигаешься. И только когда человек спрыгнет на пол узнаешь. Мгновенно. Ли Субин ты сейчас застыла с самим идиотским выражением лица на свете.
—  What a fuck?! – вырывается совсем неприличное. Ноутбук, ее ноутбук, ее прелесть, личной сборки, валится на пол. На полу шипит кола. — Ты по потолкам ползаешь! Джун? Твою же маковку, что серьезно?! Ты… Ты!... – задыхаясь, но не от возмущения, а от удивления. Задерживает дыхание. Радует, что никого дома н е т. — Ты человек-паук! Офигеть! – соскакивая с кровати, хватая за плечи и ощупывая, словно не верит, что н а с т о я щ и й. — Все это время я рассказывала свой комикс… офигеть-офигеть!
Ты повторила слово «офигеть» раз десять. Бин не отстает, не хочет ничего слышать, по пятам следует и не дает запрятаться в ванной перегораживая дорогу, обхватывая крепко и не мало не смущаясь.
— Так, секунду, а выходит Сан т е б я спасала и все это время… ну ты попал, бро! – хмурится. — Она же погибнуть могла!... А ты паутину сам вырабатываешь или это костюм? Нет, а она знает? – заходит в ванную с л е д о м и отказывается уходить. — Тебя укусил паук? Как моего главного героя в комиксе? Ну да, это же твоя идея… Слышь, - хмурится сильнее, прикидывая. Мозг сломался. — Ты откладываешь яйца? Надеюсь, что нет. А с пауками общаешься? Нет-нет, - ладонью останавливает. — Почему ты Сан не сказал? Знаешь что… Ты мне все рассказываешь. Сейчас. Я сделаю нам кофе.

Бин болтает ногой в воздухе. Подпирает рукой щеку. Вообще-то нужно было сделать кофе, а выпить. Хорошо так напиться.
— Да, вот это стори, — облизывая губы, качая головой. Посмотрит на него внимательно. — Когда ты ей скажешь? – спокойно. — Ты же ей скажешь? Знаю, что ты хочешь сказать. Но чем дольше – тем хуже. Боже… и я не о твоем… костюме. Я о том, что тебе бы ей сказать, что ты ее любишь. А потом говори что хочешь. Что?  Я хочу, чтобы у тебя был счастливый конец. Я твоя фанатка, несмотря ни на что. И твой друг. В отличие от нее, которая совсем не твой д р у г, — усмехнется слабо. — И… она моя любимая сестра. Так что… береги ее. Иначе тебе не жить, - замахнется.
Есть у вас с Сан схожие черты. — Старайся лучше. Но, Джун, нельзя такое вечно скрывать. Ни свои чувства, ни свою личность. Тебе наверное ужасно тяжело… одному? – улыбка тронет губы. — Я болею за тебя. И не переживай, я буду вести себя как обычно. Такое… не я должна рассказывать. Только дай перевести дух.
Останавливает уже на лестнице, проникновенно в лицо заглядывает, будто собираясь с мыслями:
— Джун, а ты…  Плюешься ядом?
Уходит. Не отстает.
— Да брось, ну скажи! А… других пауков можешь призывать? А… ты без костюма лазать можешь? И что у тебя костюм может? А я могу быть твоим напарником? Ну стой! Это самое крутое, что случалось за последнее время! Ты должен помочь мне дописать главу!...

Моя тень не поймала меня. Но она всегда была со мной. И осталась.  Но, находясь дома, где происходило… где ничего не происходило… я забыла об этом. Что ничего не решено, кроме того, что я ж и в а. 
Сан родилась летом, когда можно объедаться фруктами и мороженым |а потом жаловаться на боль в горле|, пить холодные напитки, надевать короткие юбки и сарафанчики. Можно купаться в бассейне, или ездить на море. Один минус – летом все вечно куда-то разъезжались. Ребята были в лагерях, на каких-то курсах, позже на стажировках и практике. Когда мамы не стало, торты больше никто не пек, не украшал их так мастерски и… не напоминал ей о том, что она с о л н ы ш к о. Сан родилась летом и в этом году все же можно попробовать его отметить.
Сан не признается, зачем им в магазин и зачем нужно так долго ходить около отдела с кондитерскими изделиями, а потом решить, что торт нужно делать исключительно самим. Она скажет только на кассе, на его усталый от продуктовых гипермаркетов взгляд: «Просто скоро у меня День Рождения. И лучше закупаться заранее и вечером. Вечером – скидки на продукты», огорошив окончательно и пожимая плечами.
В Днях Рождениях нет ничего такого – лишний повод поесть сладкого, разве что. В Днях Рождения нет ничего хорошего, если празднуешь один.
Спина болела меньше, больничный медленно, но верно подходил к концу. В комнате Джуна теперь поселилось существо, которое продолжало пугать Сан по ночам своими то многозначительными «угу», то хлопаньем крыльев. Улетать совеныш отказывался.
У входа в дом встретит Бин. Первое наблюдение – бледнее обычного. Второе – с разбитой рукой. Сан нахмурится. Субин запыхавшаяся, будто бежала откуда-то прямо к машине. Выгружаете шуршащие пакеты.
— У нас отключили свет. Я разбила руку и… не сохранила свою работу! – возмущенно.
Шаг к щитку – коротит. Сан покосится на пакеты – не работает свет, значит и холодильник. Ничего хорошего. Заметит движение к щитку – дернется следом, перекрывает проход, расставляя руки в стороны. Вечереет.
— Нет уж, ты не будешь здесь копаться! — категоричным тоном, просверливая в нем дыру. Прячет беспокойство за нахмуренным взглядом. — Я знаю, Джун, ты талантливый и разбираешься, но н е т. Это не безопасно. Без специальных перчаток, без защиты – ни за что!
Я не позволю тебе р и с к о в а т ь и это… чертовски наивно.
Субин слишком переживает по поводу своего проекта, смотрит на разгоревшееся: «Только через мой труп».
— В сарае должны быть инструменты, а еще перчатки для работы с электричеством. Отцовские. Давайте посмотрим там, пожалуйста. Я с ума без Интернета сойду!
Сарай ютился в окружении деревьев – аккуратный, небольшой с виду. Доски покрыты такой же белой краской, под цвет дома. Краска уже порядком облезла. Двери скрипят жутко, а внутри душно и темно. На грубом деревянном столе стоит настоящая, но ужасно пыльная лампа на керосине – внутри нее мертвые мотыльки, мошки и комары. Старое осиное гнездо под потолком, в котором уже никого нет. Раскладушка отца так и осталась несобранной – после первого и последнего, видимо, визита отца. Лампа горит слабо, но горит. И пока вы ищете перчатки и инструменты, Бин облокачивается на какую-то доску. Облокачивается и хмурится. Доска кажется странной. Проведет рукой, надавит ладонью. Зашипит что-то, мягко, стена задвигается. Быть. Не может.
Сан отшатнется в сторону, утыкается своей спиной в спину Джуна.
— Тут замок. Сенсорная панель. Офигеть, а папа наш явно не хотел, чтобы сюда попали, — Бин криво усмехается, но несмотря на все возражения, собирается дверь о т к р ы т ь. — Цепочка ДНК. Сложная, Джун иди сюда. Если ошибемся один раз дверь заблокируется. Тут так написано.
Сан ворчит слабо, чувствуя при этом, как холодок неприятный бежит по спине. Мурашки.
— Чтобы её получить нам нужно, чтобы тимин соединялся с аденином, — Бин прогуливает, учится на факультете биологии и вся в своего отца. Смотрит на Джуна, интересуется, проводит пальцем по экрану – синие точки соединяются с красными. —… цитозин с гуанином. Эти пары должны крепиться к дезоксирибозе. И если все выйдет, то…
Дверь откроется. 

Tipper — Illabye
Various Artists – Mean Time

[float=right]http://funkyimg.com/i/2Fkh4.gif[/float]Я не хотела туда идти. Не хотела спускаться по бетонной лестнице вниз, в освещенный коридор, который заканчивался чем-то, что пугало еще издалека. Здесь все было освещено. И даже от этого становилось жутко. Попытаешься остановить Субин, бодро, почти раздраженно шагающую вперед и не желающую останавливаться. Коридор ведет в помещение – не такое уж и большое но…
Такие же бетонные стены, звуконепроницаемые, видимо. Сан замечает свои старые игрушки – куклы, плюшевые далматинцы и прочее, которые, как она думала давно пропали, а они… И ладно бы – это всего лишь игрушки. У куклы с кудрявыми блондинистыми волосами не хватало одного глаза и неживое личико с черной отвратительной дырой вместо глаза пугало. Пыльное, разбитое зеркало – трещины расходились по всей ширине, на зеркале сохранялись грязные разводы – его не мыли очевидно с тех пор, как сюда затащили. Сан ухватится похолодевшими пальцами за руку Джуна, уже по инерции. Бин не вспомнит, осматриваясь здесь, залезая в ящики деревянные, где валяется какой-то хлам и механизмы, а я вспомню: зеркало мамы, из их комнаты, которую позже и переделали в гостевую, которая стала комнатой Джуна. Мамино фото прикреплено внизу.
В дальнем конце то ли бывшей лаборатории, то ли мастерской, теперь больше напоминающей с к л е п, увидишь стеклянные колпаки. В мультике про «Красавицу и Чудовище» под таким держали волшебную розу, а здесь… я уже заранее знала, что под ними.
Паучки. Такие же, родом из детства, из кабинета отца, который одним не самым прекрасным вечером подорвался, устроив пожар. Сан и Бин отправили после него отдыхать к бабушке и дедушке, а когда они вернулись в конце лета – появился сарай, кабинета больше не было. Мама знала, выходит. Паучки ползали по стеклянным стенкам, свешивались с них.
Фотографий матери здесь было слишком много – издалека посмотришь, будто фото Сан. Подойдешь ближе – увидишь различия. Жутко. Ветерок касается плеч, вздрогнешь. Будто попала в детство, разглядывая этих пауков, некоторые из которых выглядят слишком в я л о. Грифельная доска, на которой осталось всего две непонятных формулы – пойди разберись. C9H11Cl3NO3PS – запомнишь, кажется где-то уже видела.
Чертеж то ли реактора какого-то, то ли еще чего. Еще один чертеж – похоже на пушку. Отец был гением и, о боже… настоящим психом, о боже, папа… Безглазая кукла следит за ними, кажется.   
— Наверное, это долгое было его лабораторией, когда мама запретила заниматься наукой в доме и хотела обезопасить н а с. Папа любил маму и науку. И то и другое безумно. А когда не стало мамы, он... оставил себе только это.
— Ребят… - голос Бин, которая скинула с большой доски брезент.
—…неудивительно, что приезжая сюда он постоянно сидел в сарае, а потом исчезал.
— Ребят… - настойчивей, но вы слишком заняты рассмотрением пауков и странного чертежа.
—… я поверить не могу, что все это время…
— Да ребят! – возмущенно поднимая голос, заставляя обернуться. — Кажется, наш отец не просто любит человека-паука, а… является президентом его фан-клуба. 
Бин отойдет, дернет за шнурок, доску осветит несколько ламп |местное электричество определенно не зависит от нашего|. Сан на негнущихся ногах подойдет ближе. Подойдет, отшатнется, прикрывая рот ладонью, но продолжая с м о т р е т ь.  Доска внушительных размеров просто запруднена фотографиями, газетными вырезками, снова формулами и заметками по типу: «Прыгучесть, вероятнее всего связана с…». Фотография научного института, занимающегося экспериментами с генетикой и скрещиванию генов. Ядерные отходы. Корпорация, участвующая в выставке в тандеме с научным инстутом – знак вопроса.
— Папа… был в Америке? Мой отец, — голос дрожит. — бегал за ним по Нью-Йорку? Зачем?...
— Сверхчеловек, - холодным тоном сообщает Субин, кивая на одну из записок. — Я думала, он отказался от этой идеи…
— Нет, - усмехается болезненно Сан, сглатывая в комок в горле и глядя в центр доски. — Он… — не плакать. Что ты, как девчонка. — Никогда от нее не отказывался.
В центре доски – большое фото мамы. И подпись. «Я спасу тебя». Отец все еще верит, что если выделит нужный мутирующий ген, то победит смерть, которая уже давно… победила. Ухватишься за край стола, пошатнешься. Что-то не так. Что-то не так и ты понятия не имеешь, где отец. Америка, Нью-Йорк. Даты. Посмотришь на Джуна. Холодок сильнее. Нужно найти отца.
Бин обменяется взглядом с Джуном. Сан покажется, что сестра знает больше, чем говорит. Сан нахмурится.
— Папу нужно остановить! – практически злобно.  — Он далеко пойдет…
— Да, с папой нужно встретиться, но… он один. Мы Департаментом не смогли поймать этого парня, а он… о д и н. Давай… - устало. — Не будем пороть панику. Пока мы знаем, что он его изучает.
Я ошибалась думая так.
Чертовски.

0

18

этой болью я смертельно вспорот.
Плохая идея, очень плохая идея, Сан, снимать комнату в твоём доме. Плохая идея, быть твоим другом и по крупицам собирать полную картину, которую однажды ты увидишь. Собирать свой образ героя за твоей спиной, на твоих глазах, просто случайно. Плохая идея быть рядом, потому что рядом со мной всегда опасно. Я бы не вернулся домой, я бы не встретил тебя, я бы не влюбился снова, я бы не протянул тот цветок и не поцеловал под дождём. И тогда, у тебя не нашлось бы причины совершать этот безумный поступок. Тогда, вероятно, меня вовсе не случилось бы в твоей жизни, а ты в моей. Это приводит к тому, что в твоей спине не застряли бы т р и пули, моё сердце не разрывалось бы от нестерпимой, адской боли и по душе не прошлись бы десятками лезвий. Я не был бы распорот на две половины и кровоточил изнутри так сильно. Ты знаешь, что невыносимее всего? Ты знаешь. Быть рядом, быть беспомощным, быть тем, кто не может тебя спасти. Время, проведенное с тобой, стоит всего, но эта цена слишком большая, несправедливая. Прости, Сан, но лучше бы н а с не было. Я трус, вечно с желанием бежать от реальности, бежать от сложностей, от боли. Ничего не хочу чувствовать и чувствую. Чувствую, как умираю где-то рядом с тобой, чувствую, как внутри пробуждается мой враг. Если я посмотрю в зеркало, увижу врага в отражении.

прости

Он не ощущает н и ч е г о. Словно открывается второе дыхание. Словно побеждает смертельный яд, пустившийся по дыханию, впитавшийся в кровь. Давай. Давай же. Ты должен встать. Ты должен. Сейчас или возможно, никогда. Сейчас она была права. У него один выход — уйти. Перекатывается, цепляется за железные, ржавые перила, поднимается и перепрыгивает. Вниз. Доля секунды. Успевает зацепиться и повиснуть в воздухе до столкновения с землёй, за несколько сантиметров. Святая вера без основания — они не могли далеко уйти. Повод для ликования — он сам придёт к ним. Не стрелять, идиоты! Он уворачивается от пуль, от неоновых лучей, мгновенно испепеляющих целые кроны деревьев. Отчаянно пытается догнать. Отчаянно — это всё, что может. Отталкивающая сила мощная. Подбивает. Всё, что успевает — вытянуть резко руку и выпустить маленького паучка, успешно прицепившегося к машине. А потом просто свалиться на землю, неподвижно и грузно. Вот и всё. Всё. Скоро я вернусь . . . домой. Сан. Ты будешь в безопасности.

Чувство вины порождает сценарий наказания без ведома твоего сознания. Что есть чувство вины? Чувство вины или угрызение совести — отрицательно окрашенное чувство, объектом которого является некий поступок субъекта, который кажется ему причиной негативных для других людей, или даже для самого себя, последствий. Сложное определение. Можно проще. Оно преследует тебя, оно гонится за тобой, чтобы крепко схватить и унести назад, показать, как всё могло быть и как всё случилось. Оно непрерывно подкидывает варианты того, как можно было предотвратить тот ужас. Оно связывается с твоими страхами и движет тобой, движет твоим воспалённым сознанием. Оно раздирает изнутри, желая твоего самоуничтожения. Это ещё одно чудовище, живущее внутри тебя.
Иногда Джуну казалось, что не может смотреть на неё, не может говорить с ней, не может находится рядом. Иногда казалось, что голова кружится и темнеет в глазах. Не в его силах носить маски эмоций, поэтому глаза постоянно извинялись и кричали о том, как он виноват. Он поверил в это и пребывает в твёрдой уверенности. Я виноват. Из-за меня. Если бы не я. Чёртовы каттлеи. Ненавижу дождь. Шаг за шагом. Шуршит пакет. Прохладно в больничном коридоре. Голова виновато опущена. Неслышно отодвигает дверь. Останавливается. Он человек. Нехорошо подслушивать. Нехорошо врать. Почему всегда правильный мальчик делает то, что нехорошо? Отходит, оставляя щель. Упирается спиной в стену, смотря пустым взглядом в никуда, в пустоту, заполняющую коридоры и его внутри.  Ты могла умереть для человека, который сбежал практически сразу же. Продолжая слушать, подкармливает своё чудовище внутри. Ломается постепенно. Только сейчас нельзя. Тебе ещё идти к ней. Пугающее безразличие. Пугающая усмешка на сухих губах. Но сейчас… мне действительно интересно. И я это выясню. Будто током в спину, резко отрывается от стены, крепко сжав кулак. Ты уверена, Сан, что я человек? Даже если человек, то не тот, кто нуждается в прикрытии от пуль. Ты говорила, что справишься сама. Я тоже хочу справиться сам. И однажды, тебе придётся это услышать. Решительный шаг вперёд. Отодвигает дверь. Одно лишь упущение. Забыл маску надеть. Забыл превратиться в Джуна. В первые секунды этой оплошности встречается с внимательным взглядом, говорящим о чём-то, словно ему всё известно. Не пугает. Должно настораживать чувство бесстрашия, хоть прямо сейчас раскрывай свою личность перед всем миром. Не пугает. Для всего нужны доказательства. Найди доказательства, Мэтт. Губы тянутся в улыбке. О чужой трусости может говорить каждый. А что сделал бы ты? Задевает? Незаметно. Неожиданно не больно. Только пальцы крепче сжимают ручки пакета. Только внутренности сдавливаются, каждая мышца напрягается, каменеет, когда взгляд ко взгляду и проходит мимо. Двери закрываются. Он почему-то не сомневается в том, что Мэттью узнает. Вопрос времени. Пока время есть . . .

Встречаясь взглядом с ней, улыбается. 
– Ты прекрасно выглядишь, не переубеждай меня, – пожимает плечами. Приятно знать, что его здесь ж д у т, приятно смотреть в её красивые глаза. Садится рядом с ней, а когда мягко накрывает руку, бросает в прохладу и дрожь. Только не смотри на неё так, прошу тебя.   
– Осторожнее! Не двигайся, – когда ойкает, забирает мандарин становясь очень серьёзным и обеспокоенным. Всё хорошо, если не вспоминать что ты виноват. Всё что можешь — приходить и чистить мандарины. 
– Я же не мог принести пустой пакет . . . – краем глаза наблюдая за ней. Забавно видеть в ней беззаботного ребёнка, хотя бы сейчас.  – Конечно, тебя нельзя соблазнять запахами. Не волнуйся, я не встречаюсь с Суа, – будто её мысли читает, сосредоточенно чистит мандарин. – Я буду рад если меня уволят, надоело там работать, – мандарин почищен, а Джун не шутит, его взгляд выдаёт. Она кажется беспечной, его сердце сжимается. 
– Что . . . – норовит наклониться назад, но заявление слишком категоричное, руки слишком ловкие. Глаза расширяются с огромным удивлением. Щекотно и, на самом деле, невыносимо. Когда она близко — невыносимо. Руки неуверенно поднимаются, очень осторожно обнимают, ладонь невесомо касается спины. Как хорошо, что есть оправдания, что можно списать на состояние или на поиски шоколадного батончика. Хорошо, что сейчас не надо признаваться. Смотрит на неё, пожалуй, слишком серьёзно, а можно было и посмеяться, можно было вовсе не появляться в её жизни, не видеть этой больничной пижамы. Лёгкая усмешка касается губ. У него, оказывается, не осталось сил спорить. Даже если хочется поверить в каждое слово, грызущее чувство вины так быстро не проходит. Переубедить самого себя ещё сложнее. Ему, оказывается, теперь нечего сказать, только опустить голову и закусить виновато нижнюю губу. Настаивать на своём вдруг неуместно. Ни о чём не желаю. А если узнаешь правду? 
– Фондю . . . – ухмылка горькая.  – один мой друг кое-что другое назвал этим словом. Конечно . . . сделаем, – для него это странно прозвучало.  – Нужно найти свежие фрукты, – отмахивается от странных мыслей, едва-едва заметно краснея. На самом деле с ней уютно, с ней удобно, с ней хочется быть всегда, потому что она не позволяет чему-то изнутри взять его в плен. Он ничего не ощущает, кроме тепла, окутывающего сердце, когда смотрит на неё и слышит смех.
Джун застывает в ш о к е, останавливая поток мыслей, давая ей время объясниться, чтобы не надумать лишнего. Облегченно выдыхает. Навязчивые мысли, странные чувства. Чем дальше, тем невыносимее. Чем дальше, тем ближе к точке невозврата. Молча кивает. Устраивается рядом, сосредотачивается на игре. Прочь от самого себя.

Проваливается в большую и мягкую подушку, немного устало смотря на экран. Смотреть такие фильмы не только странно, ещё и опасно, опасно, потому что невозможно предугадать, когда из тебя вырвется что-то наружу. Что-то вроде выдающего взгляда, что-то вроде касания руки или желания поцеловать. Наверное, нам нельзя было проводить время вместе. Иначе можно было бы избежать того, что случилось и случится. Он смотрит очень внимательно, ни одного слова не упуская, прислушиваясь к музыке и отмечая, что надо пополнить плейлист. Он был слишком сосредоточен, чтобы заметить её взгляд и её р у к у. Машинально тянется за чипсами, когда какой-то сложный, напрягающий момент и надо что-то пожевать, успокоить н е р в ы. Ничего не замечает, быть может, к лучшему. 
– Ничего не вижу . . . Сан, я ничего не вижу, – ворчит и пытается увернуться, хмурит недовольно брови, а на самом деле, хочется просто посмеяться от души, просто с ней очень хорошо. 
– И долго ты будешь это делать? Я ведь могу посмотреть в интернете, – серьёзно-важно заявляет, смиряясь с этим положением. Смотрит на неё с сожалением, извиняется взглядом и виноватым выражением лица. Ему до конца не понять, как это, неделями отходить, ждать, пока болеть перестанет, пока раны затянутся. Как это, Сан? Больно? Или придавленные волосы — больнее?
Джун неспешно сползает вниз, тянет подушку и прикрывает лицо. Явно не готов к столь открытому, дружескому разговору, последствия которого непредсказуемы. Никогда не целовался? Нет, целовался. С кем? С тобой. Безумие! Почувствовать момент. Он чувствовал момент тогда, под дождём, и чувствует момент сейчас, только сам того не осознаёт, не признает и даже не позволяет этим мыслям пробраться в голову. Н е т. Убирает подушку от лица, встречается с её взглядом и пропадает. Меньше расстояние, дальше от ощущения реальности. Меньше расстояния, больше влюблённости в глазах. Ближе к «Рубикону» с каждым сантиметром. Не стоит этого делать, не сегодня, не сейчас. Не стоит тебе знать так много, не стоит приближаться, потому что как только приблизишься, случится необратимое. Я не хочу. Хорошо, что зашла медсестра. Хорошо, что они могут поставить точку смеясь, превратить неловкий момент в шутку, как д р у з ь я. Сердце колотится. 
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
* * *
Стоит сзади и качает головой, наблюдая за её тщетными попытками справиться самостоятельно. Вспоминается тот зловещий день, на мосту. Самостоятельная девочка. Остаётся только настойчиво взять всё в свои руки. И почему так внимательно смотрит? Становится не по себе. Хмурит брови, стараясь не обращать внимания. Она и так заставила весь его внутренний мир перевернуться несколько раз, расхаживая по дому в рубашке, слишком короткой рубашке. Теперь ни о чём не думая, с опустевшей головой, берётся за действия, доведённые до машинальности. Он будто ослеп, ничего не замечает. Они оба не замечали деталей, из которых можно было собрать вполне понятную картину. 
– Тогда терпи, – категорично и неожиданно твёрдо, заканчивая с обработкой.  – Быть может, он привык? Наверняка это не первый раз, герои постоянно имеют дело с плохими парнями, разве нет? И зачастую . . . у них нет того, кто может помочь, – забывается, пока смотрит на спину, на рану, которую должен был принять с а м. Покалывание. Болезненное сжатие всех внутренних органов. Нет, Сан, ты не можешь больше рисковать, ты не можешь защищать меня. Это несправедливо по отношению к тебе, слышишь?!
– Вот и славно, закрытые купальники - более безопасный вариант. Я тоже переживаю, мало ли, какие идиоты будут клеиться к тебе, – плечами пожимая. Оба забавные. Оба слишком долго шли к тому, что неизбежно. Собирается наклеить пластырь, но промахивается, вздыхает тяжело, тянется за ещё одним. Непоседливая девочка. Разве можно т а к болеть? Беспечно. Беззаботно. Хватать пиццу и извиняться. По крайней мере, ему так намного легче пережить э т о. А из телевизора знакомое имя, язык, ставший родным, и он не может не повернуть голову, не улыбнуться, видя того самого человека, очень важного. Почему хотелось улыбаться во всю ширь лица? Я бы познакомил вас.
– На счёт работы я согласен. Сменить на что-то более . . . безопасное, – кидает взгляд на рану, покрытую наконец-то, пластырем, а потом хмурится, когда она наклоняется назад. 
– Хочу, чтобы ты поберегла свою спину, мисс будущий миллиардер, – явное недовольство в голосе.  – Не думаю, что в Америке проще, там слишком много супергероев. Ты едва справляешься с одним, а представить, когда их целая куча, как в детском саду, за всеми не присмотришь, – он просто всё помнит и улыбается мягко-грустно с отблеском ностальгии. Только улыбка сползает, когда Сан просит сказать что-то на английском. Так просто себя выдать и так сложно себя не выдавать. 
– You have very beautiful eyes? . . . really . . . – и как бы ни старалась говорить иначе, как бы не искажал собственный голос, что-то предательское проскальзывает. Неловко улыбаясь, мотает головой, напрочь отказываясь повторять. Нет. Плохая идея говорить на английском. Хорошо, что она смеётся, хорошо, что показалось. Потому что напомнило, потому что взгляд слишком серьёзный. Джун только пытался ответить, пытался подобрать слова, но в итоге промолчал, ощущая тревогу. Красная лампочка мигает. Ближе к невозврату. Ближе.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
* * *
Рабочие сутки выдались совсем тяжёлыми. От запаха пиццы тошнит. Работодатель наглеет дальше некуда, улавливая податливость и мягкость работника. Джун почему-то теперь получает меньше, а работает больше и это, даже ему не по душе. Когда уже придёт время, уничтожающее эту обязанность со всем мириться? Осточертело в с ё. Хлопает дверью, скидывает кроссовки и оставляет валяться, не положив как надо, на полочку. Шум, доносящийся со стороны его комнаты, почему-то настораживает. В последнее время ему кажется, что опасность повсюду, что в любой момент личность раскроют. Это всего лишь совёнок. Только напряжение во взгляде и по всему телу — это не «всего лишь». Очень осторожно проводит пальцем по коротким, гладким пёрышкам, ничего вокруг не замечая. А когда Сан произносит нет, взгляд резко поднимается. Уставший и просящий. Джун так же резко наклоняется, подхватывая в последнюю секунду летящего на пол, малыша. Пропустил всё мимо ушей, слишком занятый совёнком, слишком быстро привязавшийся к совёнку, который умещался на ладони и не даже не пытался выпорхнуть в окно. Глаза засияли какой-то жизнью и желанием жить, затмевая усталость. Быть может и стоило навести порядок, стоило спрятать некоторые вещи поглубже, подальше. Стоило быть более внимательным, когда кому-то захотелось заняться порядком вместо тебя.

Сегодня никто не шутит, никто не смеётся и не пытается выглядеть просто другом. Джун смотрит серьёзно, на этот серьёзно, ни тени шутливости или наигранности. Нет ощущения что время п р и ш л о. А когда будет? Нет, когда угодно, только не сегодня, пусть даже завтра, только не сегодня. Попытки выхватить фото проваливаются. Лицо мрачнеет. Ты не имеешь права знать, нет, Сан, ты не можешь знать. Если ты узнаешь, всё сложное усложниться до предела. А что потом? 
– С чего ты взяла что там девушка?! Мне нравится Тони Старк, да, он крутой парень, он гений, и я хочу стать таким же. Поверь мне Сан, никаких актрис второго плана, – когда ты в панике, начинаешь выдавать глупости, начинаешь отчаянно защищаться и это совершенно бессмысленно.  – Отдай фотографию!
Эта борьба бесконечна, и кто-то должен был её остановить. Джун позабыл обо всём на свете, видя перед собой лишь одну цель — отнять фотографию и спрятать куда подальше, а может, вовсе сжечь. Так будет л у ч ш е. Время пришло. Умоляюще смотрит на Бин, покачивает головой, пытаясь передать мысленное послание. Нет, пожалуйста, не говори, не надо. Выдаёт. Он крепко сжимает фото, прикрывает глаза, пока между на лбу появляются складки.
– Мне надо в душ.
Отсчёт начат. Теперь свои собственные жизни вы не сможете узнать.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
* * *
Раз. Прокололся. Это необратимо, это начало череды проколов и просчётов. Он уверен, что в комнате никого, уверен, что в доме никого и осторожно проникает в комнату, прилипая к потолку. Стреляет паутиной, чтобы полностью закрыть дверь [маленькая щель осталась]. Спрыгивает, стараясь быть максимально бесшумным и минимально подвижным. Заметно вздрагивает, пропускает мысленное, громкое и протянутое чёрт. Падает ноутбук, разливается кола. Снова беспорядок, беспорядок в его голове. Как можно быть таким беспечным? Как можно просто так проползать в комнату через окно, по потолку? Только поздно рассуждать об этом, необходимо что-то делать, попытаться что-то предпринять. 
– Тебе показалось! – отпрыгивает назад, протягивает руки мол «не приближайся ко мне», да только бесполезно, Бин приближается и на ощупь начинает проверять. Какой же ты идиот, Джун!  – Это . . . это костюм, всего лишь костюм, слышишь? – пытается выпутаться из её рук, мотает головой, но бесполезно, отрицать реальность бесполезно. Использует более-менее удобный момент, выскальзывает, выбирается в коридор с огромным желанием где-то спрятаться, как можно скорее. 
– Бин . . . остановись . . . Бин! – он попросту не в силах выдержать хлынувший поток вопросов и эмоций, ему сложнее смириться с этим, чем самой Субин. Выпить кофе и поговорить — это самое разумное и правильное, что она могла предложить. 

– У меня есть веб-шутеры, как у твоего персонажа. Твоя история полностью реальна, – старается держать тон ровным, а голос спокойным, но смотрит всё равно в сторону, боясь заглянуть в глаза. Скрывать больше нечего, зачем же бояться? Наверное, этого вопроса боялся. До жути. Бин говорит правильные вещи, которые, пожалуй, ему необходимо услышать. 
– Спасибо, Бин. Я не знаю . . . я не знаю, что будет дальше, но у меня такое предчувствие, что конец близок, – прозвучало, пожалуй, слишком обречённо и серьёзно, немного задумчиво. Поднимает с уверенностью взгляд.  – Конец двойной жизни. Я очень люблю Сан, но мне мешает признаться костюм. Я изначально начал действовать неверно и это последствия, – тот поцелуй под дождём — самое прекрасное и самое ужасное что случилось в его жизни. Целовать должен был не парень в костюме, а Д ж у н. 
– Не волнуйся, я больше . . . не позволю ей кидаться под пули, – улыбка появляется и мгновенно слетает, а глаза остаются серьёзными, тёмными как остывающие кофе в чашке. Да, Бин, одному ужасно тяжело, особенно когда ты видишь другую жизнь и хочешь быть её частью.
– Что? . . . Нет, я не плююсь ядом! Нет, нет, нет . . . я могу многое без костюма, но . . . знаешь, детям пора спать, главу завтра допишем. Спать!

Спасибо, Бин. Ты настоящий д р у г.

Тот вечер стал сущим проклятьем. Роковой вечер.
Когда кое-то узнал то, чего не должен был знать н и к о г д а.

Джун легко заинтересовывается такими вещами, легко увлекается, желая сделать всё верно с первого раза. Полностью сосредоточившись, помогает Бин. У них неплохо получается работать в паре, до того неплохо, что дверь открывается. Идёт за Бин, оборачивается, смотря на Сан. Любопытно. Прохладно и светло. В жанре большинства, с которым ему приходилось бороться. Не утешающий прогноз. Не самое хорошее предвидение. Осматривается. Старые игрушки, пыльное зеркало в трещинах — место, надёжно запрятанное под землёй. Холодные пальцы хватаются за руку. Резко переводит взгляд на Санбин. Ему хочется сказать «не бойся, я с тобой», но совершенно ничего этому не сопутствует. Это лишние вопросы, подозрения и что вообще он может? Он чувствует опасность. На этот раз, она угрожает именно е м у. Пауки под стеклянными колпаками. Словно чьи-то крепкие руки схватили за горло. Ощущение удушья. Кажется. Мерещится. Фотографии. Он вздрагивает, в первые секунды принимая женщину за С а н, а потом присматривается и понимает, что это её м а т ь. Формула. C9H11Cl3NO3PS. Ты в серьёзной опасности, Джун. Будешь сидеть под колпаком, в клетке, как эти несчастные существа. Хочешь освободить их? Хочешь ведь? Чертёж подводит к каким-то догадкам. Всё, что окружает, таит в себе что-то скрытое, что-то глубокое, что могло бы привести к чему-то важному. Ему бы сделать фотографии и развесить на своей доске, ему бы только время выхватить. Поздно. Времени н е т. Знай, что это лишь начало, не стал бы так смотреть на хорошо освещённую доску. Слишком много красно-синего, слишком много знакомых мест, слишком много записей и лишь один вывод. Предчувствие не обманывает. Чутьё не подводит. Волосинки на руках, вставшие дыбом — это з н а к. 
– Хлорпирифос . . . Департамент не знал, что его нужно использовать, – шаг к доске, шаг к лицу своего нового врага. Хочется посмотреть в г л а з а, хочется задать много вопросов. Каким образом вы вернёте к жизни свою жену? Я такой же смертный и моё время однажды придёт. В чём смысл? 
– Вполне логично предположить, – давай, Джун, выдавай себя, к чёрту всё.  – что человека-паука можно обезвредить этим средством, – окинув обоих серьёзно-задумчивым взглядом, складывает руки на груди и отходит. 
– Эти вялые паучки . . . лишь отдалённый пример того, что будет с этим парнем, если он попадёт сюда, – наклоняется на уровень стеклянных колпаков, на уровень маленьких, паучьих глаз-бусин, посверкивающих словно мольбой о свободе. Я бы освободил вас . . . только не сегодня. Выпрямляет спину, продолжает расхаживать и задевает взглядом уголок фотографии под кучей бумажек. Уголок. Всего лишь уголок. Протягивает руку. Рука предательски дрожит. Слишком много потрясений. Выбивает. Ещё немного и лишится рассудка. Пальцы хватаются за пыльный уголок, рука невольно вытягивает фотографию, поднимает на уровень глаз. 
– Отец . . . – сиплым шёпотом, едва шевеля губами, крепко сминает уголок фотографии в трясущейся руке. Почему их отцы на одном фото? Почему это фото здесь? Почему его отец мёртв? Глаза краснеют. Восемь лет тщетных попыток, ложных версий и вот, первая улика, первая, подлинная фотография на которой радостно улыбается е г о отец. Игнорируя всё вокруг, незаметно прячет фото, оборачивается к ним лицом. 
– Давайте уйдём отсюда. Холодно.

Бессонная ночь. Истерзанный, изодранный изнутри. Всё усложнилось до крайности, дальше только падение в бездонную пропасть. Солнце светит ярко и радостно, заливая сквозь окна весь дом своим светом и теплом. Несправедливо. Идёт на кухню, наполняет стакан холодной водой. Аппетита нет. Сан ещё дома, больничный продолжается. Забывает сказать привычное «доброе утро». Телефон вибрирует в кармане домашних штанов. 
– Госпожа Квон? Что? Хорошо . . . – отрывает от уха мобильный, облекаясь в сплошное изумление. Неожиданности на каждом шагу и за каждым поворотом. 
– Госпожа Квон сейчас в городе, хочет зайти ко мне в гости. Эта женщина действительно пугает. Но . . . ей нужно сказать что-то важное. Если она будет приставать, ты же защитишь меня?
Шутить на сей раз плохо получается.

Белое платье в мелкий цветочек и соломенная шляпка. Приподнимает чашку чая с блюдца, держа при этом идеальную осанку. Удивительная женщина. 
– Так вы живёте вместе? Я как знала! 
– Вы хотели что-то рассказать, – осторожно напоминает. 
– Да-да, после вашего отъезда я не могла заснуть, потому что твоё лицо было очень знакомо. Джун . . . – она горько улыбается, произнося его имя, произнося дважды, словно на вкус пробуя.  – Джун . . . твою маму звали . . . Сонхи? Квон Сонхи? 
– Откуда . . . вы знаете? – умоляю, давайте остановимся на этом, умоляю.
– Я знаю, потому что она моя сестра. Прости, Джун, прости пожалуйста! Они погибли, когда тебе было пять, тебя забрала бабушка и запретила мне видеться с тобой. Я настолько поглощена работой и скорбью, что не смогла узнать тебя сразу. 
– Мне сказали, ваши дети погибли в Нью-Йорке . . . 
– Твои брат и сестра погибли, когда некие герои наводили порядок в городе. 
– Что вы знаете о моих родителях?
Остановись. Остановись, Джун. Слишком холодно, слишком жестоко для женщины, которая вот-вот разрыдается. Блюдце в руках подрагивает. Опускает на стол, едва чашку не выронив. 
– Они работали на Департамент. Я точно не знаю, чем они занимались, их называли агентами. 
Агенты Департамента. Агенты. Дыши глубже, Джун. Д ы ш и.
– Извините . . . – подрывается с дивана, сталкивается с Сан, встречается с её взглядом. Проходит мимо. Застали врасплох. Не готов принимать эту реальность. Не готов принимать эту женщину как родного человека. Лучше быть одному, намного лучше быть одному. Не тяжело, нет, Бин. Когда ты один, не нужно задумываться о том, что ещё кому-то больно. 

– Да, это Джексон Сон. Вы хотите снова встретиться?
Звонили из Департамента. Джун откидывает телефон и возвращается к своей доске, почти полностью обклеенной. Появилась фотография с его оцтом, появился её отец, появились догадки и подозрения, заметки, описывающие всё увиденное в логове профессора Ли. Появилась ярко улыбающаяся госпожа Квон, её погибшие дети и красным маркером «агенты». Родители были агентами. Ему было безумно интересно и вот, они были агентами. 
– Что думаешь, Сан? 
– Вам нужно вернуться в департамент. 
– Ты можешь найти что-то о них?
– Нет, я не могу обойти их систему. 
– Родители были агентами . . . они могли погибнуть при исполнении. 
– Мне кажется, профессор Ли должен что-то знать. 
– Я обязательно встречусь с ним, но сначала сходим в гости.

Попросили ожидать в просторном холле, где пересекаются агенты и работники с разных уровней. Джун поправляет круглые очки, сверяет время, убеждаясь, что не опоздал, направляется к зоне с диванчиками, где можно переждать и в этот миг весь его план рушится. Именно этот человек уничтожает весь план будто щелчком пальцев. Человек, видеть которого он хотел меньше всего. Капитан Ким. Стремительно приближается. 
– Джун? Что ты здесь забыл? 
Не успевает ответить, даже придумать что ответить. 
– Джексон Сон? Простите за ожидание, я вас проведу. 
– Сан не должна узнать об этом, – тихо бросает в сторону Мэтта, прежде чем последовать за молодым человеком в тёмно-сером костюме. Наверное, тот остался с вопросами, а быть может, с догадками. Минутная встреча испортила в с ё. Отвратное чувство, словно твоя жизнь катиться к чёрту. Если конец близок, пусть уже быстрее наступит, серьёзно. Он даже разбираться не решается во всём, что начало происходить после «открывшейся двери».
Джун пытался затаиться в каком-то углу или кладовке, дабы остаться на ночь в здании, пытался, пока снова не наткнулся на этого человека, теперь жутко раздражающего.
Хорошо, вы победили. Вас просто в охрану нужно, капитан.

Мэттью — парень весьма настойчивый. Санбин — девушка, иногда забывающая телефон где-то на кухне. Джун — наглый друг-сосед, читающий их переписку. Человек-паук пусть и придурок, но до чёртиков ревнивый. Ревность подталкивает к отчаянным действиям, например, письмам, которые начали появляться на пороге её дома. Джун, нельзя такое вечно скрывать. Ни свои чувства, ни свою личность. Не сегодня, так завтра капитан начнёт подозревать и копать, хуже того, спросит у Сан, почему Джун был т а м. Сообщение с назначенной встречей очень настораживает и он совершенно неожиданно решает поставить точку. Если конец не наступает, я сам подведу нас к нему.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
Ему хотелось. Ему безумно хотелось увидеть её.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
Любовь отбирает твой рассудок, наводит безумие, толкает с края в полёт. Ты срываешься и рассекаешь воздух, крепко держась за паутину одной рукой. Она переходит дорогу. Несколько минут до их встречи, а ощущение словно несколько минут до конца света, если не сделает то, что задумал. Самое невообразимое, самое абсурдное. Возвращаться поздно. Считанные секунды. Вытягивает руку и подхватывает за талию, отрывая от земли в одно мгновение. Я не мог контролировать себя. Мне казалось, если ты встретишься с ним сегодня, всё закончится. Почему мне так казалось? Улететь вместе с ней. Взлететь к небесам и никогда не возвращаться. Тебе нестерпимо больно, ты не можешь держаться, ломаясь в одиночку. Ты слишком много знаешь и это становится непосильным грузом. Тебе как никогда нужна она. Вот почему. Летите над дорогами. Мимо цветочных лавок, мимо кофеен, мимо парфюмерного. Запахи смешиваются с вашими. Сильнее прижимаешь к себе, крепче удерживаешь одной рукой. Никаких объяснений. У любви нет объяснений. Она желает, чтобы вы чувствовали.

Он запрыгивает на крышу, очередную крышу, собираясь сломать и стереть всё, что было до. Подхватывает её на руки, опускается на твёрдую поверхность. Несколько секунд, всего несколько, смотря в глаза, уничтожая в своём понимании «вселенные» и «миры», потому что всё в глазах. Отпусти. 
– Пожалуйста, – отпускает, но мгновенно притягивает к себе, обвивая талию руками и сцепляя пальцы на спине.  – выслушай меня, – голос не Джуна и на этот раз, Джун не пытался подделать, на этот раз голос совершенно особенный, ничего не скрывающий.  – Завтра вечером, на этой же крыше . . . я сниму маску, – как никогда уверенно, под шум бешенного стучащего сердца.  – Ты придёшь? Я должен многое сказать тебе, очень многое, поэтому пообещай, что придёшь, – безумие, безумие, безумие, сплошное — она поверит? Она придёт? Она сейчас смотрит на тебя и думает, что окончательно спятил? П с и х. 
– Пожалуйста, поверь мне, – ладони соскальзывают, накрывают её руки, сжимают.  – Ты . . . ты можешь закрыть глаза? Закрыть и не открывать, пока я не скажу . . . можешь? – мольба прорывается в голосе, и ещё один признак сумасшествия. Она закрывает глаза, а он доверяет и доверия на всю вселенную. Она не откроет глаза. Почему так уверен? Почему? Расстояние сокращает. Был ли это подходящий момент или нет, останавливаться было п о з д н о. Снимает маску, обхватывает ладонями её лицо и целует. До головокружения. Безумно-пылкое обещание будущего. Обещание завтрашнего вечера. Обещание л ю б и т ь вечно.  Он удерживал крепко и целовал уверенно, не позволяя сомневаться ни в чём. 
– Завтра в шесть . . . – отрываясь, на выдохе по её губам.  – я буду ждать тебя.
Натянет маску, прежде чем спрыгнуть с высоты, обернётся.
Умоляю, приди.
Умоляю, поверь.

Оранжево-розовое небо, кремовые облака, объятья нежной пелены. Пряные ароматы летнего вечера и зажжённых свеч. Набор красивой посуды на двоих. Высокие бокалы. Букет цветов, привлекающий пчёл. Аромат фруктов в вазе. Белая скатерть, накрывшая до самого низа маленький, круглый столик. Красное полусладкое и послевкусие вчерашнего поцелуя. На нём нет костюма. Он готов признаться прямо здесь и сейчас. Узнай она правду, было бы всё так красиво? Был бы ужин под полной луной? Она бы разозлилась? Губы дрогнут в тёплой улыбке, ещё одна свечка вспыхнет и всполох задрожит огненными крыльями. Я так хочу рассказать тебе обо всём и знать, что у нас всё хорошо. Я хочу закутать тебя пледом, когда подует ветер и ощутить тепло в сердце. Хочу. Джун расхаживает от одного края крыши до другого, перебирая в голове варианты, как начать, как сказать банальное «привет», потому что она, наверное, будет шокирована. Репетирует всевозможные реплики, подбегает к накрытому столику, когда шаловливый ветерок задувает свечку. Удивляется собственной смелости, потому что собирается раскрыть свою личность и собирается признаться в чувствах ещё с начальной школы. Бессмысленно ждать, пока всё обернётся сплошным кошмаром, ведь в этой истории может произойти что-то хорошее. Их ещё можно спасти. У них ещё есть шанс. Санбин должна подняться через десять минут. Любопытно, опоздает? Тянет улыбаться, смотреть на небо, благодарить небо, пританцовывать и подпрыгивать. Впервые было т а к хорошо и свободно. Только ему вечно приходится выбирать в чью-то пользу, его преследует чёрная полоса, накрывающая светлую. Звонок телефона поистине можно назвать р о к о в ы м. 
– Джун! Спаси меня! Прошу . . . прошу . . . я не знаю, что делать, эти парни хотят убить нас! Джун! Что за чертовщина? Это ты сказал вынести тот чёртов кейс! Джун!
Рука будто отмирает, безвольно падает. Дикий вопль разносится повсюду [в голове] эхом. Твой выбор, Джун? Спасти человека или дождаться её? Оставить всё как есть или сорваться? Если она придёт — это последний раз, когда она пришла и поверила. Ты не сможешь оправдаться, не сможешь просить прощения, это станет твоим к о н ц о м. Что же делать, Джун?
На столе записка. Sorry.
Прости, Сан.
Быть может, не стоит забегать в будущее. Судьба будет жестоко наказывать. Не стоит торопить то, что придёт само по себе. Я ошибся в очередной раз. У меня есть ответственность, и я не могу от неё отказаться. Я не могу сделать выбор в твою пользу.
Но я всё ещё безумно люблю тебя.

Джун обещал Сан обед в их любимом кафе, после его работы. Джун в последнее время слишком много обещает. Он не знает, пришла ли она в тот вечер, обиделась ли до того, что видеть снова не захочет. Ничего не знает. Убитый. Мёртвый внутри. На семью Джиуна напали парни из ч е р е п а, узнав что сдали их место встречи. Невзначай вспоминается, что его двоюродный брат и сестра погибли, и по его вине тоже, отчасти. Будут ещё смерти — не выдержит, не оправится. Вспоминается взорвавшаяся машина. Вспоминается многое и гонит мрак на лицо. Не стоило возвращаться д о м о й. Плохие парни почему-то отступили, а Джун вспомнил логово профессора и полуживых пауков. Между этим есть какая-то связь? Джуну начинает казаться что конец неминуем. Конец его жизни, внезапно обернувшейся кошмаром, и ничего хорошего не произошло. Я не хочу уходить, но мне придётся. И когда ты прощаешься со всем миром, хочется сделать это прощание особенным, запоминающимся. Когда знаешь, что идёшь ко дну, хочется глотнуть воздуха, пусть и не надышаться перед с м е р т ь ю. Дурное предвидение. Перед глазами мёртвый паук, падающий со стекла на дно. Колит что-то в сердце. Когда чувствовать свой конец вовсе не хочется, но всё хорошее песком сквозь пальцы, ускользает из твоих рук.
Он встречает её на кухне, ловит взгляд и отводит свой, убитый, кричащий об усталости. Могло показаться, равнодушный. Просить прощения и оправдываться — это уже совсем глупо. Она достаточно объяснений услышала за всё время их «дружбы». Молча подходит к ней, настраивая непрерывный, зрительный контакт. Шаг к ней. Ещё ближе.   
– Тебе, наверное, очень любопытно, почему в книге твоя фотография, – давай сегодня без лишних слов, потому что на слова времени н е т. Ещё один шаг.  – Поверь, это ничего не значит. Если бы заглянула в мой ноутбук, была бы в большем шоке, – пожимает плечами, говоря об этом просто, словно о погоде, очень просто.  – Ничего не бывает просто так, да? Мне было удобно, когда ты считала, что я снимал актрису второго плана. Не знал, что это сработает. Только, я даже не помню, как она выглядит, не помню, как её зовут. И проблема в том, что не могу посмотреть на её фото, его просто нет, – разводит руками, усмехается весьма горько, многострадально, всё же сдаваясь и отводя покрасневший взгляд в сторону. 
– Я могу сказать, почему твоё фото в моей любимой книге. Но . . . зачем ты поменяла их? Ты поменяла книги, и я старался не думать об этом! Потому что у меня не было шанса . . . и сейчас его нет, – расклад таков, что н е т.  – Ты имеешь право знать. Ты должна знать всё. Я люблю тебя. Люблю не как друга, как девушку.
Если не получилось красиво, пусть будет так. Он окончательно запутался и увидел тупик, сквозь который не прорваться. Он не осознавал последствий своих отчаянных действий, но действовал как никогда решительно. Джун поцеловал Сан так, словно прощается. Именно Джун сделал решающий шаг вперёд, коснулся невесомо рукой её щеки и оставил поцелуй на губах, похожий на те, что б ы л и. Джун знает, что будет делать дальше и решает уйти раскрывшись. Не самый подходящий момент для поцелуев. Телефон снова зловеще зазвонит, предвещая нечто ужасное. Напоминает тот вечер, когда хотел подходящих моментов, хотел романтики и красоты, а в итоге дрался с парнями, у которых опасное, мощное оружие. 

– Сон Джунки, не ты ли забрал фотографию моего друга? – знакомый голос, достаточно знакомый чтобы узнать, резко отвернуться и отойти. Она не должна услышать.
– А вы быстро добиваетесь своего, господин Ли, – но ты допускаешь промах за промахом, поглощаемый эмоциями, в сто раз сильнее тебя самого. 
– Я всё расскажу о твоих родителях. Приходи, паучок. 
– Жду адрес сообщением, – стиснув зубы от злости и распирающего изнутри урагана, ухмыляется недобро. Сбрасывает вызов. Сообщение пришло довольно быстро. Оборачивается лицом к Сан. Неправильно. Всё неправильно. Неправильное признание и поцелуй, вероятно подтверждающий её догадки. Только разбираться в этом никто уже не будет. 
– Прости . . . – многозначительно, как прости за всё.
И как ты умудрился выронить телефон? Не заметить даже, как выскользнул из кармана, удивительно бесшумно. Адрес запомнил очень хорошо. Адрес прямо перед глазами.

Где-то на окраине города, среди заброшенных построек и складов, образовалось ещё одно убежище, подготовленное и ожидающее свою жертву. Это была ловушка, но с некоторыми ошибками и просчётами. Джунки осматривается внимательно, прежде чем открыть железную, жутко скрипящую дверь. Мягкий, синий мрак окутывает снаружи и внутри. Зажигаются слабые фонарики бледно-голубым. Снова прохладно и запах как под землёй, лёгкий запах я д а, который здесь повсюду. Шаги вперёд решительные и быстрые. Вдалеке стоит он, светящийся белым халатом под яркой лампой. Поднимает руку, выпускает поток паутины, которая прибивает прочно к стене. Разбиваются колбы и колпаки, вытекают разноцветные жидкости, зажимается какая-то кнопка - не заметил, ослеплённый досадой и желанием знать в с ё. Стягивает маску, подходит ближе, ещё ближе, всматриваясь в лицо настоящего безумца. Качает головой, словно не верит. Усмехается, словно не верит. А во что верить? В то, что её отец такой безумец? 
– А чего вы ожидали? Вам не справиться со мной в одиночку, разве не очевидно? Я не знаю как вы узнали, но раз уж узнали, я должен позаботиться об этом, – отходит, разминает шею, не сводя пристального взгляда с заложника в паутине.   
– Что вы знаете о моих родителях? Почему вы на фотографии с моим отцом? 
– Мы были друзьями, пока . . . он не захотел получить мои разработки. 
– Ваши разработки? Зачем?
– Он хотел уничтожить их, чтобы череп не смог ими воспользоваться. 
– А вы . . . ему отказали? Поэтому их убили? Из-за вас . . . их убили из-за вас
– Я не мог предположить . . . я хочу спасти свою жену . . . 
– Оттуда уже никого нельзя спасти. Ни вашу жену, ни моих родителей.
– Нет! Я могу! 
– Конечно, вы можете . . . вы . . . – голова кружится, воздуха н е т. Пошатывается, отходит назад и натягивает маску на голову, собираясь просто уйти. Голова кружится. Взгляд в сторону. В воздухе мелкие, едва заметные брызги. Заработал механизм, выпускающий я д. Помещение наполняется смертельным ядом, и он уже н и ч е г о не может. Удушье подступает неспешно, хватая стальными рукавицами за горло. Тело парализует. Считанные секунды и обездвижен. Свалится с ног как тот м ё р т в ы й паук. Всё размывается и смешивается, какие-то звуки заглушаются. Хочется откашляться, но горло будто стягивается, сужается, вырывается хрип. Бессмысленная жизнь. Бессмысленная смерть. Родителям было больно умирать? Больно, как ему сейчас с этим осознанием конца? Размытая фигура. Он ещё держится на ногах, но шатается и теряет связь с реальностью, теряется, хватаясь, за воздух. Размытая фигура приближается. Хватается и цепляется отчаянно. Нет, надеяться на воскресенье не стоит. 
– Мне нехорошо . . . – тебе очень нехорошо, сползаешь постепенно, ноги подкашиваются, словно по ним больно ударяют чем-то железным, тяжёлым.  – Я . . . – голоса н е т, одними губами шевелит, хватка слабеет.  – не хочу . . . уходить . . . – не хочу уходить, не увидев твоё лицо напоследок, не увидев твоей прекрасной улыбки, как луч солнца в моей жизни.  – Пожалуйста . . . уж лучше . . . так . . . чем . . . быть его . . . жертвой, – пальцы разжимаются.
Он не знал с кем говорит, не видел лица, не слышал голоса. Темнеет в глазах, силы высасывает чудовище, вырывающиеся наружу и растворяющиеся в я д е. Полное поражение. Отравление. Ещё в сознании, но без возможности пошевелить даже пальцем. Раз. Два. Три. Как бы сильно не хотел уходить — это неминуемо. Жалкие остатки воздуха. Безуспешная попытка сделать вдох. Вырывается хрип. Крепкое удушье. Темнеет. Проваливается в чёрное и бездонное никуда. Прости, Сан.
ᅠᅠᅠᅠᅠᅠ
А потом мы пронесёмся по небу.
Сотри всё из моей памяти, что не касается тебя.
Спаси меня.
Воскреси меня
.

0

19

http://funkyimg.com/i/2FX42.gifhttp://funkyimg.com/i/2FX41.gif
Волны ласкают ночной пляж, пенятся, накатывают и откатывают обратно, набегают на песок, оставляя мокрые следы, унося вслед за собой мелкие камни и принося ракушки и белую пену, в которую и распадаются в конце. Звезды играют на воде в пятнашки миллионами и мириадами, растворяясь в беспокойном и шумном водном пространстве. Края джинс, рваных на коленках |будто у подростка| уже давно мокрые и потемневшие, как и края рукавов черной толстовки. Ветер, играющий на море, срывает то и дело капюшон, в котором так просто и легко оказывается спрятать лицо, срывает слезы с лица, уносит к горизонту, обозначившемуся узкой лазурной полоской у самой водной кромки.
Она прячет лицо на коленях, позволяя ветру делать все, что вздумается.
Она не хочет видеть лица людей.
Она прячется за черной толстовкой.
Она плачет и сама не понимает почему не может разрыдаться в голос, почему слезы катятся и катятся по лицу. Раздраженно вытирает непрошеную влагу с лица тыльной стороной ладони, размазывая слезы по лицу, обнимает себе руками и пытается стать меньше.
Где-то позади парочка зажигает бенгальские огни, искорки отскакивают в небо. Парочка смеется. Она жалуется на сильный ветер, а он укутывает ее мягким плюшевым пледом |кажется голубым|. Где-то далеко группка полуночников собралась послушать паренька, мелодично перебирающего струны акустической гитары. Кто-то залез на крышу машины и разглядывает полоску Млечного Пути, которая разрезает небосвод на половины. Звезды срывались и падали и она срывалась и падала каждый раз, когда слышала, как ветер приносил глухие слова: «Я люблю тебя». Были ли это всего лишь мотивы песни, что пел тощий студент или же это были т е самые слова, сказанные и м?
Зачем загадывать желания на звезды, мама? Зачем, если это всего лишь камни, сгорающие в атмосфере. Космический мусор. Зачем, если мне нечего просить?
Она не может согреться.
Она сбежала.
Она безумно… скучает.
. . . не могу сказать тебе
                                                    прощай...

Поцелуев было д в а. Человека тоже было д в а. Простая арифметика – можно загибать пальцы. Можно было загибать пальцы, когда у нее мурашки по коже, когда до остановки сердца, когда дрожью по коже, когда нечем дышать. Когда губы становятся мягкими и податливыми и согревается что-то внутри раз за разом, а внизу живота бабочки начинают порхать. И нежные вдохи и выдохи и дыхание по коже, лица. Два поцелуя. Один – сбивающий с толка в который раз. Второй… воскресающий и убивающий.
Сан любила собирать в детстве пазлы – по началу маленькие, а потом все больше и больше. Количество деталей увеличивалось, но ей неизменно удавалось собрать цельную картину.
В этом пазле ей не хватало всего одной, недостающей и затерявшейся.
Она нашла ее. На его губах. И в нем.
Ты и был… недостающей деталью этого механизма.
Дорогой оказалась цена починки.
А все начиналось так… романтично. Как в фильмах.

Зеленый сигнал светофора, раздастся знакомое пищание и толпа людей на переходе двинется вперед нестройным потоком. Водители в легковушках будут нервно постукивать пальцами по баранке рулей, поглядывать на часы, будто минута простоя на «красном» может стоить их карьере. Девочка с забавными коротенькими косичками, закрепленными желтыми бантиками-розочки выронит из вспотевших скользких ладошек сливочное мороженое в рожке. То, плюхнется на горячий асфальт и растечется по бетону молочной лужей с запахом ванили. Девочка заплачет, мать крепче сожмет ее руку и нахмурится с т р о ж е. Сама виновата.
Студент-очкарик будет заглядывать в экран смартфона, на котором отражаются ужасно дорогие коллекционные фигурки с у п е р г е р о е в, на которые он ежемесячно спускает всю свою стипендию и зарплату. Студент поправит очки в толстой оправе на переносице учительским жестом, поправляя съехавшую лямку рюкзака на костлявых плечах и щурясь близоруко. Дороговато выйдет.
Дедушка, сгорбленный слегка под тяжестью навалившихся на него лет, в шляпе не по сезону из плотного фетра будет поглядывать на Сан с какой-то мальчишеской задорностью, улыбнется, прошамкает что-то про погоду. Из под шляпы проглядывают редкие немытые волосы и капли пота, которые стекали по вискам. Дедушка спросит: «Который час?». Полдень.
Полдень — жара страшная, как и всегда в это время года. Сеул задыхается в пробках, выхлопных газах и стоячих +30, которые на солнце ощущаются как все +40. Девушки не выключают свои вентиляторы карманные, а кто-то прикладывает незаметно к белоснежной коже, которой очевидно добивались месяцами, бутылки с колотым льдом. Полдень — единственное возможное время, когда Мэтт смог вырваться из Департамента, скинув с себя пиджак, оставшись в рубашке и брюках, назначив встречу в Subway, где продавали отличные клаб-сэндвичи. И от работы недалеко. Что-то срочное, очевидно. В любом другом случае, Сан Бин бы не выползла из под приятной прохлады домашних стен, ванны с водой комнатной температуры и кондиционера, под которым так легко простыть. Чувствует, что даже легкая ткань блузки начинает постепенно прилипать к телу от этого нестерпимого зноя. На самом деле было бы неплохо посетить Департамент. На самом деле у нее теперь совсем много к нему в о п р о с о в.
Вся информация об агентах неизменно засекречена. Уровни защиты Бюро Информации (или Отдела Тайн, как между собой иронично прозвали его сотрудники) не удавалось обойти лучшим из лучших и Департамент сохранял за собой статусность самого безопасного места. Но у Сан раз за разом складывалось впечатление, что все тайны, которое хранит величественное здание, уходящее уровнями под землю, на порядок такие страшные, что в пору забеспокоиться. Вряд ли, конечно, в подвалах держали мутантов, но уровень секретности иногда достигал абсурда.
Сан сжимает кожаный ремешок сумочки, переминается с ноги на ногу, не торопясь переходить дорогу с остальными, но как только видит слегка запыхавшегося Мэтта, останавливающегося на противоположной стороне дороги, то поторапливается. Осталось ровно половина от 40 секунд, которые даются на переход дороги в этом месте. Сан просто… задумалась. Она не хотела подслушивать.
Она держала в руках тарелку с печеньем, когда услышала обрывочное, но четкое: «агенты Департамента». Тебе ли не знать, Сан, что агенты погибают. Ваша работа предполагает относительно короткую жизнь. Кэп успел завести внуков и ему повезло, а Глава Департамента и вовсе не показывается на люди. И так безопаснее. Агенты. Она чуть было не разбила злосчастное блюдце в тот момент. И именно после этой беседы, свидетелем которой она возможно не хотела становиться, почувствовав, что разговор будет личным и спешно предложив «я принесу печенье, оно свежее», исчезнув на кухне, Сан задумалась о том насколько просто было бы получить доступ к информации о том, ч т о случилось с его родителями. Сан, наверное, могла бы помочь. Все зависит от уровня допуска. Какими агентами были его родители?
Сан замирает на «зебре», Мэтт выгибает бровь, строчит СМС, мол, «hurry up», она вздрагивает от вибрации собственного мобильного. Остаются то какие-то считанные шаги друг до друга. Остаются-то какие-то считанные секунды до того, как загорится красный свет, как поедут машины, как все придет в движение. Секунды до того, как Мэтт рассказал бы в с е, рассказал бы с усмешкой но серьезным взглядом. Сказал бы «подумай, разве это не странно. Я проверил в базе он уже у нас б ы в а л. Ты знаешь, я провел на досуге за банкой пива анализ…». Секунда до конца пешеходного перехода. Шаг до конца т а й н ы, о котором она пока не подозревала.

Знаешь, человек-паук.
Ты очень вовремя меня… к р а д е ш ь.

Девочка с бантиками будет тыкать пальчиком в небо. Студент шарахнется в сторону, выронит очки и даже телефон из рук. Дедушка зашамкает губами быстрее и возмущеннее. Мэтт рванет было вперед, но тут все решают доли секунды, а именно этого времени было достаточно, чтобы ей оторваться от земли и взлететь. Мир пришел в движение, закружился перед глазами, замелькал разноцветными красками. Ветер в волосах, дух захватывает предательски, как и в первый раз, как и каждый раз, когда она оказывалась в е г о руках. Крепко, Сан уже знает, что не отпустит, но пока летят, л е т я т мимо высоток, магистрали, магазинчиков, цветочных и прочего интерьера дневного Сеула, то даже возмутиться не успевает. Не боится высоты |для агента такое недопустимо, а для девушки в п о л н е|, но на всякий случай цепляется крепче. Пытается вглядеться в м а с к у, но маски непроницаемы. Пытается понять, что вообще происходит, а сердце выколачивает все 200 ударов в минуту. Сердце не хочет прекращать. Сан хочет крикнуть в эту маску: «Какого черта?!», но слова застревают в горле. В последний раз, когда они нормально говорили она просила ее не спасать, а потом сама его спасла. Опять хочет высказать, что «я не просил». Что-то опять глупо и болезненно шелохнется в душе. Обида едким ядом расползется по всему существу, женская обида и невозможность высказаться. Что теперь? Паутина ловко выпускается, зацепляется за фонарные высокие столбы. Одна рука поддерживает за талию. Так легко и так крепко.
Если бы я выбирала, как бы хотела, чтобы на меня держали, то сказала бы т а к. Когда точно знаешь, что не выпустит. И странное тепло, будто уже… обнимал. Перегрев. Солнечный удар. Бред.
Секунда – свободное падение. Вторая – снова цепляется и никто уже никуда не падает. Летят, опускаясь и поднимаясь. Выше. Еще чуть выше. Еще чуть крепче эти странные объятия. Я когда-то мечтала, «чтобы ты провалился». А сейчас, лучше бы тебе держать меня крепче. Хотя я и знаю, что не отпустишь. Каждый раз встречаясь с т о б о й парень-в-маске, мне кажется, что это наша последняя встреча, но каждый раз я ошибаюсь. И каждый раз мне кажется, что я будто знаю тебе, что мы это «уже проходили». Но ты никогда не отвечаешь на мои вопросы. Вечно… говоришь сам.
Сан почувствует под ногами твердую поверхность, упрется, выдувая возмущение запоздалое из легких, все еще находясь под впечатлением от всего э т о г о |кто из нас не мечтал летать?|.
— Что ты творишь? – опасно-низко, усмехаясь совсем недобро, разрываясь от желание ударить куда-нибудь под колено и с гордостью удалиться, но отмечая тем не менее, что он неплохо выглядит. — Что, думаешь, если я спасла тебя, то это что-то значит и теперь можно преследовать меня до конца жизни?! – постепенно раздражение усиливается, возмущение выплескивается. Ее раздражает сейчас в с е, раздражает то, что сердце зачем-то стучит, что ей в глубине души это все еще  н р а в и т с я, слишком все это необычно. И дурацкое чувство, что объятия знакомые, что запах знакомый. Бесится. — Чего ты хочешь? Хочешь снова спросить: «Зачем было меня спасать?!» Или…
Не договорит. Прерывает, а она оказывается ближе, чем ей хотелось бы сейчас оказаться, чтобы находиться в з д р а в о м уме. Они на крыше какой-то очередной высотки, а у нее собственную крышу сносит от запаха чертовых яблок, которые решили ее преследовать. Взгляд упирается в красный костюм, в паучка-эмблему, при ближайшем рассмотрении похожим скорее то ли на чип, то ли на мини-дрона.
Тонкая блузка пропускает прикосновение, Сан передернет плечами, взгляд забегает. Взгляд не может встретиться с м а с к о й, за которой она, в отличие от многих, видела лицо человека и, наверное, совершала ошибку. Не отпустит и теперь, а у нее очень слабое сопротивление.
— Зачем? – с вызовом, позволяя себе в глаза посмотреть, в голосе прозвенит все та же обида, почти что детская — О чем нам говорить? – сама ведь не понимаешь зачем опять и снова отвечаешь на вопросы. Вроде бы все точки поставили, а ты выполняла свою работу. А это не похоже на т о ч к у. Посмотрев однажды взгляд отвести уже не получается. Она слышит голос знакомый и чужой одновременно. Что-то изменилось. Мимолетно, но чувствует, что что-то изменилось в этом парне. И из голоса исчезли веселые нотки, насмешливость и ерничество откровенное т о ж е. И это заставляет лишь выдохнуть поток горячего воздуха из легких, болезненно нахмуриться, попытаться слабо вырваться, а потом замереть.
Сан вглядывается в маску, которую сказал, что «снимет» и сходит с ума, голова начинает кружиться, то ли от передозировки O2, то ли от того, что происходит сейчас, то ли от быстрого полета над Сеулом. Самый непредсказуемый из парней, которых ты знала, верно?
Сан хочет спросить: «Серьезно?» и усмехнуться снова. Хочет крикнуть свое: «Не верю!», но г о л о с. Кажется, впервые этот парень такой серьезный. И так отчаянно звучит это «поверь», что у нее предательски не хватает ни одной ироничной фразы.
Разум кричит: «Не смей ему верить! Ты запутаешься сильнее!»
Сердце предложило лишь: «Это последний шанс».
Сан пытается сопротивляться, но куда там. Несчастный голос, просьба, мольба. Руки сжимают чужие руки. Тепло перетекает по пальцем. Еще один парень, с которым тепло. Странно. Дежавю.
Почему сердце отзывается? На каждое чертово действие. Опасно нам быть близко. Я не могу любить обоих. Я не могу любить одного. Я не должна тебя слушать. Я не знаю кто ты и… Я давно знала кто ты, просто не позволяла этой мысли пустить корни в сердце.
Разум продолжал кричать, чтобы я просто ушла, сказала «нет», нашла самостоятельно выход с этой крыши и оставила его о д н о г о. Разум утверждал, что не выйдет из этого ничего хорошего, что это заведет в тупик. Не доверяй.
Но он ведь так… просил.
И если это не искренность, то ты, действительно потрясающий лгун. Лучший из тех, кого я знала.
Джун. Человек-паук. Джун. И снова человек-паук. Оказалась заперта между двумя парнями, которые не кажутся похожими, потому что о первом ты узнала уже так м н о г о и он продолжал оставаться непрочитанной книгой, а о втором ты знаешь только крупицы. Джун, парень, который не любит оливки. Человек-паук, парень, которого ты целовала лишь один раз в жизни, а забыть никак не можешь.
Мне кажется, я о твоих губах знаю больше, чем о тебе самом.
Как же я… ошибаюсь.
Не закрывать глаза. Не закрывать. Не поддаваться. Перегрев. Зашкаливает температура. Бред все еще. Не смей. Закрывать…глаза…
Закрываешь.

Ветерок тронул за щеку аккуратно, а потом чувствуешь прикосновение матерчатой ткани перчатки. Перчатки костюма к щеке. Сан ведь точно знала, что за этим последует, знала, могла бы просто глаза открыть, могла все узнать хотя бы тогда или же просто отвернуться поспешно, а вместо этого чувствует лишь солнечный свет на ресницах, а после… не чувствует уже ничего кроме, разве что, н е г о. Вдохнуть воздуха не получается совершенно, втянуть его в ноздри, потому что забывает весь механизм. Ожидаемое невероятное чувство, которое теперь вновь д р у г о е. Не то чувство под дождем, что-то глубже, что-то серьезнее. Может все дело в том, что на этот раз не ты была первой. Он был первым. Он целовал и обещал. А ты, в первую секунду еще пытаясь сопротивляться всему этому |бесполезно, не отпускает, только притягивает ближе и будто отчаяннее|, потом и вовсе растворяешься в этом чувстве безумном, когда не мешает никто. Ты и сама не знаешь, почему эти поцелуи заставляют забыть все, что вообще было с кем бы то ни было. И ты ведь понимаешь, что это совсем неправильно отвечать на этот поцелуй, а ты отвечаешь. Отвечаешь, осторожно, чувствуя тепло каждой клеткой тела, каждым атомом и молекулой. Сан тепло. Тепло, когда делая наконец вдох, позволяет целовать, даже не думая в этот момент правильно_неправильно, приоткрывая губы, все еще не открывая глаза. А за закрытыми веками взрываются целые вселенные, а поцелуй и не думает заканчиваться. Только секундная передышка, а потом снова, пока плечи медленно расслабляются. Дьявол, ей богу, а ты продаешь душу.
Да, я давно уже отдала тебе себя и именно поэтому будет так больно и не больно одновременно. Любовь обычно все оправдывает и все излечивает. А на той крыше, быть может, был мой лучший поцелуй из тех, что б ы л и. И я не хотела знать н и ч е г о. Я тебе верила. Сама не знаю почему. Возможно, потому что ты это ты. Ты это просто ты.
Поцелуй, похожий на солнце весной – такое теплое и пылкое одновременно. Беспечно стоять на высоте за сорок этажей и целоваться с парнем, который, кажется, снял маску, но не назвал имени. А, впрочем, обещал. И только рука дернется, только рука несмело так дернется, чтобы к о с н у т ь с я, уже совершенно забываясь, только тогда остановится. Сквозь пленку какую-то, из глубины, будто из под воды слышит голос, лишь тихонько мотает головой, хочет сказать: «Ничего не слышу». Хочет сказать свое: «Скажи сейчас». Хочет сказать: «Не уходи». Голова кружится.
Дыхание по губам разогретым, раскалившимся.
Она и глаза не сразу открывает. Открывает медленно, а солнечный свет в них мгновенно попадает и слепит. Снова закроет. Прикусывает нижнюю губу до боли. Открывает. Подбегает к краю крыши – уже никого. Ему всегда хватает пары секунд, чтобы исчезнуть из ее поля зрения.
— Что за привычка бросать меня на крыше и в полной растерянности?... — устало как-то улыбаясь, разглядывая небоскреб напротив. Из головы напрочь вылетают любые мысли о том, что она собиралась встретиться с Мэттом, что капитан Ким вообще разбомбил ее телефон, который теперь покоится на дне сумочки ею забытый совершенно. Сан присаживается на край, потому что ноги чувствуют слабость. Хорошо, что ты на больничном. Тебе сейчас плохо и хорошо одновременно. — Попала. Ты попала, Сан Бин. Надеюсь, выход не заблокирован, а то еще ночь на крыше я не проводила. 
«Завтра в шесть».
«Я сниму маску».
Поднимается. По крайней мере это последний шанс узнать вроде как п р а в д у.
— Да, это определенно последний шанс, — уверенно.
Это был первый поцелуй.

Сан не знала, почему она укладывает волосы и зачем так долго до этого выбирала между шампунем с запахом кокоса или все же шампунем с запахом сирени, в итоге остановившимся на мягком запахе кокосового масла |да и волосы за время болезни стали какими-то сухими|, который Джун и Бин притащили из супермаркета. При этом сестра о чем-то громко спорила, неприлично громко, утверждая, что «нет, скажи е й». Бин и Джун, такое чувство, стали еще ближе за это короткое время, за время болезни Сан, как только она вернулась от их родственников. Иногда казалось, что Бин знает что-то такое, чего Сан не дано понять. Рука, которая взбивала волосы непослушные после мытья, делая прическу хотя бы немного пышнее, останавливается. Смотришь на себя, до безобразия все же, бледную в зеркало. Джун… Откладываешь расческу.
— Почему не становится легче? – вопрошая то ли у небес, то ли у себя самой. Голова падает на руки. Несколько раз ударишься лбом о деревянную поверхность трюмо. Больно. Волосы рассыпаются по плечам. — Сан, а Джун?
Только мне кажется я разобралась с собой – появляется третья персона и путает карты. Нельзя любить обоих. Нельзя говорить практически всем своим существом одному «я люблю тебя» и не добавлять приставки «как друга» и идти на встречу к д р у г о м у. Может дело в том, что они похожи попросту, а ты влюбляешься в похожих парней? Чем они похожи? Тем, что оба распространяют тепло? Тем, что оба говорят слишком похоже на английском? Или тем, что у них обоих аллергия на это вещество?
На часах пять минут пятого.
Сан уверяет себя, что это не свидание вовсе, стараясь сохранить остатки гордости и надевает туфли на каблуках. Юбка-солнце. Летящие платья, летящая походка. Она уверяет себя, что это вообще ничего не значит, пока касается губ перламутровым блеском и пару раз пшикнет мятным освежителем дыхания в рот. Ничего не значит, но ты готовишься так и сердце твое колотится так, будто сегодня тебе как минимум сделают предложение. И то, наверное, даже узнав об этом, ты бы так не волновалась. Ты будто под венец идешь, ей богу.
Совесть кольнет между ребер еще раз, когда будет выходить из своей комнаты и взгляд упадет на закрытую дверь комнаты Джуна. Его дома не было весь день. Его не было. К лучшему. Вчера, вернувшись домой она не знала куда взгляд спрятать, будто совершила что-то совершенно плохое, а проснувшись ночью от своих кошмаров, наткнулась на него, выходящим из комнаты |тоже, наверное, бессонница| и шарахнулась назад в комнату, забыв, зачем выходила |так и не выпила воды|. Сан казалось, что она разучилась врать, что у нее все на лице написано: «Целовалась с каким-то д р у г и м парнем на крыше». У нее щеки, кажется, краснели, а она списывала это на температуру и свой больничный, когда Субин своим всевидящим взглядом это з а м е т и л а. Сан неловко. Сан винит во всем себя трижды, что поддается чужому искреннему: «Пожалуйста» |или все дело в поцелуях?... нет, конечно нет!|. Сан вертелась в постели половину ночи, а потом снова открывала свой дневник, рассматривая рисунки и свои сравнения этих двоих, появившихся в ее жизни… одну секунду. Как странно. Одновременно. Остановишься посреди коридора. Странное чувство на кончиках пальцев. Сегодня все вскроется. А если не сегодня, то никогда, я клянусь, никогда больше, я не поверю слову «я буду ждать». Я даже телефон выключила, точно зная, что мне продолжат звонить, возможно отговаривать. Возможно этот разговор меня остановит, но я не могу остановиться сейчас. Ведь это все…решит.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2FX57.gif[/float]У нее в наушниках играла какая-то песня с мелодией, заставляющей улыбаться почему-то. И когда выходила из машины на парковке перед той самой высоткой, на деле оказавшейся очередным бизнес-центром, охранник – пожилой |можно сказать джентельмен|, седовласый уже, улыбнулся как-то по-отечески и сказал: «Вы очень красивая девушка». Наверное, и правда постаралась. На часах 17:50. Чертовы пробки. Чертово время. Оно никогда не играло в руку. Всегда припрятывало козыри. П о ч е м у? Сан мурлычет себе под нос какую-то мелодию, пока ждет лифт. Лифт не идет. Нажимает на кнопку, переходит к другому – переполнен. Приходится ждать. Чертовы лифты.
Если бы я знала только, то выехала бы за четыре часа, пришла бы раньше и ждала бы на крыше до посинения лодыжек. Если бы я только знала, то поднималась бы по лестнице, сбивая дыхания. А вместо этого я смогла подняться на крышу только в 18:07 в самых оптимистичных чувствах. Я почувствовала неладное еще тогда, когда открывала дверь на эту самую крышу.
Пока поднимается уже по лестнице непосредственно к двери останавливается на ступеньках.
— «О, а без маски ты выглядишь намного лучше!» - остановка. — Откуда я знаю… глупо, — вторая ступенька.
— «И что теперь прикажешь мне делать, когда я это знаю?» - пытаясь сделать голос побезразличнее. — А если он скажет: «Ничего»? И как мне может быть все равно, если я притащилась сюда в таком виде? — третья ступенька.
— «Это все, что ты хочешь мне сказать?...»
Последняя ступенька.
Наверное, это и правда в с е, что ты хотел.               
Сан встречает все тот же пейзаж, только разве что в вечерних красках и солнце так не припекает. Несколько шагов несмелых вперед – оглядывается. Крыша просторная и большая, но, кажется н и к о г о. Можно было опаздывать? Ненавижу опаздывать.
Оборачивается, крутится на каблуках. Платье кружится за ней. Платье, которое до этого не надевала ни разу. А теперь с ним будут не самые лучше ассоциации. Нехорошее чувство, в душе что-то переворачивается. Столик, уголки скатерти подхватываются ветерком. Ерошит. Бутылка вина. Подходишь ближе. Не гнутся ноги. Пальцы дрожат почему-то, когда приподнимешь красное полусладкое |кстати, виноградное, французское вино, мое любимое вино, я помню, когда выбирали вино на мой День Рождения и я не стала его покупать, потому что «дорого». У него прекрасное послевкусие…| и вытащишь аккуратно сложенную вчетверо записку. Почерк совсем не корявый, но без каких-то завитушек. Легкий наклон. И всего одно слово. Всего одно «Прости». Кажется, она услышала интонацию. Человек-паук почему-то извинялся голосом Джуна.
— Какая же я… - бумажка сомнется в руках, но не выбросит. Единственное, что он может ей сказать. Единственное, что она получила от вечера, в котором надеялась услышать совсем д р у г о е. —… дура.
Пальцы запускаются в волнистые волосы, взлохмачивают. Трясет головой, наклоняясь к скатерти. Пахнет фруктами. Свечи потухли. Вино так и не вскрыто. Сан двигает один бокал к себе, повертит его в руках, нальет себе до половины. Действительно приятный вкус. У этого вечера тоже должен был быть приятный вкус и отличное послевкусие. Но почему тогда… вино горчит? Или это не вино? Сан берет салфетку, осторожно вытирает губы. Тщательно, окончательно стирает блеск. Пальцы коснутся сережек. Снимет поочередно сначала одну, затем другую. Спокойно, не дергано. Сережки отправятся в сумочку. Сан вздыхает, а хочется задохнуться. Еще бокал. Еще вина. Наливаешь сама себе, как алкоголик.
— У тебя под носом есть Мэтт. Он идеальный. А ты… сидишь и пьешь вино от парня, который патологический… лгун, — пальцы невольно сожмут ножку высокую винного бокала крепче, прежде чем выпить уже залпом. Главное не захмелеть. Летом темнеет медленно. Это чертово лето. Вторая рука продолжает сжимать эту маленькую бумажку. — Я никогда больше…
Не договоришь. Что-то подсказывает тебе, что ты никогда не выполняешь обещания, которые даешь самой себе. Просто, выпей еще вина. Это все, что тебе могут дать.
Прости…
Посмотришь на эту записку, отодвигая стул прочь. Становится чуть темнее, чуть ярче будут гореть окна небоскребов. Что-то с ней не так.   

Сан не могла пожаловаться Джуну, считая, что тогда бы пришлось вдаваться в подробности, в которые совсем не хотелось вдаваться, считая, что с таким поведением вряд ли может на что-то рассчитывать. Сан устала от несдерживаемых обещаний. Сан, кажется, видела сутулую спину отца, который выходил с какой-то подземной парковки, когда возвращалась домой после кафе, в которое тоже никто не пришел, устав возмущаться. Сан не успела перебежать дорогу – отец скрылся. Отец все еще в городе. Действительно, дура. Нужно же было предупредить об этом…
— Я ничего ему не должна. И видеть я его не хочу…
Вранье самой себе никогда не заканчивалось ничем хорошим.
Сан наливает себе кипятка из чайника, наблюдая за тем, как чайная пирамидка будет медленно опускаться на дно. По кухне разносится аромат мелиссы. Нужно разбавить чай холодной водой. Остановишься перед холодильником, который уже сплошь завешан всевозможными стикерами, записками, одна милее другой. «Заметка. Для старшей.
Прости…»
Сан хмурится, зависая перед раскрытой дверцей не мало не беспокоясь о том, что холодильник пищит, требует, чтобы его перестали размораживать. Сан пороется в карманах, выудит из заднего злополучную записку, которую даже выбросить не могла, будто она обладала каким-то магическим действием. Как каттлея. Одинаково. И интонация точно одинаковая. Sorry. Такие… похожие. Сан успевает лишь подумать об этом, не успевает зайти достаточно далеко, чтобы начать задаваться очевидными вопросами. Чувствует приближение, отрывает взгляд от стикеров, зачем-то прячет записку за спину. Силится улыбнуться. Он не улыбается.
— Извиниться не хочешь? Обещания нужно сдерживать, - пожимает плечами, голос собственный слушается плохо. Не имеешь права возмущаться. Одинаковые почерки. Не отвертишься. — Что-то случилось? Неважно выглядишь.
Что-то уже давно случилось.
У него разбитый вид. Посмотришь в глаза |ему ты всегда могла посмотреть в глаза, но почему же ты никогда не видела там себя, если только ты в них и… отражалась?|. Шаг назад от тебя – шаг вперед от него. Сан честно пытается усмехнуться. Остывает чай в любимой кружке, а в руках зашелестит записка с чьим-то одиноким «прости».
Ты начал говорить, а я почему-то испугалась. Нет, не предчувствия развязки в с е г о. Я почему-то испугалась, потому что у тебя был такой взгляд, который со мной прощался. Ты смотрел так серьезно, что мне приходилось отступать. Не пугай меня. Не говори, что это конец. Почему мне кажется, что ты сейчас уйдешь. Не уходи. Бред.
— Что? – непонимающе, он начинает сходу, а она теряется. — Фотография? Я забыла о фотографии… - чушь, ведь ты первое время ходила с улыбкой самой счастливой до ушей, потому что решила, что сестра не стала бы разбрасываться такими заявлениями. Что это действительно она. Тебе никогда не было все равно. А ты растеряна сейчас. Ты растеряна всю эту неделю. — То есть как, ничего не значит?... – возмущается мгновенно и затихает также, делая еще один шаг назад, впервые, наверное, видит его т а к и м.
Джун всегда определялся ею как «милый». Когда она наблюдала за ними с Бин, то ей казалось, что они оба дети, а она их старшая сестра – не меньше. Он казался ей ребенком в определенные моменты, а сейчас, глядя в глаза непрерывно, неожиданно кажется себе глупой школьницей. Парень полный сюрпризов.
Она слышит – голос дрогнул. Актриса второго плана действительно была так себе, Сан помнит только, что вечно забывала свой текст на репетициях. Сан перестает отходить назад то ли вспоминая, что сама не из робкого десятка, то ли ей неожиданно надоело отступать. 
— Джун… - зовет по имени. Сердце начинает биться не ровно. Мне бы почувствовать радость, то самое чувство, когда тебе вот-вот признаются в любви. Признается в любви человек, которого ты тоже л ю б и ш ь. Который твой и который навсегда твой. Но только я чувствую совсем другое. Мне все еще страшно. Моя тень стоит теперь почему-то за тобой и злорадно усмехается. Почему, черт возьми, мне кажется, что мы прощаемся, если я не хочу? — Почему на все и всем обязательно нужна причина? – когда слышит про книги. Догадался значит. — Шанса на ч т о, объясни мне…
…нормально.
Сердце останавливается, останавливается и не хочет биться нормально снова, когда она слышит это «я люблю тебя», такое прямое, такое твердое и такое… безысходное. Ей бы сейчас улыбнуться, но только он не улыбается, но только он почти… плачет. Конец и правда, близок. Бумажка выпадает из рук. Это был второй поцелуй.
Она чувствует п р о щ а н и е. В каждом прикосновении, в каждом порыве, когда прижимается губами к ее губам, а она глаза прикрывает. И прикрывая глаза она чувствует… такой же поцелуй. И сердце разбивается на тысячи осколков. И она задыхается отчаянно. Она не замечает, как в уголках глаз слезы собираются мгновенно. Она чувствует, что пока целует падает куда-то. Дождь, маска. Крыша. Солнце. Фрикадельки. Вино, о котором никто знать кроме него не мог. Американский акцент. Отель. Ревность. Трус. Поцелуй под дождем. Все повторяется. Почему мне кажется, что ты прощаешься? Как ты можешь… Задыхается. Слеза скатывается по щеке, а они все еще целуются на этой кухне, пропахшей этим горьким чувством вины, отчаянья, усталости, слов «прости».
Я люблю тебя.
Я бы хотела сказать тебе это т о ж е. Потому что это правда. И ты знаешь, что это правда. О, как бы я хотела сказать, что тоже люблю тебя. Что ты болван, раз молчал столько времени, что мог бы признаться раньше, что «я бы подумала». Что должен был поцеловать меня раньше, намного раньше. Болван. Но все перекрывается.
Перекрывается твоим молчаливым «прощай», скользящим по губам и… твоим таким же молчаливым признанием «я человек-паук». Твои губы я не могла не узнать. Твои поцелуи у меня под кожей. Как же ты… мог?
Медленно открываются глаза. Слезы цепляются за ресницы. Ненавидишь плакать на публику.
— Ты… - Сан болезненно щурится, смотрит на него безотрывно, смотрит, как только телефонный разговор прекращается. — Стой! Стой, Джун! Ты не можешь уйти сейчас, слышишь? Как ты можешь… ты… стой! Куда ты идешь!

Beyoncé – I Was Here
Я не знала, почему так запаниковала. В тот момент я списала это на свой шок, свое осознание, которое на меня словно холодную воду вылили. А на самом деле… я испугалась, что ты уходишь навсегда. И ведь… ты ведь прощался со мной, я чувствовала в каждом касании губ это чертовое прощание.
Я люблю тебя.
Человек-паук.
Не может быть.
Конечно же может. Господи.
Сан бежит за ним до двери, Сан спотыкается на ровно месте, слышит, как хлопнет входная дверь за ним у х о д я щ и м от нее п р о ч ь. Саднит колено. Неожиданно разболиться спина. Безразлично. Всхлипывает как-то жалко, поднимаясь, распахивает дверь. Его нет. Исчез. Ушел.
— Ты не можешь уйти, ты не объяснил мне… ничего… - опускаясь на лужайку рядом с крыльцом, падая навзничь, чувствуя, как отчаянье подкатывает к самому горлу. Фостер ложится рядом, мордой поддевает руку, а ты машинально прячешь лицо в шерсти. Ты плачешь сама не понимая почему.
А, кстати, как собеседование? Удалось устроиться?
Точка ориентированного замирания

Тот вечер «Тома и Джерри», когда ты пришел поздно. С с о б е с е д о в а н и я. Мои предположения были забавными?  Я думала, что это очередная работа. Я ругала тебя всеми возможными словами. Я люблю тебя.
Легко забирался по деревьем. Отлично стрелял.
Лазерная коррекция зрения? Черта-с-два. Я помнила совсем другого мальчика-одноклассника. Это совсем не чудо медицины – это чудо генетики. Я люблю тебя, Сан.
Если… он действительно не при чем, если действительно невиновен… То молю… сохрани ему жизнь. И не дай мне стать убийцей.
— О мой…Господи, я же могла тебя убить. Я стреляла… в тебя. Я стреляла в тебя, в тебя, в тебя… — вырывается истерично из груди глухо, куда-то в шерсть Фостера. Овчарка заскулит тихонько, прижмется ближе. Все равно холодно. — Тебе же было так больно.
Поэтому не давал посмотреть.
Ты меня ненавидел?
Я же люблю тебя Сан.
Я могла умереть там, но выжила. Выжила именно я и благодаря человеку, которого сама чуть на тот свет не отправила.
Я все рассказывала. Я все тебе рассказывала. Это тебя я целовала. Это со мной у тебя был первый поцелуй. Это ты все знал. Это ты меня спасал. Это ты спас Бин. Задыхаюсь. Я не могу. Все наваливается. Пазл болезненно сложился в одну цельную картину. Ты приехал в Корею в мае-июне. Именно тогда в Корее появился человек-паук. Ты был из Нью-Йорка. Человек-паук оттуда же. Чего ты хотел от меня? Это был план? Хотелось в Департамент? Так сказал бы сразу – мне кажется, я сделала бы для тебя в с е.
— Почему… - прошелестят губы, сердце р а з б и т о. — За что?...
За что нож в спину, когда я отрывала грудь? Можно было меня не мучить и убить сразу?
Почему ты, человек которому я верила, обманывал меня… все это время. Я сама виновата, я должна была заметить р а н ь ш е. Чертов агент. Ты был настоящим? Когда ты был настоящим? Ты правда любишь оливки? Это тоже вранье? Кого я полюбила?
Я люблю тебя.
Я. Люблю. Тебя.
Люблю.
Тебя.
Сан все еще слышит его голос, Сан все еще помнит его глаза. Сан все еще помнит его «прости». Сан все еще помнит этот поцелуй. Она могла бы сказать, что и признание фальшиво, да только это совсем не так. Обида не перекроет осознание «это правда».
Тело продолжает мучительно содрогаться в этих рыданиях в густую шкуру Фостера, который молчаливо-каменно лежит на месте, будто защищая. Фостер, даже ты все понял с самого начала.
Сан не знает, сколько так пролежала на этой лужайке, на этой траве вместе с Фостером, пока не услышала голос Бин, вернувшейся из университета.
— Ты фотосинтезируешь или как? – Сан не слышит, Бин хмурится, потом серьезнеет. Тронет за плечо. — Что происходит? Что случилось? Ты плачешь что ли? Где Джун?
— Ты знала, так?... – бессильно, приподнимаясь от земли на локтях. Вспомнилось прямо сейчас, как также приподнималась, когда вы впервые встретились. Тогда. В парке. Сан усмехнется. Бин отпустит плечо.
Взгляд сестры на сестру. Все понятно. Знала.
— И что? – прямолинейно.
— Ничего.
Это ровным счетом ничего не значит. Вообще. Просто все кругом предпочитают врать.
— Я думала, что будет лучше, если это он расскажет сам. Я так понимаю… рассказал. И как?
— Очень…сексуально, - усмехается Сан, так горько, как еще никогда не усмехалась. Смеется глухо, когда касается губ, на которых еще сохраняется е г о запах. Зеленые яблоки. — Он сделал это очень…сексуально. Я так не могу, — подрываясь с места, вспугивая Фостера. — Я должна все выяснить, я должна его найти, он не может взять и уйти и оставить меня с этим даже не попробовав… сказать еще что-то! – истерично, сама толком не понимая, что делаешь. Бин ухватит под локоть, когда твой разум, который ты все отказывалась слушать замолкнет. Хотя бы кто-то из вас должен быть разумным человеком.
— Куда ты? Где он ты знаешь? Мне нужно было ему кое-что отдать и… Где ты собираешься его искать? Я попробую ему позвонить сначала, стой на месте.
Не понятно сейчас кто из вас младшая сестра – а кто старшая. Сан останавливается, падает на крыльцо, нагретое солнцем. Знакомая мелодия почему-то слышится откуда-то с травы. Бин не сбрасывает, поднимает мобильный, лежащий около кустов гортензий. Выронил? Выбросил? Я ничему не удивлюсь.
— Тут сообщение… тут адрес. Три тройки в конце.
Молнией по спине. Прощался. Тень. Предчувствие. Нет. Пожалуйста нет. Мертвые пауки. Формула отца. Не может этого быть.
Отец, заработав свое психическое заболевание заработал и помешанность на числе «три». В его нагрудном кармане всегда было три шариковых ручек трех разных цветов. Он всегда дублировал слова зачастую трижды. Трижды включал и выключал свет – это его успокаивало. Все решила бы операция, но в то время у нас не было на нее денег. Три тройки. Он ставил их в конце СМС первое время и вставлял их во все возможные адреса после точек. Отец.
Выхватывает телефон из рук сестры, лицо которой мрачнее тучи.
— Йоннамгу… это на севере. Если срезать, то я успею… я успею.
Не знаю, куда мне нужно спешить, но мне н у ж н о. Отец, это точно отец.
Бин снова ухватится за локоть, когда ты стремительно поднимаешься по ступеням прочь, вверх к дому. За пистолетом.
— А если это опасно? У тебя даже бронежилета нет!
— Это отец. Ты видела, что случилось в его лаборатории! Он все знал. Он знал, что мы туда спустимся. Знал, что захотим узнать. Он узнал, кто он, как и мы с тобой. Папа не остановится, папа на нем помешан! Я видела, что с ним происходило от этого вещества, слышишь! И мне плевать. Я не оставлю его т а м.
Идиот. Ты такой идиот. Я ненавижу тебя.
Я люблю тебя.
У меня нет времени даже на обиды.
Бин удержит еще какое-то время, роясь в рюкзаке, а потом осторожно извлекает из рюкзака вместе с каким-то хламом колбу из плотного стекла. Колба заполнена прозрачной жидкостью с легким голубоватым оттенком.
— Это… я думаю это антидот. Я хотела поговорить об этом с Джуном сегодня, то есть с человеком-пауком… это одно и то же. В отцовской лаборатории было две формулы на доске. Одна улучшенная хлорпирифоса с добавлением нескольких веществ, а вторая… я думаю папа не хотел бы его убить, так что сначала лишил бы двигательных способностей, а когда ему понадобилось бы «оживить» ввел бы антидот. У любого яда он есть и я поэкспериментировала в нашей университетской лаборатории. Но это прототип и я все же не гений… Если я ошиблась, он и… умереть может. Я не знаю побочных эффектов и не знаю сработает ли… Я… не знаю, но если…все же выбора не будет… - протягивает умолкая колбу Сан.
Руки, я умоляю вас не дрожите.
Идиот. Какой же ты идиот.
Как ты мог ничего мне не сказать? Как ты мог признаться мне в любви и исчезнуть потом? Как ты мог целовать меня и прощаться? Ты не можешь… исчезнуть вот так.
Сан не может попросить помощи Департамента. Вновь в одиночку. В неизвестность.
Не смей прощаться со мной пока я этого не захочу. Слышишь? По крайней мере не смей у х о д и т ь.
— Бин, если к концу дня я не вернусь, позвони Мэтту. Лично. Я скину телефон. И больше никому. И расскажи в с е.
— Ты должна вернуться. С Джуном. 
— Я вернусь.
Я люблю тебя.
Идиот.

Сан делает несколько осторожных шагов, постоянно оглядывается по сторонам. Шорох справа – направляет оружие в эту сторону. Никого. Тишина девственная, только кварцевые лампы по коридору жужжат неприятно. Коридор напоминает чем-то больничный. Папа неплохо оборудовал свои убежища – интересно только откуда такие деньги. Кто спонсор? Холодок пробегает по спине. Спине, которая ничем не защищена. Никакой брони, только особенные пули в пистолете на всякий случай – у агентов Департамента лучшее оружие. Шум вдалеке заставляет ускорить шаг на бег, забыть вообще обо всякой осторожности. Сан бежит на этот шум, бежит на едкий запах, просачивающийся сквозь дверь, которая, впрочем, открывается удивительно легко и мягко. Сан замирает в самый последний момент.
«Из-за вас . . . их убили из-за вас».
Ужас сковывает.
Агенты. Череп. Бред. У убийцы мамы тоже была татуировка с ч е р е п о м. Разработки. Отказался. Не может быть. Родители… Джуна… Из-за ее отца. Из-за ее отца, которого она могла любить в душе. Сколько же ей… врали. Все вокруг врали. Сан зажимает рот ладонью, передергивает всем телом, сжимается вся. Медлит. Предательски медлит, а голова начинает кружиться. Сан удерживается за стену, Сан медлит пока не услышит шум из-за двери. Поздно.
Открывает. Едкое облако тут стелется по земле. Зажимаешь руками нос – отвратительный запах, но не смертельный. Для нее.
— Джун! – подхватывая в самый п о с л е д н и й момент, когда уже слишком поздно, когда яд уже всосался в кровь, прошел через легкие. — Тшш… - забывая обо всем сразу же, забывая об отце, не видя ничего, откашливаясь и, кажется, всхлипывая. Она уже знала к т о под маской. Она не сомневалась в этом. Она тянет ее торопливо, а он слабеет. Слабеет, как те же паучки, которые были под стеклянными колпаками. — Все нормально, все будет хорошо… - улыбаясь глупо, руки трясутся, а она все что может это прижимать к себе ближе, а он наоборот ослабевает с каждой секундой ее б р е д а. Ночной кошмар. — Ты не уйдешь, слышишь? Мм? Джун… Джун, пожалуйста, не закрывай глаза… Ну же… - шепчет, обнимает и снова шепчет, плачет. Пистолет валяется где-то в углу, отброшенный, как только подхватить успела. Отец смотрит молчаливо.
Посмотришь на отца отчаянно, как на последнее, что вообще может спасти.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2FX44.gif[/float]— Папа! Ему же плохо! Ему больно! Это не спасение! Это убийство!
— Я спасаю, а не убиваю. Это моя любовь. Тебе.
— Это не любовь! Ты должен ему помочь! – истерично, но отец остается безучастным. Не ее отец. Чужой человек. Папа умер вместе с мамой. Перед ней было чужое и холодное создание. — Черт!
А Джун… умирал и она н и ч е г о не могла сделать.
Не могла сказать, что любит, не могла спросить, почему врал. Он просто… не отвечал. Она поймала только последний взгляд. Последний взгляд глаз, которые всегда согревали. Почему такой холодный? Почему такой бледный?
— Нет… Нет, пожалуйста! – прижимаешь руку к своей щеке, не согреть. Выбора не остается совершенно. А он оставлял ее здесь, на этом складу в совершеннейшем одиночестве, кажется.
«Если я ошиблась, он и… умереть может».
Истерика подходит к концу. В глазах появляется стальное выражение.
— Папа, ты учел все, но, - не отрывая взгляда от лица Джуна. —… ты забыл, что твоя младшая дочь чертовски похожа на тебя. И будем надеяться, что Бин гениальностью тоже в т е б я.
Хватаешь лежащий на железном столе |похож на операционный и от этого страшнее в десятки р а з| шприц, вынимаешь колбу, выливаешь содержимое, стараясь не пролить ни капли. Отец насторожится, завозится в своем коконе.
— Если ты ошибешься…
[float=right]http://funkyimg.com/i/2FX3Y.gif[/float]— Я не ошибусь. Я не позволю ему умереть. Он выживет, - отворачиваясь, замирая на секунду, вглядываясь в лицо.
Если я убью тебя э т и м – не прощу никогда себе. И тебе тоже не прощу. Если ты умрешь от этого – значит вколю себе и умрем вместе. Как в этой чертовой шекспировской «Ромео и Джульетте». Помнишь? Тебе же нравился этот спектакль. Давай будем жить. Я умоляю. У меня столько вопросов. У меня столько слов. Из-за моего отца погибли твои родители. Ты должен выжить и… сказать что ненавидишь меня, что уходишь от меня, что не любишь меня. Что видеть меня не хочешь. Я этого тоже не вынесу. Но… ж и в и.
— Ты не уйдешь без меня, Джун. Ты не уйдешь не разобравшись со всем этим, человек-паук, - находя вену, выпуская лишний воздух из иглы и, задерживая дыхание, прежде чем ввести голубоватое, будто инопланетное содержимое под кожу, пустить его по венам.
Он не отвечал. Он был удивительно недвижимым, потяжелевшим и х о л о д н ы м, будто неживым. Забросит руку на плечо. Спина почти не болела, но ощутимо тяжело, когда поднимаешься. Ощутимо тяжело тащить в одиночку. На выходе, упрямо перебирая ногами, медленно, но верно, развернется к отцу. Тот все еще прикован паутиной – не так много времени еще пройдет и освободится.
— Я должна тебя арестовать… должна, но у меня нет времени… я пожалею об этом, но ты же мой отец… Прощай, пап.   
Сейчас Сан думает только том, что согреть Джуна не выходит с о в е р ш е н н о. О том, что даже костюм какой-то холодный. О том, что возможно опоздала. О том, что вокруг нее одна л о ж ь. И чье-то «я тебя люблю» кажется, было правдой.

Alan Silvestri – I Feel You
Бин стояла около калитки, так и не зайдя в дом, посадив совеныша, который уже очень хорошо обжился у Джуна обычно на плечах, к себе на колени. Фостер сидел рядом. Бин вскакивает, совенок захлопает крыльями. Сан бросит «помоги мне», открывая дверцу машины. Не повезла в больницу – опасно. Никак не объяснишь что произошло врачам и что парень в костюме человека-паука делает у них и как это произошло.
— Я вколола твою сыворотку. Ему плохо, папа включил эту штуку, там пахло этим…
— Я принесу плед. Он холодный, как камень.
А ты и правда холодный. Ты и правда холодный, глаза никак не открываешь, только твои ресницы длинные трепещут слегка. Тяжело затаскивать тебя на второй этаж в т в о ю комнату. Еще тяжелее переживать – что ты не очнешься теперь.
Бин приносит из кладовки старенький обогреватель. Включают в розетку, тот начинает нехотя согревать комнатное пространство. Совенок сидит на краю стола, смотрит не мигая за всем этим.
— Сан, а если… если я… - даже голос Субин дрожит, а Сан прерывает коротко: «Нет».
Никаких «если».
Стоит снять костюм. Костюм – мне стоило бы спросить у т е б я из какого он материала. Маска вместе с костюмом спрячется в шкаф. Задернутся шторы – кажется или нет, но свет тебя раздражал, Джун, я ловила на твоем лице болезненность, как только свет вообще его касался. Иногда трясло. Я видела, как трясло. То ли от кошмаров |может сыворотка действовала на мозг|. То ли от холода.
Жуткое время. Когда не знаешь что делать, когда ночь опускает пугающе.
Сан боится засыпать. Боится, что заснет, а проснется, а он… больше не откроет глаза. Чувствуя, что он так замерзнет совершенно, будто сыворотка ледяного голубого цвета замораживала что-то внутри |надеюсь нейтрализовала действие токсина, а не что-то д р у г о е|. Ляжет на кровать рядом, сжимая руку, прижимая голову к своей груди, елозит подбородком по волосам – коротким взъерошенным. Обнимает обеими руками, обнимает отчаянно, пытаясь согреть х о т я б ы так. Он подает признаки жизни, но слишком уж болезненные. Ты невесомо поцелуешь его в макушку. Бин заснет где-то в углу комнаты, уронив голову на руки |пришлось и ее одеялом укрывать|. Сан поглаживает по предплечью, сердце бьется так быстро… Мое сердце бьется так… если бы только биение моего сердце могло бы тебя спасти, могло бы тебя вернуть, то я бы сделала в с е. Мне так жаль…
— У тебя глаза, значит, карие… Я все гадала какого цвета у тебя глаза. Зеленые, голубые или карие. У тебя очень красивые глаза, человек-паук… Джун, — горячим шепотом, не выпуская из объятий и не представляя как вообще еще помочь отравленному совершенно специфическим ядом ее собственным отцом. — Прости… если бы ты только не наткнулся на меня в парке. Папа может быть о тебе и не узнал. Прости, что стреляла в тебя. Прости, что это из-за моего отца… убили… твоих родителей. И прости, что у меня духу не хватит сказать это тебе в лицо, но пожалуйста, выживи. Чтобы я смогла выжить вместе с тобой. Вернись ко мне, Джун. К нам. Городу нужны г е р о и. Ты не должен был делать все это в одиночку.
«Хотя на твоем месте я бы тоже не рассказала бы девушке, которая чуть тебя не убила».
Сан снова невесомо поцелует в макушку, чувствуя, как бьет крупная дрожь. Тебя ли? Его ли? Подтянет край одеяла повыше, вновь прижимая его к себе крепче, как и он когда-то, только ее. Она помнит эти объятия.
— Я обещаю, что… разберусь с этим. Я обещаю, что я помогу тебе. Даже если… это мне придется исчезнуть. Он мой отец. И это моя ответственность, — ты сама не знаешь почему говоришь с ним, в тщетной попытке быть услышанной.
У него температура тела была ниже 35. Губы вновь и вновь прижимаются то к волосам, вдыхая запах, впитавший в себя этот ужасающий ее аромат с м е р т и, то ко лбу, все еще холодному, но уже не настолько. Или ей только кажется? Обогреватели летом – в комнате нечем дышать, а она кажется сама мерзнет, напялив на него какой-то из пушистых свитеров, считая, что так должно быть теплее. Только бы ночь пережить. Только бы ночь.
— Вот и провели с тобой ночь. Теперь точно женись на мне. Слышишь? – горько.
Это больно, ты знал?

— Сан… Сан он теплый! – толкая тебя, заснувшую под утро, в плечо, кричит куда-то в ухо Бин. А Сан подрывается мгновенно, испуганно, приподнимаясь на подушках и заглядывая в лицо. Вроде бы чуть лучше выглядит или только кажется?
Я всю ночь дыхание куда-то в грудную клетку схватывала. Я чувствовала тебя. И твое сердце все еще билось. И сейчас бьется. Сан с шумом выдыхает и опускается рядом. Стоит поставить капельницу. Теперь, кажется, в этом есть смысл.
— Принеси нашу аптечку.
— Тебе бы самой отдохнуть.
— Я не могу…
Субин готовила неумелые завтраки и ужасные обеды, отказалась куда-либо уходить, пока я дожидалась когда прокапает капельница. Пока я размышляла, что мне делать. Что мне делать со всей свалившейся на меня правдой, пусть я и понимала, что это только чертова ч а с т ь. Что мне делать с осознанием, что мой отец причастен ко всему этому? Мне нужно время. Мне нужно было в р е м я. И я понимала, что как только ты очнешься, то нам придется поговорить. А я не знала, что следует с к а з а т ь. Нет, знала, конечно. Голова раскалывалась. Мне нужно было подумать. Но пока ты не пришел в себя я не могла… вот так уйти. Прости, что сделаю это.

Сан закрывает рюкзак на молниях. Небольшой, только с самым необходимым. Раннее утро. Бин, которая пытается справиться с зевотой проходит мимо ее комнаты, останавливается как вкопанная в дверном проеме в тот самый момент, когда Сан завершает сборы.
— Что происходит? Ты… уезжаешь? – не давая пройти.
Сан спокойно посмотрит на взволнованную и недовольную младшую. Накинет на голову капюшон просторной черной толстовки ей не по размеру – покупала на распродаже и так вышло, что примерить не разрешили. Оказалась на размер больше, чем нужно. И рукава какие-то нелепо длинные. Зато легко можно спрятаться. Теперь она понимала Джуна. Не похожая сама на себя в этой толстовке и джинсах рваных.
— Я сбегаю, - поправляет спокойно и выдыхает, тоскливо глядя куда-то в окно, из которого сочится скудный утренний свет.
— Ч…что прости?! Джуну же лучше, вы должны поговорить, как только получится и… - задыхается от возмущения. – Никуда ты не пойдешь! – выставляя руки вперед. — Никуда, что я ему скажу?
Маленький танчик.
Сан усмехается. По-доброму.
— Мне нужно… время. И одиночество. Мне нужно со всем разобраться. А для этого мне нужно уехать. Наш отец наделал ужасных вещей, но он наш отец. Я даже не знаю, имею ли я право находиться рядом с ним и… и мне все врали. Я должна принять все это. Мне нужно уехать. Прости, Бин. Это… это не то, с чем я смогу справиться так легко. Но прежде чем уехать я должна была убедиться, что опасность миновала. И что он… выживет.
Сан протиснется мимо Бин, приоткроет дверь в комнату Джуна. Это все еще его комната и остается надеяться, что она таковой и останется. Что ничего не изменится. Сан опустится на колени перед кроватью, взъерошит волосы привычно и спокойно. Сан будет улыбаться. Казалось – солнечно. А на самом деле как-то грустно. Подбородок затрясется. А он откроет глаза. Может впервые осознанно. Сан бы разрыдаться, а она будет улыбаться, будет сжимать руку. Еще раз ладонью по волосам проведет.
— Эй, ты не хочешь поехать со мной в Монако? Говорят, там почти нет преступности. И там нас никто не найдет. Поехали в Монако, Джун. Вот прямо сейчас, только поспи еще немного и… поехали, — сжимая руку к р е п ч е. Безумно крепко. Вглядываясь в мутные карие глаза. Придвинешься б л и ж е. Кто же из нас знал, что я вроде как прощаюсь? Теперь я. Главное, что с тобой все хорошо. Но мне… нужно справиться. Прости. И плевать, что Бин где-то за спиной. Еще ближе. Хотела что-то сказать. Хотела много чего сказать. А вместо этого просто поцелуешь губы, уже к счастью потеплевшие. Поцелуешь осторожно-просительно.
Дождись меня.
Прости меня.
Я люблю тебя?
Да, я люблю тебя, но мне нужно все это… принять.
Ладонью по щеке.
— Засыпай и… поехали.
Разогнет колени, прикрывая за собой дверь. Пока уходила, пятилась спиной, не отводя взгляда, пока он не уснет в н о в ь и пока дверь за спиной не закроется.  Просил ли ты меня не уходить? Хотел бы ты, чтобы я осталась? Развернется к Бин, которая качает головой сокрушенно.
— Присматривай за ним вместо меня. Пожалуйста, Бин. Если что – звони Мэтту. Впрочем… я и сама ему скажу это. И не позволяй Джуну лезть в неприятности.
— И все? Ты не думаешь, что ему нужна т ы, а не я? Ты не скажешь мне передать ему хотя бы что-нибудь? Чтобы он тебя дождался? О чем он подумает?
Сан покачает головой легко. Наденет рюкзак на спину. Затянет шнурки на старых кедах к р е п ч е.
— Нет, — улыбаясь горько. —  Я даже не думаю, что имею право такое просить. Пусть он сам это… решит. Но… у меня был дневник. Мой дневник. Там мои рисунки и… его он может прочитать. Я устала от секретов.

Chester See – Say Something
[float=left]http://funkyimg.com/i/2FX43.gif[/float]Сан Бин смотрит на то, как лед медленно тает в стакане. Виски с колой и льдом. Два крупных кубика. Она просила покрепче, но капитан Ким, как обычно рассудил по своему. Болтает ногой в воздухе. Бар закрыт, а Мэтт стоит и протирает один стакан за другим. Скрипят.
— Отвратительный звук, — усмехается она, делая пару глотков.
Он отставит стакан в сторону, перекинется через стойку.
— Вот скажи мне, Мэтт, — позволяя нарушение какой-либо субординации, которую он тоже всегда нарушал, впрочем. — Откуда у тебя бар? Ты случаем не ведешь двойную жизнь? Или может ты в другой жизни глава китайских триад? Нет? – допивая виски. — Всех выведу на чистую воду! – с шумом ставя стакан на лакированную поверхность стойки барной.
На нем снова черная рубашка. У него снова очень выразительные глаза и всепонимание на лице.
— Сбежала из дома? – капитан как обычно п р а в. И как обычно игнорирует ее вопросы. Но не наливает, пусть она и просит. — Вид, как у сбежавшего из дома подростка.
— Ага, сбежала, — довольно улыбаясь, словно ее похвалили или то, что она сделала это подвиг. Щурится. — Мэтт, почему люди обманывают друг друга? Почему и зачем люди обманывают любимых людей?
— Ты ответила на свой вопрос, — капитан наливает себе в стакан коньяк. — Потому что они любимые.
— Таких не обманывают.
— Нет, — скользнет по красивым губам усмешка. Грустная вроде бы. — Как раз именно любимых и обманывают. Мы любим, мы боимся причинить боль. А правда редко бывает приятной. И мы хотим хотя бы один день пожить с любимыми людьми счастливо. А ложь… позволяет это сделать. Только мы не замечаем, как один день превращается в несколько, потом в неделю и так далее. Мы не замечаем, когда ложь становится привычкой. Все дело в том, что мы… просто любим, — цокая языком. — А что касается двойной жизни, то это не ко мне. Это своевременное хобби, вслед за подарком отца.
— И кто твой отец?
— Если я скажу Глава Департамента?
— Смешно, — Сан разглядывает этикетки на бутылках за спиной Мэтта. Сан не хочет узнавать больше ничего нового.
— Мой отец никогда не хотел, чтобы обо мне знали. Пятно на его репутации. Незапланированный сын. Моего отца даже не видели простые смертные. А все почему? А потому что мой отец, как и многие… просто боится смерти. Главу никто не должен знать, если он хочет удержаться. Впрочем, ты мне не поверишь, что бы я не рассказал. Что с твоим парнем?
— Надеюсь, что все хорошо. Мэтт… присматривай за ним. И за Бин. И то, что я рассказала про отца…
— Я подумаю, что можно сделать. Череп…
— Держи меня в курсе, если что-то узнаешь.     
— Куда хотя бы едешь?
— Не знаю. Просто хочу уехать. Куда-нибудь. Из этого города. Может быть…
… к морю.

0

20

Билеты в Пусан оказались раскупленными на все рейсовые автобусы, поэтому доехала Сан до Желтого моря. Прямиком до Инчхона. Остановилась в каком-то захудалом студенческом хостеле выторговав для себя комнатку на одного. В комнатку влезала кровать и тумбочка. В комнате даже окон не было – коробка два на два. Из санузла на этаже несло отвратительно. На Сан, когда давали ключи от комнаты смотрели с подозрением и несколько раз уточнили: «Не попутали адрес, красотка?». Она отвечала коротко: «Нет». На дне рюкзака все еще лежал пистолет. За стенкой слышались то крики, то чьи-то стоны. Сан не слушала ничего. Выбиралась из этой комнатушки только к вечеру, когда на улицу опускались сумерки. Накидывала на голову капюшон, покупала в супермаркете ближайшем пару банок пива и кальмаров и шла к морю неизменно. Наступала в лужу, после недавно прошедшего дождя, мочила подошву старых кед, на которых потом виднелись отвратительные разводы. В луже виднелись пятна бензина, радужной пленкой покрывающие поверхность. Безразлично, что ноги мокрые. Она идёт к морю.
Неизменно – плакать.
Неизменно – теряться.
Думать слишком много. Купить дешевый телефон и держать связь с теми, кто сейчас нужен |Мина и Мэтт| через него.
Я ненавижу, то что я лежу в своей постели с чашкой чая и представляю нас в будущем. В н а ш е й постели. С двумя чашками чая. И ты лежишь рядом со мной. И я ненавижу, что могу представлять твою голову, трепетно посапывающую у меня на плече. Я ненавижу, что я могу представлять, как мы сидим за маленьким круглым кухонным столом рядом с окном: ты сидишь за столом, я сижу с волосами, собранными в пучок, а ты прижимаешь одно колено к своей груди, держа миску хлопьев - вот и настало наше утро. Я ненавижу то, что вижу, как мы стоим рядом друг с другом и чистим зубы в тесной ванной перед размытым зеркалом. Я включаю мой плейлист, когда мы оба собираемся на работу. Я ненавижу, что представляю, как мы оба выходим из дома. Н а ш е г о дома. Ненавижу то, что вижу, как мы целуемся на прощание, потому что я лежу в своей кровати с чашкой чая, думая о нас. В то время, как я уже подарила тебе свой прощальный поцелуй. Я ведь прощалась, Джун. Я не имею права думать о нашем будущем, которое перечеркнула л о ж ь, предательство моего отца, которого я когда-то любила. Моя работа. Моя ответственность. Ты говорил, что любил меня… ты говорил, что любил меня… Я ношу твои поцелуи в карманах, прячу их за пазухой, складываю в бумажник, иногда роняю, когда достаю телефон, или деньги, или ручку...  Не забываешься. Я и не пытаюсь. Это невозможно. Пиво пенится, проливается на песок. В старых сказках обязательно появляется герой. Но все герои, которых я знала, либо мертвы, либо далеко. Никто не примчится меня спасать. Только самоубийца. Сейчас 2 часа ночи. Я поклялась, что не скучаю по тебе, но, боже, я чертовски скучаю по тебе. Я клянусь, что никогда не полюблю кого-то так же, как любила тебя.
Таков был мой первый день о д и н о ч е с т в а.

Постепенно, стены комнатушки обрастали бесконечными записями, которыми она обклеивала все, что могла: все четыре стены, стол. Пара стикеров приклеена на пол. Она выясняла все, что от нее пытались скрыть – оберегая или же просто не желая ранить. Не важно. Ложь всегда хуже правды. Потому что это иллюзия.
— Мина, ты проверила он не выезжал из страны?
— Нет, твой отец все еще в Корее. Но постоянно меняет свое местоположение. И если честно прекрасно умудряется избегать камер.
— А как «Череп» связан с «Гидрой»?
— Я пришлю тебе все, что мы нарыли на мэйл. Сан, а ты думаешь твой отец…
— Он связан с ними.
Сан занимается этим днем – не выходит из комнаты даже для того, чтобы поесть. Пару раз принимала душ – здесь холодный. Она сама не знает зачем было выбирать такой ужасный мотель. Может потому, что среди криминального мирка тоже можно узнать для себя что-то интересное. Послушать слухи. Сан разрывается от желания узнать: «Как ты, Джун?».
Ты думаешь обо мне? Потому что я «да». Я думаю о тебе, черт возьми.
Днем я думала только работе.
Ночью я думала только о тебе.

Морской прибой. Тихие гитарные перезвоны. На пляже хорошо. Я хотела сказать, что любила тебя. И, что я любила, любила, любила тебя. Настолько, что для меня не существовало никого, кроме тебя. Точнее был еще о д и н. Человек-паук. Я ненавидела себя за то, что любила вроде как двоих. Вроде как хорошие люди так не поступают.
— Думаешь, меня это не мучило? Ненавижу тебя!
Ложь.
Потом я говорила, что люблю тебя.
Это так глупо.
Веду себя, как героиня дорамы, которые крутят сутками. А я не хотела ей становиться. Может поэтому, решила прежде чем вернуться обратно… все понять. Понять отца. Понять…тебя?
— Я же столько тебе рассказывала… стыдно вспомнить. «С кем был твой первый поцелуй?» «Понравилось?». Противно слышать, — Сан пьет пиво из банки.
А потом вспоминает его бледное лицо. Потом вспоминает, как спасал ее. И как она стреляла в него.
— Я скучаю по тебе. Почему ты мне врал? Ты боялся? Чего ты боялся… Как мне все это принять?
Ты в полном беспорядке, но это весело, не так ли? Любовь - это супермаркет, по которому ты бродишь пьяная в 6 вечера. Любовь - это ошибка, которую ты совершаешь. Любовь - это когда ты понятия не имеешь, способен ли он чувствовать то же, что и ты. Любовь - это одиночество, одиночество. И любовь - это бассейн, в котором ты почти утонула.
Такими были мои ночи.
Такими были мои дни.
Разборок.

Фостер на кровати заворочается на кровати Д ж у н а, подбивает лапами одеяло. Под тяжестью внушительной туши матрас прогибается. Пес укладывается ближе, кладет увесистую, лобастую голову на Джуна. Греет. Хозяйка делала точно также. Значит и он будет. Насторожится, но успокоится. Младшая хозяйка.
Бин закроет дверь ногой, держит в руках поднос с дымящимся куриным супом |пришлось заказывать из ресторана| и лекарствами рядом. Быть нянькой – сложно. Особенно, когда пациенту значительно л у ч ш е.
— Сгинь, вонючка, — шикает на Фостера, который ворчит, но спрыгивает с кровати. — Я принесла тебе ресторанное блюдо и ты его доешь. Доешь и не выйдешь отсюда. А еще выпьешь вот эти таблеточки. Белые и круглые, — категорично и безапеляционно, глядя прямо на него. — Мне же не придется кормить супергероя с ложечки? Сан… просила меня следить за тобой. Она прибьет меня в любом другом случае.
Следит, чтобы ел. Чтобы не уходил далеко. Иногда с этим помогает «капитан Идеальность», который может и раздражает, но хотя бы готовит сносно |особенно спагетти с морепродуктами|. Бин следит за ним, а сама посматривает на телефон. Неделя прошла. И ничего. Капитан молчит. Точно что-то знает, зараза. А Сан еще большая зараза – не сказать ни слова, оборвать контакты и вести себя т а к. Бессовестная.
Ловит взгляд. Покачает головой.
— Она… не звонила. Не говорила куда поедет. Ничего не… говорила. Только… отдать тебе дневник и… рисунок. Даже я не знала, что она умела… рисовать, — какой-то странный комок в горле застревает. — Я знаю, что ты хочешь начать разбираться со всем, но… дождись ее. Она не говорила ничего такого, но я точно говорю. Она вернется. Дождись ее, Джун.

Кого волнует, если машина объята огнем, если она по-прежнему едет?
Gabrielle Aplin – Salvation
Я стояла на переходе. Я не хотела смотреть людям в лицо. Я начала видеть, что люди бессовестно в р у т. Все люди. Я выходила из бара, слушала, как парень поет дифирамбы девушке, тяжело опустила ладонь на плечо и выплюнула: «У тебя же уже есть девушка. А эту зачем трогать?». Я видела, как бабушка гладит по волосам внучку и говорит, что «все хорошо», но на ее лице выражалась такая печаль, а в руке она держала выписку. Среди лекарств в пакете обнаружились те, что без рецепта не выписываются. Рак. Какой же это… «Хорошо». Я видела, как мужчина средних лет, очевидно офисный планктон утверждает, что получил маленькую зарплату, а сам собирается прокутить ее с дружками. Люди лживы. Я сталкивалась с ними, натягивала капюшон, пряталась и пыталась как можно меньше с ними соприкасаться. Это как жуткая суперспособность – вдруг понять, что все врут. Абсолютно все.
Я стояла на переходе. Взгляд упал на парня напротив. Он нетерпеливо пристукивал рукой. Держал в руках букет. Пригляделась – орхидеи. Он смотрел на кого-то и улыбался. Искренне. Невероятно… правдиво. Так красиво, что заставил развернуться. Он смотрел на девушку в симпатичном легком летнем платье. Она смотрела на него. Они смотрели друг на друга. Он, кажется, крикнул ей: «Я люблю тебя», а она, не смущаясь этой толпы отвечала тем же. Такие настоящие.
Нет, не все врут.
Загорелся зеленый. Еще пара шагов друг до друга.
Скрежет тормозов.
Разлетающиеся на моих глазах орхидеи. Кровь. Много крови, медленно вытекающей на бетон. Железный привкус.
Сан застынет. Окоченеет.
— Чжэ Хо! Чжэ Хо! Родной! – вопль, нечеловеческий. Хрупкая девушка.
Мертвый парень. Сбежавший средь бела дня водитель. Так легко оборвавшаяся жизнь.
— Мина, пробей номер 75639 по базе. И арестуйте владельца. Он… сбил человека. На смерть.
Запоминаешь номера.
Смотришь в остекленевшие глаза парня, которые так улыбались, когда смотрели на д е в у ш к у напротив. Они же действительно любили друг друга. А жизнь ведь может оборваться в любой момент. Незнакомые ей несчастные влюбленные, успевшие сказать друг другу «люблю», не зная, что это последний раз.
Что-то переворачивается в душе. Ветер снова сдергивает капюшон.
— Джун
И почему страшно?
Страшно, что я… не успею. Что ты не дождешься.
Я еще… никогда так быстро не бегала. Я бежала до автовокзала, как сумасшедшая, подчиняясь внутреннему «быстрее». Я сбивала дыхание, ноги. Я бежала, плакала и бежала.
— Не уходи, я такая… дура.
Не важно, чего ты мне не сказал.
Главное – что ты мне сказал.
— Дайте мне билет до Сеула. Не важно, самый ближайший! Не важно какое место! Быстрее, пожалуйста!

Мы стояли в пробке, а я не знала куда девать руки. У толстовки совершенно вытянулись рукава. Денег хватило только на то, чтобы купить платье. Первое попавшееся и, увы, белое. Обычное, легкое, легкомысленное. Кеды пришлось выкинуть – подошва начала отпадать. Босоножки. Я просто не могла явиться к тебе в т а к о м виде, в котором себя чуть не похоронила, пока во всем разбиралась. И у меня не хватило денег даже на такси. Чудесно.

The Civil Wars – Poison & Wine
Ночь. Мост. Тот самый мост, на котором когда-то произошла авария. Та самая авария, тот самый взрыв ее машины. Тот самый мост, на котором попрощались. Ноги уже болят идти до дома так. Какое-то время бежала, сама не зная почему, едва ли не сломав низкий каблучок босоножек. В итоге сил не осталось на это. Останавливается. Пальцы достают с в о й телефон.
Я знаю номер наизусть.
Я не могу его забыть.
Я так скучала.
— Возьми же трубку… Прошу, скажи, что не собрал вещи и не уехал… Ну же.. — шепчет в телефон. Ветер касается оголенных плеч.
Взял.
— Джун, привет… это Сан. Ты, наверное, понял, что я. Надеюсь, ты не на чемоданах, — неловко шмыгая носом, будто физически дыхание ощущая. — Джун, слушай… забери меня. Я тут на мосту, в идиотском белом платье. Не знаю, зачем я его купила, но у меня теперь нет денег на такси или автобус… А еще я, кажется, плачу, все люди смотрят, так… глупо, — я даже не знаю в состоянии ты меня забрать. Но ты же слушаешь меня. Ты же слышишь меня. Ты же рядом. — Джун… я буду тебя ждать. Я буду ждать тебя столько, сколько нужно. Я буду всегда тебя ждать. Я никуда не уйду, только… можешь побыстрее? Тут… холодно, — улыбается, проглатывая слезы предательские. Подол платья ерошит ветер. — И еще, Джун… — радуясь, что он все еще на другом конце провода. — …я люблю тебя.
И мне плевать на все остальное.
Я люблю т е б я.
Кем бы ты ни был.
Ты человек-паук?
Значит я люблю и его.
И я постараюсь узнать обо всем в процессе. Ты же расскажешь?
Я не могу. Я хочу тебя увидеть. Я так боюсь, что не успею.

Сан перекидывается через перила моста, наблюдая за тем, как по реке Хан расходятся круги. Мимо автомобили проносятся. Минута. Другая. Бесконечность ожидания, но ты обещала ж д а т ь.
Обернется. Еще вдалеке увидит.
А ее белым пятном тоже сложно не увидеть.
Не ушел. Жив. Здесь.
Отрывается от моста. Шаг несмелый в его сторону. Второй. Третий. Быстрее. Снова бежишь, просто это невыносимо. Невыносимо еще. От одного конца моста в другой. Ветер ерошит платье, волосы, распавшиеся по плечам. Ремешок спадает. И правда ты. Это правда ты, Джун. Просто Джун. Джун – человек-паук.
Остановишься. Дыхание сбито. До лица. До него пара сантиметров. Протянешь руку.
— Я… Ли Сан Бин. Моя мама была архитектором и мечтала построить замок. Мой отец – ученый. Профессор Ли. Он… связался не с теми людьми. Он натворил ужасных вещей. Он причинил вред человеку, которого я люблю. У меня есть младшая сестра и она та еще заноза. А еще у меня куча кредитов, ужасная работа и я ревнивая. У меня еще… День Рождения сегодня, кажется… Справишься… человек-паук? Мне... приятно познакомиться, – а в глазах слезы.
Шаг ближе.
Еще ближе.
Ночной мост. Ночной Сеул.
Ничего не важно, слышишь?
— Ты когда-нибудь дашь мне договорить, прежде чем исчезнуть? Говоришь, любил меня со школы? А почему поцеловал только тогда? Ты спасал меня будучи парнем в маске, ты спасал меня будучи Джуном...
От смерти. От отчаянья. От одиночества.
Шаг.
— Я люблю тебя.
Еще шаг.
— Я люблю тебя.
Вплотную.
Утыкаясь в грудь.
— Я люблю тебя.
И ничего не важно.

0

21

Бойтесь этого, бегите от этого. Но судьба все равно неотвратима.
Развязка близка.

Я пребывал в бесконечном падении. Пространство, затянутое мглой. Поток ледяного ветра, несущего в бездонную пропасть, вниз. Падение бесконечно. Судьба неотвратима. Я боялся, я бежал, я приблизился к ней, но остался в этой реальности как ж и в о й. Не хотел уходить, не сказав самого важного, самому важному человеку. Не хотел уходить, не взяв её за руку, не взглянув в глаза с тёплой улыбкой на устах. Быть героем я не хотел, нести на плечах ответственность за тысячи жизней я не хотел. Если судьба неотвратима, зачем же? Бороться до последнего или сдаться — этот выбор передо мной. Пока не заявлю о своём решении, буду продолжать падать, буду леденеть, превращаясь в бездушную глыбу льда. Судьба. Некое, огромное и всесильное существо произносит эти слова в моём сне, басовитым, нечеловеческим голосом. Выбор за мной. Всё это бесповоротное падение я ощущал тепло, словно кто-то пытался взмыть со мной ввысь, ближе к согревающим солнечным лучам. Всё, что произошло невозможно было предотвратить. Всё, что произойдёт невозможно предотвратить. Борясь за собственную жизнь, побеждая яд, несущийся по жилам, я приближаюсь к осознанию нерадостных, печальных реалий. А проснувшись, сколько ещё мне предстоит узнать? Раскрыв глаза будто по щелчку, увижу её размытое лицо, неужели в последний раз? Я бы хотел её остановить. Но на что способен я, если она — моя судьба? Она прощалась со мной, держа за руку, касаясь волос, улыбаясь, только я не мог рассмотреть её красивую улыбку. Я не мог даже пальцем шевельнуть, обессиленный, едва живой, но расползающуюся чёрную дыру в груди я ощущал всем существом. Твой любимый человек уходит. Быть может, так н а д о, так лучше, потому что однажды появится тот, кто пожелает уничтожить всё, что мне дорого. Я верю в это, я не сомневаюсь в этом, потому что порой мы жертвуем десятком ради сотни тысяч, а у этого десятка была семья, были родные и любимые, которые теперь жаждут мести и наших душ. Будь подальше от меня, Сан, ведь так спокойнее, так безопаснее, будь подальше несмотря ни мою мольбу остаться. Мы чувствуем друг друга в поцелуях, мы определённо точно знаем, что говорим друг другу, касаясь губ. Она просила прощения, она прощалась, она говорила, что любит и просила, возможно, ждать. Я не хотел ничего из этого, я хотел всего прямо сейчас, не прерываясь, не упуская бесценное время. Она уходила, в моих глазах темнело. Дверь захлопнулась, падение в бесконечность продолжалось.

Проклинай свою ложь.
Порви тишину.
Проклинай тьму.
Проклинай свет.

Джун не любил овсяную кашу, но этим утром мир перевернулся — мюсли с фруктами на завтрак, вовсе неплохая идея. Окна прикрыты шторами наполовину, благодаря чему в доме прохладно и яркий свет не бьёт в глаза. Тишина. Три минуты, тишина. А потом гремит кто-то посудой на кухне, и даже не кто-то, а Мэттью, у которого вероятно, много свободного времени, иного вывода не сделать. Превращается в ребёнка-бездельника, потому что запрещено всё, абсолютно всё кроме отдыха. Впрочем, появись искреннее желание нарушить установленные правила, они были бы нарушены давно. Пока что он подтанцовывает и подпевает под Mr Blue Sky, по коридорам и гостиной, заглядывая на кухню, мотая головой от чрезмерной старательности капитана приготовить идеальный обед. Сан здесь н е т, к чему стараться? Падает на диван, ставит на журнальный столик стакан вишнёвого сока и раскрывает её дневник. Рисует она превосходно, чем вынуждает слабо улыбнуться. Словно часть её души здесь, рядом с ним, греет изнутри. 
— Это очень личное, не стоит так делать, — поднимает взгляд на подошедшего Мэтта, который, будто пытался подкрасться незаметно.  — Я знаю, что ты меня считаешь трусом. Ничего, доказывающего обратное я не сделал. Но ты тоже знаешь далеко не всё, ведь так? — приоткрывает резко захлопнутый дневник, всматриваясь в рисунок самого себя. Капитан вернётся к своему занятию, Бин придёт помочь, если не приготовить, то расставить посуду хотя бы. Джун вчитывается, улыбаясь забавному почерку, забавным фразам, словно читает выдуманный комикс, а не реальную историю из своей жизни. На мгновение хочется, чтобы так и было, чтобы всё стало лишь выдумкой и не более. 
— Даа, ты неплохо заморочил ей голову, — усмехается, перелистывая страницы.  — Сколько же тебя ещё ждать? На твоём месте . . . я бы не возвращался, — голос стихает, голос дрожит следом за рукой и подбородком. Постоянное противостояние личностей, постоянное сравнение образов, постоянная неопределённость на шероховатых страницах. Всё было бы проще, намного проще, скажи сразу кем являешься на самом деле. Он ненавидит правду, он оборачивается к окну в глупой надежде увидеть её. Тоска нахлынет подавляющей волной, улыбка сползёт, растворяясь бесследно, воспоминания замелькают яркими вспышками.
Обед готов.
А я не голоден.

Он поправляет часы от Patek Philippe на запястье, потому что безупречности особо недостаёт в этом месте. Осматривается с едва заметным беспокойством и сожалением в карих, потемневших глазах. Джун прокручивается на скрипящем стуле три раза, догадываясь что его это раздражает, только раздражение надёжно скрывается за маской спокойствия и невозмутимости. Молчание длится несколько минут, по стене ползёт Тоби, прячется в своей норке, потому что не любит запах Fahrenheit Christian Dior. Кожаный, древесный, озоновый, пряный. Запахи разбавляют молчание, добавляют ярких нот в игру взглядов. Смотрит в угол, оплетённый густо паутиной, постукивает монеткой по столу, неосознанно конечно же, ведь в состоянии полной осознанности учёл один факт. 
— Я стараюсь сдерживаться, — пока что спокойно и действительно, очень сдержанно. 
— Прости, — просыпается, щёлкает по монетке, та катится и падает со звоном на пол. Они рады видеть друг друга, казалось бы, только атмосфера наполняет тесную комнатку, странная. 
— Так что ты говорил, гидра и череп всё ещё . . . 
— Да, — нагло, весьма нагло перебивает, срывает плотную ткань с доски, обнажая все свои догадки, все свои домыслы, проложенные дорожки и созданные цепочки. 
— Вау, круто, — чуть менее сдержаннее выражает свои эмоции Тони.  — Почему не позвонил? Мы бы могли помочь, точнее, я бы мог помочь. 
— Я сам должен справиться с этим, это касается моих родителей к тому же. А у вас работы достаточно. Как прошёл переезд? — свободно, ощущая себя полноправным хозяином здесь и сейчас, поднимает ноги и укладывает их на столе, потому что так намного удобнее. 
— Не мог бы ты . . . что же, я . . . 
— Как Пеппер? — снова перебивает, на этот раз выражая искреннее любопытство. 
— Всё хорошо, знаешь, после всего что мы пережили я подумал, пора бы уходить на покой. Мне было бы проще сделать это, зная, что кто-то есть на подхвате, кто-то присмотрит за . . . 
— Я понял.   
— Нет, ты не можешь понять не дослушав.   
— Я понял, что ты спятил, — улыбается загадочно.  — Вы ждёте ребёнка? — Тони замирает на мгновение в недоумении, где-то приглушённо разрывается телефон. Снова молчание под стандартную мелодию. Скучные ноты. 
— Это не мой, — ровно и тихо, не шевелясь. 
— Знаешь, я не раз думал о том же, что хочу уйти, хочу жениться и обзавестись полноценной семьёй. Если у меня родится сын, он тоже будет пауком? — пустой стул быстро крутится, останавливается медленно, пока Джун ищет телефон в своих завалах.  — Жестоко. Я бы хотел, чтобы мой ребёнок жил спокойно, как и все обычные дети.
— Тебе рано думать об этом.   
— А тебе не поздно?   
— Нет, в самый раз.

Санни. Достаточно увидеть её лицо на экране, её фото, достаточно чтобы мир рассыпался. Тони немного смелеет, тянет за уголок фотографию, спрятанную под подушкой. Дрожащим пальцем ведёт по зелёной кнопке.