Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » history of royal love » royal love


royal love

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

место вашего эпиграфа

0

2

«Я расстаюсь с тобой».
Выплюнула. Едко. Гордо. Бросила и оттолкнула, развернувшись на пятках и оставив после себя только запах духов [т о б о ю подаренных], скрывшись за углом, где уже и сломаться можно было. И была уверена, что все правильно. «Иди ты к черту, Холланд», ожидая, что как минимум бросится следом и совсем не ожидая, что вот это вот будет самым последним словом.
— Agradezco a mi destino*, — губы шепчут, взгляд скользит по небесам бирюзовым. Небеса пахнут теплотой средиземноморья, апельсиновыми деревьями. По небесам расползаются ватные облака. Может быть будет дождь.
Жаккардовое платье [жаркое, неудобное, дурацкое платье – скучное, но видите ли приличное, а шорты это муветон] вбирает в себя запахи травы, кустов розовых и лилейников, увенчанных тигровыми лилиями. Запахи всегда кружили тебе голову, только среди терпкого запаха лилий, нежного и сладкого запаха красных роз, запахов граната и апельсинов для корицы место не находилось. Корицей больше не пахнет.
Рука протягивается к небу, сжимается в кулак так, чтобы поймать в ладонь очередное проплывающее обрывком облако. Разжимает. Проплывает мимо.
Лето взятое взаймы. Вот такое это было лето.
Он сказал: «ты выглядишь прекрасно сегодня», она отвечала с неизменной полуулыбкой лукавой: «я знаю». и он держал ее руку, словно бабочку. Она — цветочная корона из грейпфрутовых листьев, духи с ароматом жимолости и какого-то фрукта. Немного смеха, хихиканье звезд на ночном небе в ответ. Уверенность в том, что расставание не наступит. Просто не может наступить, если кто-то бережно держит твою руку в своих ладонях. Если кто-то всегда крепко держал твою руку в своей, потому что в вашем случае отпустить зачастую значило упасть, а падения безумно фатальны.
Сказал.
Держал.
Отпустили
Break up. Слово слетело с губ на удивление просто и легко, губы даже улыбались, из груди вырывались злобные выдохи. Не самое хорошее последнее слово. «Я не собираюсь разговаривать с тобой», упрямствуя изо всех сил и выполняя обещанное. Сейчас ты бы сказала что угодно, но только не это. И правда расстались, только в прямом смысле.

Горный воздух, яркий свет, голубой небосвод, отраженный водоемами, кипарисы и мирты, апельсиновые деревья и вечнозеленые кустарники, множество душистых цветов — можно было бы читать стихи, а она не знает ни одного стихотворения, Шекспир казался слишком сентиментальным, Байрон слишком романтичным. Поэзия скучная. Зато очень забавно было лежать в парке на клетчатом стареньком пледе, слушая, как цикады стрекочут около пруда, заросшего кувшинками и затянутого зеленой ряской так густо, что воды не было видно вовсе [а еще посреди пруда беседка с этими пагодами, где какая-то семья поедала кимбапы и банановое молочко]. Было очень забавно наблюдать, как на вытянутых руках отодвигает от лица книгу про Муми Троллей, закрываясь ею же от солнца, пока она головой оставалась лежать на его груди, периодически касаясь носа какой-то сорванной травинкой, мешая откровенно читать, не слушая фразу: «Ну самое интересное ведь!», щекоча этой же травинкой подбородок и смех распирал с удвоенной силой из-за его шутливых попыток оставаться серьезным. А потом бросать взгляд на наручные часы, вскакивать, кричать, что: «Репетиция через полчаса, это точно ты во всем виноват, слышишь!», чтобы после наткнуться на другую к о р о л е в у [но она была фальшивой королевой, слышишь, понимаешь, чертов ты идиот, что настоящей всегда была я, а теперь это так иронично], которая окажется главной переменной, оборвавшей их прогулки по канатам…. Выходит навсегда. 
«А ты никогда не задумывалась…» — «королева» поднималась по лестнице, но остановилось в самый последний момент, будто наслаждаясь моментом, что Зэн стояла где-то на нижних ступенях, а она была на вершине лестничного олимпа [смешно, девочка, это всего лишь лестница на второй этаж дома Тони]. «Не задумывалась, почему было бы лучше, если бы ты его отпустила? Я слышала один раз с Бродвея удалось стащить, но ты не думаешь, что тащишь вниз? Я говорю это, потому что в шоу бизнесе побольше твоего…» — «королева» соизволила спуститься на ступеньку ниже.  «Со мной перспектив больше, чем с тобой, вот и все. И ты злишься, что выиграла я».
Зэн усмехалась, внутри предательски сжималась что-то, но она только усмехалась. Жевательная фруктовая конфета [на этот раз попалась со вкусом ананаса] пристает к зубам. Зэн совершенно не тяжело было подняться по лестнице – даже смысла особого этому не придавала. Предпоследняя ступенька скрипнет.
«Ты выиграла в игру, в которую я не хотела играть. И… я хотя бы не крашеная блондинка. Будешь конфету? В пачке еще должны оставаться лимонные — очень советую».
Ты не любил кислое. Все кислые конфеты в пачке были моими, а я спрашивала: «Ну а если я хочу с манго?». Это твои конфеты. Но ты не мой. Перестал быть моим. Я пыталась избавиться от всего.
«Но я бы хотела дочитать ту главу в книжке.
Мне интересно, чем все закончилось…»

Лениво поерзает спиной по траве, жмурясь от солнца, которое нет-нет, но пробивается сквозь листья зеленые кустов, скачет по лицу, оставляя невесомые поцелуи.
У него были веснушки. Она помнит, как д р у г о е [не такое яркое, не пахнущее морем и фруктами] солнце пятнами скакало по телу, падая из окна. От солнца не спасали даже жалюзи и он, в своей любви лежать на животе, обхватывая подушку двумя руками [и ей всегда казалось, что это неудобно, come on] словно котенок жмурился. Солнце оставляло поцелуи на спине, путалось в кудрях на макушке и каштан смешивался с золотом. Зэн была привычно бессовестной, под ней матрац прогибался, поскрипывал жалобно, как только забиралась на кровать и долго-долго наблюдала, получая непонятное удовольствие просто от того, что бесконечно пропускала кудрявые волосы между пальцев, превращая прическу в еще большей беспорядок, чем тот, в котором шевелюра Холланда находилась до ее манипуляций. «Кудряшка» - тянула она каждый раз, прикусывая нижнюю губу.
А потом еще раз повторяла с интонацией, в которой сама не зная почему, бились нотки нежности: «Кудряшка». И футболка очередная [очередная и принадлежащая не ей] задирается, когда ложится рядом, уже точно зная, что они оба не спят, но все еще наблюдая за этими солнечными пятнами на спине и пояснице, отмечая каждую родинку.
«А я в твоей футболке… просыпайся давай…»
— А я в идиотском платье, которое не надела бы даже моя бабушка и в котором засмеял бы кто угодно и с какого-то перепуга скучаю, хотя ты этого не заслуживаешь, — усмехаясь.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2H5SK.gif[/float]В ее собственных кудрях буйных, непослушных и густых теряются маленькие цветочки и травинки – волосы стелются по траве, а Зэн мало заботит, что от аккуратно уложенной бережными руками прически [потому что «вам самой нельзя, мы продемонстрируем, какие прически следует делать»] не остается ровным счетом ничего: шпильки потеряны, когда пробиралась сквозь кусты, жаккардовое платье испачкано разводами зелеными и бессовестно задралось выше некуда, но ей все еще жарко. Жарко так, что под коленками мерзко-влажно, потеют ладони и горит лицо. Сейчас бы надеть максимально короткие шорты, юбку какую-нибудь хотя бы и топик, который открывал бы живот. Сейчас бы бегать и хохотать по газону дома Тони, слушая заливистый лай Тесы, отпрыгивая от брызг распылителя садового, чувствуя, как волосы постепенно покрываются прозрачной влагой и славливать взгляды удивительно-карих глаз, направленных в свою сторону [чертова уверенность в том, что ты всегда в мою сторону смотрел, верно?] в какой-то момент подпрыгивая, оказываясь ближе, бедра обвивая ногами и целуя в губы просто, почти что развязно [меня распирает смех ехидный, представлю если лицо сеньоры Беатрис, которая бы такое увидела], обхватывая мокрыми ладонями уже не менее мокрое от брызг распылителя лицо. Лето взаймы. И благо, видела их вовсе не Беатрис, а всего лишь Тони, который сначала ругался на то, что его рубашка вся мокрая, а потом качал головой, перекрикивал стрекотание этих самых распылителей: «Из-за вас двоих один зануда будет говорить мне, что его дочь так себя раньше не вела, а второй зануда будет говорить, что мы выбиваемся из графика, потому что у вас острый приступ романтики!». Тони постучит ногтем по стеклу своих дорогих наручных часов, из ее груди вырвется глухой смешок, шепот: «Отпускай меня», хохотнет еще раз, поглядывая на удаляющуюся спину босса [друга и п а п ы для кого-то] в мокрой насквозь рубашке. Чмокнуть легко в переносицу, после чего почувствовать босыми ступнями траву короткую и мокрую, а потом, слегка покачиваясь, смеясь [как много мы смеялись, как много, а в итоге все «брейкапнулось»] идти в обнимку в сторону тренировочного зала, где с вас будет капать на паркет вода и кто-то недоуменно спросит: «Там дождь на улице?», вы будете загадочно переглядываться и хихикать, заставляя Эванса несколько раз повторить: «Работаем» и один раз повысить голос, [о боже мой], поступившись обычным спокойствием.

— Ваше Высочество! Принцесса Лаура…
— А еще у меня самое идиотское имя из всех, которые можно было придумать, ты бы посмеялся. Поржали бы вместе, — не делая никаких попыток показаться из-за густой растительности садов Альгамбры. — Но ты все еще катишься к черту.
Голос сеньоры Эррера трудно спутать с чьим бы то ни было еще. Он казался резким на фоне мелодично-спокойного голоса бабушки [которую Зэн все еще не может так называть то ли из-за того, что не привыкла, зачеркнуто: не свыклась», то ли из-за того, что она меньше всего походила на бабушку и больше всего на королеву]. Зэн скучает по голосу Пеппер и Зои, забрасывает, лежа, ногу на ногу, а подол платья оказывается задран, переходя уже все возможные грани приличий. Отброшены ненавистные лодочки куда-то под куст алой азалии, умудряется порвать тонкие капроновые колготки и в итоге снимает и их.
Если за порванные капроновые колготки принцесс лишают престола — это ее спасение [но как вещал скучный преподаватель истории, промывающий мозги каждый день с утра и до обеда, то принцесс и королев любили отправлять на эшафот, а это уже печально].
«Поржали», «идиотское», «черт», «иди нафиг» — табу, приводящее Беатрис Эррера в приступ острой паники и настоящий ужас, не иначе. Когда она слышала очередное, даже самое безобидное «окей», то ее лицо мрачнело, нос казался особенно заостренным и подбородок дрожал так, будто она собиралась разрыдаться.
«Не чувак, а сеньор, Ваше Высочество» — поправляла она ее, когда Зэн с самым незаинтересованным видом на свете тыкала концом шариковой ручки в портрет очередного государственного деятеля. «Это министр иностранных дел. Он будет на приеме через две недели».
А Зэн в такие минуты очень хочет язвительно заметить, что она сделает все возможное, что через неделю ее здесь и вовсе не станет, ошибаясь уже чисто из какого-то принципа. Обращение осточертело через… пару дней и она не отзывалась на свое «имя данное тебе в церкви, богом, твое настоящее имя» тоже из принципа, лениво выдувая из жвачки [осталось всего-навсего пара пастилок, а здесь ей вряд ли хотя бы кто-нибудь позволит сбегать «до супермаркета» и закупиться еще партией. Да ладно, у нее даже нет наличных. Как и своего телефона. Как и жизни.] Стрекочут кузнечики. Птицы поют громче. Голоса Беатрис и двух горничных в смешных белых передниках «одинаковых с лица» разносятся по округе, мелькают неприятными отзвуками то тут – то там, создавая какую-то суетливую какофонию.
Зэн прогуляла очередное занятие по политологии, в которой понимала ровно столько, сколько понимала сама сеньора Эррера во фляках, пируэтах и музыкальных направлениях.
Зэн не отзывается на настойчивые призывы показаться и совсем не свое имя.
Зэн испортила платье, колготки, укладку и выглядит н е п р и л и ч н о.
Зэн скучает по всем и в частности по нему, по кудрявому мальчику, пахнущему корицей, хотя не должна.
«Я говорю, чтобы ты катился на все четыре стороны, а сама все жду, когда ты прикатишься именно в мою сторону — глупо».
«Я говорю, что ты идешь к черту, а сама ожидаю, что ты протянешь руку мне. Всегда казалось, что есть во мне что-то дьявольское, верно? Глупо».
«Я говорю, что все кончено, а учитывая нынешние обстоятельства — все кончено наверняка, а сама записываю на новый телефон, в котором даже номера ни одного н е т, бесчисленное количество голосовых в никуда, где проклинаю тебя, где говорю, что люблю тебя, где сама уже ничего про себя не понимаю — глупо».
«Я говорю, что рассталась с тобой, но твой запах меня преследует, как и партия песни, спетая твоим голосом».
«Я говорю, что видеть тебя не хочу, что не прощу и это правильно — но, оказавшись д а л е к о и, возможно, навсегда, повод кажется каким-то смешным и однажды вечером я поняла, что могла бы сказать тебе «давно простила». Ударила бы один раз, конечно. Ты заслуживаешь одну хорошенькую оплеуху, затрещину. Я бы поцеловала тебя, наверное. Пусть ты и придурок [гореть мне в аду за подобные высказывания]».

Голосовое сообщение
Статус: не отправлено
Длительность: 1:12
Дата: 06.07.19
«… а еще я хотела сказать, что ты тот еще лузер. Да-да, как видишь проморгать настоящую принцессу — ты идиот, в курсе? В кинотеатрах все еще идет «Человек-паук»? Вы наверняка все сходили уже? Пф, не важно, мне не должно быть дела. Мне интересно, ты звонил на мой старый мобильный? Хотя бы пробовал? Знаешь что, ты должен был. Как вообще было можно… меня отпустить?...»

Хочу сидеть с тобой на заднем дворе дома, мы возьмем с собой плед, горячий шоколад и пончики с черничным джемом, те самые, мои любимые. Я включу саундтреки на своем телефоне, чтобы создать атмосферу из фильмов, которые мы так любили смотреть зимой. Мы будем разговаривать, переплетая наши пальцы и смеяться, ни о чем не заботясь, а живя моментом, как мы всегда любили.
А вместо этого лежу в одиночестве на газоне дворца в Севилье, получая удовольствие от того, что меня никто не может найти.
Вернуться бы домой.
Мой дом - твои поцелуи цитрусового вкуса и туалетная вода, отдающая нежной карамелью, которую совсем недавно изготовили в булочной напротив. По утрам ты таскал мне оттуда свежие пончики с тающей сахарной пудрой и той самой карамелью. Ты таскал мне яблочные штрудели прямо на балкон, взбираясь по забавной решетке с петушками, чтобы разбудить «спящую красавицу» [это звучало странно, я запускала в тебя подушкой, Зои говорила иметь совесть… где это все?]

Голосовое сообщение
Статус: не отправлено
Длительность: 00:56
Дата: 07.07.19
«Эй, лузер, это снова я. И да, ты знаешь, я собираюсь называть тебя именно так до конца твоих дней. Надеюсь, уши у тебя горят и на всех фотосессиях будешь выглядеть странно. Так тебе и надо… О, боже, я звучу хуже, чем ребенок из детского сада, как же глупо… Ну и плевать! Меня обещают познакомить с моим… подожди, забавно… женихом. Мол, мы помолвлены с колыбели. Хорошо, что не со стадии нашей с ним задумки. Надеюсь, он красавчик. Да, скорее всего он не умеет петь. Он не умеет танцевать так как ты. Не умеет играть в приставку, так как ты. Он не будет держать меня за руки так как ты, не будет отдавать мне кислые конфеты из набора, не будет садиться со мной на последнее сидение автобуса, чтобы поехать черт знает куда, без особенного направления. И читать книги про Муми Троллей он не будет. И альбома со скетчами и моим поцелуем на рисунке меня спящей у него не будет, потому что скорее всего он не умеет рисовать так как ты. От него не будет пахнуть этой чертовой корицей. Он не будет обнимать так как ты, он не будет целовать так как ты… и любить он не будет так как ты, но мне плевать, да! Это ведь не важно, тебе ведь было не важно, когда ты целовал ее, так? И… как можно было позволить им меня увезти сюда?! Просто хотела сказать, что это твоя вина!»

Воспоминания о запахе спелого персика от родных волос, первых поцелуях в сумерках и простых словах и ; фразах, не приукрашенных ложью и обещаниями; касания тонких пальцев к губам и мягким бархатным щекам, обжигая нежную кожу; держаться за руки чужие под покровами ночи и танцевать под луною вальс, словно на балу [но теперь я официально терпеть балы не могу]. Это молчание часами и взгляды до боли родные; любоваться звездопадами каждые три месяца, сидя на балконе с чашкой теплого улуна; лепестки белых роз, которые дарил только один человек в подарок, устроив на такие цветы какое-то негласное «табу»  вперемешку с молочным шоколадом и взбитыми сливками от кофе. У него светлая кожа и родинки на плечах, а у нее полоски на щечках от любимой кофты, когда, уставшая, роняет голову на свои рукава; аристократично отточенные движения рук и взмахи ресниц пушистых; нотки ароматной дыни в ее духах, которые позволила выбрать ему, что разносятся по комнате весенним сквозняком, постучавшимся в окошко; объятия со спины и игра на фортепьяно беспорядочная [кажется, играем собачий вальс]; небрежные прогулки под дождём без зонтика, потому что сдался он им, когда можно прятаться под одну его кожанку.

Голосовое сообщение
Статус: не отправлено
Длительность: 1:51 
Дата: 08.07.19
«…я могу посылать тебя на испанском. Не поленилась и вместо заданных слов вычитала пару ругательств. Почему тебя нет? Это самая комфортная тюрьма на свете, Том, но это тюрьма. Я слышу тонну «нельзя», скоро я начну сомневаться, что дышать это не противозаконно. Десять видов ложек, десять видов вилок, бесконечные титулы, расстановка стульев, на один из которых усядется задница какого-нибудь чиновника и, знаешь, эта задница должна сидеть именно на этом самом стуле и нигде больше она сесть не может! А я должна отличать салфетки «цвета слоновой кости от жемчужно-белых», но клянусь тебе они одинаковые! А я чувствую себя дальтоником. Не бежать, спускаясь по лестнице, не чихать громче положенных децибелов, не размешивать громко сахар в чашке с чаем и не ставить громко эту самую чашку на блюдце! Да, они говорят, что «это для того, чтобы выработать навык», но Беатрис — это похлеще команд от Эванса! Она невыносима Том!
Ты должен быть здесь! Я ненавижу тебя, слышишь?...».

На твоём теле россыпь звёзд, а я так люблю соединять их в созвездия до тех пор, пока ты не засмеёшься и не скажешь «хватит». Ты говоришь мне, что хочешь сладкий кофе с четырьмя чайными ложечками сахара, а я мгновенно заключаю пари, что «слабо тебе – выплюнешь после первой чашки, кончай глупости пороть».  Ты включаешь гирлянды бледно-розового цвета, выуживая их откуда-то из под моей кровати, чертов ты предатель, Холланд.
«Кто лезет к девушке под кровать? Ну да, они розовые. Ну захотелось мне чего-то от Барби. У них очень красивый свет, что ты ржешь?! Тебе идет розовый между прочим!» — набрасывая одну из гирляндочек ему на плечо и усмехаясь.
И мы под светом этих огоньков лежим на кровати, укрывшись пледом и держим друг друга за руки. Атмосфера сразу становится ещё приятнее, да и вообще, куда приятнее? А я нехотя встаю с тёплого пледа, потягиваюсь, включаю на ноутбуке любимый сериал для тебя и отправляюсь за тем самым кофе, потому что впереди нас ждёт море серий, а спать хочется – полночь ведь уже. Обещаю положить пять ложек, чтобы потом смеяться громко прямо посреди ночи, наблюдая за забавным отфыркиванием.
Но лучшее из всего этого – это осознание того, что весь следующий день мы проведём вместе. И весь следующий день мы не будем вставать с кровати, будем валяться с котёнком, в чью тёплую шерсть так приятно запускать руку и щекотать. А он мурчит, потому что приятно.

Голосовое сообщение
Статус: не отправлено
Длительность: 2:18 
Дата: 09.07.19
«…я скучаю по тебе. Но я никогда в этом не признаюсь. Не заслужил. Тебя же здесь нет. А я скучаю по тебе. Просто скучаю. Думаю, сейчас, этой ночью, если бы ты взял и появился, даже как черт из табакерки, я бы забыла эту бродвейскую птичку, просто потому что услышала бы твой голос, слышишь? Не слышишь, я не отправлю это, потому что… услышу твой голос и буду скучать еще сильнее, но отсюда не сбежать. Я уже попробовала. Слезла по изгороди. Теперь изгороди нет, а под окнами появился один из охраны – как обычно совершенно монохромный. И я не плачу, ты просто идиот. У меня насморк. Это аллергия, наверное. Тут сплошные цветы. И куча пчел. Из-за идиотов не плачут».
 
Я лежала на кровати, чувствуя как сильные руки прижимают меня к крепкой груди. Чувствовала дыхание на своих щеках, стук его сердца под ее ладонью. Старалась не улыбаться, видя, как подрагивают его ресницы, но никак не могла сдержаться.

Голосовое сообщение
Статус: не отправлено
Длительность: 2:18 
Дата: 10.07.19
«Я действительно любила тебя, какой же ты болван! А Зои говорила, что это сейчас кажется, что навсегда. А я спорила и говорила ей, что она дурочка. Я действительно любила тебя, ужасно любила! Ты мне настолько нравился, что я без страховки на трапеции висела, я знала, что подхватишь, а ты взял и столкнул вниз! Да, мне одиноко здесь, да это правда! Да, это все абсурд! Не хочу думать, что тебе там хорошо без меня, понял? Надеюсь, тебе очень плохо! Потому что мне плохо! Потому что я все еще здесь! Это уже не смешно. От этого не сбежишь, сев на машину и остановившись в какой-нибудь гостинице на заправке! Том, забери меня отсюда».

Я рукой провожу по твоей гладкой щеке, выводя пальцем слово «люблю».
Я целую тебя в макушку и зарываюсь в волосы, вдыхая запах. Хочется быть с тобой вечно и остановить это мгновение. Или растянуть его на тысячи маленьких кусочков, как в замедленной съемке.
Я срываю цветы с клумб и несу тебе, а ты берёшь в одну руку мои пальцы и скрещиваешь их, создавая замок. В другой руки держишь те самые цветы. Мы бежим через длинную, некошенную траву, как в том лавандовом поле, которое ты называешь «волшебным». Бежим наперегонки, стремясь увидеть в полной красе закат, переходящий из розового в фиолетовый. И красное солнце, что ласкает лицо. Ты любишь такие закаты. И любишь меня. А я тебя.

_________________________________________________
________________________________________________________________

Беатрис осторожно перешагивает через садовый шланг для поливки растений, делает замечание садовнику, который так неосмотрительно раскладывает инструменты у всех на виду и главное — так неосторожно, и снова щурится, стараясь высмотреть в растительности причудливого дворца, который напоминал скорее турецкий знакомую фигуру. Принцесса не отзывается. Взмахивает рукой, смеривая горничных безумно недовольным взглядом. Упустили, а должны были везде следовать. Нужно тщательнее персонал подбирать. С выговором задержится.
— Ты направо, а ты налево. Мне должны платить за это больше, — сеньора Эррера оправляет узкую и черную юбку-карандаш, поправляет и без того идеально сидящий пиджак, начинает выглядеть еще более строго чем обычно.
Цок. Цок. Каблуки стучат по дорожкам, петляющим между кипарисов и пальм. Складывает руки перед собой, ускоряет шаг.
В ней было строго все. Начиная от строгого пучка на голове, закрепленного сзади парой-тройкой черных шпилек, до идеально вычищенных черных нубуковых туфель на невысоком каблуке. В ней было строго все и она точно знала, что должна сделать с точностью по минутам. А с появлением принцессы все поменялось до смешного кардинально – теперь она не знала, что будет делать через секунду. Непредсказуемость при дворе совершенно не радовала. Она опрокидывала тарелки «случайно», сбегала через окна с такой ловкостью, будто была вором-форточником и ей доставляло какое-то удовольствие постоянно пропадать. Трет виски, пытаясь сосредоточиться, видит впереди широкую спину Хэмсворта, который руки за спину заложил.
— Добрый день, сеньора, — улыбается вежливо, щурит голубые глаза. Спокойный и доброжелательный всегда, слишком резко контрастирует с ее нервными движениями.
— Вы должны знать, где она. Вы же начальник охраны, вы знаете все, — резко, после кивка быстрого и раздраженного, обмахиваться продолжая рукой то ли от ленивой мошкары, то ли от удушливой летней духоты, подогреваемой влажностью, приносимой с моря. Сиеста, но не у них.
Хэмсворт продолжает выглядеть спокойнее некуда.
— Я не видел здесь Её Высочество. Дворец очень большой.
— Хорошо, что скоро мы переезжаем во дворец в Сарсуэлле, он гораздо меньше, — она вздыхает, оглядывается по сторонам, откровенно говоря не понимая — куда здесь вообще можно было спрятаться. Принцесса любит в прятки играть, а Беатрис в этой игре отвратительна. Голубые глаза продолжает смотреть добродушно, скрывая улыбку где-то в глубине. Да-да, наверняка Хэмсворту безумно хочется посмеяться сейчас. Девочка в очередной раз вышла из под контроля.
А, тем временем, Кристофер, как верно заметила «черная вдова» королевского персонала, знает в с ё. И разумеется хорошо знает, среди каких кустов прячется девушка, так неожиданно напомнившая всем обитателям о другой королеве, в том числе и ему. И потом, Зендайа (иначе она называть себя просто не позволяет, не отзывается и не реагирует), наверняка подойдет и усмехнется, горько и расстроенно, но как-то по-доброму: «Спасибо, что не сдали». Он не позволяет ей сбегать за пределы дворца, потому что, в конце концов это его работа. Но он позволяет ей сбегать во дворце. Например, от уроков этикета или дворцового устройства. Да и сеньора Эррера иногда пугает сильнее, чем майор, когда служил в военно-морских.
Принцесса напоминала птичку, которую посадили в клетку, а ей нужно в небо.
И билась она в первый день также отчаянно, ломая грудь о решетку, не понимая, что не выберешься. Ее ждали очень долго.
Он сам не понимает почему подыгрывает принцессе, по-своему очаровательной (пусть и видел, как она улыбается только на видео) в ее, откровенно говоря, бесполезном, но бунте. Иногда чувствовал на себе внимательный взгляд королевы, который говорил: «Не поощряй». Внимательный взгляд, а он улыбался едва, склоняя голову повинно перед монаршей особой. Ничего не поделаешь.
«Она напоминает тебе Эллин, верно?» - читая утреннюю газету, параллельно отпивая из маленькой чашечки крепкий черный кофе без сахара. Доктора говорят королеве, что для ее сердца такое вредно, но это единственная роскошь, которую она себе позволяет. Взгляд поверх очков-полумесяцев будто мимолетный.
«А вам нет, Ваше Величество?» - мягко, не споря с ее утверждением, прерывая доклад о маршруте из дворца в парламент и обратно. Едва ли он, мальчишка (по сравнению, по крайней мере, с ней), может указывать или советовать и вовремя себя обрывает — слова едва ли с языка не слетают.
«Что-то хочешь сказать мне, Кристофер?» - поторапливает, спокойно, вновь возвращаясь к головной испанской новостной газете.
«Может Вам больше времени проводить с ней?»
Звякнет чашка о блюдце.
«Было бы у меня чуть больше времени, было бы у нее чуть больше желания. Не так я себе это представляла. Эллин следовало послушать меня и не брать ребенка с собой в Чикаго. Ничего бы не случилось… Но она никогда меня не слушала. И в этом они с Лау… с Зендайей похожи».
Кристофер кивает, говорит приглушенно: «Орел вылетел», придерживая пальцем стандартный наушник. Он не первый год в охране, а на главенствующем посте от силы года два.
Однажды, она сказала, что «я чужая здесь, не понимаете?». Как раз тогда, когда ее возвращали обратно, после попытки перелезть через ворота (отметка: попытка за неделю была третья). Крис тоже не был здесь «своим» — светловолосый и голубоглазый, родившийся в Сиднее, говорящий на испанском в школе с каким-то бешеным акцентом, выросший во дворце рядом с отцом, а потом занявший его место. Но если бы не Ванесса, которая ждала дома (а их дом был там, где м о н а р х и, постоянно разные флигели на огромных дворцовых территориях), то никогда до конца своим бы себя и не почувствовал здесь. Если бы не Ванесса и… Э л л и н (так забавно, что ваша мама, Ваше Высочество тоже не любила, когда к ней обращаются по титулу).
Хэмсворт провожает разозленную до крайности Беатрис, кашлянет в кулак. Рубашку с коротким рукавом треплет ветерок теплый и мягкий. В Испании климат до безобразия идеальный, но летом жаркий и влажный. Обычно, королевская семья любила выезжать в резиденции поближе к морю, а сейчас, они только и делали, что меняли один дворец на другой, будто бежали. Сейчас была Севилья и совсем скоро будет совершенно не такая большая резиденция, как дворец в Сарсуэлле, недалеко от Мадрида. Отойдет от лавочки каменной с искусно вырезанными на спинке изображениями фруктов и каких-то зверей, сворачивает с тропинки, поворачивает направо. Еще пара шагов.
— Ваше Высочество, я думаю, вам стоит сменить место дислокации. Если я лишусь работы вам стоит поспособствовать моему возвращению. И, если послушаете моего совета то… не злите сеньору Эррера.
Фыркает в ответ.
«Не знаю, почему вам подыгрываю».

Он был одним из первых, кого она начала узнавать, среди лиц, казавшихся безликой массой. Голубые глаза казались д о б р ы м и, Зэн однажды решила, что он мог бы ей помочь, но каким бы плюшевым не казался телохранитель, начальник охраны – Кристофер [еще один, какая удача, какая… ностальгия] таковым не был. Зэн помнит железную практически хватку, когда ее в очередной раз снимали с забора и его твердое: «Простите, так нужно», когда уводили обратно, в ее комнату.
Самый страшный звук — звук закрывающегося замка. Звук, когда ключ проворачивается в скважине и сколько не долбись в закрытую дверь — люди за ней остаются холодно-безучастными.
Швыряет подушку в камеру. Чертовы камеры. Она точно знает, что в личных апартаментах видеонаблюдения нет, а в ее поставили.
«У вашей бабушки просто нет выбора, попробуйте понять» - когда Хэмсворт провожает до комнаты. Не столько потому, что боится упустить, сколько потому, что ориентируется Зендайа во дворце плохо.             
«Не хочу ничего понимать. Я здесь не задержусь» - резко и категорично, сдерживая желание разбить вазу, которой наверняка несколько веков. Однажды, она так и сделала — разбила вазу, в которой стояли лилии в своей комнаты. Со всей дури, вкладывая в бросок всю злость, что скопилась.
«Не знал, что война уже началась» — помогая собирать осколки и качая головой.
Не смотря на стальную хватку он, пожалуй тот, на кого она злилась меньше остальных. 

Булькнет в чашке кофе кубик сахара. Раз. Два. Удивительно аккуратно, удивительно изящно бабушка помешивает чайной ложечкой темный напиток. От каши пахнет малиной и черникой, щекочут нос запахи свежезаваренного чая, овсяного печенья на тарелке. Развиваются тюлевые занавески. Отсюда, с террасы дворцовой открывается невероятно красивый вид на утес Альгамбры и на Гранаду, лежащую далеко внизу, в туманной дымке реки Хениль. Миртовый сад, кусты лиловых и красных азалий, раскидистые магнолии с крупными цветами. В вазонах рядом со столиком стоят гардении с крупными белыми цветами, прячущимися за толстокожими изумрудными листьями. Серебряный кофейник на кружевной скатерти. Зэн чувствует взгляд Беатрис. За балконной дверью, ведущей на открытую террасу застыл Хэмсворт. Личный секретарь бабушки, сеньор Фернандес стоит рядом со столиком, тараторит что-то на испанском, пролистывая  что-то [очевидно расписание] на электронном планшете. Маленький человечек с залысиной – Хэмсворту будет где-то по плечо. Такое чувство, что если Зэн встанет на каблуки, то он и ее будет ниже.
Щебечут канарейки в клетке.
— Что с беспорядками в Каталонии?
— Митинг закончился, на проведение еще одного они не подавали прошение.
— Но они при любом удачном моменте требуют независимости, проведение референдумов… Мне нужно будет заехать в больницу и встретиться с благотворительным комитетом. Подкорректируйте расписание, — бабушка говорит одно, а смотри на Зэн. Не спрашивает пока ничего, но Зэн чувствует, что еще немного и спросит. А Зэн ногу на ногу забрасывает, а потом и вовсе подкладывает одну ногу под себя, забираясь на стул прямо с ногами. И снова балетки-лодочки остаются лежать где-то под стулом с атласной обивкой. Беатрис прикроет глаза и губы подожмет. Зои бы сейчас шлепнула по бедру и сказала, что с ногами на стулья никто не залезает. Здесь мебель наверное стоит еще дороже, чем в доме Тони. Окей, значит ноги ни за что не спустить.
Зэн чай мешает нарочито громко. Зэн может и не складывать локти на стол, но сейчас разве что не лежит на нем. Набивает печеньем обе щеки, говорит с набитым ртом:
— Ба, а Старбакс во дворце есть? Я хочу яблочный круассан.
«Ба» — кто бы только знал, как трудно дается это обращение, как удивляются все присутствующие. Но у нее цель — довести, в очередной раз доказать, что это все безумно глупо.
— Мне сказали, ты не хочешь заниматься, — потрясающее умение игнорировать все, что она говорит и оставаться величественно-спокойной.
— Вряд ли заложникам нужно учить историю или испанский, — пожимает плечами.
Сегодня на нее надели вроде бы простой и легкий белый сарафан, с юбкой до колен. Непременно — закрывать плечи. Никаких тебе оголенных рук.   
— Тебе уже не шестнадцать, чтобы вести себя как подросток. Хорошо, — королева снимает очки, отодвигая от себя таки не допитый кофе. — Давай сделаем так. Скоро будет летний традиционный бал-маскарад. Мне нужен месяц. Если я за этот месяц пойму, что шансов нет, то… то все вернется. Как было. У меня тоже нет никакого желания отдавать трон тому, кто с этим не справится. Только давай честно — ты стараешься. Если все напрасно — отступаю я. Только стараясь можно прийти к какому-то результату. И только попробовав можно решить, что это не то, чего ты хочешь. Ты сама сообщишь решение прессе.
— Ваше…  — начинает растерянно было секретарь, но бабушка качнет головой. Секретарь замолкает.
— Значит, я не справлюсь, — с вызовом практически, складывая руки на груди. Не верит совершенно во все эти сделки. — Потому что это все бред.
— Сеньора Эррера начните с танцев. По крайней мере это, она делать любит, — промокая  губы салфеткой и вставая из-за стола. Развернется уже будучи около выхода. — Я подумала, что тебе понравится чай. Это чай с шиповником. Любимый чай твоей матери.
Остается в одиночестве с этим самым чаем, сладковатым и без сахара из-за шиповника.
Пнет ножку стола.

Зэн выпустит канареек.
Канарейки вернутся в клетку обратно.
Глупые птицы.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2H5SG.gif[/float]Десять раз выбираться из машины. Серьезно десять. Сначала оказывалось, что нужно делать это не так резко. Потом, что нужно держать «легкую полуулыбку на лице». А самое главное — что нужно держать ноги вместе, опускать их на землю одновременно, а то «вы же не хотите, чтобы фотографии вашего белья оказались на первых полосах». Последнее заявление Зэн позабавило особенно, она мстительно усмехнулась.
«Мне нравится черное…».
Холланд в голове всплывает не вовремя, она умудряется стукнуться [и на этот раз совершенно не специально] головой о потолок, ойкнуть, потирая ушибленную макушку. Беатрис качает головой сокрушенно и просит: «повторите снова, пожалуйста».
— Вы должны махать рукой плавно, не спеша, с королевской грацией. Согните руку в локте, да вот так, а потом машите… — Беатрис делает все это так серьезно, даже улыбается так комично, что… Зэн изобразить хочется сразу же.   
Ей говорят «улыбайтесь», она изображает на лице до того слащавую улыбку, приседая зачем-то, перебирая пальцами и тонким голосом тянет: «Приветик!», напоминая себе ту самую бродвейскую звездульку, после которой вся жизнь окончательно скатилась… во дворец. Она глупо моргает глазами, делает все до того карикатурно, что горничные, которые чинно стояли у колонны не удерживаются и прыскают. Зэн, поддерживая публикой только раззадоривается, начинает копировать походку своей наставницы, гордо поднимает подбородок, заводит руки за спину. Беатрис как раз спиной стоит. Доходит до того, что улыбаться уже начинает Крис, наблюдающий за всем этим, кашляя в кулак, качая головой. Беатрис в чем причина общего веселья не понимает, хмурится. Хихикающие горничные мигом замолкают под этим взглядом-коршуном, а Зендайа смотрит самым невинным взглядом на свете:
— Да-да, сеньора, я уже все поняла. Плавно, — повторяет на этот раз в точности, изящно рукой взмахнув. — и величественно.
Та снова отворачивается, а Зэн снова состраивает «умное лицо» напоследок. Крис хохотнет уже в голос.
На самом деле это легко. Это как играть роль, входить в образ.
Проблема лишь в том, что это совсем не образ. Это вроде как то, кем она является.
Уроки истории — ужасно скучны. Испанский еще куда ни шло, но историк – старец сокбенный [но вроде как титулованный профессор, других не пускают] и говорит настолько монотонно, что в пору засыпать. И ей вроде бы не трудно делать реверансы, ей легко вальсировать [правка: без т е б я сложно], ей легко осанку держать, потому что этому учили еще с пеленок, когда родители выводили на цирковой манеж. Только не в этом месте. В этом месте хочется все делать через пень колоду.
«Почему все так любят дворец в Сарсуэлле, мистер Хэмсворт?»
«Потому что он небольшой. Там даже король может побыть в одиночестве. И это единственный из дворцов, который для посещений закрыт».

Машина остановится плавно, идеально около дверей парадного входа, около которых встретит дворецкий. Зэн выбирается из машины. Ехали около двух часов, за это время ей успели надоесть классической музыкой, испанским, какими-то фактами. Повернет голову в сторону — встретится взглядом с парой любопытных глаз, наблюдающих за ней из-за угла. Она будет постоянно чувствовать на себе такие взгляды, в итоге, дворецкий признается нехотя: «Здесь всем интересно, как вы выглядите. Как выглядит дочка короля Филиппа».
Дворец скорее напоминал графские поместья и герцогские дома. Зендайа вспоминает «Гордость и Предубеждение», которое так любит смотреть Зои. Кажется, дома там были точно такие же. По сравнению с величием прошлых дворцов он и правда был скромнее, комнаты казались уютнее, а заплутать в парке куда сложнее [зато тут настоящий лабиринт был и павлины расхаживали по дорожкам — кричат по ночам ужасно, будто ты в джунглях какой-нибудь Индии]. И Зэн не привыкать к повышенному вниманию. Дети шеф-повара во дворце и вовсе осмелели на второй день ее пребывания.
Они немного говорили на английском, Зендайа немного говорила на испанском.
— Дать вам автограф? Сфоткаться хотите? — улыбаясь, позируя едва ли не запищавшим от радости детям.
А потом из-за спины вырастал Хэмсворт и качал головой, мягко замечая: «Простите, Ваше Высочество, но фотографии с вами до представления прессе пока что запрещены», — дожидаясь, пока разочарованная прислуга удаляет со своих телефонов заветные фото.
В Сарсуэлле намного тише, люди солнечнее, а до столицы рукой подать. Здесь также пахнет морем, но вместо апельсиновых деревьев здесь липы и ивы прямо около озера [она бы фотографировала все, что только можно, но ведь пресс-служба удалила все социальные сети, «потому что так безопаснее», хочется сказать им, чтобы шли куда подальше]. Она общается с садовниками, поварами и горничными — с ними проще, пусть они и смущаются ужасно.
«Испанская знать одна из наиболее закрытых в Европе, большинство обычных испанцев, не говоря уже о туристах, никогда в  своей жизни не сталкивались с представителями высшей аристократии, и видят только наглухо закрытые ворота замков и дворцов, обнесенные высокими стенами, Ваше Высочество. Так что такое обращение им непривычно не то что от принцессы, но и от какого-нибудь виконта», — объясняет Хэмсворт, поднимая весла лодки.
«Но только я не знатная совсем, ага. Я выросла в квартире на последнем этаже в Чикаго и в баскетбол мальчишек выигрывала, забрасывая мячи в ржавые кольца. Я просто уеду отсюда, как только пройдет этот бал, очевидно же, что это не мое. Мне жаль, может быть, но я здесь ненадолго. Зря они меня так воспринимают».
«Тогда, раз вы здесь на месяц, может, стоит воспользоваться этим временем и узнать то, чего не знаете еще? Раз вы не вернетесь. Считайте, что у вас месячный карт-бланш принцессы. Ах да, моя жена была бы рада с вами познакомиться».
Ванесса была миниатюрной по сравнению с Крисом, совершеннейшей и очень эмоциональной испанкой с глазами-вишнями и шикарными черными волосами, доставшим ей до поясницы. Она была ландшафтным дизайнером, отвечала за внешний вид садов во дворце, очень долго говорила что-то на испанском, потом так же долго колотила Криса, который превратился действительно в плюшевого медведя, потому что: «Ты должен был сказать мне говорить на английском, мне же неловко!». Крис басит что-то про: «Не надо меня казнить», а Зэн впервые за все две недели рассмеялась с этой парочки. Бабушка была по делам в Мадриде, а в Сарсуэлле чувствовалась хотя бы капля той свободы, к которой она привыкла [если не считать все той же Беатрис].
— Персонал будет отмечать праздник святой Анны, не хотите присоединиться? — с легким и милым испанским акцентом. — Крис, ты не рассказал ей?
— Меня не звали, как-то неловко… — Зендайа разглядывает альбом с выкройками платьев, мол «вкус у принцессы тоже нужно вырабатывать».
— Глупости, это общий праздник и это честь для нас, если вы присоединитесь, Ваше Высочество! — на щеках Ванессы ямочки заиграют очаровательные.
— Мм, в таком случае… мое высочество согласно, — Зен откидывает журнал в сторону. Все платья одинаковые.  — Вы же будете на этом… бале-маскараде?
Ванесса сморгнет, посмотрит на садовника, который уже час бьется над тем, чтобы придать кусту необходимую форму.

«Такие мероприятия не для нас, Ваше Высочество. Обычно, мы наблюдаем издалека».

Колокольный звон часовни на территории давно отгремел, женщины сняли свои белоснежные платки. Благоговение медленно исчезало к вечеру, когда веселье нарастало, а в дворцовом парке были слышны отзвуки испанской гитары и щелканье кастаньетов [в окно она видела, как мелькают яркие красные юбки]. Пахнет жареной рыбой, которая вроде как традиционное блюдо праздника. И пока аристократия, после чинной службы в Мадриде расходится по приемам, театрам\операм или фешенебельным ресторанам, простые люди на улицы выходят, не удерживаясь ни от своей любимой фламенки ни от песен на испанском, который, оказывается очень певучий.
Зен не знает Испании — чужая страна, чужие люди.
«…может, стоит воспользоваться этим временем и узнать то, чего не знаете еще?».
— Молодой человек, который хочет выразить свои пламенные чувства даме сердца, посылает ей именно красные гвоздики, так даже Крис делал. А мы любим эти цветы в волосы вплетать. У вас очень красивые волосы, кстати, — Ванесса колдует над кудрями уже около часа, хотя кроме того, что они стали еще пышнее и буйнее ничего не меняется. Но Зен только больше нравится, что хотя бы волосам свободу дали, а Ванесса после прически потеряется в гардеробной, из которой позже несутся какие-то восклицания на испанском, в которых она различает: «Святая Мария, все же совсем другой мир!».
А Зен знает, что вон то нежно-сиреневое платье какого-то невероятного лавандового оттенка с удовольствием отдала бы Джессике, потому что у нее кожа светлая и вообще она сама по себе на фею смахивает [эй, Том ты же сам на прослушивании тогда, в первый состав шоу рот закрывать никак не хотел о том, какая она невероятная, помнишь?].
Зои подошло бы изумрудное, приталенное такое. Сестра любила этот цвет чуть больше, чем черный или белый.
В платьях гардеробной потеряться можно было легко и просто, Зен предлагает померить что-нибудь и Ванессе, та замашет руками, выуживая, наконец красное, летнее, с цветами крупными, скачущими по подолу. Беатрис бы не одобрила, но сегодня из-за праздника ее «наставница» решила навестить свою сестру в монастыре недалеко отсюда и вроде как задержится там до завтрашнего утра. Хорошо, когда у цербера есть сестра-католичка.
— Готовы?
— Всегда готова, — пожимая плечами, прокручиваясь так, что подол-солнце с множеством оборок крутится следом.
Красный тебе идет.

Персонал расположился около озера. Расставили столы длинные покрытые клетчатыми скатертями. Весело переговариваются, пока нарезают быстро и умело огурцы, кто-то играет на гитарах на пару [присматривается: вроде как парнишка из охраны и один из садовников]. Кто-то танцует, кто-то уже вторую бутылку сухого вина открывает. Обернутся было тоже радостно, а потом все резко повскакивают со своих мест. Вряд ли такое они ожидали.
— Ванесса, ты что… это же не кого-то там было пригласить. А предупредить? — Хуан будет улыбаться непосредственно Зендайе, сквозь зубы будет шипеть это Ванессе. — У нас даже нормальной еды нет, да и повеселиться теперь… Как по твоему королевские особы на такое реагируют?
Зендайа выйдет вперед, на груди руки складывая. Здесь весело вроде как. Здесь все делают то, что хотят делать сейчас. И это веселье, эта семейность так… напоминает их собственные сборища, когда Прэтт умудрился спалить мясо на барбекю, Зои сообщила, что с такими навыками к готовке она ни за что его к плите не подпустит. Напоминает.
— А что вы тут такого делаете, что мне нельзя? — переходя на испанский, улыбаясь лукаво в упрямстве своем «не уйду никуда». — Танцуете? — под взглядами удивленными подходит к столу, бокал с вином забирает себе. Отпивает. Взгляды становятся любопытнее, шепоток пронесется. — Ну-ка, ты вот, — ткнет пальцем бесцеремонно [мне еще с детства говорила, что «нельзя так делать», но привычка] в танцующего паренька до этого. — Станцуй еще раз.
Он мнется. Она ждет. Терпением не отличается. Он выходит неуверенно.
Я просто подумала, что у меня идеальный наряд для таких танцев.
Сгибает ногу в колене и приподнимает ее, отводя в сторону. Держит ногу в таком положении несколько секунд и медленно опускает вниз.
Зен отпивает еще вина [забыла уже, когда вообще алкоголь пробовала] кивнет, отставит бокал в сторону, выходя в центр этой лужайки и повторяет в точности, запоминая движение первое. Кто-то одобрительно выскажется, а музыканты местного разлива нерешительно начнут задавать ритм. Поймаешь улыбку Ванессы и подоспевшего Хэмсворта [который, кстати, тоже в какой-то шелковой поблескивающей рубашке синей с расстегнутыми пуговицами — послушался ее что ли: «вам пойдет что-то посексуальнее»].
Подойди ближе, если осмелишься. И то ли кровь испанская играет, то ли еще что — постепенно распаляется, а музыканты начинают играть задорнее и смелее. Кто-то хлопать начинает. Кастеты застучат.
После подпрыгивания опускаетесь медленно на полусогнутую ногу, вторую отставляете назад, отклоняете корпус, слегка запрокидываете голову и тянетесь руками. Это уже какой-то дуэт, выходит.
А дальше сносит крышу кажется, уже у тебя, то ли от хорошего испанского вина, то ли от осознания, что это может быть последний день вот такой свободы. Импровизируешь бессовестно, приводя местных в еще больший восторг.
Только рук не хватает. Твоих рук.
Тебя не хватает. И когда танцуешь понимаешь это как никогда остро.
И после первого смельчака будешь кружиться в ритмах этого танца испанского с примесью чего-то своего еще с несколькими. Для всех ты — диковина, а тебе бы закружиться так, чтобы… забыться. Потому что в какой-то момент, вкладывая руку в чью-то смуглую, встречаясь со взглядом шальным ты начинаешь… бредить. И кажется, что видишь волосы не черные, а каштановые и глаза карамельно-карие. И еще немного и корица в нос ударит ярким, островатым ароматом, заставляя в шагах ошибиться и улыбнуться как-то жалко. Глаза посерьезнеют, дыхание в груди спирает.
«Это на месяц. Я не останусь здесь. Вернусь и… выскажу все, что думаю о тебе. Что меня держит здесь?»
Они смеются, когда ты не можешь повторить какую-то испанскую скороговорку, смеются над твоим: «Понятия не имею, что ты сказал, но на испанском все звучит очень сексуально», а потом сеньора Ромеро будет поправлять, смеяться вместе с ней, когда Зен не может нормально сказать слово: «вишня». И как только разойдутся — понимать их разучится совершенно. А вот выпить на спор с этим самым Хуаном стакан вина – пожалуйста, снова цитируя свой «Титаник» и сообщая: «А что, считали, что принцессы пить не умеют?» [такой себе пример, Беатрис, я веду себя максимально неприлично, но с этими людьми можно побыть и собой. Не заставите меня быть другой].
Зен вслушивается  звуки гитары, голос водителя сеньора Санчеса, который мог бы соперничать с оперными.
— Вы могли бы сыграть на этом балу. С вами бы только поработать и ансамбль готов.
«Мы так свое шоу собрали…»
Все улыбаются неловко и говорят «es imposible». И в этом так легко узнается английское «impossible».
— На балу приглашают певцов из оперы, а еще музыкантов знаменитых из симфонического, Ваше Высочество.
— Нет ничего невозможного, — пожимает она плечами, встречаясь глазами с Крисом. — У меня карт-бланш.
Летние сумерки лета взятого взаймы пахли вином, танцами и почищенными гранатами. И среди летних сумерек, с парящими над водой стрекозами и светлячками, что путаются в ветвях, она зачем-то видит силуэт, которого здесь даже нет и быть не может. И молнией по сердцу проходится. В этих сумерках я видела тебя.
И танцевать я хочу с тобой.         

Michelle Williams — Tightrope
http://funkyimg.com/i/2H5SH.gif http://funkyimg.com/i/2H5SJ.gif

Она ушла раньше остальных, оставшихся сидеть около разведенного костра, тянущих испанские песни, которые с каждой секундой становились все грустнее. Шуршит подол красный по песочным тропинкам.
Луна была полной на небе. И ей не спалось. Все именно из-за бессонницы [а как тут заснешь, если привыкла засыпать где попало, но непременно, чтобы в итоге слышать сопение под ухом, ворчать, что «я тебе не мягкая игрушка, зачем облокотился». А без этого — я не засыпаю. Я не могу]. И, открыв не ту дверь, оказываясь в самом большом из залов – зале для приемов, уже полутемном  [оставляешь гореть парочку настенных светильников] замираешь посреди этого зала, похожего на сцену. 
— Некоторые не пускаются по морю, потому что им безопаснее жить на суше, — поешь, почти самые первые строчки песни из последнего из выступлений. — Но я готова последовать за тобой в Великое Неизвестное, погрузиться в мир, который мы называем только нашим, — прокручиваясь, прижимая руки к груди.
Пусть сегодня вот этот зал и будет сценой. Полутемный — вместо прожектора луна полная. Эхом голос. Никто не услышит. Никого ведь… нет.
— Рука в моей руке, мы обещали никогда не отпускать друг друга, — протягивая руку так, будто перед ней есть тот, с кем можно было бы танцевать. И кажется, что в этой лунной дымке, мешающейся с электрическим светом местных светильников, ты снова видишь силуэт. И рубашка, удивительно-лазурная, «потому что должна же быть у тебя хотя бы одна и мне нравится, что от меня, ты ее наденешь, не знаю ничего!». — Мы можем охватить взглядом весь мир, что лежит внизу. Мы идем по канату, — приседая в том самом реверансе, который у нее будто бы не получался до этого. И будто бы руками опираясь о плечи, прикосновения к котором непослушных рук всегда прошибало до самого основания.
Шаг. Раз. Два. Три.
—  Ты вытащил меня сюда, и вдвоем мы потерялись в мечтах, в вечном движении, — шаг, поворот, отступаешь, легко паришь на самых носках туфель. Кружишься снова, будто ощущая на пояснице ладонь теплую. И пусть платье для вальса совсем не подходящее, но ты все равно танцуешь свой вальс с… кажется фантомом, в лице которого ты узнаешь одного человека, на которого обижена, которого ударила бы, наверное, если бы увидела и за встречу с которым отдала бы «пол царства». Теперь, в прямом смысле. —  И я рискую всем просто ради того, чтобы быть с тобой, я рискую всем ради жизни, которую мы выбрали, — поешь, кружишься, заглядывая в лицо, которого нет, но продолжаешь вальсировать, руки протягивать так, будто это у вас снова м ю з и к л. Жаль, здесь не взлетать.
Отпуская руку, прокрутишься снова в этом подобие вальса.
Ее танец погружал с головой, подкидывал на месте, дергал за натянутые нити нервов. Она, то порхала, как мотылек, то резкой молнией металась по углам, билась в тисках музыки.
Температура в комнате стала будто бы на несколько градусов выше.
В ее движениях можно было тонуть, погружаясь на самое дно с головой, практически до удушья, и выныривать обратно в реальность, конвульсивно заполняя опустошенные легкие кислородом. Она влюблялась и разочаровывалась, умирала и воскресала, дрожала от счастья и захлебывалась от боли.
— Мы идем по канату, я не знаю, поймаешь ли ты меня, если я упаду? — распахивая окно настежь, впуская в зал для приемов еще больше лета, луны и… пустоты. — Прогулка по канату… с тобой, — обернешься резко и понимаешь, находясь в своем сонно-пьяном флере, что никого здесь нет. Фантом, как только открылось окно растворился. И она понимает, что именно сейчас, допев песню до конца… совершенно одна.
Лунная. Одинокая. Ночь.
А помнишь рестораны с живой музыкой, где во время белого танца кружились вдвоем, наедине с самими собой и роялем ближе к трём часам утра, когда "заведение закрывается, просим вас покинуть ресторан". Я бы вернулась в то время, когда, свесив ноги на набережной целовала твои губы в лучах тех самых рассветов, опьяненная до жути сладким шампанским. Хватаюсь за воротник твоей рубашки, а ты уже триста шестьдесят пятый раз пеплом на пол осыпаешься. Посмеяться и пошутить про птицу-феникса уже в сто двадцать пятый не выйдет, слишком по сердцу нож полоснёт снова.
Запонки отлетают на пол к седьмому столику, абсолютно плевать на их цену, значимость и существование.
Рукава подворачиваешь ловкими пальцами со скоростью, будто к чертям их сейчас оборвешь. Это, может быть, и к лучшему. Тебя за правую хватать будет легче и к себе тянуть за поцелуями тягучими, как карамель с арахисом из твоего любимого сникерса. Раз, два, три, раз… соприкоснутся наши губы. Мне одного танца с тобой достаточно, чтобы влюбиться. Сердца застучат под печальную песню двух одиночеств. Раз, два, три, раз… соединятся наши души. И мотив этой любви навеки выведен в старой нотной тетради. Ты только меня не бойся. Раз, два, три, раз... Для нас - тихое счастье высоко за облаками ватными. Для нас вечность и ещё немного. Для нас бесконечный вальс поцелуев. Помоги мне развеять мой страх. 
Я глаза твои запомнила. И снова, через триста шестьдесят четыре, я найду тебя в толпе прохожих в лазурной рубашке с золотыми запонками. Ты не забывай вкуса губ.
А уж я тебя не забуду и вовсе.

— По крайней мере она прекрасно танцует, Ваше Величество, — негромко заключает секретарь, который останавливается от королевы на почтительном расстоянии, наблюдая за происходящем в зале из-за приоткрытой двери.
— Много ли вы видели танцующих принцесс, сеньор Фернандес? Но вот поющую… может быть это и впервые? — вернувшаяся из Мадрида этой ночью королева вздыхает, наблюдая за фигуркой стройной, порхающей по залу. У нее выбора не было. А она иногда так напоминала что отца, что мать…

Brian Tyler — Into Eternity
Каким бы дворец не был маленьким, по сравнению с тем, в котором жила до этого, но она теряется. Завернешь не в тот поворот на втором этаже и вместо ожидаемых спален натыкаешься на коридор  длинный с развешанными на одинаковом расстоянии друг от друга портретами в старинных рамах. Коридор еще более полутемный и в пору пошутить о фильмах ужасов. Король в доспехах, направишь фонарик на телефоне на него. У короля усы, меч, поза пафосней некуда. Изобразишь ее, пройдешь дальше. Еще монаршие особы, портреты постепенно сменяются фотографиями, на одной из которых легко узнаешь и бабушку в платье для церемоний и голубой лентой через плечо. И короной, которая покажется тяжелой. Развернется, свет белый фонарика скакнет по противоположной стене и осветит фотографию огромную. Подойдешь ближе.
На нем был мундир такой же, какой замечала на других фотографиях у других королей. Черный с пуговицами золотистыми. Но дело было не в мундире, не в полуулыбке вежливой, а в глазах. Удивительные глаза, могла бы сказать с и н и е, а кто-то бы фыркнул в ответ: «синих глаз не бывает». А они казались синими удивительно. Мужчина стоит, руку убирая за спину, а другую положив на плечо женщине в изящной шляпке и волосами… не менее буйными, чем у тебя. И есть в ней что-то знакомое, будто уже где-то видела [стоило только в зеркало посмотреть на самом деле…]. Приглядишься, захочешь рассмотреть детали, а по коридору топот, кто-то уткнется влажным носом в ладонь. Одернешься.
Белый королевский пудель, крупный и постриженный наверняка по последнему писку моды. Гавкнет [через чур заливисто].
— Этьен? Тихо, тут же комендантский час. Кто-нибудь начнет отчитывать. И что ты тут делаешь, ты же должен быть с…
…бабушкой.
— Это одна из последних фотографий. Они так не любили делать фото, — королева София выходит из темноты, откладывая книгу, которую взяла из библиотеки в сторону. — Твои родители.
Переведешь взгляд на табличку под картиной: «Король Филипп VI и королева Эллин». Первая фотография, которую тебе удалось вообще увидеть за все то время, пока ты здесь. Видимо, родители действительно не любили фотографироваться. Вглядываешься в черты лица.
— Они не выглядят счастливыми, — замечаешь, наконец. Тебе ли не знать что такое фальшивая улыбка. Улыбка твоего о т ц а кажется совершенно грустной.
— Они не были счастливы. Они так и не смогли стать счастливыми вплоть до… того дня, когда мы их потеряли.
«Чертовы автокатастрофы».
Тебе исполнилось 18, когда ваши с Зои мама и папа разбились. И… тебе было 18, когда в Испании на горной дороге разбились король и королева. Какие-то роковые случайности.
— И какими они были? Я их даже не помню…
— Я знаю, что они любили друг друга. Твой отец, мой сын, познакомился с твоей мамой во время поездки в Америку. Она была участницей джаз-оркестра в одном из баров, училась в консерватории. Твою мать любили люди. Наверное, потому что она не смогла стать королевой до конца. Она была очень… похожа на тебя. Разве что не показывала Беатрис средний палец.
Зэн рассмется. Бабушка умеет шутить. 
Зэн жаль.
Она их не помнит.
Она не может скучать.
«Пожалуй, сейчас я начинаю понимать тебя, Том».
— Как… они разбились?
— Уже поздно, — теплая атмосфера постепенно разрушается. Ну да. Все же… не родные. — Завтра, к нам приезжает Диего. Диего Толедо племянник герцога. Познакомитесь.
— Не собираюсь ни с кем знакомиться! — разозленно в спину удаляющуюся. Пудель сбежит с хозяйкой. Лучше не становится.
 

Расческой по волосам светлым уже который раз. А она расчесывает их, снова и снова, прислушиваясь к музыке из шкатулки. Скоро шкатулка определенно перестанет работать – механизм уже совсем старый.
— Пеппер, ну что ты делаешь? —  терпеливо, и, кажется, не в первый уже раз спрашивает Тони, который отставляет стакан в сторону.
— Расчесываюсь, — звучит вполне логичное в ответ, она проводит по волосам еще раз, расческа легко проскальзывает.
— Да, логично. То же самое я слышал час назад и тогда это казалось нормальным, но сейчас, мне кажется, что мне снится начнет твоя расческа. И эта музыка.
— Я просто... — миссис Старк посмотрит в зеркало, расческа полетит куда подальше в итоге. Тони хмыкнет. — Я так не могу. Мы здесь, в Мокпо, а Том... я понятия не имею где он. Ты знаешь, что такое испанская тюрьма?
— Во-первых, откуда такая уверенность, что он уже в тюрьме. Во-вторых... нет, я конечно однажды разозлил одного испанца в Мадриде, он еще приставал к тебе, но откуда мне знать что-то про их тюрьмы?...
— Но оставить это так... Я поеду в Испанию, Тони. Мы только его нашли. Я не выдержу с н о в а, — запуская руки в волосы, потирая пальцами виски. — Я просто... не смогу. 
— Сезон скоро закончится. Прэтт предложил одну идею. Ты же хотела посмотреть на работы того испанского художника? А мне вот снова понадобилось испанское гаспачо. Так что, думаю еще немного и нам нужен испанский тур. Мы даже название придумали...
***
— Маам, — у него смешные носки с покемонами, которыми он гордится отчего-то, а на столе Тео развалил целую свалку из конструктора лего. А потом он \но быть может не он, а она, или Джун – и вот тогда кому-то определенно достанется\ непременно наступит на какую-нибудь мелкую деталь, будет скакать на одной ноге и жаловаться, что «больно». В последний раз после сбора «звезды смерти» на 3596 деталей пришлось вести в ветеринарную больницу Каспера, который решил, что конструктор «Лего» может быть съедобен. Правда, обошлись без операции, но Тео допрыгался до выговора.
Гё закрывает учебник по испанскому.
Не знаю, Джун. Может у тебя исполнилась давняя мечта еще с нашей свадьбы, видимо, чтобы я не работала, а я какие только не выдумывала для себя хобби за это время, умудряясь при этом проверять домашнее Тео \пусть он обычно и справляется, а иногда делает его прямо на переменках в школе и всегда правильно, но нет ничего хорошего в его лени\.
— Маам, — продолжает тянуть младший, роняет голову на руки, ударяет ногой по ножке стола, уже всеми возможными способами пытаясь «достучаться». — Ну почему мы не можем поехать в Испанию? Саран можно, а мне нельзя?
Ге бросит взгляд быстрый  на Джуна, взгляд предупреждающий. Совсем недавно он, наконец, перестал по комнате расхаживать. Саран, которая продолжает на гитаре брынчать комфортности не добавляет. И ее радостное в начале заявление: «Мы уезжаем в Испанию» было бы, возможно, воспринято с энтузиазмом, если бы не добавка: «С Хёну! Мама, романтично же!». 
— Саран едет туда, потому что ее пригласили. Что с твоим проектом?
— Но Мэри тоже едет! — он раздувается, словно шарик, хмурится з а б а в н о, складывает руки на груди. Совершенно надутый бурундучок. — Наш вулкан почти готов.
— А Мэри едет, потому что она племянница мистера Эванса, Тео, — терпеливо напоминает, складывает лего в коробку, Тео ворчит, что «все перепутается».
Еще немного, Джун, и ты скажешь, что «сам должен складывать». Вы хмуритесь одинаково и, что забавно, оба хотите одного и того же. Только Тео просто в Испании не был ни разу и всегда хочет того же, что и у Саран. А еще Тео ребенок. А Саран «папина дочка».
— Саран едет туда… все из-за Хену, да? Будут там… чмоки-чмок, — младший губы в трубочку складывает, изображает то, как по его мнению должны выглядеть поцелуи. — Да-да-да-да? Папа, поехали за ней, а? Я не доверяю Хёну, — понимая, что мама какая-то непробиваемая, а отец частично разделяет его точку зрения, Тео действует напрямик.
— Знаешь что, мелкий! Затк…— начинает Саран, потом раздраженно гитару откидывает от себя и демонстративно гостиную покидает, прерываясь вовремя.

— Думаешь, ему следовало посоветоваться со старшими, прежде чем уезжать? Тогда бы никто никуда не срывался? — Ге улыбается, расправляя руками выглаженную форму, поглядывает на него.
У нас уже давно морщины в уголках глаз и на лбу, собираются около губ и никакая косметика не спасет, нужно согласиться.
Сядет рядом, рукой накроет его руку.
— Но все же… это очень романтично. И почему я переживаю за них так? Наверное, я люблю счастливые концы. И разве двадцать лет не лучший возраст для настоящей любви? И потом, если бы меня утащили неизвестные в костюмах на другой конец вселенной ты бы не стал меня искать? Мне стоит разочаровываться? — она улыбается, поймает его взгляд \еще немного и ты запротестуешь, так?\ — В любом случае… мы давно никуда не ездили. И… - взгляд становится лукавее. Еще немного и мы будем седину друг у друга замечать. — … никуда не влипали. Тебе стоит поговорить с Тони, я слышала, что у них пилот в отпуске. А еще, я надеюсь, что никого в Испании с фамилией Варгас не встречу. Или ты нас защитишь?
В лоб поцелуешь.
— Тогда   buena suerte, как говорят в Испании. Желаю удачи. С Тони.
Хохотнешь.     
— Вместе точно справимся.

+1

3

Офис наполнен духотой, отвратительным и резким парфюмом, а ещё чашками с кофе и запахом сендвичей с ветчиной и сыром, которые кто-то забыл вытащить из микроволновки и теперь чей-то перекус распространяет по редакции Daily Gossips флюиды дешёвой пищи из ближайшего мадридского супермаркета [кто-то разворачивается на кресле и возмущённо просит «вытащить уже эту мерзость и сожрать пока за шиворот эту тарелку не выбросил]. Офис разрывает от звонков, прокуренного голоса главного редактора, который то и дело отправляет очередную статью на доработку и ждёт сенсации [а все, что к сенсации не относится называет «мусор» и обещает уволить весь штат корреспондентов к чертям собачьим]. Жалюзи от солнца летнего спасают с натягом, на столах работников в основном полный хаос, состоящий из разноцветных стикеров, кучи забракованных фотографий знаменитостей, пакетиков от кофе, а сами корреспонденты одеты кто во что горазд – оттягивают вороты рубашек, клацают по клавиатуре, создавая в редакции ещё больший шум. Daily Gossips была похожа на муравейник, в котором жизнь никогда не останавливалась – суетливая и нестройная [того и гляди муравейник потерпит крушение]. Кто-то из журналистов ругается на то, что охрана одной вип-персоны сломала безумно дорогую камеру и теперь нужно достать деньги на новый мощный объектив. Кто-то ноет по поводу того, что ничего интересного в последнее время не происходит, а потом испуганно замолкает, натыкаясь на суровый взгляд из под густых бровей этого прокуренного до нельзя американца и их главреда, который за всем следил со своей позиции из-за стекла своего кабинета на втором этаже. Газета пропахла желтыми страницами и грязноватыми сплетнями, но ее читали и некоторые ее новости сделали ее в своем роде знаменитой.
Клац. Клац. Клац.
Божественный звук, если знаешь о чем собираешься писать.
- Эй, Ромеро, ну что, тухло всё совсем? – Веласкес отъезжает от своего стола письменного и прокручиваясь на кресле пару раз опускает ладонь на плечо взъерошенному парню в рубашке уже не первой свежести. – Парень, ты когда мылся в последний раз? Ты вообще на свет божий вылезал? – звучит сочувственно, но внутри злорадство так и ликует. Наконец, у этого паршивца темная полоса.
Хавьер Ромеро был можно сказать счастливчиком. И даже Джеймесон был к нему относительно благодушен, с удовольствием размещая статьи испанца на первых полосах, а свои же за глаза звали «королевским голубком», который умудрился засветиться во всех черных списках дворца. Благодаря этому, на данный момент покрытому щетиной и источающего ароматы пиццы пепперони и гаспачо с томатной пастой парню, Daily Gossips получала самые свежие и самые лучшие новости из личной жизни испанских монархов, приправленные небольшой щепоткой преувеличения. Ну ладно. Обыкновенно щепотка разрасталась до размеров поварешки, а слог Ромеро был едким и пронизанным иронией и яркими сравнениями. Скандалы, интриги, расследования тайн мадридского двора – он даже из незначительной новости вроде неожиданной поездки за город монаршей особы мог раздуть целый скандал, отчаянно пробираясь на частную территорию, задавая не самые уместные вопросы на конференциях и определённо зная, что его не любят не только в королевской семье, но и в собственном офисе. В их среде нет друзей – сплошные соперники. Судьба папарацци всегда жестока. Завидовали его успехам молча и стиснув зубы – вряд ли ещё хотя бы кто-то решился пролезать ночью внутрь дворца в Севилье и вряд ли кто-то при этом мог остаться незамеченным. А он мог. Но теперь ему не везёт можно сказать тотально. Ведь не происходит ни-че-го. Джеймесон хмурится, ругается, а недавно произошло и вовсе нечто невиданное – назвал статейку Ромеро «мусором», посоветовав строчить гороскопы. Проблема в том, что другие темы кроме освещения личной жизни королевской семьи, у этого парня…не выходили.
Хавьер не отвечает, у него огрызок простого карандаша грифельного за ухом, он роется в своих бумажках, на которых то маршруты по которым двигалась королева в последнее время, то те люди, с которыми общалась [а ещё полотенце и зубная паста, этот парень тут ночует, не иначе].
— Слушай, перестань ты цепляться за эту тему. Смирись – скоро у нас вообще династия сменится. У меня тут есть эксклюзивчик, одна певица вроде как встречается с двумя… - улыбается, все ещё ликует внутренне. Золотые деньки «парня-сенсации» закончились. – Если не выдашь Джеймесону что-то потрясающее на следующей неделе он же тебя из окна выкинет, приятель.
— Во дворце что-то точно происходит, - вместо того, чтобы согласиться на щедрое предложение о помощи этот павлин даже не слушает, продолжая внимательно разглядывать свои заметки и безумно-раздражающе щелкает ручкой. Туда. Сюда. Совсем двинулся. – Смотри-смотри, - не обращая внимания на то, что Веласкасу вряд ли интересно, слишком увлеченный процессом, - они постоянно меняли свое местоположение в последнее время. А последнюю неделю из дворца Сарсуэла не выезжают. Такое бывало только перед объявлением беременности или свадьбы. Точно что-то происходит и я чую – нечто грандиозное. А на последнем выступлении ну… того шоу из Кореи засветился Хэмсворт. Да я всю охранку на лица знаю. И не верю, что начальник охраны просто так там ошивается.
— Мало ли, пришел посмотреть шоу. Я тоже там был. Очень неплохо, - озадаченно и раздражённо ответствует его коллега едва ли сдерживаясь от какого-то язвительного комментария. – Все, что я чую, так это то, что тебя выпрут из газеты раньше, чем королева скажет: «да будет так».
— Я успею выдать сенсацию раньше. Я чувствую – сейчас точно назревает большой скандал. Свяжусь с информаторами сегодня. Нет! – хлопая по столу, разливая остатки бутилированной воды по поверхности стола и своим джинсам и незаправленной в них рубашке. – Сейчас! Я добуду эксклюзив и докопаюсь что от нас корона скрывает. Любой ценой.
Веласкес махнет рукой. Совсем крыша поехала у парня.
Может, в этом году звезда улыбнется ему, Карлосу Веласкасу и его повысят.
Всей стране уже известно – в королевском доме тихо, скучно и не происходит ничего.
А Ромеро псих. Наверняка его уволят.
Улыбнется ликующе, возвращаясь к статье про певицу, которая вертит хвостом перед двумя. Вот это понимаю…эксклюзив.


Да ладно, Холланд. Это ты. Смотрю на тебя, глупо, даже не моргая, уставилась на твое лицо и не знаю, что делать – развернуться и уйти или подскочить, подняться на сцену-арену, ухватившись за воротник и, убедившись, что это и правда ты, поцеловать тебя, сказать что ждала тебя, что скучала по тебе, вывалив на твою голову все то, что успело накопиться на месяц – страдай. Да ладно, это ты. На сцене. Как раньше. Черт возьми, это ты, осязаемый и настоящий, если и улыбающийся, то искренне и все также безумно обаятельно [как и при нашей первой встрече, когда нависал надо мной вместо того, чтобы слезть с меня и поднять собственный велосипед]. Протянуть руку – определенно коснешься волос. Такой же кудрявый, как бы не укладывал волосы гелем [помню этот гель для укладки с какой-то странной кокосовой отдушкой – ты все ещё им пользуешься?]. Да ладно. Мне не нужно было удивляться – ты ведь должен был выступить. А я не удивляюсь. Я сплю. Черт возьми, мог бы просто подойти просто ко мне сейчас пока этого не сделала я – не могу понять хочу ли тебя ударить.
Вишнёвая пепси, гранатовый солод пива на губах [а ты с важным видом заявлял, что  это не алкоголь вовсе, что это не настоящее пиво, а я усмехалась, выпивая ещё стакан странного пива, которое барбарисовый лимонад напоминало]  вспоминаю и ощущаю, как только взгляд упирается в твои губы. До чёрточки знакомый, до чёртиков близкий – такая же ямочка на подбородке чуть заметная [и далеко не всем известные и заметные родинки, но мне то о них хорошо известно], такой же взгляд, когда поет, когда играет роль – не было такого ни разу, чтобы  не «пробило». Этим же самым голосом [разве что более сонным] спрашивал кто съел твои шоколадные хлопья из пачки, а я с невинным видом заявляла, что «наверняка Тесса» [ну и как поживает твой голубошерстный стаффордширский терьер? Все так же терроризирует твои колени, на которых так нравилось сидеть именно мне?], провожая тебя искрящимися от смеха глазами, пока прошлепаешь на кухню и крикну: «Футболку забыл надеть! Что за стриптиз с утра пораньше!», ухахатываясь со смеха в подушку, понимая всю двусмысленность происходящего.
Поцелуи по вискам, пока я пытаюсь выучить строчки из сценария или как я пытаюсь помешать тебе учить твой, в отместку, разумеется, усаживаясь на твои колени, в тот самый момент, когда окошко с электронной версией на компьютере уже открыто, ерзаю и отказываюсь слезать – никакой серьезности, как обычно. Да ладно, ты не был удивлен тогда, да ладно я сейчас натурально расплачусь здесь просто потому что слушаю, как твой голос поет наверное самую трогательную строчку из песни, а я терпеть реветь не могу и вместо этого буду теребить платье [пусть короткое, но платье, ярко-желтое, как подсолнухи, которые троицей посадили под окнами] руками и вспоминать, как читала в новостях шоубизнеса одну статью за другой о том, что твой актерский талант угас [другие статьи приписывали тебе какой-то постравматический синдром или боязнь сцены] как только ты сбежал с бродвейского мюзикла. И мне было бы позлорадствовать хотя бы немного, серьезно, а я вместо этого с остервенением закидывала скомканные газетные страницы в мусорное ведро.  Мы вроде как расстались. Да ладно, Холланд, я рассталась с тобой слишком тихо, не похоже, что ты поверил.
Мы расстались, а я отсюда, со своего места чувствую, что от тебя пахнет тем самым хвойным парфюмом [он на самом деле не хвойный, но мне явственно судился древесный оттенок], который выбирали в магазине на Рождество, а после шли а Tony Moly за кремом для рук со вкусом чокопая, убивая интригу подарков на Рождество на корню, а я потом могла не надевать никаких варежек, мои ладошки пахли вот этим самым кремом, пародируя многочисленные корейские парочки, которых в Мокпо около шопинг-центров под Рождество было пруд-пруди. Бросала взгляд на витрины со свадебными платьями, соображая, какое из них лучше подойдет для Зои. Мы расстались, но смотрю на тебя [кажется, на этом куплете у тебя дрогнул голос, а у меня дернулось сердце, все струны уже порвались к черту], думаю о последнем Рождестве, о последнем подарке, о последнем выступлении, о последнем нашем дуэте и о последнем «я все же люблю тебя, кудрявая обаятельная зараза», сказанном звонко и четко [так, что обернулись чуть ли не все, кто на планерке присутствовал, а Тони махнул рукой обреченно], прежде чем появилась бродвейская дива, о которой сейчас, когда я смотрю на тебя, и не вспомню.
Корица все ещё чертова и все ещё доводит до белого каления, да только теперь она со мной.
Ты – все еще кудрявый, каштановый, кареглазый такой же
Я – растерянная, запутавшаяся и толком ничего не знающая в последнее время, лишь в одном уверенная – Холланд был тем человеком, который планамерно-основательно сводил с ума.
Да ладно, ты же знаешь. Мы оба знаем.
Три слова. Десять букв. Скажи мне это и я твоя.
Громче. Только громче.

Книга пахла кофейными зёрнами и каким-то особенным ароматом, который можно было найти только здесь, в Испании: странный микс из оливок, апельсиновых свежих корок, гранатовыми листьями и кипарисовыми деревьями, которые вырастали из-за окон ровными зелёными колоннами. То, что она пахла кофейными зёрнами – вина Зэн, которая растеклась по столу, притащив с собой банку с растворимым кофе [потому что не заснуть тут, когда «старец» вещает что-то про политическое устройство страны в семнадцатом веке и при этом невыносимо долго потягивает гласные] и задела ее острым локтем, слишком раздражённо переворачивая одну страницу за другой. Банка рассыпалась, распространяя по просторному кабинету запах зёрен и чего-то терпкого [вроде как настоящий кофе, а не эта гадость из пакетиков 3 в 1, но в последнее время все элитное стоит поперёк горла и так и хочется съесть какой-нибудь прогорклый жирный бургер с подгоревшей котлетой или заварить себе этот самый отвратительный растворимый кофе].
Книга была по истории, но увы, это была не история двух американских детективов, которые расследуют дело об убийстве в Верхнем Истсайде. Это была не история из очередного сценария по Ромео и Джульетте под музыку Абеля Коженовского. Это была самая скучная из всех историй на свете [или в этом был виноват этот «доктор исторических наук] о революции в Испании [нет, наш мюзикл по отверженным Гюго был гораздо интереснее. Наш. Наш… наш…]. Он шамкает губами, она переворачивает страницу.
«Это всего лишь попытка. И я ведь в любом случае ее провалю. Это просто обещание бабушки играть ч е с т н о. Но я не виновата в том, что учиться мне никогда не нравилось».
Шум где-то за окнами, голоса неразборчивые, грубоватые. Слышится то ли «ссори», то ли «нет». То ли английский то ли испанский. Возмущенное окрикивание заставляет встрепенуться. Метнешься к двери, подол пудрового платья метнется следом за тобой. Распахнешь дверь из кабинета, который переоборудовали под классную комнату и привычно уже и ожидаемо натыкаешься на широкую спину, черную ткань пиджака и взгляд голубой, который иногда кажется лукавым, что Хэмсворт скрывал мастерски. Он перекроет дорогу мягко, но обойти его возможности нет и не будет – стена стеной.
— Там какой-то шум, хочу проверить, что случилось, вот и все, - пожимая плечами и стараясь выглядеть как можно более незаинтересованно, но он лишь качает головой.
— Вот для этого существую я. Не беспокойтесь, - голубые глаза смеются, пока она мысленно собирает все известные ей слова. Да, быть может Кристофер и был лапочкой в некоторые моменты, но лишь только в некоторые, а так он был каким-то непробиваемым, извините, болваном – никаких намеков не понимает, чтобы дать ей вздохнуть спокойно. – Я лично посмотрю, что там случилось. А у вас урок, верно?
Зендайа с тоской посмотрит на лестницу – спасение от скучных дат было так близко, что рукой подать можно было – спустилась вниз и побыстрее прочь куда подальше. Возмущения [на секунду, только на секунду показалось, что чьи-то знакомые, голос показался… родным? Пожалуй, Истории старичка, похожего на Гендальфа ей не избежать.
— Говорит начальник охраны, - Крис прижимает палец к уху. – Что у вас происходит? Какие посторонние на территории? Ждите, я спущусь.
Зэн смотрит на нахмурившегося Хэмсворта с интересом, а он выглядит серьезнее, чем обычно.
— Ничего страшного Ваше Высочество, но лучше мне проверить. Возвращайтесь к учебе, - складки на лбу разглаживаются, тогда как у Зэн они появляются между бровей, пока она провожает Хэмсворта внимательным взглядом. Посторонние.
Но голос, который несся из открытого окна казался знакомым до нельзя. Только на секунду она позволила подумать, что…
Зэн рванется за Крисом, рванется а лестнице, перескочет через несколько ступеней сразу, ухватываясь за перила. Просто голос знакомый, просто посторонние, просто это может быть правдой. Просто…
Чья-то рука [костлявая, не побоюсь этого слова] ухватить ловко под локоть и Зэн остановится, успевая уловить где-то внизу краем глаза только широкие плечи и спину Криса и снова чей-то голос. Беатрис смотрит с большой долей недовольства, продолжая удерживать. Точно цербер.
— У вас ведь сейчас урок, Ваше. Высочество, - она чеканит слова так, будто стреляет из автомата.
— Мне кажется, что там кто-то знакомый. Я голос узнаю! – с вызовом.
— Насколько я знаю, это всего лишь рядовой нарушитель спокойствия вот и все. Может папарацци решил проникнуть во дворец. Такое случается и не заслуживает вашего внимания. Охрана разберётся. Возвращайтесь.
Зэн хмурится, все ещё прислушивается отчаянно, пусть голоса уже и стихают. Беатрис не пускала сбежать вниз по лестнице, а Зэн все равно отчаянно пыталась. Не выходит. Папарацци. Не заслуживает вашего внимания. Не верю совершенно. Корона ещё не настолько надавила на голову, чтобы она перестала чувствовать. И она чувствовала. Просто во всей этой поднявшейся на первом этаже и перешедшей сюда, на верх суете, она продолжала слышать постепенно удаляющийся голос, то возмущенный, то удаляющийся.
Е г о голос.
Тот самый голос.
Враньё.
И ты почему-то крикнешь уже в пустоту с губ сорвавшееся имя. Глупо. Надежда. Глупая.
— Том!...
Сидящий в библиотеке на втором этаже Дрейк захлопнет книгу [старинный и любопытный экземпляр] выглянет на шум на втором этаже. У него глаза смеющиеся, совсем мальчишеские, множество морщин правда и шрам над бровью. И волосы уже давно посеребренные.
— Не любите историю, Ваше Высочество? А это иногда может быть очень интересным…


Так серьезно, Холланд? Как я по твоему могла не узнать тогда твой голос, сейчас окончательно убеждаясь, что ты ещё тогда, больше недели назад был близко – на расстоянии каких-то лестничных пролетов – не киллометров, не пары-тройки аэропортов, в которых я не выходила из зоны Priority Pass, а после не была выведена к личному самолету бабушки.
Зэн услышит еле различимый, в бурных овациях низкий, басовитый голос Криса: «Хотелось, чтобы у вас остались хорошие впечатления от Испании», а лицо твоего личного телохранителя и начальника охраны остается непроницаемым, но так только кажется — голубые глаза на этот раз определенно улыбались. Зал рукоплещет [публика здесь эмоциональная и дружелюбная, т е п л а я].
Отмелькали номера, знакомые все [и пока Джессика, которая и впрямь напоминала принцессу закончила свое выступление в платье потрясающем, кажется платье Золушки, то улыбнулась, взмахивая рукой, разумеется т е б е], с каждым номером приближая к точке невозврата. Ее узнавали все, она узнавала всех. Видела, как танцует Чонин на подтанцовке, слышала игру оркестра, где так ясно выделялся Хэ Ин со своей скрипкой, которая солировала неизменно [скрипичное шоу требует отдельных оваций]. Признайся честно, Зэн, тебе ни разу не было любопытно — кем они заменили ваш номер или вовсе списали с программы. Признайся честно, когда сердце защемило окончательно? Когда увидела со своего места, едва подняв кверху голову одинокий обруч, который вдоль и поперек знаешь. Одинокий и пустой. Или когда, если присмотреться за кулисами мелькнет лицо Тони, который вытащил тебя на свет божий [еще хотелось увидеть Зои, пожалуй практически сильнее остальных, но на этот раз сестры не было в танцевальных частях номеров]?
Если честно, сердце щемило постоянно, будто поместили его между двух наковален, а потом защемили с двух сторон. Она должна была радоваться и она радовалась, смеялась [а это не слезы нет, это просто эта водостойкая тушь попала прямо в глаза, поверьте] и хлопала в ладоши так, что те покраснели. Она радовалась, она безумно скучала вот по этой семье, вот по этим законченным чудакам, которые не побоялись. А теперь замолкает, замирает, спина и плечи каменеют. Могла бы хотя бы улыбнуться. На тебя ведь смотрит.
Глаза все те же коричные на 105%.
Песня…
Мюзикл. Я помню этот мюзикл.
Я помню эту песню. 
— Если бы я мог сказать ей, сколько она значит для меня…

Это был июнь, и запах роз наполнял мир. Солнце было подобно золотой пудре, устилающей травянистые холмы. Персиковое море играло волнами, солнечные лучи пробивались сквозь занавески.
Наступающее летнее настроение возбуждающим наркотиком по телу, по крови, что борится с плохим настроением. Лаковым отблеском резинки для волос на волосах, завязанных в длинный хвост, который топорщится непослушными [никогда послушными эти кудри не были] локонами во все стороны. Целовать твои губы на рассвете, щурясь от мягких лучей, и прогонять с плеч своих мурашки, побежавшие от прикосновений тонких пальцев. Находиться в плену твоих ресниц, которые буквально обнимают меня всего и греют прохладными летними вечерами. Касаться губ твоих в книжных магазинах, покупая очередной комикс для коллекции и журналы с супергероями, чтобы обклеить после наклейками крышку ноутбука. У моря и ловить пальцами растрепавшиеся на ветру пряди карамельные. Клубничные смузи носить по утрам в постель, что купается в солнце, разумеется проливать на простынь пару капель и на твои ключицы, пожимать плечами и не делиться трубочкой, но оставлять ароматное гляссе на тумбочке прикроватной, чтобы вызвать твою улыбку, а потом шутливо требовать: «а где моя благодарность?», отвечая на поцелуй разве что недовольным взглядом, закатыванием глаз и: «с тебя вообще-то 5 баксов. Или 5000 воаней». Теса заворчит – разорение хозяина не входит в ее планы.
«я нашла одно потрясающее место» — кладет подбородок на плечо, заглядывая в его телефон, в котором Холланд зависает с раннего утра. «что там такого интересного?».
а потом, заскучав на пятой минуте того привычного зависания в социальных сетях, выхватывает телефон прямо из под носа, скатываясь с кровати, выворачиваясь из одеяла окончательно и практически сваливаясь на пол, но быстро вскакивая на ноги. Вы оба в пижамах, по крайней мере у тебя пижамный топ перекрутился, а ты не заметишь, уже на ходу брительку от пижамы поправляя, выбегая в коридор. Ваше общежитие только начинает просыпаться на самом деле, выбираются из комнат заспанные, отскакивают в сторону, выпуская неясное ругательство, мол: «Че с утра-то началось?», Зои крикнет вслед [вот она просыпается зачем-то рано, ей богу, Прэтт пожалуйста, заставь ее у с т а в а т ь по ночам, чтобы не просыпалась – это уже невыносимо]: «Вы вместе спали?», на что Зэн успеет крикнуть, шлепая босыми ногами вниз по лестнице, к кухне: «Конечно нет, ты что! Это утренний променад!» [забывая разве что добавить, что еще не знает в свои 20, откуда должны браться дети «может их приносит аист и оставляет в листьях капусты»].
— держи свой тост, жуй быстрее, надевай футболку, у меня рейс в один конец!
Надевай футболку — ты вечно слишком поздно обнаруживаешь, что ты без нее, ей богу.   
Рейс в один конец — усесться на последнее сиденье в автобусе, чтобы слушать какую-нибудь музыку [разумеется песня «одна на двоих» как и наушники вакуумные] и ехать до самой конечной вот так, вроде бы даже без особенного пункта назначения, но на этот раз он есть. Успеет пройти легкий летний дождь, можно на стекло подуть, которое запотевает, поделиться чупа-чупсом со вкусом кока колы, а потом снова запрятать его за щеку.
«мороженое?» - на стекле пальцем [еще и скрипит].
Получаешь утвердительный кивок.
Снова подуешь на стекло – влажность неимоверная сегодня.
«с орехами?»
Читаешь мысли.
«двойная порция?»
Да, чтобы животы потом раздулись, но это же м о р о ж е н о е [карамельное и с орехами].
«ты меня любишь?»
Похлопаешь глупо ресницами, вытягивая губы в трубочку.
Еще один утвердительный кивок. Толкнешь в плечо [а какого черта ты думал несколько секунд? Офигел? ]
«Сколько по шкале от 1 до 10?»
Пальцы разгибаться медленно будут, а Зэн будет театрально и очень правдоподобно, впрочем, хмурится, пока пальцы разгибает. Один. Два. Три.
— ты вообще или…
…как.
Живот проурчит в самый романтичный из моментов, заставляя покатиться со смеху.       
Безумные идеи приходят в голову летом также часто, как желание выпить чего-то прохладительного [что заставляет забегать к Пеппер так часто, что ты там прописалась — просто лучше нее никто домашний лимонад не делает].
Это был вроде как летний амфитеатр, но сейчас город разрастался, уходил куда-то далеко. Элитные районы застраивались около моря, а за это время Мокпо окончательно стал родным и знакомым. Достаточно знакомым, для того чтобы начать изучать заброшенную [и порядком заросшую] его часть – теперь риск заблудиться не пугал, впрочем, как не пугал он и до этого.
Площадка перекрыта сеткой-рабицей [сцену будут сносить и строить здесь очередной район из новостроек-свечек, уходящих куда-то под облака] по периметру, но Зэн будет не Зэн, если в итоге не найдет какую-нибудь лазейку, а прогуливаясь здесь не так давно, когда эту сцену обнаружила поняла, что здесь таких ходов навалом – строители не особенно внимательно за всем этим следили, а сторожа, которые охраняли будущую строительную площадку вечно в это время уходили в ближайший супермаркет – посмотреть матч по бейсболу по телевизору около кассы и поесть рамен и треугольный кимбап с тунцом.
Зэн успевает пролить из бутылки сливового вина, пока пробирается где-то под сеткой [любовь ко всему запретному не устаревает] и зовет его с собой. На губах сохраняется вкус мороженого, облизнешься, приподнимешь тяжелые ветки деревьев, которые по земли почти стелются.
— Тадаам, — руками показывая на свою находку – на сцену, сквозь бетон которой уже пробивается трава вперемешку с одуванчиками [почти что облетевшими], а по стенкам уже тоже пустился прыткий вьюн и плющ. Царство природы не пропустило и скамейки вокруг этого амфитеатра, строительного мусора пока не было. В общем, вы поняли — настоящий рай.
Вы протаскались по району полдня, разговаривая обо всем на свете, прикидываясь ничего не понимающими иностранцами, проигрывая автомату с игрушками последние воани, а теперь пришли сюда. Венец, то самое «потрясное место». — Мне кажется место зашибенное, вообще-то, — пожимая плечами, вскакивая легко и ловко собственно на подмостки и умудряясь едва ли не разбить бутылку с вином [как только мы начали нормально зарабатывать мы перестали считать деньги, как и свои премиальные и на что их тратить как не на алкоголь, который вроде как «лакшери» и вообще «мажорский»].
— Сам же ныл про творческий кризис, так что теперь я, как твоя, кхм, — откашляется. — девушка, планирую тебя спасать. А тут очень даже… вдохновительно?
Вдохновительно. Нет такого слова в словарях, а она его выдумала.
Не ищут вдохновения на стройках. А они еще как.
— Ты стоишь на сцене, — она на сцене, он в зале. Это тоже театр одного актера и представление для одного-единственного [нужно добавить неповторимого]. — И тебе рукоплещет зал, — похлопает сама себе. Прокрутится на одном месте. — И это лучший номер, лучшая постановка. А почему? Потому что а) там будут отличные танцы, — прокрутится снова, оставляя на этот раз бутылку от себя к краю сцены, делая пируэт, останавливаясь. — б) потому что там буду я — а я разве не лучшая партнерша на свете? — протянет руку, чтобы поднимался следом. — и, наконец в) потому что твоя лучшая партнерша на свете нашла один интересный мюзикл. Ты вот о нем никогда не задумывался, даже если слышал? А я вот подумала, что он отлично бы тебе подошел. Я же давала тебе его слушать в автобусе. 
— Ну ладно, ты будешь слушать, хотя это мужская партия. И если я буду пищать — не смей ржать!
Кашлянет, настроится, запоет.
—  Если бы я мог сказать ей, сколько она значит для меня…
Посмотрит на него, губы взметнутся в полуулыбке – у нас привычно входить в образ, пусть и не твой. Пропоет дальше.
—  И как сказать: «Я люблю тебя»?
Победоносно почти улыбнется, когда смогут спеть один-единственный куплет дуэтом, а потом вспомнит, что еще осталось вино. Где-то половина бутылки [во второй замешали звезды], постепенно-темнеющие летние сумерки. Мы даже не собирались его ставить, просто, как обычно нужен был толчок.
Прибежит охранник, размахивая руками [кажется дубинкой тоже, о боже] и крича что-то про вандализм. Соскакиваешь со сцены, допивая то, что в бутылке, которая в итоге разбивается, хохоча, замечая со сбитым дыханием: «Со мной ты вечно будешь убегать». Начинает накрапывать дождь. 
Я верю, что июнь создан для нас, и у меня хватит смелости признаться в любви к твоей улыбке и к твоей очередной пародии на какую-то знаменитость. В любви к твоим карим-глазам. Твоя верность привязана ко мне, так что же будет дальше? А дальше...
Дальше лето, Т о м.
10 из 10. Разумеется на все 10. Разумеется, показывал 10 пальцев.
На все 100 мы были влюблены.
И ты всегда говорил мне. Говорил, пока играли в приставку, репетировали номера, пока ходили за покупками, когда наставала наша очередь. Говорил каждый день. Это ничего не смогло перечеркнуть.

За окном шумит дождь, в комнате слышны только реплики из фильма и хруст снеков, а единственным источником света выступают неяркие уличные фонари, экран ноутбука и лампа на прикроватной тумбочке. Зэн, честно говоря, совсем не интересует происходящее на экране, хотя то, наверное, веселое: Том ярко улыбается, прищуривая глаза так, что в уголках образуются морщинки-созвездия. Его волосы все еще влажные, губы искусаны, от него пахнет мятой и ванильным гелем для душа, у Зэн от этого голова кружится.

— ты сказала, что вчера так и не смогла их увидеть.. ну, звезды..
— а, это потому что внезапно начался дождь.
— но даже если звезды спрятаны за дождем и туманом, они все равно ..они все равно все еще сияют там. где ты не смогла их увидеть.


— Но мы далеки, как небо и земля… — одними губами, не сводя с него взгляда совершенно.
Этот мюзикл, эта песня [по крайней мере, на этот раз ты не сбежал, а Холланд?], эти строчки. Пронизывает. П р о б и р а е т.
Далеки. Нет, не правда, вон он как близко, говорю же, только руку протянуть.
Нет, не надо на колени. Нет, не подходи, я сорвусь и не выдержу. Нет, так нельзя.
Удивительно, что Хэмсворт даже не подумал остановить, не подумал опустить руку на плечо, а в его наушниках будут звучать многочисленные вопросы о том, что стоит делать в такой ситуации, а он будет отвечать односложно, что: «все под контролем» [а мое сердце кто под контроль будет брать?...] и вопросы стихают, а у Зэн дергается бровь, поджимаются губы, но она все смотрит на него безотрывно.
Не подходи. Ближе. Слышишь? Не_надо.
Далеки как небо и земля.
Слышит строчки «Я люблю тебя?» и отвечает тихо, певуче-мягко:
— Но что делать, если между нами лежит такая огромная пропасть?
Говорю же, Холланд, кудряшка [иногда ты был булочкой, правда], Том [быть может мой], я знаю эту песню, ей богу уже не помню, почему расстались, почему громко и почему, как обычно на эмоциях. Глядя на тебя — лицо той самой дивы бродвейской сцены расплывается бессовестно перед глазами. Не помню. Помню только расстались и это было глупо. Но расстались ведь. Я вроде как злилась, правда не знаю на что больше – на то, что целовался с другой или что так долго ш е л сюда [неинтересно насколько это было сложно, не сложнее, чем мне з д е с ь].
Если есть пропасть, то значит должен быть мост через нее. А если нет, то его можно построить.
Не подходи ближе. С р ы в а ю с ь.
Зрителям интересно было ли это все частью шоу, зрители смотрят с живым любопытством, ребята за кулисами переживают не меньше, чем собственно главные герои сейчас. Кто-то прошепчет: «ну давай же…». Улыбнется Тони, Пеппер успеет ухватиться за его руку, прижимая свободную к сердцу. Наверное, миссис Старк [ты так и не назвал ее мамой? Серьезно, я же столько раз говорила как тебе повезло] улыбалась. «Соглашайся, соглашайся, соглашайся» - шептали подсматривающие на представление «для взрослых» самые младшие, а кто-то, как позже выяснится, умудрился все это снимать на камеру [хотя тут камер итак было много, нам к камерам не привыкать]. «А что, люблю снимать? А ты не мог признаться также романтично? Мы можем переиграть весь парк?».
Ничего не видели. Ничего не слышали. Кроме друг друга, разумеется.
— Да, согласна! – громко и четко [а ты думал, все так просто будет?]. — Тот еще лузер, — с вызовом [проверить все хотела — остановит тебя это или нет?], а сама едва ли не дрожишь. Так и хочется сократить все это. Не поднимись ты на сцену – поднялась бы первой. А ты на сцене, в окружении привычной толпы, сотен людей, софитов. Наилучший пожеланий, Холланд, если уйдешь, но я, кажется, знаю продолжение. Ты же не побоишься продолжить. Мы же… никогда ничего не боялись. — А если ты мне не нужен? – это звучит так истерично и неправдоподобно, что ты не знаешь за что поругать себя в первую очередь: за отстойную актерскую игру, или за никому не нужный истеризм.
Плевать, что все смотрят и все это крайне неловко. Плевать, что тебе бы лучше не отсвечивать сюда [хотя куда уж тут, когда софиты все как один направлены исключительно в твою сторону, Зэн. На тебя. И на него]. Плевать – разговор только между вами и ты не можешь сдаться так легко, а у самой потряхивает все тело – крылья за спиной вырастают, которые так старательно во дворце подрезали. Плевать – это последние капли проверки, после которой кинуться бы в руки.
— Я правда могу послать тебя? Вот прямо сейчас? Не боишься за карьеру? — в зале стоит гул, многие еще не въезжают в происходящее, тогда когда другая половина уже просекла главную фишку и смотрят на все это затаив дыхание, будто это новый спектакль, новое шоу, которое кажется интереснее, чем предыдущее. — А если поздно?
Никогда не поздно.
Зэн пытается изображать неприступность тогда, когда все шлюзы уже прорваны.
Зэн пытается с места не дернуться, тогда как уже давно подалась вперед, к нему, напряженная, как струна.
Слышит три слова, которые должна была услышать. И улыбается. Довольно, удовлетворенно, где-то в уголках глаз слезы соберутся кристаллами прозрачными и растворятся поспешно. Она смотрит прямо на него, ожидая последнего, пожалуй, шага. Крис рядом, но, правда, Хэмсворт, прости. Даже если попытаешься уже не остановишь.
В зале слышится умилительное «ооу», как тех самых ситкомах.
Она протягивает руку, подрывается с места, ухватываясь за теплую ладонь, которую именно ей протягивали. Взлетает практически со своего места. И улыбка, превращается в усмешку уже знакомую всех. Е ё усмешку.
— Я никогда не думаю. Я делаю. Мне казалось — ты знаешь… кудряшка, — лукаво, вспархивая на сцену вслед за ним.
Финальное выступление. Я скучала по этой сцене. И по этим людям.

Не противьтесь этому, это чувство идёт за вами, бежит навстречу вам. Лишь только этот момент, не беспокойтесь о том, что будет после. Оно ослепляет снаружи, и я думаю, что вы знаете. Просто уступите ему, потому что вы зовёте и желаете пойти.

Выбегаешь в центр, не боясь оступиться [сколько ты не повторяла эти движения? Вечность? Эванс, прости, мне придется импровизировать сегодня], не боясь ошибок, щелкая пальцами, оказываясь втянутая уже в общее выступление, где все лица знакомы, где каждый успеет мимолетно улыбнуться, а потом голоса снова воедино сольются. Зал зааплодирует громче, а потом и вовсе сорвется на крики восхищенные [где-то в середине, когда сцена заполнится полностью всегда выходит Т о н и, обычно появляется очень эпично где-то из центра сцены, откуда-то снизу. Пафосно. Но людям нравится]. А у нее сердце наконец-то бьется в правильном ритме, в ритме этого самого выступления. Этой сцены. Колотится с десятками таких же сердец.
— И стенам нынче не по силам остановить нас, да, — когда поет их строчки, которые всегда пели дуэтом, когда остальные голоса неожиданно становятся на порядок тише.
И никаким стенам не остановить нас. Ни дворцовым. Ни призрачным – выстроенным из недопониманий и недомолвок.
И может показаться, что в общем танце забывает о нем, но это не так. Как бы далеко по сцене не разбегались, как бы не терялись в сверкающих блестках фейерверками разноцветными взрывающимися – не теряет, не выпускает из вида и в итоге всегда в руках оказывается. Зэн прогибается в пояснице, чувствует ладонь сквозь ткань платья все такого же канареечно-желтого и улыбается почти что ему в губы. Хвоя, корица. Е г о запах, туалетная вода, выбранная е ю. Почти что лба лбом касается.
— Докажи… — на его «я скучал», а потом рассмеется практически, краем глаза замечая пущенный вниз канат, ухватываясь за него и взлетая в воздух. Она схватилась двумя руками за канат и перевернулась вверх ногами. Сначала она выпрямила ноги, но потом начала расставлять их в стороны, «садясь» на шпагат в воздухе. Когда шпагат стал идеально ровным, Зэн начала поочередно сгибать ноги в колене, создавая волну.
Вот сейчас, рассуждения Беатрис о том, что «белье может быть видно» актуальны, как никогда.
Вот сейчас, Хэмсворт наверняка напрягся, наверняка в душе пожалел несколько сотен раз о своем решении «вам необходимо развеяться и королева оставила выбор места мне».
Она отпустила одну руку и вытянула в сторону, свободно, пролетая по сцене, поднимаясь выше. Она ведь «летающая девочка», славливая второй канат, поглядывая на него сверху.
— А ты точно уверен, что так скучал? – крикнет ему вниз, пусть музыку, которая все еще продолжается, как и финальное ш о у не перекричать никакими средствами. Делая круг за кругом, ухватывая взглядом, что ты таки зацепился за канат [помнишь, как тренировались, помнишь, как это было в новинку?].
Правильно, поднимайся за мной, если уверен, что так скучал.
Толпа ликует и рукоплещет [интересно, как вела бы себя эта толпа, если бы узнала – кто перед ними…].
Они летели друг другу на встречу. В один момент ухватывает ее за талию, а она его. Они закружились, медленно опускаясь, Зэн улыбается, Зэн выдыхает в лицо рвано, сорвано, но счастливо.
— А ты думал, что спел песенку и все – я растаю здесь? – голос звенит, пока прокручиваются по канатам вместе, пока летают где-то здесь, под небесами сцены [Тони, ты будто знал, что хотя бы на финальном выступлении я непременно захочу взлететь]. 
В метре от земли канат немного заклинило. Том падает спиной на твердую поверхность сцены [ты прости, если будет синяк], а Зен осторожно приземлилась на колени, шепча что-то вроде: «ну профессионал из нас все же я», сев ему на бедра, все так же держа злосчастный канат в руке. Одна рука покоилась на груди Тома, прямо над сердцем, и Зендайа чувствовала его учащенное сердцебиение. Тук. Тук. Тук.
Хороша принцесса. Чудесно, Ваше Высочество. Но пока никто не знает, никто не знает из «чужих» можно побыть просто Зэн. Зендайей Коулман, которую несколько минут назад сказал что любит вот этот самый кудрявый мальчик. Ее мальчик. Определенно её. Наклоняешься чуть ближе, а потом голос знакомый, приятный, вырывает и обрывает [черт знает, чем бы моя самодеятельность кончилась] 
— Детишки, я, конечно, все понимаю, но не прямо же здесь! — Тони говорит это достаточно громко и благо, толпа артистов з а к р ы в а е т. Зэн хохотнет. — Дайте хоть занавесу опуститься, а то я на наше шоу рейтинг не ставил. Критики не одобрят.
Поток горячего воздуха по его лицу, по едва заметным веснушкам [серьезно Том, Испания слишком, наверное, солнечная и работает как какой-то рассадник солнечных поцелуев на лице], усмешка, прежде чем отпустить, отпустить и канат, занавес таки грохнется уже после того, как подаст руку [грудная клетка все еще опадает тяжело, платье измялось безбожно, на голове черт знает что, пусть волосы так старательно выпрямляли и укладывали, чтобы не топорщились – не узнаешь].
Поклон. Занавес.
Молчание несколько секунд, звенящей тишиной повисает над собравшейся толпой. Тяжелый выдох.
— Ладно, если хотя бы кто-нибудь сейчас назовет меня «ваше высочество», то отправлю на казнь! Я соскучилась по вам, ребятки! — выдыхая, смеясь, позволяя, наконец всей этой разношерстной толпе себя обнять и позволяя себе наконец дышать так свободно, как не выходило еще ни в каком из дворцов.

Ромеро просматривает фотографии. Хмыкает. Что бы здесь делал Хэмсворт, который от королевской семьи ни на шаг не отходит, тем более при полном параде телохранителя? Кого охранять, если королевы не видно? А еще… только заметил, но вот эта вот девушка. Уж больно напоминает кого-то. Присмотришься – определенно напоминает. Кого? Королеву. Бывшую. У Ромеро на сенсации, все же, нюх. Прячет фотоаппарат в сумку, закрывает дверь фургончика. Определенно сенсация. 

Сорок минут. Ровно столько и ни минутой больше дал Хэмсворт на то, на что не хватило бы на самом деле и целой вечности. Толпа поклонников расходиться не желала долго, а они с арендованной площадки решили уехать по-тихому, собственно в отель. Пробираться к черному входу какими-то партизанскими тропами – забавное занятие, стукаясь головой о низкие потолки служебных коридоров, пока Тони милостиво давал интервью всем возможным изданиям Мадрида, отвечая на вопросы от журналов по искусству и шоу бизнесу, мастерски отвлекая внимание толпы.
В автобусе пахнет корзинками плетеными с цитрусовыми и какими-то булочками, которые уже давно остыли. Запах свежей выпечки щекочет ноздри. Машина охраны мигнет фарами – следят. Рядом. Да плевать. Зэн плюхнется на сидение заднее, последнее автобуса, а в нем стоит такой шум и гам, что не различишь – кто что спрашивает.   
Белокурая макушка Мэри и совершенно чернявая Тео – даже эти двое самых мелких здесь
— Ты живешь во дворце? – племяшка Эванса смотрит с любопытством, чтобы потом изречь, что: «Не, лучше дальше буду смотреть бои без правил!», а Тео только горячо закивает.
— Вы помирились лучше скажи мне, — Джесс придерживает в руках платье, спрятанное в чехол, чтобы не дай боже не испачкать и не помять. Определенно тяжело. У нее все еще грим на лице, все еще блестки серебристые затерялись в волосах. Зэн ни разу не назвала Джесс Су Ён.
— Мы?... — и теперь, когда первая волна интереса спадает, автобус трогается с места, а Зэн вытягивается, с наслаждением потягиваясь и поглядывая из под опущенных век на Тома. Он рядом. Ты чувствуешь, что он рядом, пока пальцы переплетены совершенно невольно и с каким-то повышенными интересом рассматриваешь змейки голубоватых вен на руках, свободной рукой привычно ерошишь е г о волосы [твои, твои , твои, кудрявые, мягкие такие и т в о и], поддаваясь своей привычке и ритуалу. – Не знаю даже, если помирились то как-то слишком просто.
Все дружно скажут : «да ладно», недоверчиво присвистывая и заявляя на полном серьезе, что сейчас звёздной парочке свой актерский талант лучше засунуть куда подальше, а потом новая волна вопросов: чем кормят, сколько платьев, где корона, строгая ли бабушка. А Зэн, теряется в разношёрстных вопросах и его глазах стоит только голову повернуть. И старается не думать о том, что время имеет свойство заканчиваться.
— Я злюсь, Холланд, - зачарованно, будто все ещё поверить не можешь. И на этот раз пощекочещь подбородок, словно все еще думаешь, что он похож на того самого котейку. Она говорит, что злится видимо припоминая ему все то же расставание, а сама чуть ли не упирается лбом о лоб, прислоняется и выдыхает. — Очень злюсь, -  добавляет тише.
Автобус заедет в туннель, на несколько секунд темнота окутает автобус, оставляя на лицах слабые следы от фар автомобилей. Где-то секунд тридцать поездки а относительной темноте. А у тебя все меньше времени, которое проскальзывает сквозь пальцы точно также, как его волосы. – Только попробуй целоваться ещё с какой-нибудь блондинкой, серьезно, - где-то уже на выезде легко чмокая в щеку и отодвигаясь.
— Спорим, пока было темно вы занимались чем-то неприличным! — констатирует Мэри, когда темнота отступает неожиданно.
— Типа «чмоки-чмок»? — уточняет Тео, а Саран умудряется закинуть в брата апельсиновой коркой из корзины.
— Родителям нужно было оставаться с тобой дома! Лучше бы они тебя в аэропорту забыли! – развернется к Зэн. — Извини, младшие братья это зло.
Отмахнешься и пошутишь про то, что «чмоки-чмок» он ещё не заслужил.

По мере того, как разрасталось шоу и его масштабность людей становилось все больше. И раньше они могли ездить а небольшом микроавтобусе, в котором летом стояла духота, а по полу вечно валялись печенья с предсказаниями, а некоторые кресла попросту не хотели, после того как их дёргали туда-сюда складываться в нормальное положение. Сейчас же молодежь утрамбовывалась в автобус [такие обычно курсируют между городами], а старшенькие ездили в новом «мерседесе» [по сути более новом и чистом микроавтобусе]. И, выпрыгивая с последней ступеньки ты практически сразу натыкаешься на Зои, которая такое чувство простояла под всеми ветрами здесь, около отеля, как только узнала обо всем. Сестра смотрит немигающе, а Зэн, набрав в лёгкие побольше воздуха и уточнит: «Ну, ты меня обнимать будешь или как?». Она не ответит, но обнимет, раскачиваясь немного, обдавая таким знакомым ароматом дома, что хочется разреветься прямо тут. И совершенно глупое замечание: «Могла бы и позвонить», хотя особенно тут не отзвонишься особенно. На горизонте появится Бен, Лиз, которые успели уже избавиться от сценических костюмов и грима [в который раз подумаю, до чего она красивая]. Когда оказываешься в семье плакать становится как-то легче. Пеппер появится последней, улыбнется мягко, по-родному, кивнет.
— Хэ Ин, помогите отнести ящики с шампанским, пожалуйста. Бен, что у нас с реквизитом?
— Нам разрешили выпить? – несутся молодые голоса со всех сторон оживленно.
— Да, — второй голубоглазый человек и тоже Крис, только голос другой, не менее на, впрочем приятный. — но немного! – Эванс добавляет это с небольшой паузой, слышатся недовольства шутливые и замечания, мол: «опять не напиться?!», Мэри попробует уточнить: «А мне можно?», что предупредит уже Джессика покачав головой и сообщив, что они покупали отличный вишневый сок, поглаживая последнюю по удивительно белокурым волосам.
Остается около двадцати минут.

— Серьезно, Зэн, мы сами возненавидели ту дамочку, а когда она вас рассорила, так вообще! И… - все подглядывают на двери, около которых выстроились собственно охранники с таким мрачным видом, что кажется ещё немного и потребуют от находящихся здесь «руки за голову вы заложники». Хэмсворт пока не появлялся, но атмосферу эти двое создавали ту ещё.
— А им обязательно здесь… находиться? – уточняет Зои, помешивая лёд в стакане с соком [это же ее любимое игристое вино розовое, в чем проблема?...]
Зэн, удобно разместившись в кресле [на самом деле кресло не настолько большое, чтобы поместиться на нем вдвоем, но мы как-то умудрились, практически в обнимку].
— Ну… наверное, к ним легко привыкнуть. Эй, ребятки! – она щелкнет пальцами, телохранители не шелохнутся, но головы склонят с тем ещё почтением. И это ещё более неловко что ли. — Вы бы хотя бы улыбнулись что ли. Smile! Эм, или посидели бы с нами, а не стояли бы истуканами!
Бесполезно. Ты вроде бы принцесса, но они удивительно не торопятся тебя слушать, так что в итоге махнет рукой - занятие гиблое.
Прэтт удивительно молчаливый, постоянно и честно пытающийся то подливать шампанского, то просто разбавлять атмосферу, а Зэн ловит этот виноватый вид, едва ли сдерживаясь чтобы не прыснуть ну, или не рассмеяться.
Через стол, который успели к их приезду с первого дебютного выступления накрыть работники отеля спрашивает у сестры:
— Он и с тобой такой же обходительный? – уточняет Зэн.
Десять минут.
— Со мной ещё больше.
— После того, как ему влетело под первое число и его динамили – естественно он обходительный! – Хлоя вставляет свои пять копеек, получает осуждающий взгляд от матери.
— Да никто меня не динамил, меня же невозможно динамить! – пытаясь сохранить остатки хотя бы какой-то гордости, едва ли не роняя бутылку с шампанским на пол при этом. Некоторые вещи не меняются.
— Ага и поэтому в первое время ты ночевал около бара в общежитии!
Зэн хохотнет, потянется за бокалом на столике рядом низеньком [и не сказать, что хочется выпить, скорее хочется наблюдать за ними бесконечно], умудриться пролить и на себя и на него чуть чуть пожимая плечами.
— Но по крайней мере он не попадал в тюрьму из-за меня. Я думаю, Зэн, отчаянный здесь не Прэтт.
— И на балкон к твоей бабушке лез не он.
— Что? – дрогнет рука с бокалом, снова все опасно накренится. Так можно и окончательно оказаться в этой липкой субстанции, ей богу. – Ты что был во дворце? Так это был ты. Беатрис тебя папарацци назвала…
— А он назвался вашим другом, Ваше Высочество, - басовитый голос перекрывает общий гул, родной смех и родные голоса. Нужно теперь, чтобы какой-нибудь голос за кадром сообщил сухо: «Ваше время истекло». Хэмсворт имеет свойство появляться незаметно, но в итоге обращать все внимание исключительно на свою персону. — Но поверить всем и каждому – невозможно. К тому же тому, кто пытался пролезть на чужой балкон.
— Другом… — Зэн рассматривает свои ногти [на самом деле теперь безумно хочется потянуть время]. — Так вот это теперь как называется. Так мы с тобой д р у ж и м. Целуемся разве что иногда, но так, конечно, дружим. Мог бы и признаться, все равно оказался в тюрьме!
—  Нам пора, Ваше Высочество.
Сейчас, несчастного Криса, наверное, возненавидел весь состав, который находился в комнате. Тони появился откуда-то из-за спины, кивнул и даже снял свои любимые темные очки, потирая переносицу – пожалуй, журналисты порядком ему надоели.
Зэн медлит. Медлит несколько долгих секунд, медленно разжимая пальцы. Один за другим.
«Так насколько по шкале от 1 до 10?...».
Один. Два. Три.
Мы говорили, что руку отпустить не получится, да и я не хочу, не хочу, но…
Но мы далеки, как небо и земля…
Мы можем сколько угодно сопротивляться, а потом придет вот такой человек в строгом костюме и скажет свое роковое: «Вам пора». И самое главное, что человек не при чем и подводить единственного, кто смог тебе помочь как-то не хочется. Подставлять людей. Так странно, когда от тебя впервые кто-то начинает зависеть. Хэмсворт итак сделал больше, чем ему следовало.
— Я знаю, — не давая ему поторопить себя хотя бы еще один раз, не давая напомнить о неизбежности. — Я знаю, что нам п о р а.
Посыплются поспешные «может быть ты останешься еще на чуть-чуть?», «тебе обязательно уходить?», «но мы же еще не рассказали ту веселую историю!».
Молчат взрослые, именно взрослые [среди них я чувствую себя ребенком, впрочем]. Пеппер смотрит на Тони, а потом как-то незаметно переместится от стола с фруктами и шампанским в сторону Тома. Пожалуй, чета Старков после испанской тюрьмы начинает всерьез беспокоится за твою адекватность и сохранность, Том. Зэн поправит платье, замечая на нем следы от выпивки – пятна были небольшие, но во дворце разумеется заметят тоже [но пятна от шампанского вряд ли то, что их побеспокоит так же сильно, как полеты на канатах или внеочередные признания]. Беатрис наверняка нахмурится, будет походить на коршуна еще сильнее обычного. Бабушка… бабушка не скажет «ничего такого», но ей и не нужно – ее тон меняется неуловимо и ты начинаешь чувствовать себя виновато-странно. Сердце защемляет снова при одной только мысли о том, что ей и правда придется возвращаться. Снова те же самые величественные стены, уроки, правила, ваш с бабушкой договор и куча проблем, которые навалились на ее голову. Снова пустые залы, обеденные столы, перешептывание горничных, которые призраками в белых передничках напоминают призраков, таскающихся за тобой по всему дворцу [но ты мастерски научилась уходить от преследования]. 
— Мне пора, ребят и я была ужасно рада вас увидеть еще один раз.
Ты обращалась ко всем: и к Хлое с ее зеленовато-голубыми глазами, слишком материнскими [а ты все же напоминаешь Тони – на вашей голове вечно творится черт знает что, если не следить за укладкой и глаза у обоих насыщенно-карие] и к Джесс, которая отличалась изяществом королевы на балу определенно, а еще к Чонину [он все еще танцует как Бог, а его отец все еще получает передачки в тюрьму в Корее]. Эванс кивнет просто, говорит вроде: «Все нормально, иди». Ты обращалась вроде бы ко всем, а смотрела все время на него и зачем-то пальцы загибала. Один. Два. Три.
— Пока, — просто, коротко, пожимая плечами и делая шаг назад от него. — Постарайся не угодить в тюрьму снова, окей?
Окей — Беатрис была в шоке в тысячный раз.
И все, расцепляя наконец руку, делая шаги назад. Дальше. Дальше. Дальше к Крису, который вежливо пропускает вперед, к двери.
It’s hard for me to forget you
How can the memories be easily forgotten?
It’s hard for me to let you
How can I let you?

Ветерок приносит запахи с улицы, ночной Мадрид тоже не засыпает быстро, только разве что свежее становится после дневной духоты откровенной. Забирается этот ветерок в волосы, а ты уже около двери машины с кожаными сидениями и тонированными окнами, которую предусмотрительно подогнали к заднему входу «на всякий случай». Дверь раскрыта, только в машину залезть. Только еще один шаг остался.
Корица, глаза карие, обещание руки не отпускать, вечера за просмотрами фильмов, теплота рук и тонкость пальцев, морщинки первые, что появляются около глаз когда он щурится или улыбается, хвойный запах туалетной воды, песня одна из любимых, которая про звезды еще [rewrite – перепиши. Перепиши судьбу]. И эта песня продолжает вертеться сейчас на языке.
Попрощалась называется.
А если я не хочу прощаться? Да нет, даже не собираюсь. Прощаться.
— Мне нужна секунда, — отходя от машины снова, поспешно проскальзывая мимо охранников, а ветерок продолжает теребить подол желтый до того, как дверь черного входа захлопнется за спиной. Секунда, минута. Крис не станет останавливать в который раз за этот вечер.
Еще далеко не все разошлись, расстроенные и взволнованные, снова замечают ее в дверях.
— Что-то забыла? – Пеппер убирает со стола как раз, до этого пытающаяся успокоить то ли Зои, то ли Хлою, постоянно поглядывающая на Тома при этом.
Забыла. Многое забыла.
Быстрыми шагами, совсем не плавными, ухватываясь за предплечья. Я просто не могла уйти вот так, как ушла до этого. Слишком грустно. Да я вообще не могу уйти.
— Давай дружить, раз уж мы друзья, Том, — глаза в глаза ничего особенно не объясняя. — в губы.
Давай дружить в губы, пока у меня есть какая-то там обещанная секунда и я могу поцеловать тебя, а с нашей разницей в росте можно даже особенно не мучиться, не вставать на цыпочки [и радуйся, что я снова в этих лодочках, а не на шпильках].
Привкус мартини и апельсинового сока, шампанского и игристого розового вина, слив и винограда, корицы и хвои. Щекочет небо и язык.
Улыбались ли мы в поцелуй, чуть ли не плакали, потому что он пахнет тем самым прощанием. И прижимаясь плотнее окончательно возвращаясь, окончательно оживая. 
— Я скучала. Я что-нибудь придумаю, — все еще в губы [в которые собралась дружить], прижимаясь лбом ко лбу.
Я что-нибудь придумаю, потому что ей богу, прощаться… надоело.
в с п о м и н а й обо мне.
ты — моё возвращение домой. мой знакомый запах, мои родные деревья возле школы и не меняющийся зелёный забор.
ты — моя вредная привычка. мой дым из лёгких, моя головная боль на утро, мой медовый напиток с золотистыми отблесками.
ты — все мои ошибки. моя первая сигарета, моя контрольная по математике в пятом классе, все мои обидные слова и действия, моя первая вечеринка и первая откупоренная бутылка с алкоголем.
ты — мои любимые места, моя крыша многоэтажного дома, заброшенная сцена и последний вагон поезда.
ты — моя единственная весна. моё утреннее солнце, моя капель, проталины и поющие птицы.
ты — всё то, из чего я состою. и, может быть, даже немного больше.
.ты

— Вас же не уволят теперь?
— Ну, может быть будет выговор. А может и уволят. Но вы же принцесса. Кто как не вы сможете… защитить?
— Ага, только я не настоящая принцесса… - глядя на то, как высотки сменяются низенькими желтоватыми каменными постройками. Уезжают все дальше. А на губах сохраняется вкус, который не забудешь.
— Вы можете ей стать, — Крис ведет машину сам, не доверяя водителям. — Ваша мама говорила, что человек, который говорит, что он король — не настоящий король. И кому, как ни королеве брать судьбу в свои руки, если потом ей держать судьбы стольких людей?
— А что еще говорила мама?
— Что ненавидит брокколи. И…не дайте мне соврать, если при этом она не говорила слово «черт».
Улыбнешься. Руки перестанут теребить платье. Может быть сейчас самое время прожить это время так, как хочется ей. И, кажется, план у нее есть. 
— Не нравится мне вон та машина, во втором ряду. Уже видел ее. Оторваться бы…

Пеппер не называет его Питер, зовет Том, определенно зная, что ему так привычнее в десятки раз. Ребята вечером отправились посмотреть город, звали с собой — не пошел. Кофе со сливками и штрудель давно остыли, а она даже не притронулась, все наблюдает за ним со своего места и разглядывает конверт с вензелем, который лежит здесь же, на подносе рядом с чашкой с остывшим кофе.
Как и у любой матери сердце начинает разрываться [пусть ее и зовут вежливо и осторожно, будто извиняясь каждый раз «миссис Старк»], потому что скучает. Потому что грустно. Потому что явно не по себе.
И, как и любой матери, ей было совершенно не спокойно, а конверт отсвечивал в глаза своей белизной и изящными буквами на печати. Королевский же почерк.
— Все еще не отдала? – Ге присядет рядом, с очередной книгой [уже новая, иногда интересно с какой скоростью она их прочитывает] и кивнет на письмо.
— Я знаю, что должна, просто не уверена ни в чем. Что может случиться.
— Ну, вряд ли на этот раз он попадет в тюрьму. Мне просто кажется, что такое не стоит скрывать. Может случиться все, что угодно, но он не выглядит счастливым сейчас. А это страшнее. Не знаю что лучше – оставаться в безопасности или рискнуть. Хотя я знаю, как тебе сложно.
— Так сложно было только его родить, я думаю, — Пеппер подцепляет конверт двумя пальцами, забирает блюдце со штруделем с собой и тяжело вздыхает. Не хватает сказать только с богом.

— Скучаешь? – она не уточняет по кому или чему, потому что все очевидно, усаживаясь на ступеньки рядом. — Когда ты был маленьким, Том, — вновь не используя имя, которое для нее родное, а для него скорее незнакомое. — и когда ты капризничал мы всегда надевали тебе отцовские очки. И ты успокаивался. Честное слово, — пододвигает штрудель к нему [потому что сладкое, как известно повышает количество эндорфина в крови] и надевая очки, которые забрала со столика.
Он успокаивался, а потом замученный детским плачем Тони засыпал на диване, а Питер [хотя бы про себя она может называть его так] вполне вольготно располагался у него на груди [а теперь представим каким ты был маленьким, Пит, что помещался] и засыпал вместе с отцом.
— Думаю, сейчас очки не помогают, но я знаю, что у тебя испортилось зрение, а почерк у королевы аляпистый. Думаю вот это, — конверт покажет. — настроение поднимет быстрее, чем очки. Это из дворца. Куда приглашают тебя, Тони и меня, как его жену на время сиесты. Они просят дать ответ до завтрашнего вечера. Но прежде чем я дам ответ и отдам это тебе, — замечая, что оживился, наконец, но не торопясь собственно отдавать заветный конверт в руки. — пообещай мне кое-что. Это дворец. Так что давай не будем больше залезать в чужие окна, спорить тоже с кем бы то ни было мы не будем. Наверное, Зэн что-то придумала, но я пока не знаю что именно. У меня итак седые волосы, а вы с твоим папой их только прибавляете. Хорошо? — легонько сжав плечо, не добавляя ничего лишнего.     
Мамы нужны, чтобы обнимать. Мамы нужны, чтобы защищать. Лечить, все прощать и все понимать. Не все мамы могут это делать. У некоторых момент упущен. 
— А «его папа» что сделал? Я кстати думал, может надеть к костюму что-нибудь повеселее?
— Да, милый, конечно, фиолетовый галстук это «очень официально» для королевского приема, — Пеппер разгибает колени, оставляя Тома с приглашением и возвращаясь к Тони и Хлое. — Откуда он вообще? Я не покупала ничего тебе в горошек.
— Не знаю, стоит выбросить, — скручивает и действительно выбрасывает в мусорную корзину. — Мы нашли место, где делают отличные пончики. Сходим?

+1

4

Бабушка сама ухаживала за цветами, которые росли у нее на подоконниках и под балконом, не доверяя это даже матерому садовнику, обожая комнатные растения. У нее под окнами и на окнах разместился целый розовый сад. Розовые, бордово-красные, желтые и белые чайные – невероятное буйство растений привлекало сюда бабочек и пчел. Она обрывала сухие листья чуть морщинистой рукой, поправляла одно единственное кольцо на пальце с жемчужиной, опрыскивала лепестки нежные из пульверизатора.
Бабушка молчит, молчит и Зендайа. Пшик. Пшик. Пшик. Жужжит шмель под окном. Развиваются занавески. Очень жарко на самом деле, а в полдень термометр и вовсе поднимется до +35 и станет совсем невыносимо.
На столе у королевы лежит свежая пресса, где на первых полосах красуется ее внучка [просто газетчики пока не в курсе таких подробностей] и заголовки вполне романтичного содержания. Хэмсворт стоит около двери и Зэн понятия не имеет что было высказано ему и не выдали ли ему конверт с расчетом и пожеланиями всего наилучшего.
— Мистер Хэмсворт ни в чем не виноват, а у меня есть условия. Ультиматум, — выпаливая наконец, а бабушка продолжает опрыскивать свои ненаглядные розы с поистине королевским спокойствием.
— Ультиматум? Когда я отпускала тебя развеяться в Мадрид, даже понимая, на какое выступление ты пойдешь, я не думала, что все зайдет так далеко. А чтобы выслушивать условия, любому государству нужна причина, дорогая, — обрывает пожелтевшие лепестки у кустов с красными розами. — Если государство ставит условия, то оно определенно знает, что сильнее, что может предложить взамен что-то или же попросту знает то, что может ставить условия, потому что другим нечего ответить.
— Но у тебя же нет второй внучки, которая может претендовать на престол, — резонно замечает Зэн и только тогда бабушка перестает заниматься своими розами и обращает внимание на внучку.
Королеве Софии обычно было достаточно и правда одного слова, но веского.
— Хорошо, это правильный ответ.
— Мы поступили не хорошо. Отправили невиновного человека за решетку. Это дворцу следует извиниться.
— Хочешь, чтобы дворец официальные извинения приносил? Плохая идея, потому что многое придется прояснять, а мы не готовы.
— Но он правда мой друг. И его должны были привести ко мне, а не отправлять на пять дней в камеру.
— Дорогая, если бы я знала, что все твои друзья признаются тебе в любви и имеют свойство пробираться на чужие балконы и в окна, то никогда бы так не поступила.
— Я не прошу официальных! Но можно хотя бы с ними познакомиться. А Том…
— Я бы держал его рядом, Ваше Величество, — Крис выходит из тени, вмешиваясь и спасая ситуацию [пусть ему и урезали зарплату]. — Мало ли что может произойти, мало ли что может рассказать прессе. Он публичная личность, а дворец безопаснее, чем… отель.
— В каком качестве, Крис? – королева надевает очки-полумесяцы, шуршит газетой нарочито громко. Этьен улегся под ноги хозяйки.
— В таком, в каком на него будет обращаться меньше внимания общественность до официального объявления.  Я уверен, ваш личный секретарь также с этим согласиться.
— Допустим, я соглашусь. А ты продолжишь заниматься тем, чем вздумается? – бабушка посмотрет на Зендайю. — Что с занятиями?
— Я не виновата, что преподаватель истории сам похож на что-то доисторическое! – забываясь, забывая, что переговоры, как говорил очередной преподаватель-дипломат, ведутся спокойно в первую очередь, а не так… вспыльчиво.   
— Мистер Дрейк рекомендовал мне одну кандидатуру недавно. Может быть, ты будешь довольна, Зэн.

Понятно, что собирать апельсины под палящим солнцем, когда термометр показывает 40, а то и без малого 50 градусов в тени, не слишком-то продуктивно. Как и вести какие либо государственные дела. Фонтаны в Саруэле повсюду, а около столика с фрутками и вовсе ставят специальный вентилятор, гоняющий воздух и воду, создавая в беседке с мраморным полом [по которому так приятно ходить босыми ногами] и колоннами белоснежными хотя бы какое-то подобие влажности и прохлады.
Зэн скидывает туфли, которые надавливают на костяшки незаметно для бабушки, опуская их на холодный пол с наслаждением чувствуя ступнями прохладцу камней. Маневр замечает только Нейтан – второй после нее чудак во дворце. Он называет себя «спасителем всей нации», а потом хохочет по-мальчишески совсем сам над собой, хотя Дрейку явно за 50, о чем говорят многочисленные морщинки, собирающиеся около глаз и рта и складки на лбу. Нейтан любит смеяться, очевидно.
— А почему вы не можете преподавать? Бабушке вы нравитесь и это очевидно, — заводит она разговор, выплевывая косточку от абрикоса на блюдце. Потом вспоминая, что «нельзя так» и со вторым абрикосом расправляет более… изящно.
— Потому что мы с вами, боюсь что, поубиваем друг друга раньше, чем вы узнаете о революции, Ваше Высочество. Втолковывать в юные умы очевидное – не мое. Я могу рассказывать о путешествиях, сокровищах и прочих вещах, но это не очень продуктивно для вашего образования. А есть люди, у которых к этому талант и кто не является «чем-то доисторическим», — подмигнет лукаво, задорно, откидываясь на спинку плетеного кресла и улыбаясь солнечно-открыто.
Мороженое все с теми же абрикосами шариками тает на дне хрустально-прозрачной посуды, а Зен начинает ерзать все беспокойнее, заглядывая в сад. Они придут. Должны прийти. Сказали, что придут.
«Не показывай, что волнуешься. Никогда не показывай» - бабушка отрывает черенок у ягод черешни. Улыбается.
Зеленый тархун в прозрачном кувшине изумрудным пятном выделяется на светлой скатерти. Заглядываешь через плечо. Пришли. И послышится удивленно-знакомый голос:
— Когда ты написал, что хочешь встретиться и что ты тоже в Испании, то я не думала, что это будет… во дворце и… вот так, Нейт!
***
— Так вы знакомы? – черешни на тарелке все меньше, а королева с интересом, который хорошо скрыт за вежливой безразличностью рассматривает лицо госпожи Сон, а Зэн рассматривает лицо Тома.
Она увидела их еще издалека, потратила множество усилий, чтобы сразу с места не подскочить, чтобы не взмахнуть рукой, а сейчас смотрит не отрываясь, уголки губ предательски вверх взлетают и пока она одними губами произносит свое излюбленное «ку-дряш-ка», бабушке понадобилось попросить передать ей стакан с лимонадом, что пролетает мимо ушей и на помощь приходит собственно миссис Старк, поспешно подскакивая со своего места и наливая зеленый шипящий тархун в бокал.
Здесь неловко – они не знают  куда девать руки [Зэн к величественному обществу бабушки уже привыкла, а вот они очевидно не совсем], как лучше поставить ноги. Волнуются, если быть точной миссис Старк и миссис Сон. Тони по определению спокоен, расслаблен и постоянно пытается расслабить галстук, успев избавиться от пиджака. Дрейк, который во дворце гостит по личному приглашению королевы тоже чувствует себя вольготней некуда. А разговор начался вовсе не с той темы, которая интересовала Зэн, хотя… было и в этом нечто любопытное.
— Да знакомы, дайте мне не ошибиться… лет 16? Саран ведь уже 16? История была как в фильме, причем остросюжетном. Потянула бы на Оскар, если бы ее снимал кто-нибудь вроде Кэмерона. И я могу ответственно заявить, Ваше Величество, что если не заинтересует она – никто не заинтересует.
— Он преувеличивает, Ваше Величество. Немного, — Ге отставляет от себя бокал, посматривает [недовольно уже почти] на вполне счастливого Дрейка.
— А Тэ по телефону мне сказала тебе передать, что это глупость, если не согласишься преподавать во дворце, ну… мягко говоря. Она выражалась иначе.
— А я могу поинтересоваться… как ты оказался здесь?
— Ну… я отошел от дел, возраст не тот, но нашлась одна интересная задачка. Поискали, помотались по островам и нашли по картам пропавшие сокровища короны. Я видимо старею, вот и решил стать благородным пиратом, который все вернул государству, в национальный музей и так далее… а Ее Величество любезно предложили погостить здесь в их личной резиденции.
— Просто мистер Дрейк отказался от посвящения в рыцари, — королева слушает и смотрит внимательно на собравшихся здесь. Слушает, периодически переводит взгляд на Старков. Зэн чувствует эту атмосферу неловкости, которая продолжается. Но перспектива, что вместо унылого старика у нее будет человек, которого она знает еще с Кореи радовала куда больше. И она бы крикнула: «Соглашайтесь», если бы это хотя бы как-то помогло.
Впрочем, трудно отказать Королеве в лицо.
Хоть какой-то плюс короны.
И только теперь ее бабушка соблаговолила обратить свое внимание на главных гостей.
— Миссис Старк, мистер Старк, не хотите прогуляться? У нас есть прекрасная оранжерея. Любите розы? Госпожа Сон, я думаю вам есть что обсудить с мистером Дрейком.
Ну да. Разговор теперь будет тет-а-тет.
И когда все выйдут из беседки, Зэн наконец сможет поравняться с ним, выдохнуть, улыбнуться уже открыто, ухватить под локоть [бабушка кашлянет, будто у нее глаза на спине, ей богу, придется отпустить] и шепнуть: «Мне кажется, даже если бы моя бабуля спросила любит ли она хэви-метал и предложила послушать что-нибудь из свежего, Пеппер сказала бы: «Разумеется»». Хохотнет.
— Только не испугайся того, что тебе предложат. И я рада, что ты пришел.     

Пеппер несколько раз хлопала Тони по плечу. Последний раз был, когда он облокотился о какую-то вазу, которая, как заметила королева между делом вроде как 18-ого века [и как не любить мистера Старка, когда он повесил на нее свой пиджак, который в такую жару он возненавидел, очевидно]. Пеппер шипит сквозь зубы, что: «Тони, серьезнее!», когда он потягивается около этой самой несчастной вазы, заявляя, что она вроде как «выглядит так, будто в икее на распродаже купили». Пеппер качнет головой, в который раз извиняется.
— Нам действительно жаль, что так получилось. С Томом.
— Мы тоже перегнули палку, что же… Но нет никаких гарантий, что такого не повторится, только на этот раз внимание прессы к нему повышено, видите ли… Но у нас есть предложение. Мы бы могли предложить ему пожить во дворце. Разве что, в отличие от мистера Дрейка оснований у нас нет, по крайней мере до объявления, которое случится на балу. Поэтому… наш начальник охраны, мистер Хэмсворт предложил ему номинально побыть… мистер Хэмсворт?
— … побыть в охране. На нас внимания не обращают. Чисто номинально. Настоящим никто не заставляет – все равно не выйдет, — Крис улыбнется добродушно. — Потому что сомневаюсь, что ты умеешь что-то кроме танцев. Хотя балкон меня приятно поразил.   
— Я так думаю, что моя внучка ему… — долгая пауза, бабушка следит за тем, как бабочки по оранжерее порхают. —…симпатична. Не хотелось бы повторения недавней ситуации, а раз все всё слышали, наш начальник охраны вроде бы не против, это единственный вариант. Моя внучка поставила мне условия, которые я пытаюсь выполнять.

— Мне не нравится это Тони. Это… его задвигают на второй план.
— Ты волнуешься о том, что он будет во дворце или что нам свадьбу не предлагают?
— Не иронизируй!
— Я еще не начинал. К тому же решать ему. Я бы отказался, но…
— Пит… Том, ты что думаешь? Ну да… ты я думаю уже все решил, да?

***
Терпеливо ждет, когда отбросят легкое покрывало [летом других покрывал и быть не может], а за окнами сумерки уже давно, солнце последним оставшимся золотом пытается позолотить ветки деревьев, которые стучатся в окна. Зэн мечтает, чтобы это кончилось уже быстрее и ее оставили одну. Покалывает пальцы. Отвечает поспешно: «нет», когда спрашивают привычно не нужно ли ей еще чего-нибудь.
Уйдите уже просто. И как только двери аккуратно закроются за все теми же горничными в передниках с рюшами. Проблема в том, что камеры в ее комнате н е т [а когда-то это считалось счастьем, скорее]. За это время она наизусть выучила расположение этих самых камер. Скидываешь ночнушку, в которую нарядилась вроде как «спать». Из под кровати выуживаешь единственные шорты, которые удалось найти в гардеробе и майку с американским флагом и крупными белыми звездами. Удовлетворенно выдыхаешь, останавливаешься уже перед самой дверью. Осторожно приоткроешь. Вроде бы никого за ней. Приоткроешь пошире, оставляя между собой и миром щелку пошире. Благо двери во дворцах не скрипучие. Отлично.
Зэн практически на цыпочках пробирается в коридор, щелкает выключателем у одного из светильников [кажется в этот момент с картины какого-то известного художника дама с виноградом смотрела на меня с осуждением]. Остановится точно перед камерой. Выдохнет и улыбнется куда-то в объектив.
Я же знаю, что ты смотришь. И очень надеюсь, что Криса сейчас в доме нет, а за камерами вечером будто специально оставляют следить т е б я.
«Привет» - написать в воздухе прямо перед камерой пальцем.
«Ты же не заснул?» - будто он сможет ответить. Но увидеть должен.
«У меня…есть отличная идея…»
Ухватишь со столика здесь же в коридоре тетрадь и черный перманентный маркер [пахнет отвратительно на самом деле].
«Как насчет фильма?»
«Ужастик?»
«Нет, ты прав, плохая идея».
«Я знаю, чего ты хочешь»
«Мюзикл».
«Я знаю, о чем ты думаешь».
«Обо мне»
Покажет лицо из-за страниц тетрадных, хохотнет этой самой камере [точно будет забавно, если сейчас за этим сегментом следишь не ты]. Бегать на свидания ночью куда проще, чем днем [правда днем всем интересно, почему за завтраком я чуть было не падаю носом в овсяную кашу и промахиваюсь мимо бутерброда, который следует намазать сливочным маслом] и свидетелей меньше.
Жестами покажешь все той же камере, что: «Я вот сейчас приду», а в сердце разве что птицы еще не запели.
Мне нравится видеть тебя в пиджаке [почему-то меня разбирает смех каждый раз, ты же смотришь, как нужно вести себя п р и л и ч н о], чтобы потом забавляться с галстуком, то расслабляя, то затягивая удавку, смотря фильмы где-то на лавочке, притаившейся внутри лабиринта позади главного здания-дома дворца.
На фонарики слетаются южные бабочки [порядком, кстати, пугающие] и это единственные наши слушатели, пока мы смотрим очередной фильм [обычно чередуя – то что хочешь ты и то, что хочу я].
Мне нравится бессовестно обманывать учителя танцев, когда тот сетует на то, что «для этого нужен партнер» подзывая т е б я, будто невзначай, опираясь ладонью на плечо и делая настолько, до смешного знакомые шаги «раз-два-три», что волей-неволей рассмеешься [«не пали контору» - говорю я тебе, прокручиваясь еще один раз без единой ошибки].
Мне нравится, что это, пока еще не большое время я точно знаю, что ты близко, что ты настоящий, что конфеты лимонные все также зачем-то не переводятся из твоих карманов, а достаются мне одной и это тоже мне нравится. И иногда я могу спросить из какой-то женской вредности: «А ее номер сохранил?», мстительно вспоминаю эту самую златовласку и впервые оказываясь невероятно гордой тем, что могу носить настоящую корону  [впрочем, все это достаточно несерьезно]. И на такие вопросы закатываешь глаза все же ты. И я боюсь задать очевидный вопрос: «Хочешь вернуться?», потому что тогда будет невыносимо мне, корицей пахнуть не будет [один раз поменял туалетную воду, я сморщила нос, сощурилась и: «а кто тебе теперь его выбирает?», притворившись, что ревную к какому-то призрачному парфюмеру].
Мне много чего нравится.
«Значит, мюзикл, пицца и бассейн. Десять минут! Ты не можешь опаздывать!».
Покажешь сердечко пальцами, которое привязалось еще с Кореи, прежде чем отходить медленно спиной вперед от камеры. Сердце над головой, состроишь лицо, мол, «слащаво». Воздушный поцелуй. Исчезнешь на лестнице.
Время пошло.
С кухни удается украсть все еще теплую пиццу, тонкую и с кучи сыра. Зэн задевает локтем какую-то кастрюлю в темноте, подхватывает [может быть стоило пойти в жонглеры?] и ставит на место, с запозданием понимая, что кажется, не дышит. Ей богу, каждодневный побег из комнаты это как побег из тюрьмы.

Бассейн подсвечивается снизу желтоватыми лампочками, вокруг пара лежаков и огромный пляжный зонт. Журчит вода из искусственного водопада рядом, а у Зэн жутко натирает палец эти шлепанцы будь они не ладны. Топик, как и полагается оголяет живот, она в который раз поправляет шлепанцы, наклоняется, опуская нетбук, украденную пиццу на дощечке на землю, кто-то подойдет сзади, шарахнувшись было.
— Серьезно, не смешно! – возмущенно выдыхая, чувствуя, что обнимает со спины, чувствуя руки, которые смыкаются где-то на животе. Пробегает тепло по рукам, животу, где-то внизу живота взлетают те самые бабочки, которые все еще напоминают ос, потому что жалят. — Тебя Хэмсворт научил подкрадываться бесшумно? Вот же! Нет уж, отпусти, я хочу есть, я не ужинала специально, чтобы поесть с тобой. 
«Моя прекрасная леди» старый-старый мюзикл с Хэпберн, который удалось найти в Интернете [а все твоя любовь к старым фильмам и твоя же подошедшая очередь]. В пицце, кажется было четыре сыра и все кусочки были совершенно одинаковые, но Зэн где-то посреди фильма [и кстати, довольно долгого] понадобился именно его, ведь вроде как на нем «больше сыра». Болтаешь ногами по нагретой за день воде бассейна.
— Это просто про меня. Девочку-провинциалку учат хорошим манерам. Правда, я могу притвориться, — лицо изменяется на холодно-равнодушное, вроде как королевское. — Бабушка спросила меня недавно о том, какие у тебя планы, — Зэн прикасается рукой к его губам, как только потянется, забирая последний оставшийся кусок пиццы. Всплеснет ногой в бассейне. — Нет уж, вот подрастешь немного и тогда, пожалуйста.
Подкалывать тебя по поводу твоих 173 можно вечно.
— Булочка, ты надулся? – в карих глазах где-то на титрах появляется бесененок. — А я не говорила, что скоро приезжает Диего? Он племянник герцога и вроде как… подожди-подожди, допей свой холодный чай… — ее распирает, потому что до этого они об этом как-то не говорили. — как же мне его представляли… «твой нареченный с рождения».
Если ты не подавишься своим чаем я удивлюсь.
Зэн игнорирует любые вопросы, которые можно было бы свести к одному-простому: «какого хрена?», легко спрыгивая вниз, в воду, едва касаясь пальцами дна. Намокают волосы, мгновенно кудрявиться начинают, переворачивается на спину, расслабленно плещется в этой теплой воде, которая во дворце даже не пахнет хлоркой.
— Так и будешь на меня оттуда смотреть? Вы кто вообще, выйдите, это приватное купание, — поглядывает на него, отплывет. — Кто из нас принцесса, раз ты боишься намокнуть!
Мы молоды, мы легко соглашаемся «на слабо», нас легко раззадорить.
Зэн отфыркнется от водных брызг, нырнет, вынырнет уже рядом с ним.
— Ну подумаешь, какой-то там Диего. У тебя тоже была какая-то там Элэн, с которой ты целовался [вечно собираюсь об этом помнить и периодически мстить]… Ну что ты мне сделаешь, что, что, что?...              
Притяжение взглядов, на расстоянии вселенной губы раскрываются, и расцветает поцелуй.
Ток проскакивает, смешивая дыхание. Воздушное пространство становится объятиями.
Смешение чувственного желания, касание и скольжение.
Россыпь поцелуев на коже. Выгибаются тела, подставляясь под нежность. Закрываем глаза и отдаемся друг другу.
И меркнут звезды под напором волны дрожи, что прокатывается от кончиков пальцев на ногах до трепетных ресниц. И поцелуй уносит в океан фантазий, что переполняют нас.
Делаем движение навстречу… сливаемся. И погибаем в водовороте прекрасного, теряя чувство времени.
Не оторваться от истока наслаждения.
А это просто поцелуй…
я люблю твои волосы и то, как ты заправляешь их за ухо. я люблю твои ужасноужасноужасноужасно глубокие карие глаза. я люблю то, как ты смотришь на меня, сейчас. я люблю как лунный свет цепляется за твои ресницы. я люблю то, как краснеют твои щёки, когда ты смеёшься над моими шутками. я люблюлюблюлюблюлюблю твои потрескавшиеся губы. я люблю тебя.
Я люблю удерживать тебя за плечи мокрыми руками, которые соскальзывают с мокрой рубашки, путаться в таких же мокрых волосах, как и мои, не делая даже глотков воздуха. Я люблю тебя.
Выдохнешь, отрываясь.
— Подрос ты, что ли, Кудряшка… — улыбаясь, ощущая теплые прикосновения по топу. — Я…
— Ваше Высочество? – голос знакомый и резкий нарушает абсолютно всю образовавшуюся идиллию.
«Беатрис».
— Спрячься, не хватало только на нее наткнуться!
Громкий стук каблуков, шепчешь «ныряй», пока она подходит к вам. Оглядывается с каким-то подозрением, только потом переводит взгляд на Зэн, которая пытается сохранить невинное выражение лица.
«Не выныривай, даже не думай».
— Ваше Высочество в такое время полагается спать уже глубокая ночь. Вы одни?
— Плавание помогает мне заснуть, у меня бессонница в последнее время, — без запинки, стараясь быстрее избавиться от надоедливой сеньоры Эррера.
— Ваше Высочество, от бессонницы лучше помогает чай, а сейчас вам бы выбраться лучше. И… о боже, в таком виде…
«Я сделаю все, что угодно, только у х о д и!».
— Я как раз собиралась вылезать.
Взгляд Беатрис падает на пустую тарелку из под пиццы и нетбук. Нахмурится, подожмет губы скажет, что сходит за полотенцем, прежде чем скрыться за поворотом, оставляя их одних.
— Том? Том, вылезай, она ушла…
Не выныриваешь, совершенно не смешно. Не смешно, вытаскивать тебя на берег своими силами ругаясь и переживая одновременно. Наклоняешься, легонько похлопаешь по щекам. Ничего. Не смешно. И когда наклоняешься ближе [а что остается делать, если не искусственное?], то замечает, как дрогнут ресницы.
— Я выдам тебе Оскар за старание. И если еще раз решишь напугать меня своей смертью, то я депортирую тебя. Серьезно. Мне сказали, что такая практика уже была, Холланд, — жестоко оставляя лежать около бассейна, отправляясь на поиски Беатрис и полотенца.
Но относительная спокойная жизнь, которую я не ценила… должна была когда-то закончиться.

— я хочу в город. А как еще я могу посмотреть на то, как живут люди.
Это был очередной предлог, но бабушке он понравился, так что Зэн и переодетые телохранители отправились в Мадрид еще с утра. Ароматные сырокопченые окорока, холмы малины и ежевики, свежие булки с хрустящей корочкой, бочонки вина и ведерки маслин – на рынке глаза разбегались от разнообразия. Каждый прилавок взрывается фонтаном красок. Ярко-красная клубника здесь такая огромная, что пара-тройка ягод с трудом умещается на ладони. Десятки сортов яблок конкурируют за место с манго, гуавой и мощными гроздьями винограда. Иногда продавцы дают попробовать пару ягод – кормишь с рук. А если свернешь, то попадешь на блошиный рынок. удивительные черно-белые фотографии, старинные испанские кружевные платки, часы, старые фотоаппараты, ювелирные украшения, монеты и фарфор. Некоторые продавцы разрешают трогать товар руками, а иногда и рассказывают какие-то совершенно невероятные истории про ту или иную вещь.
На цены как-то не обращала внимания, но как выяснилось есть рынок, который прозвали «рынком для бедных». И в другой бы раз сказала, что все бывает. А теперь появилась странная мысль, что… можешь попробовать. Ведь ты принцесса. Ты можешь.
«Но я ненадолго. Я не хочу. Зачем?».
— Ты должен купить мне вот это! – ткнешь пальцем в подвеску с буквой «т». — Это же Том! А я могу купить… ничего не могу купить у меня нет денег.
И где-то, сначала издалека, а потом все громче и неожиданней [а мы то как раз покупали эти самые подвески]: «Она ведь там! Она там, да!».
У Кристофера, который вроде бы незаметно около другого прилавка разглядывал для вида часы, затрезвонит телефон. Если он и умел телепортироваться, то сейчас был именно такой случай.
— Вам нужно уходить отсюда. Обоим. Сегодня выпустили статью о вас и о том кто вы, Ваше Высочество. Мы пока выясняем детали, но пресса уже здесь и…
Пресса была здесь. И совершенно неожиданно перед лицом появляется взъерошенный репортер, тараторящий на испанском. Разобрать сложно пока еще, но кое-что понять можно. Остальные налетают следом, но этот тычет камерой прямо в лицо вместе с диктофоном.
— Я Хавьер Ромеро из Daily Gossips. По нашим источникам вы являетесь на данный момент единственной законной претенденткой на престол. Вас считали потерянной много лет. Как так вышло?
Остальные не отстают и все смешивается в какую-то мешанину из вспышек фотокамер, вопросов и щелчков затворов. Ты привыкла к прессе. А сейчас… все слишком не так.
«Почему вы скрывались?»
«Как вы можете доказать, что вы настоящая?»
«Вы говорите на испанском?»
«Что по этому поводу думает ваша бабушка?»
«Вы росли вне дворца? Говорят, что наша принцесса и будущая королева не девственница? Какую жизнь вы вели?»
— Я не буду отвечать на вопросы, — закрывая рукой одну из главных камер прежде, чем ее закроет собственно Хэмсворт.
— Ромеро, ты в своем репертуаре.
— Дворец тоже хорош, скрывать такое. Но по данным моего информатора – это чистая правда. Он работает во дворце.
— Уводи ее отсюда. Машина будет с восточного входа, вы проходили. Бегом. И не светитесь перед камерами! – Крис обращается к Тому, подзывает оставшихся телохранителей.
И только и остается, что убегать по узким улочкам, как когда-то убегали в Мокпо, правда теперь было совершенно не до смеха. Кто-то рванет следом за вами с криками все теми же и просьбой «дать ответ», но его ухватят за шиворот [спасибо, Крис]. Дыхание сбивается.
— Мне кажется, мы в заднице, да?
***
Диего действительно приехал. Только раньше, чем планировалось. В легком летнем белом костюме, оказавшийся ниже, чем представлялось. Он посматривал на нее из-за плеча его дяди, герцога Толедо и члена палаты Парламента, который в вежливом поклоне склонился перед ее бабушкой, поцеловав ее руку.
— Жаль, что так вышло неожиданно, Ваше Величество. Мне, как большому другу королевской семьи известно, что вы хотели, чтобы ваша внучка была более подготовленной. Ко всему этому. Мне приятно лично познакомиться с вами, Ваше Высочество. И представить Вам моего племянника. Он чуть старше вас, но люди его любят.
Диего поклонится. Не станет так гнуть спину как дядя, но поклонится.
— Было бы лучше для репутации, если бы вас видели вместе. По крайней мере пока.
Было в герцоге что-то отталкивающее. Уже когда они с его племянником уходили, то он сказал, что: «Вы удивительно похожи на свою мать». Но вместо восхищения или сочувствия, Зэн явственно слышала… сожаление и предупреждение. И улыбка мгновенно показалась фальшивой, даже передернуло.
Около ворот теперь толпились журналисты день и ночь. Отогнать их было невозможно, а как только они видели ее даже вдалеке, сразу же кричали, что: «Дайте, пожалуйста, интервью, Ваше Высочество!».
— На вашем месте я бы взял меня под руку. Они ведь смотрят, — наклоняется, шепчет ей на ухо.
Том, ты же где-то позади, я чувствую.
— Пусть хоть засмотрятся, раз ты мне нравишься, брать под руку не стану, — скрещивая руки на груди и отходя на безопасное расстояние.
— Сейчас ваша семья немного зависит от моей. Это же ничего не значит Ваше Высочество. По сравнению с той же свадьбой, которую нам пророчат. Так что, — подставляет локоть, улыбнется обаятельно. — все же возьмите меня под руку.
Репортеры  успеют сделать несколько кадров, Диего действительно узнают [он вроде как спортсмен, занимал какие-то места по фехтованию и еще куча благотворительности]. Диего улыбнется, придется улыбаться и тебе, пока вы не скроетесь из вида. Скинет свой белый пиджак, положит на лавочку. Зэн обернется на Тома.
— Он всегда ходит за вами? Я думал, ваш личный телохранитель это Кристофер. Я рос во дворце, так что хорошо здесь всех знаю. 

— Я уеду из этой страны! Я не собираюсь выходить за него замуж! Ты обещала мне! Они же тебе самой не нравятся!
— Все не так просто…
— Это моя жизнь! Я — его королева, но он отнюдь не мой король.
—  Сейчас мы не в том положении перед общественностью, чтобы выбирать.

Little Mix feat. Jason Derulo — Secret Love Song
Полутемные коридоры. Все та же картинная галерея. Остановишься у портретов родителей. Заголовки в газетах пугают своей красноречивостью. А все новостные каналы только и трубят о вновь обретенной принцессе, которая, разумеется, никого не устроила.
«Принцесса, которая не говорит на испанском».
«Нам подсовывают копию! Дворец играет в грязные игры».
Тень увидишь. Узнаешь.
— Интересно, любили бы они такую дочь. И как вообще бы все было б ы. Одна газета заявила, что у меня в Америке дочь. А другие говорят, что у меня первый парень был в пятнадцать. И вроде бы мы привыкли, но… теперь все как-то не так. И это только начало. Меня сдал наш водитель. Сказал, что ему нужны были деньги… Интересно, если бы законы были другие и людям платили бы больше шли бы они на такое… И, если что, мне совершенно не нравится Диего.
Обернешься, подойдешь привычно-близко.
— Мне нравишься ты.
Стукнешься лбом о плечо, боднешься.
Когда ты обнимаешь меня посреди улицы. И когда ты целуешь меня на танцполе... Я бы хотела, чтобы так было всегда, но почему это невозможно? Ведь я твоя...
— Мы можем быть вместе лишь тогда, когда нас никто не видит… — рука проскользнет по плечу, снова обернешься, отходя куда-то вдаль все такого же темного коридора [почему коридор, где портрет родителей находится такой темный…]. —  И каждый раз, когда я замечаю тебя, внутри меня что-то умирает.
Протянешь руку к нему, дождешься, пока возьмет, снова оказываясь близко. Тут и пяти сантиметров не будет.
— Мы крадём наше время друг с другом лишь в тот момент, когда занавес падает, но мне хочется большего...
Мы предназначены друг для друга, это очевидно, каждая частичка тебя идеально подходит мне. С каждой секундой мои мысли одолевают меня всё сильнее, мое чувство так глубоко, но я никогда не покажу его...но мы знаем, что наша любовь беспризорна...
— Почему ты не можешь обнять меня посреди улицы? Почему я не могу поцеловать тебя на танцполе?
Рука в руке, в медленном-медленном танце по темному длинному коридору-галереи, а в окно снова лунный свет будет светить. И правда крадем время, и правда только ночью. Во что все это превращается…
Остановишься разве что не в миллиметре от лица, когда вальс медленный, чувственный до кончиков пальцев.
—  Я бы хотела, чтобы всё было вот так, почему это невозможно? Ведь я твоя...
теперь я открою свое сердце и буду говорить от всей души, чтобы дать тебе знать о том, что твое прикосновение... на самом деле единственная вещь, которую я могу чувствовать. блеск твоих глаз - единственное, что я могу видеть. я хочу притянуть тебя ближе и шептать тебе на ухо, все возлюбленные ведь так делают, и эти мягко произнесенные слова будут отяжелены правдой:
Возможно, мы все же далеки.
Как небо и земля.

+1

5

Том я не умею признаваться красиво, знаешь. Я не умею красиво и долго говорить, посылая красноречивость, мне вообще всегда казалось, что дела лучше слов. Но как иногда мне хочется красиво. Я неблагодарная девчонка, которая принимает все как должное, которая будет хвататься за твою руку до последнего, сжимая пальцами пиджаки и рубашки – только бы не ушел. Моя гордость никчемна, знаю, но никогда до конца не признаюсь насколько ты мне нужен. I need you. Если бы я умела к р а с и в о, что бы это дало? Том на самом деле я не понимаю, что во мне особенного настолько, чтобы жертвовать всем, но я в этом не признаюсь. 
Plus Ultra. Дальше предела. Это написано на нашем испанском гербе. 
Предела нет, Том. 
Для нас его никогда не будет. 
Мы беспредельные.
Хотела бы я уметь признаваться к р а с и в о. 

Он был для нее как Калифорния, в которой она никогда не была: солнечный свет, вино, синий океан. 
Ты знаешь, я окончательно потерялась в нашей радуге, которая разноцветными мазками и яркими цветными бликами появилась в нашей жизни. Радуга, которую мы создали сами и гордились ею: красным – те самые вишневые чупа-чупсы и вино в простых пластиковых стаканчиках [и мы называли это эстетикой двадцатилетних]; оранжевым – закаты и рассветы, встречаемые то в постели, то крышах, то в последнем вагоне поезда; желтым – венки из одуванчиков [жаль, не вино], ламборджини Прэтта и лимонный поп-корн  из банки с фруктовым миксом с претензией на оригинальность [но тебе больше нравился яблочный]; зеленым - огни светофоров, которые все как один мигали исключительно этим цветом, пропуская вперед  и мы могли не останавливаться; голубым – лазурная рубашка с первой зарплаты, аквамариновые бусины на hand-made браслете, которые рассыпались по полу гостиной, пока мы смотрели баскетболл и наша команда проигрывала [а иногда ты включал «остров любви» и я отчаянно ненавидела это странно шоу]; синим – купол планетария, по которому плыли звездные скопления и созвездия, названия которых не помню, но было красиво, а у нас в головах было только задания для квеста, а еще ткань на джинсах, которые не успели истереться на коленках [как я любила твои колени…]; фиолетовым – лавандовые поля на картинках в путеводители по Провансу и колечки лука в салате, который нарезала неуверенно и, если честно, до нельзя косо, но сама и т е б е. Мы гордились нашей радугой, мы переливались ее цветами, но наша радуга становится предательски бледнее. Не лазурные рубашки, но строгие черно-белые костюмы [когда-то называла офисных работников в них пингвинами, уж слишком похожие], не желтая ламборджини, но черные мерседесы с тонированными наглухо стеклами – не дай боже ослепит вспышка очередной фотокамеры [твержу, что «не привыкать», но звучит как-то не правдоподобно]. 
Пытаемся поймать эти утекающие сквозь пальцы оттенки – бесполезно. 
Такими темпами – весь мир станет черно-белым, но мне никогда не нравился м о н о х р о м. 
И по рукам пробежит ток с теплом, словно касаешься свечи, которая не обжигает, но согревает – он все еще держит ее руку. 
Нам нужно привыкать отпускать, а у меня в голове дрессировкой: если отпустишь, значит разобьешься. А дворец будто настаивает. Отпусти. Уходи. Забудь. Какое-то недоделанное «Холодное сердце», в котором я на роль Эльзы как-то не нанималась. Let it go у нас как-то не в почете. 
Он говорит «тебе пора». Тебе остается лишь улыбнуться слабо и отрешенно, разглядывая портреты в тяжелых рамах. Все люди были незнакомыми [даже твои родители]. 
Расцепляются руки, ветерок пробежит по плечам, станет холоднее в разы. 
— Конечно ненадолго! – через чур, пожалуй, поспешно, стараясь звучать как можно увереннее и беспечнее. — Нужно просто пережить этот бал и все будет как раньше. Что такого должно случиться, чтобы я передумала и решила остаться? – она фыркает и пытается улыбнуться шире. — Вспоминать все это будет забавно за пиццей! — дурачится до последнего, пытаясь сбить странный грустный настрой. — Сделаешь все, что понадобится? Звучит слишком пафосно, прекращай, Холланд, иначе посвящу тебя в рыцари, что будешь делать? — легонько стукая кулаком по плечу, заглядывая в глаза, которые в темноте уже не напоминают ни шоколад, ни корицу – его темные, вроде бы отцовские глаза. 
Рука медленно опускается, бороздит по пиджаку, сжимает осторожно предплечье и только потом опускается невыносимо-медленно и как-то неуверенно. 
Let.
It. 
Go. 
— Спокойной ночи, — небольшая пауза и улыбка, которая должна была казаться чем-то ободряющим. Пауза перед тем, как произнести его короткое имя [твое полное имя, это твое «томас» звучит так забавно и так не про тебя, что я, пожалуй, никогда к нему не привыкну]. — Том.
«Так почему я не могу быть твоей?»
Я должна сделать все, чтобы это было возможным. 
Меня спасает лишь то, что это все ненадолго и закончиться, как только корона упадет с громким звоном к подножию трона, который я никогда не хотела занимать. Какой, собственно, в этом смысл? 

Видит Бог [пусть ты и забыла когда в последний раз бывала на исповеди], сначала она восприняла идею сесть на лошадь с каким-то энтузиазмом, переспросив, сначала у бабушки серьезно ли она. Королева София улыбалась мягко, как обычно, кивнула тоже мягко, осторожно опуская чашку с кофе на блюдце. 
— Ты умеешь? 
— Ну, в детстве меня катали на пони вокруг парка, если это считается, — подцепляя вилкой виноградину, рассматривая ее, прежде чем отправить в рот. 
— Боюсь, что нет, — бабушка качнет головой, распорядится насчет конюшен и лошадей, добавив, чтобы подбирали «наиболее послушную». А Зэн была слишком увлечена битвой с ягодами винограда, чтобы фыркнуть возмущенно: «Не нужны мне поблажки». 
В цирке были лошади - парочка, которой управляла профессиональная наездница с псевдонимом леди Шарм. На самом деле звали леди Шарм Кэтрин, лошади были теми еще добрейшими существами, но Зэн даже при всем своем природном любопытстве не изъявляла желания прокатиться, да и Кэт не советовала. При всем своем добродушии чужаков они не особенно восприняли, а потом лошади из цирка и вовсе исчезли - большая загадка куда... 
Проехаться по прямой линии на лошади, которой даже не совсем она будет оправлять и держать при этом осанку не так уж и сложно, учитывая тот факт, что с осанкой она проблем никогда не испытывала. Бабушка лошадей не боялась, а Шарлотта, следующая за ними со своим неизменным наушников в ушах и стальном сером костюме сообщила негромко, что у бабушки даже какие-то награды в конном спорте были. Зэн сделает удивленное лицо, заглядывая между решеток денников и чувствуя на лице теплое овсяное дыхание. Лошади громко фыркали, ржали неторопливо и норовисто. 
Разбираюсь я в лошадях посредственно, но они были... красивыми? Разномастные, высокие и чуткие. Кто-то требовательно фырчит, требуя лакомства, остальные вторят. За все время пребывания в Сарсуэле никогда не бывала на конюшнях. 
— Это будет мой? - кивая на вороного жеребца - один из самых крупных тут. Шерсть едва не лоснится под редкими солнечными лучами. Жеребец всхрапывает в ответ. 
— Нет, Адмирал не подойдет. Слишком норовистый. 
— Тогда этот? - кивая в сторону белого [или правильнее серого?] 
— Розмарин чужаков к себе не подпустит. 
Так они прошли почти до самого конца, а Зэн в итоге потеряла уже всякую надежду получить кого-то круче старичка-мерина или реальной пони [может стоило сказать, что она в детстве по полям скакала как минимум?]. В итоге выбрали темно-гнедую спокойную, даже флегматичную можно сказать кобылку, которая по внешним данным другим ничем не уступала предыдущим.
 
Запрыгнуть в седло труда никакого не составило, но бабушка лишь покачает головой: "У тебя будет дамское седло. А значит сидишь боком. И синяя амазонка". На словах "синяя", Беатрис кашлянула, но спорить с королевой уже совершенно не в ее компетенции, хотя "все знают, что амазонка на девушках должна быть черной!". 
Зэн закатывает глаза [скоро начну это делать профессионально] свешивая одну ногу, чтобы все выглядело прилично. Прилично - значит неудобно. Благо лошадь идет шагом, а ты чувствуешь себя ужасно глупо. Было бы больше времени - доказала бы всем на что способна, но не так же! 
— Если я упаду, то руку сломаю тебе, ты в курсе? — пыхтит, стараясь держать спину ровно, а ведь еще нужно вперед смотреть. — Ладно - будь что будет. 
Но, как и обычно, как и тогда, когда мы летали - ты моя страховка. Не плохо было бы сказать, что я безумно рада, что ты со мной, мне бы сказать это тебе. Мне бы вообще больше говорить тебе, что ты важен. Кто знает, вдруг однажды ты в этом усомнишься? Да нет, ты же не совсем идиот. 
— Кстати знаешь почему Католина так на тебя смотрит? Она твоя фанатка. Которая слева. Нужно придумать им другие имена. Короче одна из моих фрейлин твоя фанатка. Дай ей автограф как-нибудь, — выпрямляясь, расправляя плечи. 
В голове прозвучит суровое "без короче". Странно, наверное, что ты начинаешь привыкать себя одергивать... — Тупые журналисты... Да, наверное, ну знаешь. Я хочу уйти красиво! - пылко, не пытаясь сдержать, уязвленную постоянными выпадами в свою сторону, гордость. 
Мне нравится ты в пиджаке, ты без пиджака.
Расстегнутые пуговицы.
Солнце напекающее макушку, солнце падает на твою голову, заставляя щуриться, а меня заставляя падать вместе с собой, потому что мне просто нравится на тебя смотреть.
— Я даже научилась махать по-королевски. Плавно. И величественно, — то ли снова изображая Беатрис, то ли все стереотипы о королевах разом. Взмахивает рукой, согнутой в локте, приветственно, с легкостью представляя здесь толпу солдат. Должно быть красиво. — Знаешь, мне кажется я итак отличаюсь от всех, кто здесь был до этого. И меня запомнят надолго, даже после того, как я уйду.
Даже жаль. На секунду. Это конечно полнейшая чушь и перегрев под этим безжалостным солнцем. Жаль… может постарайся дольше, может попробуй больше – все бы получилось. Получилось бы стать… королевой? Бред. С каких пор я вообще начинаю об этом задумываться?
— Серьезно, никогда не зови меня «ваше высочество», Холланд, — улыбается, чувствуя, как губы проходятся по ладони. Улыбается шире. — Не отдавай. У него изначально шансов не было.
Он не умеет имитировать звуки королевской трубы или таким же способом насвистывать [или как это лучше назвать?] начальную тему их любимого фильма. Он не умеет петь. Он совсем не кудрявый. И он не любит меня так сильно – это ведь правда. В одном из своих голосовых сообщений я говорила тебе об этом.
Он – это приставка из множества «не».
Ты – это… м о е.
— Ты со своим тренироваться, как Эванс. Дурной пример заразителен? Жарко… — но покорно подтягиваешься, помашешь воображаемым гвардейцам еще парочку раз, радуясь, что бабуля уже ушла.
Бабушка все доводит до безупречности.
Зен обычно доводит Том.
В самом хорошем смысле этого слова.

Если честно за долгие годы в сфере преподавания так она не нервничала никогда. Нервы проходили, впрочем, как только урок начинался и градус повышался, как только королева, будто невзначай спрашивала «об успехах». И Ге была рада, что отвечает непосредственно только за курс истории и политологи и не более. Королева спрашивала об этом мягко и ненавязчиво, быстро переводила разговор на раздел «погоды и моды», но Ге в принципе догадывалась зачем был нужен каждодневный ч а й [обычно холодный и с персиком]. Каждое утро вставать на несколько часов раньше, чтобы выглядеть презентабельнее, вытряхивая из шкафа всю одежду, которая казалась приемлемой.
В первое время дошло до разговоров с Тэ по «Скайпу» [и сбежавшего безбожно супа во время этого с плиты, скажите мне, пожалуйста, когда я научусь готовить идеально, за столько то лет?].
— Ге там же не парад мод. Юбка ниже колен. И нормально. Тебе же историю ей втолковывать, а не влюблять. Она же не принц!
— Я бы посмотрела на тебя… И какой влюблять в нашем возрасте!
— А ты кольцо носишь.. не вижу.
— Не смешно. Это ты его теряла уже два раза.
— И не два. Три. Но за столько лет брака не так уж это и много. Он простил. Если ты так волнуешься каждый раз, то увольняйся.
— А кто меня туда запихнул?
— Но тебе же нравится, признайся. А ради преподавания можно и потерпеть. Я тебя спасла от участи домохозяйки. О, привет Джун! – изображение с веб-камеры размывается немного, Ге оборачивается, Тэ пошутит снова, что Джун когда-нибудь ее возненавидит. 
Не знаю Джун – насколько ты восторге от всей этой ситуации, но могу угадать – все еще не очень и это если очень мягко выражаться. Повезло, если Тео выдумывает чем можно заняться, радуясь тому, что теперь у непосредственно отца на него времени раза в два больше и постоянно несутся предложения вроде: «Пойдем кататься на велосипеде!», «Поехали на море!». Младший забирается на колени, находясь в полном восторге от того, что становится единоличником внимания и, согласись, Джун, скучно, когда он уходит куда-то с Мэри.
Чмокаешь в щеку, ловишь взгляд брошенный на стол, который снова завален конспектами и распечатками, бесконечными книгами [мне тоже пришлось узнавать слишком много нового, в конце концов я знаю далеко не все].
— Мама, суп убегает!
— Тео, так подними крышку хотя бы! – крикните одновременно, ты поцелуешь легко в губы извиняющееся. — Ты знал, что я безнадежна, когда женился на мне, я говорила об этом бесчисленное количество раз еще с тех пор как… сожгла первый завтрак для тебя, серьезно.
Так вот, она вставала на несколько часов раньше, просыпаясь раньше будильника, потому что каждый раз боялась опоздать – во дворце это не особенно принято. Каждый раз проверяла все ли взяла, а потом терялась в библиотеке дворца – богатой и обширной даже несмотря на не такие уж большие размеры дворца Сарсуэла. С испанским день ото дня было лучше, но брать многотомники на испанском уровень еще не позволял.
И когда она надеялась, что можно будет отдохнуть, то ей с милым лицом сообщили, что несмотря на смотр – утренний урок никуда не переносится. Сообщила это Беатрис и Ге задумалась грешным делом насколько милой это была улыбка – кажется самое милое на что Беатрис была свободна.
Не помню, Джун, с каких пор начала просыпаться раньше тебя, поправлять одеяло [серьезно, все летчики во сне вертятся словно вертолеты?], целуя в макушку и чувствовать все тот же гель. Ты такой послушный, когда сонный.
Тео спит не менее неаккуратно – целуешь его тоже. Саран на репетиции. Или ранней пробежке. А у тебя работа. Может стоило слушать Джуна и уйти уже на пенсию? Но слово пенсия тебе не нравится.
— Файтинг, — каждый раз говоришь это своему отражению в зеркале.
Ты даже книксен научилась делать – вот уж не подумала бы никогда.

О том, что вышла из учебного кабинета раньше времени пожалела – тебя едва ли не сбил человек с тяжелой фарфоровой вазой в руках [мельком определишь лишь век – примерно 18]. В другой раз чуть не задели картиной. В третий раз Ге уже сама с легкостью увернулась от спешащей куда-то фрейлины… Католины кажется с платьем. Скоро Зен… Ее Высочество спустится, а это значит, что и урок скоро начнется. И королева действительно серьезно взялась за воспитание внучки и ее образование по высшим меркам, раз даже в такой суматохе уроки не отменила. Ге сжимает руками [а вот мои руки, которые ты так любишь, Джун постарели быстрее меня. Нужно было лучше за ними присматривать] чашку со своим кофе из пакетиков. В учебный кабинет обычно приносят тарелку с крекерами и растворимый кофе. С утра то что нужно. Сжимает крекер губами, но в итоге он выпадает [кажется в собственную чашку с кофе, куда как хорошо], как только окликает. Говорить с крекерами во рту как-то неудобно, согласитесь?
— О, здравствуй Том. Зендая еще не спускалась. Но они редко опаздывают… да конечно, — куда уж тут сопротивляться, если кто-то куда-то тащит.
Тэ говорила как-то, что не мешало бы тебе быть менее безотказной.
Джун, ты бы сейчас нахмурился от одного предложения и сказал бы: «Отнесет сам» \ но я не могу быть такой категоричной – эта пара напоминает мне нас самих, когда мы были совсем молоденькими и я болею за них и бессовестно подыгрываю\.
Джун, в конце концов ты сам заваривал мне кофе, хотя стоит заметить, что не любил его никогда так, как любила я. И если бы ты знал, что кто-то может дать мне именно твой кофе ты бы… поступил бы также. Когда мы были моложе…
Ге усмехнется в кулак, но останется серьезной после. Для молодых важно, чтобы ко всем их идеям относились серьезно и не подсмеивались. Для них это важно – судя по всем ее студентам. Да и по детям.
— Что же я постараюсь. О, сеньора Эрерра, доброе утро. Зашла попить кофе! – улыбнешься придворной даме, та кивнет:
— Ее Высочество уже в кабинете.
— Тогда я вихрем направлюсь туда! Нет ничего важнее пунктуальности, ну вы поняли! – подмигнешь Тому на прощание, покажешь свое «все будет окей», исчезая за дверьми прежде чем кто-то что заподозрит.
Ге, тебе за сороковник, а ты подыгрываешь двадцатилетним. \ джун, ты не можешь хмуриться и меня осуждать!\.
С вами чувствуешь себя моложе, ребятки.     

— Итак, в прошлый раз мы говорили о «Золотом веке» Испании и о возмущении комунеросов, — Ге поглядывает на Зэн, которую разбудили очевидно еще раньше, чем проснулась Ге, чтобы успеть уложить волосы и привести принцессу в порядок.
— Ага. Им не нравилось, что он живет не в Испании. Испанцы все настолько патриотичные… — Зэн зевает, прикрывает на этот раз ладонью рот \прогресс, а я слишком внимательная, чтобы не заметить его\.
— Ну, и это тоже. Они протестовали против абсолютизма Карла и его нидерландских советников во имя национальных учреждений Иберии; требовали отстранения иностранцев от управления… да, люди в твоей стране всегда были патриотичны. Но может стоит просто попробовать... познакомиться с ними?
— Мне повезло, что против меня восстания еще не подняли, — хмыкнет Зэн, переворачивая страницу книги.
— Ну, мы можем учиться на ошибках своих предков. И поэтому я люблю историю и археологию и… нет! – видя, что собирается попросить опять и снова рассказать что-нибудь из «приключений! — Об этом мы поговорим как-нибудь потом.
— Но эти ребята провозгласили королевой женщину с прозвищем «безумная». Шансов у них было маловато. Вы говорили в прошлый раз о картине, которая у нас есть.
— Да, картина Антонио Хисбета. И я говорила тебе о том, что эти люди считали, что борются за лучшую жизнь. Все простые люди в революциях такие. Просто за любой революцией стоит кто-то сильный. И ты сейчас заснешь, так? Раз уж ты запомнила весь прошлый материал, держи.
— Ну запоминать у меня получается неплохо. Сценарии же учили. Я же не совсем идиотка. А если бы я ответила неправильно – не отдали бы? – с подозрением спросит Зэн, Ге улыбается, качнет головой.
Отдала бы в любом случае, кофе как раз не успел остыть. И когда я начала работать Купидоном?
— Но вот на свидание во время урока не отпущу. Хотя если внимательно прослушаешь очень интересную историю о налогооблажении, — сделает жест «в кавычках» пальцами, Зен прыснет в ответ. — закончим раньше. Так что… кстати у Тома красивый почерк.
Следишь за ее лицом. Так интересно иногда наблюдать за людьми, за тем как на их лицах эмоции меняются, как только случается что-то хорошее.
Наверное, поэтому Тэ так усмехалась каждый раз, когда я брала телефонную трубку и слышала т в о й голос. Вот так же улыбаться начинала, и если пощелкать было перед моим лицом пальцами – бесполезно. Другое измерение.
Какой конец будет у этих ребят? Все будет хорошо?
— Стикеры это, кстати, очень удачный выбор. Мой муж тоже увлекался этим. Помню. Оставлять записки это всегда… как это сказать. Трогательно? — Ге облокачивается о стол спиной, складывая руки на груди и наблюдает за тем, как Зен ест свою порцию печенья.
И завтрак не нужен.
— Сень…Господин Сон? – подхватывая крошки рукой. — Серьезно? – смотрит так, будто не верит. — Не сказать, что он похож на того, кто будет милые записки оставлять.
Вот что-то в мире не меняется, Джун. Например то, что люди до сих пор не поверят, что ты улыбаешься. Стабильность.
— Ну, Ваше Высочество, представляете, когда-то и нам было по двадцать. Так что с Карлом V?
— Он умер.
— Исчерпывающе.

— Я даже не знаю, сеньор…
— Ничего страшного. Я знаю всех лошадей королевских. И эта самая спокойная за исключением маленьким – змей не любит. Твои счета я уже оплатил, так что лучше бы тебе постараться.
— Я постараюсь.

Глубокий вдох. Выдох. Еще раз. До выезда примерно минуты три и нет, руки совершенно не дрожат. Она вообще не должна волноваться – Том ведь говорил, что это все так… спектакль одного прогона. Если ты не боялась взлетать на десятки метров над землей, то тут-то чего бояться? Бархатно-синяя амазонка с длинной юбкой, которая надежно закрывает ноги и перчатки белоснежные-кожаные. Столько приготовлений, чтобы минут десять проехать между рядами солдат в форме.
Проверенные люди из прессы, никаких желтогазетчиков и первая нормальная встреча с той самой испанской аристократией среди которой герцог Альба со своими многочисленными титулами и имениями: [куда ей вообще столько личных дворцов?...], 8 герцогских титулов, 19 титулов маркизы и 22 графских титула, а также по одному титулу виконта, барона и рыцаря. Формально герцог была знатнее  Елизаветы II, которая при встрече должна ему кланяться. Герцогу было разрешено сидеть в присутствии английской королевы – короче говоря Зен перед нем наверное тоже присесть придется, если заговорит. И ей повезло, что его старший сын Фернандо уже был помолвлен – наверняка если бы был хотя бы один сын, то вопрос о женихе даже не поднимался и никто бы не смотрел в сторону Толедо. Вокруг Герцога грудится и оставшаяся аристократия, в том числе и Диего в молочно-белом костюме-тройке, сшитым снова на заказ. Выглядел ее жених, стоит сказать х о р о ш о, запросто общался с графинями и баронессами, привыкший вертеться на кухне дворцовых интриг. Фернандо Альба был намного выше Диего – с густыми и буйными черными волосами, типичными испанскими чертами лица и тонкими губами. Не менее вежливый, но куда менее дружелюбный и как-то не особенно старающийся угодить всем и каждому. Ему и не нужно – его итак все знают. Ходили слухи, что сам Диего 28-летнего герцога недолюбливает, но на людях они общались вполне дружественно. Фернандо на выпады реагировал с железным спокойствием, если они были.
Граф и графиня Кабальеро, почти все министры из палаты, еще пара лиц, которые не разглядеть или которых они не помнит, хотя стоит признаться, что учила.
— Спокойно. Ты королева. Ты летающая девочка… еще немного и скажу, что я мамина гордость, что за бред. Эй, Виолетта, давай ты поможешь мне сегодня, а? — шепотом обращаясь к лошади, которая фыркнет в ответ в своей парадной сбруе.
В последний раз, как заклинание установку свою прошепчет: «Ты королева. Ты королева» [может я пересмотрела когда-то с тобой «Тачки», Холланд, понабравшись от Молнии этих установок?...].
Затрубит оркестр, наполняя двор трубными звуками и барабанной дробью. Представим, что это выступление. И это сцена. Это игра на публику. И все идеально подготовлено.
Улыбаться, как учили [а мне кажется, что идиотски-натянуто], приветствуя собственно гвардию и собравшуюся аристократию.
«Перед герцогом Альба и его семьей необходимо склонить голову ощутимей ниже. Этого требует этикет».
Склоняешь. Кланяться – для тебя не зазорно, а вполне восторженные кивки публики и восхищенное перешептывание дам только придают уверенности, что все хорошо.
Рассматриваешь лица солдат, в голову влетает еще одна глупая мысль именно сейчас, когда на коне, когда в синем платье, под цвет мундиров, когда ты не просто сама себе говоришь «королева», а почти что ей являешься, когда бабушка с балкона наблюдает за тобой, а голубые глаза королевы Софии неожиданно теплым светом светятся и будто говорят «а я знала, что справишься» такое странно ощущение – ф а л ь ш и в к а. Ты ведь играешь роль, ты ведь совсем не серьезно, это всего лишь ваше развлечение. Краткосрочно.
Найдешь в толпе мельком мелькнувшей карамельно-огненным кудрявые волосы. Как бы много не было здесь черных пиджаков и костюмов, но узнать тебя – труда не составит.
В твоих глазах я определенно настоящая королева и так было всегда.
Ты заметил меня тогда, когда меня не знал никто.
Увереннее, все идет отлично. Все идет через чур отлично, а дворец видимо ее просто ненавидит.
Виолетта всхрапнет так, как никогда до этого, неожиданно попятится, назад, заводя уши за голову, заржет испуганно.
Удивленно перешептываются придворные.
Крис нахмурится, посмотрит на королеву на балконе, которая заторопится спуститься.
— Виола, что… — не успеешь уже сказать ничего, едва ли не потеряв равновесие как только лошадь встанет на дыбы, будто хочет твоей скорой смерти как минимум.
Если бы хотя бы кто-нибудь [кроме Кристофера – тот увидела сразу] обратил внимание на лицо герцога Толедо в тот момент, то пожалуй понял бы все и сразу. Но людям было не до сторонних людей.
Кто-то будет говорить, что необходимо утихомирить лошадь, но та будто совершенно с ума сошла, не подпуская к себе никого и близко.
Секунда.
Пожалуй, практики мне нужно было больше.
Чертово дамское седло.

Папа говорил мне  - не бойся, я подхвачу тебя. Даже если ты упадешь – я подхвачу тебя. Он учил меня не бояться высоты.
«Мы не боимся с мамой летать. Ведь нас двое».
Может быть и мои настоящие родители не боялись ничего, потому что их было двое. И погибли они вдвоем. Не знаю, почему я задумалась о смерти в этот момент, когда неслась на полном ходу не пойми куда, предварительно перемахнув через изгородь, теряя равновесие и уцепляясь уже не за поводья, которые, как мне говорили отпускать ни в коем случае нельзя, а за гриву густую. Она все равно несется не пойми куда и не останавливается. Кричать, срывать голос – совершенно бесполезно она не слышит будто.
Тяжелый топот копыт по земле, по одиноким песчаным тропинкам, мимо полей и виноградников, все мелькает перед глазами.
В фильмах работает прикол с тем, что спрыгнешь с поезда и останешься жив. Только вот она совсем не была похожа на Индиану Джонса. И на кошку с девятью жизнями тоже. Потом Зэн будет гордо рассказывать, что страшно не было совершенно – летать на трапеции опаснее. Н е т. Трапеция не всхрапывала, на трапеции не мотало из стороны в сторону. Всегда чувствовала полет, а сейчас такое чувство будешь готова почувствовать падение.
Знаешь, Том, за свитом ветра, за собственными мыслями, где я драматично попрощалась с тобой твой голос я не сразу даже услышала, предательски зажмурив глаза.
Папа говорил, когда учил п а д а т ь, что не нужно закрывать глаза. Удивительно, но не нужно. Смотри вниз и привыкни к высоте – пусть не пугает. Смотри в глаза тому, чего боишься.
Не пойму кто говорит даже сначала. На секунду покажется, что отец.
«Держись, малышка».
«Котенок, не бойся. Дашь мне руку?...»
Так кто… говорит?
Раскрываешь глаза, понимая, что это Том и что вы все еще мчитесь непонятно куда на полной скорости и это еще более экстремально, чем кататься в машине с открытым верхом. Там, по крайней мере, есть ремень.
Будешь ли ты моей страховкой?
Будешь ли ты тем, кто протянет мне руку, если сорвусь с каната?
Ты не будешь. Ты есть.
— А что еще остается! – надрывно-нервно, сжимая ослабленную хватку на поводьях так, что руки белеют вместе с костяшками пальцев. — Легко говорить! – голос срывается, лошади совсем близко.
Еще ближе, рука на талии и запоздало понимаешь, что будет делать.
Точно как в фильмах.
Только страшнее.
Инстинкт самосохранения работает безотказно, и хватается, цепляется за пиджак, который сейчас кажется очень даже к месту – пуговица правда отрывается, но хваталась ты с безумно почти. Рывок – лошадь несется, но уже без тебя. А у тебя сердце выжимает все двести-триста, дыхание сбивается в какую-то бешеную круговерть из вдохов и выдохов.
Она не то всхлипывает, не то дышит – все вместе, несколько секунд вдыхая запах туалетной воды, е г о запах. Совершенно глупое замечание: «Вот на этот раз хорошо… пахнет» - глухим шепотом, а потом не совсем адекватная смена настроения, отрывается от груди [я слышала, как твое сердце колотилось в ритме бешеном и это успокаивало по странности меня], осматривает, ощупывает судорожно:
— А ты в порядке? Ты умеешь ездить? Когда… научился? Почему? – глупый вопросы, будто должна быть причина почему он не может ездить верхом. — Ты украл лошадь чью-то… ты в порядке? А я… нет! – раздраженно звучит под конец, по-детски, будто если она н е т, то и другие в порядке быть не могут. — Я чуть не умерла! Какое хорошо?! – снова обнимая, запоздало понимая, что кажется порвала к о ж а н н у ю перчатку – настолько сильно держалась.
Она чувствует щекой [не понимая с какой радости моя щека влажная, я что плачу?] рубашку, чувствует спиной его ладонь.
Я не упала – моя страховка сработала.
Я бы могла вечно твердить, чтобы не отпускал сейчас, когда эссенция из этой туалетной воды и твой голос – лучшие в мире успокоительные.
Я потеряла шляпку, одобрение и уверенность. Возможно приобрела страх перед лошадьми, серьезно.
Не отпускай, не отдавай и м – не важно кто это. Недоброжелатели или та самая гвардия королевская и даже мрачного вида Кристофер. Не отдавай, я чуть не сказала это свое «не отдавай» вслух.
Отпускаешь.
— Пойдемте, Ваше Высочество. Во дворце уже сделали успокоительный сбор, Ванесса лично посмотрела за этим по моей просьбе, а еще вызвали врача, – Хэмсворт легонько будет придерживать за плечи, позволяя себе больше предписанного протоколом.
Не спрошу, почему он просил заняться этим жену.
Будто его что-то пугает. Или мой чай отравят мышьяком.
Я не сказала спасибо. Я даже не успела и эгоистично не подумала.

Толпа недоумевала. Недоумевала по-аристократски. Традиционно высшее общество разделилось на два лагеря. Одни [назовем их более лояльными] сочувствовали произошедшему и винили во всем случай, справлялись о здоровье Ее Высочества и строили теории.
Были те, кто категорично утверждали, что во всем виновата расхлябанность дворца и что давно пора уже что-то менять.
«Они даже смотр не могут нормально провести. А что говорить о работе с парламентом!».
«Ее Высочество все же весьма… неопытна. Хотя мила. И похожа на мать. Весьма похожа».
«На одной похожести не выехать. И лучше бы ей походить на отца».
Некоторые, в том числе и Альба держались нейтрально и в дискуссиях не участвовали, не желая перевешивать ту или иную сторону. Нейтралитет – они то уж точно могли себе это позволить.
Только Фернандо, оправляя лацканы пиджака обратится к Диего, уходя уже вроде бы и как бы невзначай:
— Но все же, Толедо. Не думаешь, что это ты должен был за лошадью погнаться? Ты же жених Её Высочества.
— Лошадь взбесилась. И как угнаться было? Все кости бы переломала.
— Ну, телохранитель же угнался.
Похлопает Диего по плечу, наклоняясь, этим еще больше разве что демонстрируя то, что намного выше.
— Пиджак не загрязни. Беленький такой, — покидая площадь дворцовую вместе с отцом.

— Вы играете с огнем, Ваша Светлость.
— Хэмсворт, не думаю, что можешь со мной так говорить и в таком тоне.
— Вы в свое время подарили эту лошадь. И уж точно знали чего она боится. Не советую продолжать в том же духе. А иначе этот разговор уже не будет приватным. Вы не меняетесь.
— Хэмсворт, прежде чем обвинять – доказательства. И тогда я буду разговаривать с тобой.

Королева накапает себе в чай сорок валерьяновых капель. Знает, что совершенно не поможет, но все же выпьет. Комната запахнет валерьяновыми каплями так сильно, что Этьен, дремавший на своей подстилке оглушительно чихнет, а потом и вовсе поспешит из комнаты ретироваться, едва не сбив Хэмсворта с ног. Кристофер войдет, поклонится вежливо. Спокойствие подкупало всегда, а вот ей сейчас совсем спокойно не было. Все могло закончиться трагедией. И все это напоминает… прошлое. Дежавю и это дежавю безумно королеву пугает.
Кристофер поджимает губы. Стоило, наверное, поделиться всеми своими подозрениями с королевой, но с другой стороны пока кроме подозрений прямых доказательств н е т. А просто так беспокоить монаршую особу не приучен [пожалеет о своих принципах позже и весьма сильно].
— Удалось выяснить откуда взялась резиновая змея?
— Да, подкинул конюший. Но деньги утверждает, что переводили на карту, а кто – не знает.
— Тебе… не напоминает? Филипп на парусной регате в честь юбилея династии. Тогда тоже едва не случился несчастный случай. Только страшнее.
— Вы снова думаете о тайном обществе? Но на этот раз никаких записок не было.
— До записок доводить не будем. Ни в коем случае. Я просто надеюсь, что ошибаюсь. Хотела бы я спросить у кого-нибудь поступаю ли правильно, что вообще удерживаю ее здесь. Может было бы и лучше, если бы мы ее не нашли…
— Вы стараетесь как можете, Ваше Величество. А тех, кто это устраивает… мы найдем.
— А пока, я думаю, может сменить обстановку. Давно не путешествовали. Связи нужно восстанавливать. Только о нашем отъезде никто не узнает до последнего. Только самые доверенные.

Успокоительный сбор оказался не самым приятным на вкус, даже несмотря на мед и уверения, что «он сразу поможет». С психологом она разговаривать отказалась, как и от пледа, который на плечи постоянно накидывали. Зато сразу захотелось мороженого и побольше. После мороженого захотелось булочек с корицей. Уже был вечер и несчастные повара остались специально, в спешке напекли целый противень – не гнушаясь съела штук пять, остальные поделили между собой Каталина и Католина и еще на тех, на кого хватило. После обнаружилось ведерко мороженого с шоколадной крошкой.
— Вы наверное очень испугались, Ваше Высочество, — сочувственно уточняет кухарка, когда собираются все на большой дворцовой кухне, а время далеко за полночь.
Это стало какой-то традицией собираться вот так на кухне, под теплым светом лампы, отсвечивающей желтоватым. Пахнет булочками, красное вино наполовину выпито. А еще свежими нектаринами и виноградом. Сотрудники часто ужинают вместе, а Зэн никак наесться не может.
— Ага, чуть кирпичей не нало… очень испугалась в общем.
Все посмеются раскатисто.
Сердце бьется все еще быстро, но без истерики.
Просто ест.
Ей уже подставляли тарелку с фруктами, которую она же и обчистила.
А вот теперь приканчивает ведерко с мороженым. Аппетит бешеный.
— Том! – подзывает к этой их веселой компании, где испанская речь тороплива и не разборчива, английская со страшным акцентом, но тепло. Освобождает место рядом с собой на деревянной лавочке устойчивой за длинным столом на кухне. — Да, я много ем, когда нервничаю. И вот это, — берет его под локоть, смотрит с гордостью, склоняет голову на его плечо, поелозит щекой. — настоящий герой дня. Предлагаю, — постучит ложкой по бокалу. Весьма аристократично. — звать его «Сэр Томас спаситель дев и заклинатель лошадей».
Не уверена, что после этого к тебе не привяжется эта кличка.
И пока все будут заняты спорами о том, какое же вино лучше подавать и что приготовить на завтра, шепнешь на ухо свое «спасибо», легонько поцеловав в шею.
Не нужен мне никто кроме тебя.
Вот теперь определенно сердце бьется так, как надо.

— О, нет уж! Не позволю я себя привязывать! – даже на третью попытку подойти к себе с шелковым шарфом одну из Католин останавливает.
Бабушка сидит напротив, уже доедает свое медовое пирожное с убийственно-спокойным выражением лица объясняет в десятый раз, что для будущего мероприятия [она пообещала, что на этот раз никаких лошадей] совершенно необходимо сидеть ровно.
— А что у меня не так с осанкой? Я с пяти лет в гимнастике! Никаких шарфов!
— Ты с пяти лет в гимнастике, но как только уходишь с ковра и не выступаешь, то начинаешь сутулиться. Я понимаю, дорогая, что ты высокая – но и нести это нужно соответственно. Ты научилась не складывать локти на стол, но и тянуться вот так к тарелке не стоит. Значит никому не позволишь себя привязывать?
— Да, — категорично,  сверкая  темными глазами в безмятежно-незабудковые глаза бабушки.
Она подзывает к себе всегда готовую к любой неожиданностью Шарлотту, что-то негромко скажет ей на ухо, та кивнет со всей серьезностью, выходит из столовой, что-то не менее негромко говоря в свой наушник.
Шарлотта – правая рука. Или может быть обе руки сразу. Она найдет выход их любой ситуации, придумает что делать, если прямо во время какого-нибудь важного мероприятия сломается каблук или за пять минут найдет аутентичную пуговицу, которая отпадет от пиджака. Как ей удавалось совмещать свою работу с отличным внешним видом. Она помнила любого охранника по имени и внешности. Она координировала действия прислуги и заказывала лучшие столики в ресторанах. Лотту мечтали заполучить многие, но она дворцу оставалась верна. Лучший секретарь.
— Так что за мероприятие? Почему такая секретность?
— Чтобы о нем знало как можно меньше людей, милая. Но перед ним тебе проведут краткий экскурс что к чему… туда куда мы поедем. Я попросила об этом госпожу Сон.
Зэн повертится на стуле, посматривая на манящее пирожное, которое ей запрещают есть, пока она сидеть не будет «как подобает». Бабушка будто издевается.
Дверь откроется, поднимешь голову.
Да ладно.
Нет, никакого «доброго утра».   
— Даже не думай… — шипящим шепотом, внимательно следя за его движениями и шарфом, который уже почему-то у него в руках. Вот уж нет. Привязывает. Работа? Да не смеши меня! — Все свои фантазии воплотил?... — возмущенно на пониженных тонах, чувствуя прикосновения к плечам.
Бабушка сегодня… как бы раньше выразиться могла о т ж и г а е т.
— Я ведь отомщу, Холланд, — когда оказывается привязанной, что особенно над тарелкой не склонишься.
Намного легче было, когда учили бесшумно опускать на блюдце чашку или отставлять мизинец, когда чашку держишь. А это…
Бабушка наблюдает за этим, перед тем как хотя бы уточнить точное время поездки. Время, а не место.
Зэн дернется в последний раз, прежде чем приспособится есть… вот так привязанной.
И куда мы едем…

И Зэн отомстила, как обещала – свои обещания выполняя с королевской точностью, вызвавшись помочь с поливом цветов. Садовник колебался какое-то время, но все же смущаясь и краснея отчего-то согласился и даже выдал забавные розовые перчатки [не особенно люблю розовый, хотя иногда на меня находит какая-то нездоровая любовь к этому цвету]. Шланг работал нормально, напор был для кустиков вполне оптимальный.
— Лотта, он идет да? – в свой собственный наушник.
— Да, Ваше Высочество, — звучит вежливый голос.
Замечаешь его еще среди деревьев.
Мы не просто молоды. Мы дети. Не хватает здесь действительно Тони, который проворчит, что «опять игры со шлангом».
— Ой, прости, моя вина! – вскидывая руку, с удовольствием для себя наблюдая за забавным отфыркиванием [как кот, которого искупали, ну правда]. — Не хотела, ну честное королевское! – покатываясь со смеху тем временем. b]— Ах да! Я же не королева! [/b]
Из окон наблюдают горничные, которые окна протирают, садовник подстригает газоны с другой стороны от дворца.
— Нет, даже не думай браться за второй шланг!
Нам было бы все равно, даже если бы весь дворец смотрел.
Мокрые с ног до головы, глупо хихикая, переводя драгоценную воду друг на друга, искупавшись полностью, с мокрыми головами.
Смеясь в кристально-чистые небеса, отфыркиваясь от воды, перепрыгивая через клумбы, спотыкаясь, в какой-то момент оказываясь совсем близко друг к другу и снова отталкиваясь.
— Извращенец ты, — в губы, прежде чем притянуть за воротник рубашки [хоть выжимай] и поцеловать, сцеловывая мокрую воду.
Пахло розами и солнцем.
— Такая себе месть. Мне нужно придумать что-нибудь интереснее. Ты то хоть знаешь куда мы едем? Крис ничего не говорил?

Зендайа сидела напротив бабушки, наблюдая за плывущими облаками [позже самолет поднялся выше и летел над ними], прислушиваясь к приглушенному басовитому хохотку Хэмсворта. Бабушка о чем-то долго разговаривала с Лоттой, на вопросы: «Так куда мы летим?», не отвечала и добиться от нее чего-то было просто невозможно.
А когда начали снижаться, тогда и только тогда голос пилота вежливо сообщил, что: «Мы прибываем в Монако».
Монако. Это то самое, которое вроде как страна, где есть князья, а еще гонки и все очень дорого. А она еще думала почему госпожа Сон так пространно начала разговор с Франции и ее отношений с неким маленьким княжеством, умудряясь так и не дать понять куда летят – в Монако или Францию.
— Пойдем в казино?
Бабушка покачает головой, пристегивая ремень в удобном кожаном кресле. Придется последовать ее примеру.
Догадываюсь, что вряд ли вообще получиться выбраться с мероприятия за все эти… три дня, ну правда.

— Ты действительно предлагаешь мне спускаться с лестницы четвертый раз?
— Да, предлагаю.
И Зэн спускается уже выучив, наверное все картины, которые были в посольстве, обнаруживая пару знакомых [уроки даром не проходят по искусству]. Бабушка говорит, что в платье будет сложнее, Зэн сетует на то, что платье слишком пышное, когда видит пробегающую с ним в руках Лотту.
Когда она уже под конец спотыкается на последней ступеньке, а к бабушке какой-то посетитель уже по дипломатическим вопросам наведывается их оставляют в покое. Хэмсворт уходить не торопится, впрочем. А у Зэн в руках остаются несколько листов с именами и фотографиями тех, кого пригласили на ужин в посольство. Еще и краткая справка, видимо для того, чтобы если что «справиться о здоровье жены», «поздравить с рождением тройни», «похвалить государственную реформу».
— Да, все это, — по привычке теребит его волосы, облокачиваясь локтем о его плечо и вместе с ним, словно сценарий разглядывая все это. — Сэр Томас, вы пойдете на такие жертвы? — весьма театрально, хлопает глазами, всплескивая руками. — Будешь королевским шептуном. Или как они назывались. Мне о них рассказывали. Только шепчи что-то приличное, а то рассмеюсь в лицо какому-нибудь… ну вот допустим Готьеру Лафевру и что мы будем делать?
Команда – стукаясь кулачками, и кивая друг другу головами.
Всегда вместе учили сценарии и ни разу в своих текстах не ошибались, а если и ошибались то мастерки импровизировали, правда тут совершенно непонятно как можно сымпровизировать. Исковеркать имя его что ли…
Ну… покажи мне.
Как это будет.
Она знает этот взгляд, она знает этот тон, который потом сбивается на тихий шепот и который гонит кровь по венам вином загустевшим. От голоса можно захмелеть. Я люблю твой голос. Я люблю твой рост.
Уголки губ взметнутся вверх.
Принимаю правила игры.
Шепотом по шее, до мурашек пробирают губы. Она смеется тихо, искренне смеется, потому что вроде как щ е к о т н о, а еще горячо, а еще хочется предательски шепнуть еще, а место этого играешь сама. Какие уж тут министры. Бабушка, очень неосмотрительно оставлять нас вот так… наедине. Кристофер не считается.
— Это не похоже, — прикрывая глаза, выгибаясь слегка, потому что хорошо, оставляя только больше плацдарма для поцелуев [хотя кожа итак горит, понимаешь. Определенно благодаря тебе легко воспламеняюсь]. — на имена министра иностранных дел, но мне нравится.
Мне нравится, если ты будешь сбивать меня.
Если будешь говорить так и если будешь говорить это.
И позволяешь утянуть себя в кресло, в итоге хохочешь, а потом и сама находишь эти губы. Наша любимая корица, твой любимый Том [а если не твой, то чей тогда?]. Целуй, целуй, целуй до припухших губ. Это только мы – на последнем дыхании [или прямо перед важным приемом] вот т а к целоваться и если никто не помешает то часами – нет, не много. Нет, не устанем.
Я тоже хочу слишком многого, Том.
Но ведь осталось не так много? Это же не навсегда. А если бы это зависело только от меня, то… то никуда бы мы не пошли, остались бы на этом кресле.
Удобно устраиваешься на его коленях [все еще люблю твои колени], тоже продолжаешь улыбаться ему в губы, славливая один поцелуй за другим, тянешься за этим самым галстуком:
— Так давай, — в приоткрытые губы, выдыхая, целуя и чувствуя, что это все, что нужно. Что это все, чего можно желать. — развяжем.
Не услышим вздохов Криса.
Ничего не услышим.
Не услышали бы, даже если, кому-нибудь из работников посольства вздумалось подняться на этаж выше. Грандиозный скандал.
Понимаешь, что можно с и л ь н е е, что никто не мешает.
Ты первым начал, в конце концов, и мне это нравится.
Она отвечает на каждый поцелуй и каждый поцелуй становится все глубже. Вздох. Забываем как дышать. Ты пахнешь блестящим бисером пота на напряженной упругой коже, звенящей натянутой тетивой. А твои глаза… Знаешь, иногда мне кажется, что они светятся. Почти незаметно, неощутимо, и если заглянуть в них пристальней, то можно увидеть небо. Не это, серое, съеденное стенами домов, а настоящее, бескрайнее, то, о котором пишут поэты и ради которого поют птицы.
Если ангелы существуют я почти уверена иногда, что ты один из них и мастерски скрываешь крылья где-то.
Я хочу поцеловать тебя в крылья. Нет, правда, они есть на самом деле. Я сама видела, как они растут, пробиваясь сквозь обнаженные лопатки. Помнишь? Как пальцами касалась, скользила по ключицам и дальше, проводя другой рукой по спине.
Если ты ангел, то могу с ответственностью заявить, что целовать ангелов… безумно приятно.

— Я нашла отличное место, где можно доучить наш «сценарий». Крыша.
Я возьму плед.

Лунный свет будет заливать крышу консульства, где в назначенный час под мягким плюшевым пледом учила всех этих министров, важных деятелей искусства и всех их жен, тетей, бабушек – да всех, кого приходилось. Была одна чашка с черешней на двоих, которую удалось забрать с ужина легкого, а ночь оказалась такой теплой, что плед не особенно понадобился, но кажется, что сидеть на крыше под пледом и луной… вдохновляет. Правда совсем не на этот странный… сценарий [самый странный из тех, что мы читали].
—  Патрик Лекур, художник… Тут даже художники будут. Не только министры, которых большинство. А, он еще и министр культуры. Любит творчество да Винчи. Лотта постаралась с данными, — замечает Зэн, щекочет шею хвостиком от черешни, поцелует в щеку. — Не засыпай. Еще одна страница.
Ночь длинная.
Madonna — Masterpiece
— Если бы ты был Моной Лизой, ты висел бы в Лувре, каждый приходил бы посмотреть на тебя, — скидывая с плеч плед [и когда мы вдвоем, на эти странные свидания, которые вырываем из контекста жизни я все еще надеваю одежду с открытыми плечами – касайся на здоровье]. — Мне кажется, что ты именно такой  — редкий и бесценный шедевр, — спиной вперед, безотрывно глядя на него, улыбаясь загадочно.
Ветерок с моря тронет за волосы распущенные.
— С того момента, как я впервые увидела тебя, свет пришел на смену темноте.
Позволяя себя обнять, прижимаясь спиной, вглядываясь в холмы на которых бесчисленными огнями дома и дворцы, особняки и бизнес-центры Монако. На море тоже огней много. Яхты.
И я прямо рядом с тобой, как грабитель в ночи я стою напротив шедевра.
И я не могу объяснить тебе, почему это так больно – быть влюбленной в шедевр. Потому что все же ничто не вечно...
— И, если честно, сомнительное это удовольствие – всегда быть избранным, — оборачиваясь, ладонью по лицу.
Импрессионистская картина, крошечные лучики света.
Мне кажется, что ты именно такой – из серии "Любуйся, но, пожалуйста, не прикасайся".
Не спали мы… д о л г о.

Молочно-белое платье, волосы убрали на верх, потому что «у тебя красивая шея, подчеркнем это». На самом деле бабушке много чего не нравилось сегодня с раннего утра и до самого вечера, а Зэн из комнаты почти не выходила, повторяя все то, что удалось выучить сидя перед зеркалом. Терпит, пока стилист мучается с ее волосами. Благо платье не было пышным, скорее просто элегантным. Зэн готова была поспорить насчет белого, но бабушка опять нашла аргумент именно в пользу этого.
— Лекур, искусство, Мона Лиза. Окей, я смогу.
По крайней мере здесь вряд ли кто-нибудь подкинет резиновую змею, а если и подкинет, то она не боится змей.
Поддерживает это платье, струящееся мягкой приятно прилегающей к телу тканью, ожидая, когда этот громкоголосый мужчина проговорит ее полное имя. В ее полном имени присутствует таки это «Лаура», правда после е е имени. Ничего поделать с этим не вышло.
Де Бурбон.
Госпожа Сон говорила, что можно гордиться.
Маленькая тиара, которую бабушка надела перед самым выходом и сказала, что это обязательно. Впервые – корона, пусть и похожая на диадему, пусть и маленькая. Странное чувство.
Чувствую себя как Роуз [надоела наверное своими отсылками на Титаник?], когда спускалась с лестницы в тот самый вечер на Титанике. Серьезно. Замирает в самом начале, когда во всей этой толпе видит е г о. И не важно, что в итоге под руку пойдет совсем не с ним, потому что нельзя. Можешь считать, что я спускалась к тебе. Исключительно.
Бабушка говорила не забыть взять клатч – таким образом можно избежать ненужных рукопожатий. Забыла. Сама виновата.
Мне не привыкать, что меня разглядывают, словно это я картина какая-нибудь. Но непривычно, в каком сейчас образе они разглядывают. Я услышала мельком шепоток: «наследница». И наследница не какого-нибудь киоска на пересечении авеню, а целого государства с населением более сорока миллионов [выучила]. Не скажешь же им, что это все ненадолго?
Поздороваться хотели все, но здороваться позволили только с несколькими. Несколькими, но впервые строчки из головы вылетели. Теплое дыхание. Том. Вовремя. Едва не сказала это вслух.
— Рада знакомству, месье Телль. Ваше выступление на генеральной ассамблеи ООН меня поразило. Я также считаю, что только на нас лежит ответственность за охрану природы, а также за создание будущего для всего человечества. Нужно серьезнее относиться к вопросам охраны окружающей среды.
Серж Телль был государственным министром не так уж и долго, но успел людям полюбиться, продвигая политику монегасскую, а всем известно что монегаски – коренные жители Монако. Да и князь ему благоволил.
Кивает, приятно-пораженный, а у Зендаи сдуется шарик в животе, когда она еле слышно сообщит Тому, что: «Я смогла выговорить генеральная ассамблея ООН». Браво.
— Мадам мы наслышаны о вашем фонде помощи семьям подводников.
Министров будет интересовать политика, пусть и смотрят слегка свысока – действительно, что такая девчонка как я вообще может понимать в ней, но так как других тем не находится им ничего не остается. Их жены же интересуются, словно журналисты все те же исключительно личной жизнью, правда делают это деликатно. Речь заходит о Диего, а Зэн улыбается натянуто и отвечает что-то вроде: «Мы с ним в хороших отношениях», не желая говорить прямо: «Не собираюсь я за него замуж».
Нужно было брать клатч – вот тогда стольких рукопожатий можно было бы избежать.
И все шло идеально. Не бывает идеального ничего.
Беда пришла откуда не ждали.
С ужина.

Бабушка старалась подсказывать – показывала какую вилку следует брать для того или иного блюда, только никто не предупредил о странном блюде, которое оказалось ужасно холодным и напоминало мороженое с мятой. Стоило догадаться, Зендая, что если оно напоминает мороженое, то и холодным будет таким же. Парочка, сидящая по правую руку решив, что раз принцесса делает так, то и им нужно повторить – зачерпывает столько же, Зэн едва ли не давится, забывая обо всем правилах приличия, пытаясь отговорить их от этой затеи – они начинают давиться тоже. Один выплевывает то, чем оказывается «нужно было освежаться между блюдами». Бабушка отвлекает всех беседой, Зэн чувствует, будто спина потеет. Серьезно? Будто это еще одно дебютное выступление. И сколько их таких будет?
Стоило ли мне порадоваться, что бешамель тоже белый? Нифига скажу я вам, потому что на это платье он смотрится желтоватым недоразумением, отвратительной кляксой, растекается все больше.
Кто-то нервно сглатывает. Гробовая тишина нарушится лишь неожиданным смехом японского посла, который все это время только и делал, что хмуро молчал. А тут вдруг взял и рассмеялся на всю столовую. Подхватили и остальные. Уже ничего. Не считая бешамеля на платье. А на вкус он был ничего. Шарлотта будет ждать у дверей.
— Не спасти, я теперь ходячий бешамель, — успокаивая Тома.
Не думала что потом, чуть позже, позже всего лишь на день снова придется оттирать от одежды пятна. Только все будет гораздо менее комично.
— Не волнуйтесь, Ваше Высочество. Зато у вас будет второй выход и второе платье превзойдет любые ожидания.

Одеть второе платье гораздо сложнее, чем первое. Путаться в многочисленных юбках и затягивать корсет так, что на себе почувствуешь всю тяжесть подобной одежды. Но и платье было… великолепное. С этими тонкими, змейками золотыми бегущими по всему небесно-голубому [будто небо в Испании] платью. Подол, пышный, уже как у настоящей принцессы из тех, что показывают в сказках. Так и саму себя не узнать. Шарлотта одергивает подол придирчиво, осматривает. Отлично.
Из-за ширмы несется голос и Зэн не удерживается от замечания: «Как будто на тебя пролили соус!», когда ей зашнуровывают это платье.
Выходит из-за ширмы, спрашивает:
— Я хорошо выгляжу?
Уверена, что да.
— Будем надеяться, что на этот раз на меня не прольют кетчуп или не опрокинут шарик пломбира и, Том, — задерживаясь в дверях. — Я не говорила этого раньше, но ты ужасно милый, когда сердишься.
На ухо добавишь:
«Или сексуальный – я еще не решила».

Ее встретила тишина, десятки глаз, вновь устремленные на лестницу и на этот раз эффект был еще более поражающим, нежели в первый раз. С платьем определенно не прогадали. Только передвигаться в нем тяжелее.
Подаст руку один министр [бабушка предупредила, что нельзя сегодня отказывать никому, но не думала, что это значит перетанцуй со всеми гостями]. Поспешит сказать, что танцует она прекрасно.
Потом следующий.
И так до бесконечности, так что когда окажется около рояля, то это покажется каким-то спасением, не иначе.
Lea Michele - Love is Alive
Спеть. Хорошо. Это самое простое, что они могли попросить. И самое главное люди здесь казались куда приятнее.
—  Любовь пробуждает меня среди ночи, проливая свой свет в мои сонные очи.
Даже свет приглушенный, а приглашенный пианист легко улавливает мелодию \хотя может это я легко подстраиваюсь\.
Мне нравится в толпе ловить именно твой взгляд, Том. Знать, что меня слушаешь именно ты. Понятия не имею – почему эта песня. В таком платье можно было почувствовать себя оперной певицей как минимум. И почти что королевой. Тиара на голову не давила.
О, разве ты не слышишь это в моем голосе? О, разве ты не видишь это в моих глазах? Любовь, любовь жива во мне.
—  Когда моя корона превращается в чашу сомнений, я пытаюсь вспомнить, что все, что мне нужно, у меня есть.
Потом в каком-нибудь именитом и маститом издании напишут заметку о том, что песня была трогательной до нельзя, а аристократия долго еще будет делать предположения к о м у и п о ч е м у. У них один вариант – Диего. А у меня тоже один. Ты.
— Разве ты не чувствуешь это в моём прикосновении?
Знай, я никогда ни в чём не буду испытывать недостатка,
Любовь, любовь жива во мне...

— Том, сгинь, — сквозь пелену сна, в который провалилась как только добрела до спасительной подушки.
Не важно сколько времени – она устала и ужасно хочет спать. А он вытягивает бессовестно и беспощадно. Одеяло падает, Зэн же мечтает только разве что на подушку упасть. А он не дает. — Я устала, да, какое вино… — все еще сонная слушает его, ловит слово «галстук», тянет сквозь зевоту: «так давай сниму», прикрывая глаза.
Все было бы идеально, если бы не бешамель, наступание на ноги во время одного из танцев и это странное ощущение, что… «жаль, но все же все не по настоящему».
— Первые разы… — улавливает именно то, что хочет услышать. — И что, хочешь сказать, что наш первый раз тоже был неловкий? – глаза раскрываются, улыбка сонная, но лукавая проскользнет по лицу. — Что? Это я тоже про наше выступление, а совсем не про то, о чем ты подумал.
Не про то, что было под Рождество и что не забудешь никак. Не про то, когда поцелуи наконец стали смелее всех ожиданий и беспредельными стали мы. Я помню твое первое прикосновение, чуждое, сладко-горькое, болезненно восхитительное, балансирующее на тонкой грани между ужасом и экстазом. Помню запахи елки, марципановых пряников, уверена, что и снег за окном пах по особенному, а комнату освещали гирлянды. Те самые странные и розовые…
Засну.
«вот это».
Легко чмокает губы, глаза снова раскрываются, она хохотнет, качнет головой: «ты не исправим», но все же начнет просыпаться.
Хороший способ выбрал.
— Оставайся, — просто отвечает на его ультиматум и не мало не колышит, что на утро кто-нибудь может увидеть. — Будешь спать со мной, мне давно нужно было кого-нибудь обнимать и… да, хочу, почему ты спрашиваешь вообще? — подбираясь на кровати, отпивая из бутылки [а к черту бокалы] и откусывая кусочек клубники.
Хлопнет в ладоши, а потом изобразит из себя члена жюри. Того самого, как в то время в Мокпо. С таким же взглядом.
Но если честно ты прошел бы заочно.
Это же ты.
На расстегнутых пуговицах готова зааплодировать.
— Не буду нарушать твое соло. А я могу кричать как те самые фанатки: «Оппа, женись на мне?». Мне нужен такой плакат.
Мне ведь так нравится, как ты поешь.
Она отпивает еще, смотрит на него, покачиваясь в такт этой самой мелодии – заводной и веселой. Которую поет он, которую он поет для нее в этой расстегнувшейся рубашке. И это определенно л ю б о в ь.
— А знаешь еще почему он поет бред? – склоняясь над его лицом, когда падает на кровать рядом, а ее длинные волосы пощекочут лицо [заправлю пряди за ухо]. — Потому что «девушки как ты носятся за парнями как я». А я ни за кем не носилась. Я просто пришла. Увидела. Победила.
Забирай бутылку. Меня тоже можешь забирать.
Мы будем засыпать под Ширана, который запел твоим голосом. Нахожу сквозь сон твою ладонь, пододвигаюсь ближе и выдыхаю облегченно. Бормочу сладко:
— Совсем как дома…

— Официальные мероприятия закончены…
— Может вам прогуляться с ним по окрестностям, Ваше Величество?
— С ними?...
— Если хотите наладить отношения с ней, то без Тома не получится. Вы же и сами все видите.
— Да, совсем как Филипп и Эллин когда-то. Не пойдешь с нами?
— Думаю лучше будет, если это будет приватным. И Ванесса просила привести меня кое-что, а для этого нужно походить по окрестностям.

Просыпаться просто чудесно. Просыпаться, какое-то время наблюдать за тобой, постоянно убирать со лба одну и ту же непослушную прядку волос. Обрисовывать пальцами контуры лица, губ, бровей. Как можно так крепко спать? Чувствовать тепло совсем рядом. Рубашку измял, серьезно. И запоздало понимая сколько времени и что минут через десять сюда придут Каталина и Католина, а в худшем случае Шарлотта или не дай боже бабушка, расталкиваешь его, сонного, прелестного [обнять бы и проваляться так до обеда].
— Я конечно люблю тебя, но просыпайся и уходи, — сталкивая практически насильно с кровати и не поддаваясь на слишком коварное в данной ситуации и соблазнительное «давай полежим еще».
Очень странно выталкивать тебя за дверь, но в итоге остановить в проходе, притянуть за все тот же воротник многострадальной рубашки и шепнуть свое: «Но я правда люблю тебя».

— То есть я серьезно могу делать, что хочу сегодня?
— Да, это просто экскурсия. Ты хорошо справилась и мы имеем право отдохнуть.
— Но именно как я хочу? Ты дала слово!

+1

6

Джеймесону понравилось. Хотя нет, в итоге заносчивый американец оказался доволен настолько, что даже похвалил вроде как, уронив тяжелую ладонь на плечо, откашливаясь табачным удушливым дурманом в лицо: «Удивил». Они обскакали конкурентов, а на сайте отбоя от любопытных комментариев не было. Ромеро же лишь удивлялся тому, насколько во дворце много омутов и чертей – копнешь поглубже и выудишь целую гору. Теперь всех интересовала только одна персона – принцесса, найденная через столько лет [но в некоторых статьях можно легко сделать акцент на том, что принцесса быть может совсем не настоящая и подсовывать им через столько лет а к т р и с у бессовестно со стороны дворца], совершенно иная, впрочем во многом похожа на свою мать, статьи о которой он будучи моложе тоже строчил за милую душу. Ромеро все равно на то насколько сильно во дворце его ненавидят. Ему платят за это – ненавидьте сколько влезет. У папарацци журналисткой этики нет, зато зарплата в валюте, если повезет и фотографы из них отменные. 
Ромеро забавно наблюдать за тем, каким ядом в него плюется Веласкес со своими второсортными статьями, которые запрятали среди остальных статей. Его имя не красуется на первой полосе большими буквами под не менее большой фотографией. Да если честно на него вся редакция смотрела с плохо скрываемой ненавистью – публику сейчас никто кроме новоявленной принцессы не интересовал, а значит добиться расположения главреда и уж тем более прибавки у них не получиться. 
А он что… а он всего лишь рассказывал желающим правду, которую дворец пытался до  поры до времени скрыть. Он делает хорошее дело. Благородное. 
— Да меня в рыцари пора посвящать, — довольно хмыкает Хавьер, убирая камеру в сумку и с наслаждением потягиваясь. 
Но когда около выхода из офиса его встретил амбал ростом чуть ли не выше самого Хэмсворта [будь он неладен], то Ромеро сглотнул, нервно озираясь в поисках если не полицейского, то хотя бы места отступления или кирпича. Вот что значит, когда наживаешь себе неприятелей среди знаменитостей. Амбал кашлянул, Ромеро вздрогнул едва ли не отпрыгивая от мужчины на пару-тройку метров. Вряд ли он тут для того, чтобы орден за отвагу выдать, а вот пару тройку ударов с левой и нокаут – вполне. 
— Вы Хавьер Ромеро? – гаркает лысый, не снимая черных очков, все больше напоминая этаких канонных телохранителей злодеев из мультфильмов. 
Ромеро пытается стать хотя бы зрительней выше и представительнее, выпячивая грудь вперед и пытаясь сымитировать голос великана. Но его голос звучит так, будто школьник решил потягаться со своим отцом в красноречии. Голос срывается.
— Да. Это я, — теряя последнюю уверенность и на всякий случай выставляя вперед рюкзак. — Если бить собрались напомню о законе о неприкосновенности работников СМИ и… камеру главное не разбейте, —  в итоге он проигрывает. 
Амбал улыбаться не умеет [как и все амбалы], смолчит, кажется станет еще мрачнее, прежде чем выдать следующее: 
— Вас ожидают, — показывая рукой на машину. 
Машина Ромеро была неизвестной, хотя папарацци с легкостью запоминал номера всех автомобилей, на которых разъезжали его «жертвы». Это и черные «мерины» дворцовые и «бентли» олигархов и певцов – не суть важно. В его базе были десятки марок и номеров, а эта… кто-то шифруется. А шифруется – значит дворец. 
Хавьер не торопится в машину садиться с тоской представляя себе сцены, где его отвозят на какой-нибудь заброшенный склад в Мадриде, чтобы потом отбить все почки и печень, топить в баке с водой в лучших традициях фильмов о мафии. Он воровато оглядывается по сторонам, отчаянно надеясь на хотя бы какую-то дорогу к возможному отступлению – бесполезно. Ненавистный лысый великан стоит позади и если несчастный дернется – отмутузит как тузик грелку лицом об асфальт. 
Чертов скряга Джеймесон – мог бы хотя бы камеры видеонаблюдения на офисе установить. Поминай как звали, Хавьер, поминай как звали. А ведь ты даже жениться не успел на какой-нибудь знойной красотке и так и не побывал в Вегасе. Он смотрит с тоской, прощаясь с миром. 
На могиле напишут «пал за правду». 
Только вот плакать никто не станет – скорее еще фуршет устроят. А кто-то плюнет в могильный камень. Так бесславно, так… 
Амбал «подтолкнет» в спину – если честно просто бесцеремонно запихает в машину, хлопнет дверью, а Ромеро тем временем скукожится. Даже домечтать о смерти не дали. Машина тронется с места через несколько секунд. Фиг поймешь – куда везут. Стекла тонированные, а его и переднее сидение разделяет не менее темное стекло. На подлокотнике справа стоит бокал с шампанским. Странно, что его предполагаемые похитители решили его напоить, прежде чем продать на органы… 
— Наслышан о вас, сеньор, — голос, определенно искаженный, несется то ли из невидимого глазу динамика, то ли еще откуда. Шифрование как в лучших фильмах про шпионов. У Ромеро в горле итак пересохло, так что папарацци облизывает сухие губы, пальцами по воротнику, пытается ослабить, хотя даже галстука не носит. Голос продолжает. Если бы не искажение, то можно было бы догадаться, что он усмехается. — Ваш литературный талант заслуживает уважения. 
Вот к комплиментам он готов не был. 
— Кто вы? – голос все еще кажется высоким и напряженным. Это похоже на какой-то массонский заговор. Может это магистр какой-то. Слыхал Хавьер о том, что у дворцового окружения есть свои тайные общества и массонские ложа. Мало им что ли этих орденов бесконечных… 
— Тот, кто беспокоится о благополучии нашей страны, — будто готовый к таким вопросам хрипит голос. — И тот, кто в вас нуждается. 
До Ромеро начинает доходить медленно, испуг уступает место любопытство вперемешку с чувством знакомым – деньгами пахнет. 
— Думаю меня, как и вас, сеньор Ромеро, беспокоит нынешняя ситуация. Абсурдная я бы выразился. Когда нашу монархию, которая издревле была можно сказать символом Испании хотят отдать самозваной девочке. Ну глупости – разве не так? Королева всегда отличалась мудростью, но стоит признать – время прошло и разумные решения тоже. 
— Дворец утверждает, что она настоящая дочь принца Филипа, — на всякий случай говорит Ромеро. 
И, это ведь и является скорее всего правдой, ведь дворец не сумасшедший. Просто такая правда никогда не вызовет диссонанса. И голос очевидно об этом знает.
— Анастасия у Романовых тоже была «настоящей», а что в итоге? Могилу нашли, зато сколько самозванок. Историю не изменишь, как бы не хотелось счастливых концов, — голос откашливается, помолчит какое-то время, прежде чем продолжать. — Вы королевскую семью знаете хорошо. И мы с вами в одной стране живем. Благо под парламентом, но все же. Девчонка, не понять откуда, выросшая не здесь… позор. Да она и сама наверняка об этом знает. 
— А чего вы хотите от меня собственно? 
— Чтобы она не передумала. И люди не передумали. Всем же будет лучше, если катастрофы подобной не случится. А вам нужно помочь в этом. В хорошем свете видеть никто и никого не должен. Кто-то должен начать, а остальные обычно подстраиваются, чтобы быть «на одной волне». 
— Хотите… — Хавьер плечи расправляет, посматривает на мутный силуэт непонятный за стеклом. —…чтобы я компромат собирал. 
— Ну что вы, какой компромат. Только правду. Просто правда она у каждого… своя, — человек за стекло улыбается на самом деле. И если бы окончательно успокоившийся Ромеро видел выражение лица сеньора в этот момент, то испугался бы снова. Уж больно… кровожадно. — И за правду всегда хорошо платят, сеньор Ромеро. Я надеюсь, мы с вами договоримся.   
Подлокотник в джипе с мягким шипением открывается, на подставке поднимается чемоданчик. Небольшой с виду. Ромеро колеблется несколько секунд, прежде чем его открыть. Присвистывает, не сдерживается. Деньгами пахнет ощутимее. Тысяча, две, три, десять… 
— Тут небольшое поощрение. Разумеется, плата в дальнейшем не будет такой скромной. После того, как вы первыми открыли правду, то вам начали верить. А вера – это то что нам нужно. Как и неверие. Ах да, королевская семья посетит княжество Монако в эту пятницу. 
— Ничего об этом не слышал, — все еще словно загипнотизированный Ромеро рассматривает деньги, кои уже давно в руках не держал. С такой заработной платой и автомобиль можно купить не подержанный. 
— Потому что СМИ об этом не известно. Билет мы вам на выходные приобретем. Развейтесь. И как вернетесь – я буду ждать хороших новостей. Вы выпейте шампанское. Готов поспорить такого вы не пробовали. 
И Ромеро окончательно уверенный, что словил счастливую звезду с удовольствием соглашается и усмехаясь довольно залпом опустошает бокал, а герцог Толедо усмехаться продолжает, крутит браслет часов на руке и думает о том, что деньги всегда будут править миром.

Мне сказали «давайте прогуляемся», отрастив крылья за спиной, которых никто не видел, но я легко покупаюсь на свободу пусть и на один-единственный предательский день. Мне говорили «давайте втроем» и я, сощуриваясь, неслась в комнаты, чтобы одеться как можно удобнее. В Монако жарко, также как в Испании, но никто не посмотрит с осуждением и здесь всем скорее просто любопытно. Французские каникулы на один день где-то на берегах Лазурных. 
Мне сказали – я обрадовалась – забыла, что все это лишь на день. 
Мне не сказали – что это одноразовый рай. 
А я не додумалась уточнить.   

Только не клетка. Не в клетку рубашка. И никаких черных костюмов. Ей не нра-вит-ся. Совсем. Черный примелькался, кажется за это время, напоминая не то о жнецах из корейских легенд, не то о скорбного вида священниках с воротниками-стойками. Зэн сказала категоричное «нет» сразу и безапелляционно, сверкая в сторону Тома глазами, в которых поселились наверное навеки коварные бесы озорства [и не дай боже кто-то их оттуда выселит]. А почему собственно обязательно костюм, если экскурс по городу вроде как не официальный, а для того, чтобы посмотреть издалека на знаменитое казино «Монте-Карло» [бабушка сразу сообщила, что они туда не пойдут и мило улыбнулась с какой-то долей неожиданного юношества во взгляде] необязательно затягиваться в галстуки [но видит бог, что у галстуков есть свои плюсы, о которых известно только нам двоим, только н а м Том, это моя личная привилегия их развязывать\срывать] и душные черные пиджаки. А когда-то ты любила костюмы. Не всегда, но были выходы, когда Тони, заглядывая в комнату, чтобы напомнить о том, что «осталось пять минут до выхода и если не сейчас, то до пресс-конференции поедите на автобусе», а в итоге заставить переодеться в какой-нибудь модного покроя костюм, поправлял воротник и говорил «не застегиваться на все пуговицы, если только ты не хочешь смотреться совершенным школьником» [облизываю верхнюю губу и думаю о том, что терпеть пуговицы не могу, слишком их м н о г о]. Ты любила костюмы на нем, это было необычно и это же было редкостью. Обычно у вас религия футболки да шорты, а сейчас ты сама не вылезаешь из аккуратных легких платьев, у которых юбка непременно ниже колен, а он такое чувство уже слился со своей униформой [и я хочу пошутить о том, что костюмы хорошо смотрятся на высоких, а ты у нас маааленький, а потом добавить, что «для меня в самый раз»]. 
«Не клетчатая рубашка, не сегодня» - Зэн тянет за запястье, смыкая пальцы, согреваясь параллельно [да, согласна, странно согреваться в Монако, но у меня потребность постоянно подзарядки, а все ты] и утаскивая к Шарлотте, которая улыбается понимающе-вежливо на её: «Переоденьте его во что-нибудь». Да-да, только не клетка. Мы не брали чемоданов на три дня, мне вообще всегда казалось, что мне будет достаточно рюкзака на плечами с парой пачек чипсов, каких-нибудь сладостей и мягкого пледа и руки [желательно твоей руки], которая никогда не отпустит мою. Теперь буду знать, что в королевских поездках необходим целый вагон и маленькая тележка. Нас заставляют выглядеть прилично, запихивают в те самые рамки, в которые мы никогда не вмещались по габаритам. 
— Хочу голубой, нам же доставят его размер? – нагло пользуясь своим положением, тыкая пальцем в страницу журнала с летней одеждой из последней коллекции. 
Одежду доставляют с такой скоростью, что она не успевает долистать второй каталог до конца. Шарлотта аккуратно расправляет костюм [но хотя бы не черный, хотя бы намного легче и не смотрится так, будто ты на похороны собрался] в руках и протягивает на таких же вытянутых руках ей. Шарлотта кажется безупречной, проигрывая бабушке разве что в том, что жесты не такие плавные. Все во дворце какое-то безупречное, а мы с тобой Том никак не можем этой безупречности достичь, разве что если будем очень хорошо притворяться. 
Ну и
Плевать. 
— Давай забь…забудем о брюках. Как насчет джинсов? — едва ли Зэн удерживается от слово «забьем», пытаясь привить себе эту самую грацию, хотя бы речевую. На приеме еще как-то выходило и то потому, что замучалась отвечать односложно-вежливо [и эта приторная сладость от ее «благодарю» до сих пор на языке, будто переела сладкого], а теперь снова та же история. 
Мне кажется мы устаем от безупречности также, как от монохромных черных пиджаков.
А я, может быть, очень хочу вновь и вновь теряться в нашей радуге. 
Твои кислотные конфеты все еще с тобой?
Дай мне одну. 
Разумеется лимонную. 
Уже подходя к машине, останавливается: 
— Знаешь, я все же не понимаю такую любовь к юбкам во дворце. Они же так легко… — и по ее глазам сразу легко понять, легко догадаться, что сейчас будет фраза, которая вгонит какую-нибудь особенно вежливую особу [вроде Беатрис] в краску. — …задираются, — губы персиковые улыбаются и, вновь чувствуя свободу, пусть даже относительную, которую ознаменовала эта поездка, покалывает пальцы, щекочет колени и спину. 
Спину щекочет наверное потому, что крылья пытаются расправиться. 
Ветерок только подтверждает ее слова, заставляя руками ухватываться за подол. 
— Вот будет скандал, если в прессу таки попадет мое нижнее белье, как боялась Беатрис, — понижая голос до шепота, чтобы бабушка не услышала. — Вот это будет, как говорят французы, «oh mon dieu»! 

Бабушка, кстати, выглядела угадайте, на секунду, как. Б е з у п р е ч н о. Даже цветочки на летней шляпке умудрилась подобрать в тон костюму [кстати, Том, у вас забавно совпала цветовая гамма и только мое платье в этот мелкий цветочек бессовестно выбивается] – голубые, вроде бы имитирующие сирень. Королева поворачивается, оглядывает их, убеждаясь, что выглядит «несносная молодежь» [я почему-то уверена, что мысленно бабушка нет-нет, но называет нас именно т а к] в общем-то прилично, прежде чем дернуть заднюю дверцу машины, а Зендая только начинает понимать, что широкоплечей фигуры Хэмсворта и близко нигде не видно и предложение «нас должен кто-то охранять» будет действительно таким буквальным. Зэн посмотрит на бабушку с подозрением с секунду, потом окончательно убеждается, что их сегодня трое и это слабо напоминает какую-то… семейность? С е м ь я. 
— Значит Том за рулем, а я… ба, ты точно не хочешь сесть на переднее сидение?
Перед ними же всегда чинно открывают именно задние двери. Они же всегда живут по правилам и расписанию, а бабушка так живет… сколько прошло времени со смерти деда Зэн, которого она тоже видела только на портретах? Иной раз могло показаться, что бабушка жила по принципу минного поля, где любой шаг в сторону от предписанной королевским этикетом сдержанности ровняется краху и потери короны [я наверное одна такая, которая за нее вообще не хватается]. 
Бабушка колеблется, а Зэн привычно берет все в свои руки, перед этим ловко перекидывая ключи от их машины в руки Тома. Брелок звякнет радостно, оказываясь в чужих ладонях. 
Как бы мне не хотелось вновь сидеть с тобой в одной машине, в расстоянии одной руки, как бы мне не хотелось вновь закидывать ноги то ну приборную панель, то и вовсе бессовестно, почти нагло, на твои колени, как бы не хотелось мешать, кормить какими-нибудь сырными чипсами с рук [а потом отчаянно материть водителя тойоты, который вылез неизвестно откуда, а это просто мы водим до нельзя безалаберно], я попытаюсь дать шанс не только н а м. 
С е м ь я. 
Стоит задуматься, быть может. 
Быть может не только нам нужен шанс. 
— Том хорошо водит, я до сих пор жива. А если я не мешаю ему, то все совсем хорошо, — подмигнешь ему, сама с пыхтением забираясь в салон, в котором так предусмотрительно прохладно и пахнет каким-то ароматизатором [вроде бы кофе со сливками, но я совершенно не уверена] и царит такая чистота, будто здесь никогда не ели, не залезали сюда с грязными ботинками после дождя и не занимались…оставим подробности. 
Снова облизнешься.
Вполне вероятнее, что ничего из вышеперечисленного никто не делал. 
Бабушка первым делом пристегивает ремень, за который будет держаться всю поездку, но на все вопросы [на самом деле порядком шутливые вопросы] она лишь улыбалась и поспешно говорила: «Все в порядке».
Зэн скидывает туфли, забираясь на мягкую светлую кожу сидения с ногами, выуживая из кресло какой-то журнал на французском, в котором ничего не понимала. Пролистываешь. Тебе на самом деле все равно куда ехать и чем заниматься в день, когда тебя больше не заставляют вежливо кивать головой, скользить по паркету в пышных платьях [и теперь никаких корсетов, о боже, можно дышать] — хоть сидеть на детской площадке, главное о т д о х н у т ь и вроде бы так, как хочет она. 
— Так куда стоит поехать? – она смотрит на бабушку, потом на макушку Тома, раз сорок мысленно повторив про себя идею: «ты так хорошо смотришься за рулем, что доводишь меня, слышишь, слышишь, слышишь?». Разумный голос одергивает: «Тут бабушка». 
Королева, которая постоянно умудрялась выглядеть именно как королева [быть может потому, что у бабушки просто не было поводов большую часть жизни выглядеть как-то иначе] даже во вроде бы простом, но элегантном костюме, как раз советовала куда лучше повернуть [перебивая навигатор, это уже не первый ее визит в Монако]. 
— Стоит посетить кафедральный собор святого Николая. 
Зэн перекинется через сидение, оказываясь точно между Томом и бабушкой, посматривая на не такие уж многочисленные светофоры и узкие улочки маленького и гордого княжества. 
— Ты хочешь, чтобы я исповедовалась? – бровь выгибается, внутри что-то поднимается.
Том, ты знаешь. Ты знаешь мой взгляд. Еще секунда и заспорит. Еще секунда и ирония смешается с язвительностью. — Я думала, мы хотели посмотреть город и… 
— И именно поэтому нам нужно туда. Ведь без княгини Грейс – Монако не Монако. К тому же это дань уважения. Ты же сама спросила, куда стоит поехать, дорогая. 
Зэн нахмурится, откидываясь обратно, все еще относясь к идее посещать церкви и соборы с хорошей долей скептицизма и едва ли сдерживаясь, чтобы не заспорить. Но когда еще выдастся возможность побыть с бабушкой и, собственно, Томом наедине так, что это не будет попадать в раздел «запрещено». 

Зэн успевает сделать несколько кадров на телефон, которые получаются слишком размытые, но тем не менее она все равно умудряется отправить их Зои. Сестра прочитывает сообщения мгновенно, будто все это время сидела с телефоном. 
Пока бабушка говорит Тому, что нужно ехать «помедленнее» и сильнее ухватывается за ремень безопасности, Зэн нажимает на запись видео на смартфоне:
— Итак, нас только трое и у нас тут путешествие. Том, передавай привет. Мне кажется Зои в последнее время слишком нервная. И нет, систер, я обязательно выживу. Мы еще даже никого не сбили. 
— Зендая, ты не думаешь, что это не безопасно? – бабушка определенно беспокоится за все это, а ее внучка просто пожимает плечами и настаивает. — Ты снимаешь видео? И как я выгляжу? 
Бабушка умудряется поправить прическу, которая и без того уложена опять же идеально [использовать столько раз слово безупречно как-то не комильфо]. И это так забавно, что Зэн прыскает, прежде чем громко прокомментировать в камеру, разворачивая ее к себе: «Видишь, как для тебя старается королева!». 
И если честно Её Величество по дороге, которая постепенно становится все более «в горку» нервничала не менее сильно, нежели Зои в другой стране. 
«Том, а ты не думаешь, что мы слишком близко к вот этой машине. Стоит держаться чуть подальше от нее? На сантиметров 20? Нет, это 10, я уверена, что нужно дальше…»
«О, мы проехали на желтый, это опасно!»
«Нет-нет, не ускоряйся!» [и это с ограничением скорости на последнем участке в 80 км\ч]. 
Зэн, которая за это время успела заснять несколько глупых видео, которые в другой раз бы выложила в инстаграм, а теперь они просто мертвым грузом будут лежать на телефоне [даже в общий чат, в который вернулась не выложишь, «м а л о л и   ч т о»], под конец откровенно потешается над обеспокоенной монаршей особой и Томом, не зная кого здесь стоит жалеть. 
На взгляд Тома в зеркало заднего вида Зэн отвечает взглядом: «Ничем не могу помочь», а откровенно говоря и помогать не хочет, потому что это все очень смешно. И бабушка, которая картинно вздрагивает на каждый сигнал автомобиля, хотя обычно так никогда не делает [Том, стоит ли тебе обижаться, что бабуля сомневается в твоих навыках водителя уж не знаю] и Том, которому в любом случае машину придется вести. Зэн готова в ладоши похлопать, неожиданно развеселенная всей этой ситуацией. 
— Зои пишет, что ей нужно мне что-то сказать. Они же не разводятся с Крисом? – вслух, пролистывая сообщения, не обращая внимания на взгляд молящий о помощи [это слишком забавно, мучайся дальше]. 
— Милая, почему сразу разво… о нет, это слишком опасно, эти французы водят так опасно! – поглядывая на подрезавший их синий автомобиль. 
— Бабуль, ты сама не взяла с собой Криса, чтобы так бояться, — вмешиваешься таки и фыркаешь, фыркаешь совсем не по-королевски. 
— Что за глупости, я совершенно не боюсь! – бабушка восстанавливает тон голоса на ровный и доброжелательный, пытаясь сохранить все свое королевское достоинство [но мне, если честно, кажется очень милым, что его сейчас не так много, как обычно]. 
— А чего тогда так вцепилась в ремень безопасности? – лукаво, поглядывая на то, что тот несчастный уже натянут хуже некуда. 
— Ничего я не вцепилась Зендая Лаура Патрисия де Тодос лос Сантос де Бурбон! 
— Я вот не знаю обидеться, что это звучит как ругательство или восхититься, как ты это произносишь… 
Они как раз забираются на гору, а дорожки здесь все уже, зато море виднеется узкой лазурной полоской. Горный серпантин в Монако тот еще. И рассказы про аварии никак не помогают. 
— И, между прочим, вы спали вместе? – бабушка с поистине королевским достоинством или же его остатками поправляет шляпку рукой, ослабляя хватку ремня, и переводит тему так, что закашливается даже Зэн, а машина едва ли не дает по тормозам. Взволнованы сейчас все. И смеяться здесь стоит или плакать? — Все дети в королевской семье должны быть рождены в браке, а еще их крестит кардинал. Появление детей это очень важный процесс… 
Откашливаясь от лимонной конфеты, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не рассмеяться в голос и в лицо бабушке, которой разговор кажется очень серьезным. И это и забавно. Прямо как Зои [наверное они бы поладили]. Не знаю Том насколько при этом было смешно тебе, тому, кто сидел за рулем и мужественно вел машину по навигатору. Пожалуй, следовало бы выдать тебе орден. Ты и впрямь рискуешь быть посвященным в рыцари, ей богу. 
— Так-так, давайте включим музыку. Осталось же немного, так? – переставая кашлять, но не переставая улыбаться исподтишка.   
Том, ты определенно б у л о ч к а и это так мило, что ты относишься ко всему, что говорит бабушка серьезнее, чем я. Может быть потому, что я могу себе это позволить и иногда я бы хотела, чтобы ты тоже м о г.         
В магнитоле заигрывает приевшаяся всем классика, которая должна успокаивать. Зэн так и не смогла, впрочем, к ней приобщиться, путая симфонии с сонатами, композиторов впрочем, тоже. У нее все работало на «нравится» и «не нравится», когда она слушала ту или иную мелодию. Под некоторые хотелось засыпать. 
Королевы шаблонно слушают классику, увлекаются искусством и обязаны любить поэзию. По крайней мере так пишут таблоиды, по крайней мере так принято считать. И если Зэн признается, что ей нравится что-то, чтобы «громко и запредельно близко», что проза ее устраивает больше непонятных зарифмованных строчек, а картины ей больше всего нравятся в комиксах, то отберут ли у нее престол? 
— Бабуль, какую музыку нам поставить? 
Вот так и выясняется, что королевы могут любить старый добрый джаз, который удалось поймать на какой-то особенное радиоволне. Вот так и выясняется, что королевы тоже люди. 
Ты переместишься в левую сторону, легонько сожмешь плечо Тома, убедишься, что все вроде бы в порядке и опасные вопросы про то с кем кто спал и уж тем более д е т е й миновали. 
Воспоминания о том, как мы просыпаемся вместе, как ловим улыбки друг друга, как солнечный свет проскальзывает сквозь пальцы и кольца кудрей с оттенками шоколада и корицы останутся при нас, как и истории о мятых одеялах, сплетенных пальцах и теплом дыхании. А пока послушаем Армстронга, который снова поет о том, что мир прекрасен, а как не согласиться с ним, если ты р я д о м и ты, вроде как мой водитель. 
Семья. 
Мы почти похожи. 

Карандашный рисунок, вроде бы небрежный, похожий скорее на угольный над плитой из гладкого мрамора. На этом рисунке у нее белоснежное платье, делающее и без того до нельзя красивую «принцессу Монако» похожей на ангела. На рисунке у нее было странно-грустное выражение лица, сзади фигуру княгини Грейс и ее мужа окутывал свет. Это подвенечное платье. Это парадный мундир, который все короли носят с этой красной лентой через плечо и непременной звездой где-нибудь в районе сердца. Точно такой же был на ее отца, шитый золотыми нитями. 
Ты не видела свадебных фото своих родителей, будто их фотографии кто-то от тебя прятал, а сейчас впервые захотелось. 
Платье спорило с белизной известняковых стен собора, который своей белизной ослеплял, отдавая перламутровым. В соборе прохладно, а у тебя в руках лилии [купили пару у женщины-цветочницы, у которой тележка прямо здесь, у собора], которыми все ладони пропахнут – до того запах яркий. Свечки маленькие, тоже ароматические здесь около скульптур – красные и белые. Пропахнешь насквозь. 
— «Здесь, в Монако, будучи женой принца Ренье, я могу играть только одну роль... Быть его принцессой», — бабушка говорит негромко и растянуто, а Зэн все равно вздрагивает, слишком увлеченная разглядыванием именно этого портрета. 
Королева осторожно положит свой цветок на могильную плиту, отойдет, помолчит благочинно, прислушиваясь к тишине, которая тут нарушается лишь чьими-то шагами. Сегодня в соборе особенно немноголюдно. — Так она отвечала прессе на вопрос о продолжении своей карьеры актрисы. А ведь она получила «Оскар». Она навсегда попрощалась с кинематографом. Роль принцессы всегда самая сложная. Слишком много «нельзя» и так мало «можно»… — задумчиво, медленно, чтобы слова укладывались лучше. — О ее судьбе мечтало столько «Золушек» в мире.   
— И она была счастлива?
— Она любила его, — просто отвечает бабушка, а для Зэн будто мало такого ответа. 
Разумеется, если смогла оставить всю свою жизнь на титул княгини – любила. Почему всем кажется, что быть «золушкой» так здорово, если та же Белль намного лучше. Кто угодно влюбится в принца. — А люди любили ее. Она смогла найти себя в этой роли. Ради него.  Всегда элегантная, она присутствовала на всех протокольных мероприятиях, занималась благотворительностью и вела себя как идеальная жена. Никто не говорит, что это было просто. Но она оставалось такой до самой своей смерти. Лучшие всегда уходят рано. Были и разочарования. Но в итоге эта история стала легендой. 
Присядешь, подол платья коснется мраморных плит, положишь свой цветок рядом с бабушкиным. 
Она была очень красивой. Она была очень смелой.   
— Она должно быть очень сильно его полюбила, если смогла оставить… все, — склоняя голову в бок, констатируя вроде бы очевидное. 

И пока бабушка будет разговаривать со священником, сядешь на лавочку, которая предательски скрипнет под тобой. Выдохнешь запах свечек и лилий, все еще представляя перед собой невероятно красивое свадебное платье и, пожалуй, слишком несправедливый и трагичный конец красивой сказки. 
— Ты бы смог? – разглядывая своды и алтарь прямо напротив себя. 
Берешь его руку в свою, привычно-тепло, привычно-близко, вглядываясь в линии жизни, прежде чем продолжить свою мысль. — Вот так все бросить ради кого-то и навсегда, быть кем-то другим. Бросить то, что любишь до смерти… ой, так ты это почти сделал. Все отличие в том, что я собираюсь жить долго и счастливо и ничем не жертвовать, — Зэн обернется к нему полностью, улыбаясь довольно, совершенно уверенная в их собственном долго и счастливо.  – Наша история будет бомбезнее, а? 
Наша история будет лучше всех, только дай мне руку и не отпускай. 
Наша история будет такой, которую будут вспоминать все. Захотят быть может снять фильм, а мы будем недовольны любым сценарием наша история лучше любых постановок. 
Мне нравится этот твой голубой пиджак почти также как бровь, которая может показаться какой-то неаккуратной – большим пальцем проведешь, вырисовывая свои узоры и запоминая форму. Сидим в церкви, в которой княжеская семья Монако венчается и проводит воскресные мессы, а сами не чувствуем ничего особенного – мы особенные. Шею щекочет ткань платка белого с намеком на кружево, выуженного бабушкой из ее сумочки неожиданно предусмотрительно и наброшенного на голову. Мне всегда казалось, что мне не идет белый цвет, а в тайне я завидовала девчонкам в школе, которые носили на вечеринках белые платья или шорты – я фыркала и надевала что-то ядрено-красное или жёлтое, бросалась в глаза всем и оставалась довольна. А тут белый. 
У принцессы Грейс тоже было белое платье, но оно было подвенечным. Она оставила все, потому что л ю б и л а. 
Я спрашивала «ты бы смог?» беспечно, считая, что не понадобится быть вторыми Гримальди [да и вторыми Бурбонами в общем-то] и, сидя на поскриповавшей тонко лавчонке не думала ни о чем, кроме очередного дня свободы, щекочущих спину крыльев и его глаз. Пафосным было бы признание: «Люблю твои глаза». Ты итак это знаешь, Холланд [раздражаешь своей осведомленностью]. 
- Если бабушка и вправду вздумает тащить меня на исповедь предлагаю проверить как тут с запасными выходами и окнами. Не хочу попасть в ад раньше времени, - хохотнет, стараясь лишний раз не вертеться, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, будто действительно боится перспективы нахождения за деревянной перегородкой наедине с серьезным и всепонимающем слушателем. У нас действительно много грехов, только мы слишком молоды чтобы хотя бы на секунду задумываться о смерти. А между тем я видела надпись на латинском. 
Memento mori. 
Помни о смерти. 
Лучшие всегда уходят первыми.       
Белый платок непослушный, вроде бы лёгкий и кружевной скользит по плечам, заставляя поправлять себя каждый раз, а волосы своими непослушными прядями выбиваются. 
Иногда мне кажется, что в любой стране мира мы будем свободнее и счастливее, чем в Испании, в которой заголовки газет неустанно плюются желчью, а люди возмущённо перетирают «принцессу-чужестранку» сквозь горнило осуждения за стаканчиком холодного пива или бокалом сухого испанского вина. 
Люди во дворце совсем другие, но стоит только выйти за порог, выйти в толпу и толпа говорит н е т. 
Не понимаю с чего ради только мне вообще переживать по этому поводу. Я не княгиня Грейс, которой предстояло всю жизнь провести в Монако и добиться расположения местных, вовсе н е т. И я не завидую тому, что ей удалось, потому что звучит до нельзя сложно. 
- Пойду запишусь в книгу желаний, пожалуй, - хлопая себя по коленям, имитируя бурную деятельность и сбегая от странных мыслей. 
Будем считать, что непринятие меня задевает мою гордость и только. Это ничего не значит. Не значит. Не значит. 
Книга желаний лежала на высокой каменной подставке, от страниц пахло отчего-то мраморной крошкой и какой-то сыростью. Некоторые из страниц и вовсе потемнели, заполненные чьими-то просьбами. Оставшиеся страницы [уже очевидно новые] пахли древесиной и свечным воском, вперемешку с запахом лилий. Лилиями ты пропахла надолго. 
Итак. Чего желать. 
Говорят, что желания написанные в этом соборе сбываются непременно [хотя уверена, что при этом есть множество условностей вроде: «не исполнилось потому что не от чистого сердца просил]. Замирает, сгибаясь над этой книгой «несбывшегося». Лишь секунду поглядишь на него – с этими непослушными завитками каштановых прядей, падающих на лоб, с этим голосом и неряшливыми бровями, с нелюбовью к кофе. 
Чего желать.
Скрипнет ручка по бумаге. Синяя и самая обыкновенная ручка. 
«Я люблю тебя»
Я не умею красиво. Я не хочу желать ничего, чтобы потом это ничего не исполнилось. Я не люблю все эти сложности. Прости, мой кудрявый мальчик, что я не умею красиво и не желаю нам прожить вечную жизнь, а просто констатирую очевидное. Как последняя маленькая эгоистка трачу единственное желание не на благополучие родных и близких, мир во всем мире или ещё что-нибудь: да мне даже в голову в тот момент это не пришло. 
Взрослые люди обещают: повзрослеешь – изменится. 
А пока. 
Я люблю тебя. Я хочу любить тебя. Я буду любить тебя. 
Это мое желание. 
Остальное… как-нибудь. Остальное пока не важно. 
Будем жить так. 
Сохранится ли эта запись, написанная размашисто, прописью английской от руки [но если подумать я старалась написать это красиво, даже ручка скрипела и буквы отпечатались на другой странице]. Была ли я одна, кто что-то там написал? Была ли я одна, кому желать толком было нечего и была ли моя запись самой глупой в этой книге? … 
http://funkyimg.com/i/2HSs6.png

Пролистываешь вторую страницу расписания посещений в Монако на электронном планшете, хмуришься слегка, тянешься за бутылкой воды. 
— В этом году мы нарасхват и на этот раз от княжеской семьи сразу два приглашения. Так что яхты придется отменить. А я говорила, что не успеем, — повернешься к нему, вздыхая тяжело. 
Никто не обещал, что будет просто. 
«Я говорила» - не самая любимая твоя фраза, я предвосхищаю твой нахмуренный вид, главное не дать времени на возмущения. У нас одно расписание загруженнее предыдущего. И можно обвинять несчастную Шарлотту в том, что она не может составить нормальное «окно», можно разбивать вот этот ненавистный планшет, который я не выпускаю из рук еще с самолета – сами знаем, что в итоге с утра и до вечера будем то улыбаться, то разговаривать о политике и вести беседы о здравоохранении и необходимости постройки центров реабилитации. Знаем, но единственная наша возможность свободы – это повозмущаться наедине. 
Я буду закатывать глаза, хлопать по плечу и говорить что «не обещаю, что завтра будет лучше». 
Есть место, которое посещать станет сродни традиции, здесь, в Монако. 
«Монако не Монако без Грейс». 
Я скучаю, бабушка.     
Откроются мягко двери автомобиля, впуская в салон жаркий летний дурман. Она всегда поражалась этому умению сверхбесшумности, которой славились такое чувство не только личные водители, но и все сотрудники дворца [я вот до сих пор, когда мы едем куда-то вдвоем и только вдвоем, грешу тем, что хлопаю дверями, а ты улыбаешься и шутишь на тему того, что таким образом я вымещаю стресс на невинной машине, а я предательски восклицаю, что «не нервничаю!», что потом выливается в мой собственный смех]. Поправишь жакет вроде бы летний и легкий, вроде бы один из любимых, сшитый дизайнерами, но жарко. Аккуратно опускаются ноги в туфлях на невысоком каблуке на бетон. Сразу обе. Слегка натягивается ткань юбки.   
— Для нас большая честь посещение Вашим Величеством этого собора, — отец Марко откашливается, ссутуливаясь слегка. Годы никого не щадят. И Зендая вспоминает, когда впервые увидела его мельком, не желая обращать на свою персону хотя бы какое-то внимание. Но даже тогда он казался исключительным со своими пронзительными голубыми глазами, которые могли бы поспорить разве что с летним безоблачным небом княжества [которым нас не удивить, разумеется, ведь в Испании 24\7 солнечно, тем более в это время года] и волосами иссиня-черными, которые теперь уже давно стали насыщенно-серебристыми. Время никого не щадит. 
Зэн улыбается уголками губ вежливо и осторожно – улыбаться так привычно. Не слишком подобострастно, но и вроде бы располагающе. Настоятель занимается помимо всего прочего благотворительностью, да и приют теперь при соборе святого Николая вроде как один из самых больших, с которым они сотрудничали несколько лет [помнится одно из первых моих окончательных и самостоятельных мероприятий]. Он проведет рукой, приглашая внутрь, она пойдет первой, все остальные чинно проследуют за ней, оставляя нахлынувшую толпу журналистов за дверьми. Толпы в этом месте никто не любит. 
— Мы взяли цветы? – обращаешься к Тому. 
Ты всегда теперь чуть позади меня, когда-то это было работой, теперь стало обязанностью [которую мы часто нарушаем и привычно идем р я д о м, равноценно и близко], ты всегда знаешь, что он рядом. Запахнет лилиями. У каждого свои традиции, но из года в год сюда вы привозите небольшой букет лилий [когда лилий слишком много они перебивают любой другой аромат]. 
Теперь ты накидываешь платки так, что они не съезжают постоянно и бессовестно на макушку и шею – нежная ткань шарфа прикрывает голову, закидывается на плечо. В соборе привычно прохладно. Кажется, будто он стал еще белее, что внутри, что снаружи. 
Ты общаешься с воспитателями и работниками, договариваетесь об основании фонда и о помощи, присаживаешь детишек к себе на колени и девочки смотрят на тебя так, будто у тебя как минимум звезды в глазах и ты не в строгом элегантном костюме, а в платье Золушки из того фильма и настоящей короной на голове [впрочем одна девочка спросила «где ваша корона», воспитатели кажется побледнели, а девочка не спускала глаз с меня большую часть встречи]. На заднем дворике приюта  обнаруживается футбольная площадка. 
— Как и обещали, — замечаешь ты, присаживаясь под ближайший из зонтиков за домашний лимонад и сахарное печенье. — Теперь они не будут разбивать мячами окна домов, святой отец. 
Тот улыбнется и кивнет, проводя ладонью старческой по шее. Жарко.   
Официальная встреча подошла к концу, а вы задерживаетесь здесь, наблюдая за резвящейся молодежью, парой-тройкой проверенных журналистов, которые не устают делать снимки [мне кажется даже после смерти буду слышать щелчки фотоаппаратов]. Хочется закинуть ногу на ногу, как минимум снять жакет, еле удерживаешься от этого желания, отпивая лимонад маленькими глотками. Посмотришь на Тома [если подумать в любой свободный момент я смотрю на тебя и каждый раз нахожу что-то новое], которого мальчишки облепляют также, как ее в свое время девочки. Позже какое-нибудь ехидное издание выразится, что все это только ради привлечения внимания, повышения репутации и закончит все это тем, что «нас как обычно водят за нос». Но за это время мы привыкли не слушать все это. Мы делаем это потому, что нам нравится. И детям нравится. В душе сама бы встала, ощущая босыми ступнями газон. Играть в футбол в узкой юбке не слишком удобно, но они отлично знают, что когда никто не видит во дворце она спокойно надевает какой-нибудь просторный спортивный костюм, прогуливаясь мимо левад с лошадьми в домике в провинции. 
Чтецов по губам не приглашали и, значит никто не напишет о том, о чем ведется разговор. 
— Вы ведь видели нас тогда впервые, верно, святой отец? Вы думали, что все получится так?
— Пути господни неисповедимы, Ваше Величество, — размеренно отвечает старик, откусывая от крошащегося мягкого печенья край. 
Отвечаете как настоящий священник, — качаешь головой, взмахнешь рукой приветственно, как только очередная ватага мальчишек [и ты в их числе] пробегут мимо. 
— Вы тогда выглядели как двое молодых людей, которые мечтают поскорее сбежать от взрослых или хотите поцеловаться, если хотите знать мое мнение. 
Старый прохвост. 
Лимонад пойдет не в то горло, но спросила сама. Не удержишься, рассмеешься, слишком пожалуй звонко для обычного королевского смеха [и у него есть свои звуковые диапазоны]. Бабушка не была бы в восторге. 
— Никогда бы не подумала, что именно так мы выглядели со стороны! Но удивлять вы умеете. Боюсь спрашивать что-то еще, иначе похороню свою репутацию окончательно, — отсмеявшись, пытаясь вернуть на лицо выражение безмятежного покоя. 
Стоит признать, что опыта все еще не хватает, а эмоции невозможно убить до конца. Теперь кто-то напишет, что она смеялась над каким-нибудь анекдотом или же [теперь будет самое смешное] «была удивлена предположением о своей беременности». 
— Ах да, «книга желаний» все еще в соборе? Не увидела ее пока мы разговаривали.
— Отдали на реставрацию, корешок стал совсем дряхлый. Не успели вернуть на место. Принести? 
— Если не трудно. 
Ах, да. Лилии. 
Вы молчите оба, пока  кладете сначала один цветок [и я первая, как обычно], а потом и второй к все той же скорбно-прекрасной плите из мрамора на которой высечено: «Gratia Patricia Principis Rainerii III…». Постоите в молчании, а потом получишь на руки тяжелую. Книгу. Ту самую книгу. 
— Не оно, не оно, может мы пропустили… о, вот оно, — находишь запись лета 2018 с какой-то гордостью и снисходительной улыбкой покажешь ему. —  Я надеюсь, ты тронут моей королевской добротой и почерком. И тем, что это… что я там сказала в тот раз? В общем, что это было про тебя. Я старалась. Кстати, — вытягивая губы в трубочку, растягивая слова и прищуриваясь, театрально складывая руки на груди. Все равно никто не видит. — Мог бы тоже что-то написать. Я конечно очень великодушная королева, прощу, но пользоваться этим не разрешаю. Но посмотри, ты тронут хотя бы? С кем я вообще говорю… — деланное разочарование в самой жизни, легкий толчок в плечо. — Я и в этот раз что-нибудь напишу. Пусть тебе будет стыдно, — нависая над книгой, уже устоявшимся почерком, твердой рукой, оставляя свой автограф, который в Испании уже многим знаком. Закрывает книгу собой, не дает посмотреть и это со стороны снова совсем на королевский стиль не похоже, еще немного и дурачиться начнем. — Не дозволяю я на это смотреть. Будет повод прийти снова. Я кляксу поставила [тот, кто придумал перьевую ручку вместо шариковой, простите, за не совсем королевский жаргон, но идиот]! Теперь потомки будут думать, что я писать не умела. Оставим это на твоей совести! — захлопывает книгу. 
Прежде чем выйти к оставленной за территорией собора толпе, остановишь под локоть с той деликатностью на которую способна вообще когда вдвоем.  Завяжешь заново галстук, посмотришь на пиджак [я выдам премию тому, кто придумает пиджаки которые не мнутся] качнешь головой «не перед прессой». 
— Скажу Лотте, чтобы заменили, — проведешь по плечам, придирчиво осмотришь. Телохранители около дверей собора, жужжание толпы где-то позади. Поправишь волосы, с удовольствием замечая постоянно, сколько бы это не делала, что все такие же кудрявые, одна прядь постоянно на лоб падает – такая одна единственная и все его. — Горжусь нашим, если пока не так уж и долго, но по крайней мере «счастливо». У нас получилось? 
В соборе тишина, мы пахнем солнцем, у нас души переплетенные и корона как-то не мешает. Не замечаю корону. 
И мне все еще даже тянуться не нужно, чтобы тебя поцеловать и это «очаровательно». Мне всегда нравился этот миг перед поцелуем, какой-то трепетный и неземной. Когда глаза еще чуть приоткрыты, а сердце замирает [может и правда пора писать книги, но боюсь усидчивости все еще не хватит]. 
— Ваше Величество все собрались… — Лотта с наушником в ушах и переводчик вместе с ней. 
Нас прерывают. 
— Смирись.
Подумаешь немного, прежде чем поправить и без того б е з у п р е ч но сидящий жакет, надеть шляпку вместо платка и добавишь:
—  Кудряшка. 
…все еще не умею красиво. Но записи останутся. 
Все еще люблю тебя. И все еще твоя королева. Принцесса Астурийская.   
Королева Испании. Твоя Зэн.


— Написала, что хочу получить автограф Ди Каприо, — ерничая на все святое место и действительно рискуя загреметь в ад раньше времени. — Может хоть это исполнится
Зэн пытается как можно уважительнее кивнуть священнику [как выясняется отец Марко – знакомый бабушки с давних пор. Такое чувство, что у бабушки во всех странах есть пара-тройка неожиданных и давних знакомых. Или так и нужно, если ты монаршая особа?], получая в ответ одобрительную мягкую улыбку и легкий кивок бабули. У всех священников такое чувство улыбки особенные, будто они понимают про тебя намного больше, чем им следуют. Еще чего недоброго заглядывают в душу. Зэн передернет плечами, платок снова съедет с макушки. Церковный фимиам постепенно растворяется в лазурных небесах Монако, пальмах и аккуратных клумбах с буйством растительности около собора. 
По крайней мере, Лео выше меня, — идет спиной вперед очевидно не боясь споткнуться об какой-нибудь случайный камень. 
А мне нравится, что могу вот так ходить и никто случайно не сфотографирует, а потом не налетит целая толпа. И ладно бы это толпа желала всего наилучшего. Она же плюется, она же почти пугает. 

Я не скажу тебе, что Зои в сообщениях по сети спрашивала, когда я обратно, требуя чуть ли не точные даты. И мне бы ответить «после бала», но вместо этого я раздражала ее, такое чувство безмерно своими задумчивыми стикерами котиков. 
Вопрос же простой. 
Можно даже точное число назвать. 
— Кстати, может я теперь поведу? Я сто лет не сидела за рулем. 
И именно поэтому это плохая идея, особенно после рассказов про княгиню Грейс, но Зэн сияет уверенностью [наконец-то я ей сияю за всю эту поездку], а Том и вышедшая бабушка, которая предупреждает о том, что у Зэн, которая продолжает ходить задом-наперед, лавочка на пути, такой уверенности не выражают.   
Лавочка подворачивается, подворачивает и Зэн, спотыкаясь таки, падая мимо лавочки, растягиваясь и кажется получая синяк на лодыжку. 
— Ну вот, зачем ты мне нужен, если спасти не смог? – она ворчит, сдергивая платок с головы окончательно. Растягиваться вот так прямо перед кафедральным собором совсем не по-королевски. 
Щелчка камеры никто из нас не услышит, а было бы неплохо. 
Еще не вечер. 
— Бесполезная булочка, — категорично, отталкивая руку, надуваясь, когда замечает улыбку на лице. — Разве не ты должен меня защищать? Плохо исполняете свою роль, сеньор Холланд. Или думаете, что одного единственного раза будет достаточно?             
Я как-то не заметила, как стала заменять привычное раньше «мистер» на ранее чужеродное «сеньор». 
Никогда бы не подумала, что мне нужна будет защита.
Но всегда знала, что мне нужен будешь ты. 
— Так вот я собираюсь сесть за руль и никто меня не остановит. Это не обсуждается, — категорично, сама поражаясь мысленно тому насколько ультимативно это прозвучало. 
Бабушка не стала спорить, твердая в своем желании сближения и готовая, очевидно идти на такие жертвы как вождение не только Тома, который еще справился, но и Зэн. А вопрос про «права», был успешно проигнорирован. 
Нет, меня учили водить [не на машине Прэтта и конечно же на машине Тони, который за день вождения со мной, наверное, готов был поверить в существование бога совершенно окончательно], но о получении прав заикаться как-то не пришлось, а у Зои и вовсе пунктик насчет автомобилей имелся и она не разговаривала с Тони какое-то время [и это учитывая, что с уровнем вождения сестры все нормально, а мне значит н е л ь з я]. Но чот сложного в нажатии на газ и тормоз?
Впрочем, на этот раз бабушка пересела назад, а Зендая пообещала включить Армстронга погромче. Может так спокойнее будет. 
— Повеселимся? – сверкая глазами, счастливая жизнью и довольная одним-единственным прекрасным днем. 
— Дорогая, может не стоит… - королева обмахивается рукой, хотя в этой машине отлично работает кондиционер. —… давай полегче. 

Посмотришь на Тома, дашь «пять», двигатель заведется по нажатию на кнопку и вы выруливаете на трассу и вроде бы ничего страшного пока не предвидится  [разве что сбила один единственный конус, но это ничего страшного на машине не царапинки… ну а от одного конуса никто не пострадает]. 
— А вообще я хочу есть! И в заведении, где уровень звезд Мишлен равняется минус единице. В Монако же есть хотя бы один Макдональдс?... 

Как она разбирается с теми, кто сигналит или подрезает? Делает то же самое в ответ, единожды не удержавшись от не самого приличного жеста в окно каком-то идиоту, который, насколько позволяли ее скудные знания французского выразился не менее…некорректно. Бабушка на заднем сидении определенно несколько раз хваталась за сердце и если первую половину дорогу до макдака она мужественно держалась без ремня, то под конец лихачеств его пристегнула, качая головой на каждое недозволенное действие окончательно осмелевшей внучки. До макдональдса они доехали в остальном без особенных приключений, под конец Зэн сообщила, что: «Нас даже не остановили!», сияя счастьем. А испытания такое чувство только продолжались. 
— Может взять шефбургер? Или просто бигмак. И я хочу картошку фри! Большую? — оборачиваясь к Тому, ухватываясь под локоть окончательно пользуясь тем, что их в княжестве пока никто не узнавал пусть Монако и настолько маленькое, что пара-тройка человек даже тогда, когда они просто из машины вышли подошли и поздоровались со своим «бунжур». Неудивительно, ведь в Монако интересными новостями считают, скажем, посещением князем какой-нибудь больницы и это уже сенсация. Если так подумать… хорошая жизнь. 

 
За ними остановится другая машина, где-то в сотне метров от того места, где они с горем пополам припарковались [я будто подтверждаю теорию о том, что парковка для женщин настоящее зло]. 
— Макдональдс… это скорее мило, а не раздражающе и скандально. Тем более с бабушкой. Какие мы правильные, — Ромеро отпускает нагретый руль машинешки, определенно недовольный тем, что ему не предоставили нормальный служебный транспорт. 
Он все три дня пытался найти хотя бы что-нибудь, с горем пополам смог уломать работницу посольства на информацию, но на этот раз семья шифровалась еще сильнее, да и о проколах, которые наверняка должны были быть на первом приеме Ее Высочества никто не говорил упорно. А от него чего-то ждут. Разумеется, «что-то» можно и на пустом месте написать и материал будет, но знающие скажут «придирается» и никаких эмоций статья и новость не вызовет. А как он радовался, когда понял, что поездка сегодня частная, ей богу! Надеялся хотя бы казино [но еще не вечер, впрочем] а тут все чинно и ровно. Парень знакомый. Но, если честно, не может же такого быть. Он заметил сразу, не слепой, но представители со стороны шоу сообщали, что «все не так», да и в летней программе не участвует из-за мюзиклов. Даже факты какие-то проводили. А от истории любви телохранителя и принцессы люди опять же скорее умилятся. Не годится. Придется выкручиваться, а уж потом сделает ту еще статейку. 

Здесь привычно пахнет жареным мясом и булочками с кунжутом – того и гляди со стороны кухни покажется Зои в фартуке, которая работала в таких забегаловках. Только в Монако даже Макдак какой-то… элитный. Цезарь здесь двух видов и похоже с настоящим соусом, в довершении всего с очищенными креветками [тут и королевские креветки были], а все названия на французском. Тут и парфэ было, а Зэн смотрит на бургеры. 
— Я уже забыла какой бургер на вкус. Бабушка, ты будешь? – оборачивается порывисто к королеве, которая разглядывает меню так, будто вообще никогда его не видела в жизни. Впрочем, похоже это действительно т а к. 
— А ты что посоветуешь? – изрекает она наконец, вновь мысленно делая шаг навстречу Зэн. 
— Да тут что хочешь, то и бери… — задумчиво. — Том вот ни за что не возьмет ролл, потому что весь обляпается! – со знанием эксперта о вкусовых предпочтениях Холланда заявляет Зендая, определяясь наконец, что хочет самое, что ни на есть канонное блюда всего Макдональдс – биг мак. 
Сговорились. 
Молочный коктейль никак не хочет из трубочки вытягиваться [а у нас снова один на двоих стакан], Зэн ворует картошку фри практически из под носа и на глазах у бабушки, которая тем временем не знает что с бургером делать. И пока Зэн говорит Тому «замри!», делая снимок и отказываясь его показывать [даже несмотря на то, что выкладывать его некуда] берется за пластмассовый ножик и вилку, собираясь, очевидно разобраться с диковиной едой. Ножик, разумеется, резать отказывается, а мягкая булочка только лишь беспомощно проминается. 
— Нет-нет, подожди, это не так делается, — как только Зен замечает, уводя из под носа Тома очередную картофелину, показывая язык с видом «не дам» и устраивая битву на вилках [короче говоря вели мы себя г л у п о и даже в этом была своя прелесть]. — Берешь его в руки и откусываешь. Просто пошире открываешь рот. Прямо кусаешь! – с набитым ртом, теряя очарование окончательно – видели бы нас министры на том приеме, наверное никогда бы после этого не заключали никаких договоренностей с Испанией. Как легко, оказывается развязать войну, а? 
— Прямо… так? – бабушка явно не доверяет, ситуация продолжает быть очень забавной, а Зэн пнет ногу Тома под столом, кивнет на телефон. Можно и заснять, между прочим. Королева Испании, которая ест бургеры. Нет ничего любопытнее, разве нет? 
— Ага, прямо так. И целиком. Так едят бургеры американцы, а они лучшие в этом деле. Следуем правилам, — чувствуя, как из ее двухуровнего бургера выпадает соленый огурчик. А бабушке ничего не остается, как последовать ее примеру и все это довольно таки забавно выглядит.  — Вкусно? 
— Ну… наши повара приготовят лучше… — бабушка изящно вытирает уголки губ салфеткой, выносит свой вердикт. — Но ничего. Вкусно. Но раскрывать так рот… 
Зэн хохотнет, поворачиваясь к Тому, очень осторожно [и медленно, да-да очень медленно] вытираешь с губ остатки соуса [не совру, если даже не поняла какой он был, да и делаю я это просто потому, что лишний раз касаться тебя п р и я т н о], пожимаешь плечами. 

Я никогда не пойму почему нужно скрываться даже здесь, если исход один?
Я не пойму, почему н е л ь з я, если это единственное на чем я буду настаивать? 
Я не замечу этой снисходительной улыбки бабушки, которая вроде как «все понимает». 

— Почему именно сюда?
— О детстве напоминает. Когда денег с выступлений у родителей было достаточно они приводили нас сюда. Я собирала фигурки из «хэппи мил» у меня даже коллекция была. А потом в подобных забегаловках работала Зои.
— Твои родители… ты любила их?
— Да.
— Когда-нибудь мне стоит посетить их и… сказать спасибо. Принести цветы.  И получше познакомиться с твоей сестрой, что думаешь?
— Это необычно слышать от тебя, но… мне нравится твоя идея… бабуль.

 

Ромеро, сидящий за угловым столиком и лениво пожевывающий луковые колечки, держащий фотоаппарат на готове даже как-то приосанился, как только заметил этот жест к губам, но как только хотел все запечатлеть на камеру [потому что такие мгновения уж точно ценнее некуда] ему весь удачный ракурс перекрыла пятая точка официантки, принимающей заказ. И эта недалекая женщина, к дьяволу ее, продолжала этим и заниматься, что перекрывала ему всю видимость так, что в итоге он выдал не самый лестный комплимент, она оскорбилась, на что ему было наплевать по большому счету, а вот на упущенных из вида особ – нет. Отбрасывает салфетку, ругаясь на подобные заведения, ругаясь с менеджером, к которому и обратилась эта официантка, в итоге выпуская троицу из вида окончательно. 

Бабушка говорила «может на этот раз Том сядет за руль», но Зэн, окрыленная предыдущим успехом [да-да, тем самым, когда нас «даже не поймали»], наотрез отказалась. И беды не предвещало ровным счетом ничего – радио в машине словило волну 70-х, Зэн периодически подставляла ко рту Тому кулак-микрофон и у них снова получался вполне неплохой дуэт, перевирающий добрую половину слов из песен [виновата здесь, наверное я – я в них разбираюсь гораздо хуже, да и с Прэттом общалась не так много до их свадьбы, успев не заразиться этим вирусом доисторических песен, да и после свадьбы не дала себя подмять под это течение, но Том оказывался заразнее Криса]. 
Автобус вынырнул оттуда, откуда не ждали. И благо врезались не на полной скорости, испортив общественный транспорт и бампер собственной машины [клянусь, крутила руль как могла]. Какое-то время они сидели в гробовом молчании, Зэн голову и вовсе не поднимала от руля, зато радио заливалось оптимистичной песней про любовь до гроба [я думаю, бабушкин взгляд в это мгновение мог быть загнать в гроб]. Подушка безопасности не выскочила, да и удар был неопасным – стоит лишь поругать производителей этих автомобилей за то, что бампера у них из пластмассы, ей богу. Пассажиры автобуса себя ждать не заставили. 
— Ты не поранилась? — голос бабушки не дрожит, Зендая поджимает губы, а потом опускается на руль машины, которая издает свое «бип-бип», протяжное и жалобное, жаловалась консервная банка очевидно на водителя, который «совсем никакой», как только слышит звук полицейской сирены. 
В Монако полиция приезжает с л и ш к о м быстро. 
— Может бросим ее и сбежим? 
— Звучит безответственно. Милая, королевы не сбегают с поля боя. 
— Так я не королева и с «Титаником» тонуть не хочу… 
— А мы не тонем. Мы улыбаемся и ведем себя достойно даже тогда, когда в душе не знаем что делать. Даже тогда мы не теряем самообладания и никто не должен понять, что мы теряем контроль. 

Общение с блюстителями закона у нас, Том, не ладились обычно. Иногда нас задерживали \а с кем такого не бывает?\, потом следовала лекция от Эванса по поводу того, что «так нельзя, вы это понимаете?». В последнее время к этим лекциям присоединялся господин Сон и нам очень везло, если их отводили куда-нибудь Джесс и госпожа Сон, а так… Тони молчал какое-то время, а потом находил что сказать и лишал премиальных, заставляя Прэтта встречать нас после каждой репетиции и провожать по комнатам, на что последний жаловался, что «у меня отнимают личную жизнь те, у кого с ней все в порядке!». Но сейчас попадать в участок не вариант. Это совсем не похоже на идеальный сценарий красивой жизни принцессы. А ты, Том и вовсе уже в тюрьме бывал. 
Водитель автобуса постучит по стеклу и заставит выйти на пару с высоким полицейским с забавными усами [лично я попробую запретить усы на законодательном уровне, ей богу!]. 
— Итак, что мы имеем… — полицейским рассматривает вмятины, косится на троицу недовольно-подозрительно. Не понятно узнал он их или нет. Да все газеты Монако трубили о приеме в посольстве, из пещеры что ли этот человек… — Совершеннолетняя и без прав, еще один совершеннолетний, но младше 25 лет… и женщина у которой права просрочены на 45 лет! 
Бабушка трет виски, а Зэн видит, как голубые глаза едва ли молнии не метают, словно бабуля на секунду решила превратиться в Зевса-громовержца. То, что я определенно успела узнать про королеву, так это то, что фамильярности к своей персоне она точно терпеть не станет. 
— Говорила же бежим… — сквозь зубы, поглядывая на толпу, которая с любопытством смотрит на разворачивающуюся сцену вокруг аварии. Зевакам определенно интересна эта драма, а Зэн на всякий случай держит Тома за руку. Если бежать [от полиции мы пару раз сбегали], то вместе. Только нужно еще как-то спасти бабушку. 
— Мне просто не было нужды водить машину… — бабушка оправдываться не привыкла, но делает это старательно и внимательно. — Я королева и у нас другие законы… и у нас дипломатический статус! 
— Мы вынуждены сопроводить в участок водителя, нарушившего правила, мадам, — заявляет служитель закона, а Зэн готова завозмущаться прямо здесь и сейчас, заявить, что вообще никуда не пойдет и на всякий случай лишь крепче пальцы сомкнуть. Не отпустить бы. 
— Разумеется, в этих вопросах вы компетентнее, офицер и мы не можем с вами спорить. Она виновата и поедет. 
— Да ладно! – возмущается Зэн уже в голос, плевать что все смотрят. Совершенно не понятно о чем думает бабушка в этот момент, поправляя свою шляпку, глядя на офицера, который тем временем несколько удивлен, ожидая от старшего поколения сопротивления. 
— Милая, каким будет мир, если служители закона и общественного транспорта не будут следовать законам и правилам? Наступит хаос, — бабушкина речь звучит до того пафосно, что Зэн на каком-то ментальном уровне начинает понимать, что здесь что-то не так. А бабушка очень эмоционально всплескивает руками. — Поэтому мне приятно полагать, что в нашем мире еще остаются такие честные профессионалы своего дела, как вы, господа! – восклицает, делает упор на «профессионалы». 
У водителя автобуса – мужчины за сорок, чуть полноватого и усатого офицера не лицах все больше проявляется недоумение и смущение. 
— На самом деле, мне было бы приятно, если бы в моей стране и при моем дворе работали такие сеньоры, как вы. Я бы даже посвятила вас в… рыцари! В рыцари ордена… — от Зэн не укрылся маневр бабушки, которая глазами по вывескам проводит, прежде чем выдать. — «Испанской виноградной лозы!» [очевидно, ее привлек фруктовый прилавок с виноградом]. 
Будущие «рыцари» засмущались окончательно, а Зэн со всей серьезностью подыгрывает бабушке, а как только отворачивается прыскает со смеху, окончательно понимая, что с бабушкой все не так просто. 
У кого-то удачно нашлась металлическая указка, которая сошла за меч, а Зэн ее даже подержала, уважительно и пафосно – на вытянутых руках [я даже не стала смеяться – подумай о том каких усилий мне это стоило], а посвящаемые тем временем даже на колени встали, окончательно решив, что они действительно сейчас становятся рыцарями. 
— Итак, властью, предоставленной мне, королеве испанской Софии, посвящаю тебя, — касается плеча «усача», а тот со всей серьезностью на которую способен сообщает, что он Ричард, мол. — Ричард из княжества Монако и… — водитель автобуса пыхтит не лучше этого самого автобуса, прежде чем произнести свое имя: Морис. —… и Морис из княжества Монако в магистранты нашего ордена Виноградной Лозы, а всех присутствующих прошу быть свидетелями этого события!
Люди умиляются и хлопают, Зэн хлопает тоже, подыгрывая бабушке окончательно, делая перед «рыцарями» книксен и качая головой, краснея и бледнея. 
— А теперь что же, дорогая, я понимаю, что это неприятно и далеко, но тебе нужно пройти с сеньорами в участок, как они и просили…
Сеньоры уже забыли о чем они там просили и кого, замашут руками, скажут, что у них «страховка», да и вообще «ничего страшного», а бабушка в итоге скажет, что: «Вы не только профессионалы, но еще и очень любезны и добры». Наверное, столько комплиментов от монаршей особы они не получали, а в княжестве напишут о некоем ордене рыцарей таинственном, который мгновенно обрастет невероятными легендами. 
В довершении всего их предложат подвести на полицейской машине, так как у их машины проблемки серьезнее, чем обычный сломанный бампер. 
— Бабуль, я твой фанат.
— Дипломатия, милая.
— Улыбаемся и машем. Как в Мадагаскаре.
— Нужно посмотреть этот мультфильм.
— Может на выходных?

+1

7

Owl City; Yuna — Shine Your Way
Экскурсия на полицейском автомобиле это забавно. Половина разговора на французском проносится мимо Зэн, которая распутывает клубок наушников, которые не поддаются, она злится, протягивает Тому, мол, разбирайся с этим, а потом удобно устраивается на плече, слушая что-то из его плейлиста. Французская речь может убаюкивать, кажущаяся чем-то мяукающим. 
Я хочу убежать с тобой в середине ночи и нарваться на приключения, [вечно мне мало, да? А может быть я рождена ради них] увидеть мир, есть на дешевых заправках и пить чуть теплый кофе из банки, грея об нее свои руки. Сидеть на крыше дома в растянутом свитере и потертых джинсах и смотреть на звёзды, и просто быть где угодно, но с тобой. Полицейская машина тоже сгодится. 
Я хочу разговаривать с тобой о мире, планировать случайные путешествия, тыкая в карту с закрытыми глазами, слушать твои любимые баллады. Я хочу довериться тебе. Я просто хочу переживать с тобой приключения и чтобы ты любил меня так же сильно, как я тебя. 
Признавайся мне в любви чаще. 
Я доверяю тебе. 
Выпрыгивая из машины, следуя за «сэром Ричардом», который увлеченно рассказывает о княжеском дворце. 
— Незадолго до рассвета, когда свет еще не погас, сияй, освещай свой путь, – поглядывая на княжеский дворец, которым трудно уже удивить [пусть вид со скалы космический] разворачиваясь резко, выдувая из жвачки со вкусом [о боже вы не поверите] бабл гам пузырь. 
— Никто не может остановиться, поверь мне, когда я это скажу, все наши слезы высохнут быстрее на солнце, начиная с сегодняшнего дня, — разглядывая рыб в огромном аквариуме подземном в музее океанографии, чтобы потом подойти близко в этом синем полумраке цвета индиго с тенями от скатов, плавающих здесь повсюду. 
В полумраке невидно, в полумраке ничего не видно. 
Почти что коснешься кончика носа, а потом легко вырвешься из объятий, пожимая плечами, и откусывая от сладкой ваты большой кусок. 
Сияй, сияй, сияй. 
— Ничто не может помешать нам. Все наши слезы высохнут быстрее на солнце, начиная с сегодняшнего дня,  — устраивая игры в прятки в экзотических садах Монако, касаясь пальцами суккулентов, которые здесь со всего мира собраны. 
Звать по имени, а потом прятаться за каким-нибудь кустом или искусственным гротом, касаться ладонью прозрачной поверхности пруда. К ладони мгновенно подплывают шустрые карпы-кои разноцветные, а ты толкаешься бессовестно, обещая скинуть его в воду, а потом просишь бабушку вас сфотографировать, почувствовав окончательную свободу. 
«Да нет, бабуль, ты же видео записываешь!» 
Иногда это безнадежно, серьезно. 
«Может сделать селфи. Я не буду ему никому показывать. Кроме Зои. Но ей я все показываю!».   
На одном из наших селфи на фоне каких-то кактусов целую тебя в щеку, смеюсь заразительно, поскальзываясь на камнях, едва ли не оказываясь сама в пруде с карпами. 
Если бы лето можно было попробовать, зачерпнуть огромной ложкой и отправить прямо в рот, то, наверное, на вкус оно было бы, как клубника с сахаром. Но не та, что лежит аккуратно на полочках маркетов, упакованная в пластиковую тару с яркими этикетками. Нет, это была бы клубника из сада, за которой ты с самого утра бредёшь в огромной папиной футболке и в ярких шортах. Ноги утопают в мокрой от росы траве, соседи уже стучат вёдрами и о чём-то перекрикиваются за дощатым забором, а ты складываешь ярко-красные бусины ягод в большую белую миску, чтобы потом, устроившись с книжкой на деревянной скамейке в тени огромного дерева, наесться этой вкуснятины до умопомрачения. 
Лето бы пахло велосипедами. И звёздами. И мороженым - три шарика: ваниль, шоколад и фисташки. Для путешественников лето бы пахло вокзалами, растворимым кофе, свежими газетами и кроссвордами, купленными тут же, за полчаса до отправки, и сувенирами, уложенными в любимый рюкзак. Оно было бы чуть солоноватым от слёз на перроне, от прощальных объятий и подписей на фотографиях.
—  Мы нашли путь к свету Это прекрасное зрелище в любое время в любом месте, —  примеривая капитанскую фуражку в морском музее, заявляя, что ему форма пойдет [то же самое говорила, когда надели на тебя костюм человека-паука, когда ходили по детским домам, пошутив, что «ты так зрительно выше и лица не видно»]. 
Лето - это бесконечное количество дней, которые можно провести на искрящемся солнце; это звук грузовика с мороженым, катящегося по улицам; это свежие фрукты и ягоды; приливы моря и песок, который прикасается к пальцам на наших ногах; это ночи цвета индиго и лиловые рассветы цвета сахарной ваты, это подвески-самоцветы на моих руках, которые я умею плести сама и горжусь этим, инди-музыка из лавочек и яркие нектарины; лето - это когда дома слишком жарко и мы спим на раскладушках у дома, смеясь звонким смехом и разжигая костры; это солнце, которое оставляет на нас поцелуи в виде веснушек. 
Все это заставляет нас влюбляться в лето. Но еще мы любим лето, потому что чувствуем себя живыми. Мы чувствуем, что кровь течет по нашим венам, и, впервые с начала сентября, мы помним, как дышать. Мы помним, как жить.
— Я буду сиять, освещать тебе дорогу теперь я вижу ты единственный, посланный сюда, чтобы показать мне путь, повернись, и я буду там сиять и светить, словно яркая звезда, — не замечая, что уже вечер, у «сэра Ричарда» семья и работа, а день действительно к концу подошел, сохранив в себе бесчисленное количество глупых фотографий, неожиданной королевы Софии, и Монако. 
Пожалуй, я полюбила Монако. 
Спасибо, маленькое княжество. Маленькое и гордое. 
За рай. 

На вечернем причале немноголюдно, играет музыка, родители на французском одергивают детей от новой порции мороженого, тогда как я беру нам три вафельных рожка абрикосового [даже кусочки фруктов видны самые настоящие]. 
— Ты не пойдешь? – бабушка останавливается уже у самой яхты, которая называется отчего-то «алисой» [быть может, отвезет в страну чудес?...]. 
— Иди сама, я посижу тут, послушаю саксофониста, он очень красиво играет. К тому же после таких приключений мне действительно следует отдохнуть, — королева София улыбается, разглядывая набережную. 
Волны продолжат лениво ласкать белоснежные борта яхты. 
Яхт в Монако и впрямь великое множество – даже несмотря на закат и тут и там отсвечивают белыми парусами, словно невесты, сбежавшие от женихов в открытое море. 
Бабушка посмотрит на Тома, кивнет, выгибая бровь. 
— Идите. Я же не отправлю свою единственную внучку в открытое море. Ты ведь здесь, чтобы нас охранять. 
Она загадочно улыбнется, садится на лавочку, всем своим видом показывая, что не имеет ничего против. 

Задумчиво смотрит на морской прибой. На море штиль, не слышно чаек, зато старый саксофонист выводит свои мелодии на просторной набережной. Вспоминает, как прогуливались неторопливо здесь с Карлосом, в короткой поездке, где их радушно встречала княжеская семья. По песку за воздушным змеем носился мальчик, унаследовавший ее глаза, но его глаза казались необыкновенно-голубыми, вечером и вовсе синими. Он не мог запустить воздушного змея, расстраивался безумно, но успокаивался, как только отец предлагал ему мороженое [ты не поверишь, девочка, но абрикосовое]. Мальчик позже научится играть на саксофоне, позже во дворце будет слышна эта мелодия. И на их свадьбу, на ту часть, где будут только близкие играл для нее. Мальчика называли «красавец», злые языке трепали, что он поставил на себе крест, как только женился на иностранке. 
Мальчика звали Филипп. 
   
— Да Кристофер, необходимо прислать машину где-то через час на набережную.
— Кое-что случилось, Ваше Величество. Желаете вернуться прямо сейчас?
— Нет… чуть позже. Пусть этот день для них обоих закончится хорошо. По крайней мере, для них. Я редко вижу, чтобы она улыбалась т а к. Может стоит об этом задуматься. Рассказывай пока мне. Их беспокоить не станем
.

Садится прямо на самый нос яхты, которая вечером плывет по морю медленно, оставляя за собой круги и пену. Длины ног не хватает, чтобы пятками касаться теплой морской воды, а фантазия упорно подсказывает, что изобразить вот сейчас сцену из «Титаника» самое оно, но это слишком банально. Когда она подняла голову над водой, солнце только что село, но облака еще отсвечивали розовым и золотым, а в бледно-красном небе уже зажглись ясные вечерние звезды; воздух был мягкий и свежий, море спокойно. Неподалеку, на якоре стоял трехмачтовый корабль всего лишь с одним поднятым парусом - не было ни малейшего ветерка. С палубы раздавалась музыка и пение, а когда совсем стемнело, корабль осветился сотнями разноцветных фонариков. Капитан улыбчивый снимал фуражку, как только она оборачивалась к нему:
— Тебе пойдет форма, — экспертно и снова, чувствуя, как морожное стекает по пальцем и тает остатками абрикоса. — Хотя если ты пойдешь в армию, то тебя же побреют. Если не вернешь свои кудряшки, то я найду себе кого-нибудь, — кладет сумочку на колени, прежде чем хохотнуть глухо. 
Волны успокаивают, а с их звуком приходит это тихое понимание: день подходит к концу и пора возвращаться обратно. Прошло три дня. Рай закончился. 
— Покажу фокус. Бен научил.
Все фокусы, говорят, всего лишь ловкость рук и актерский талант. Проведешь рукой по уху и неожиданно [ловкость рук, напоминаю] перед глазами цепочка, тонкая и, наверное, через чур изящная. Буква, рукописная и какая-то диковиная, словно вензель. Будет королевской печатью. Но может быть я не буду королевой. Почему я использую "может быть"? 
— Ты говорил, что тебе нужна буква "Z". Я просила купить что-то подобное, но в итоге они перестарались и сделали под заказ. Посвящу тебя в орден "звезд". Мой первый собственный орден. 
И это очень забавно, усмехаясь, перекрещивать, воображая себя той самой королевой, которой обычно клянутся в верности:
— Сэр Томас. Подожди. Тебе идет! - будто только это поняла, взмахивает руками, и с удовольствием разглядывая свой подарок. — Сэр Томас спаситель дев и заклинатель лошадей.
Достает свой собственный кулон в забавных стразах с блошиного испанского рынка Мадрида. 

Кладешь голову ему на плечо, прикрывая глаза и сообщаешь: 
— Сегодня я впервые подумала о том, что если я уеду бабушке будет... тяжело? Жалко, наверное, — растягивает слова, будто засыпая, не придавая этому всему особенного значения. 
Ведь и правда жалко. 
— Обещаю, если мы будем тонуть как в "Титанике", то я стану той Роуз, которая тебя спасет.   

Интересно, почему мне вечно нравились какие-нибудь трагичные фильмы. Может потому, что глядя на драматичные концы своя собственная жизнь не покажется слишком уж грустной - у людей вон и того хуже.   
Я стану той Роуз, которая спасет своего Джека. 
я всегда буду любить тебя. даже если все пойдет к чертям, и мы не будем вместе, я все равно всегда буду чертовски любить тебя.
Солнце упало за горизонт окончательно, с корабля неслась какая-то музыка, мы сидели на носу одной из многочисленных яхт, я целовала тебя, а ты меня.   
Он целовал меня, как будто ел мороженое. Его губы на вкус - персиковое небо и мягкий ветерок. Такие же нежные неожиданно, как песок, смываемый с моей кожи морем, пахнущим фруктами и все это время между нами были легкие смешки. Сладкие и искренние. 
Если ты будешь моим морем, то я буду твоим маяком.

Кристофера не заметить сложно, даже издалека, стоящего около бабушки, в черном костюме, руки за спину убрал.   
— Крис, ты серьезно жнец. Появляешься неожиданно и в самый неподходящий момент, — подает ему руку, закатывая глаза [будто я резко разучилась ходить]. 
— Не очень лестно звучит, Ваше Высочество, — пожимает плечами Хэмсворт, останавливает свободной рукой Тома. — Ваше Высочество, — освобождая ей дорогу.   
Ну да, раз рай кончился, то и правила, от которых можно отвыкнуть буквально за день возвращаются. Бабушка улыбается, но как-то натянуто. И ты понимаешь, что что-то случилось. 
— Когда мы прилетим в аэропорт нас будут ждать. Вышла статья нашего хорошего знакомого. Не знаю, кто все это проплачивает, учитывая, что в расписании мы поездку в Монако опубликовали с максимальным опозданием. 
— Снова журналисты? 
— Там толпа, Ваше Высочество. Людям всегда нужен только маленький повод, чтобы выйти на улицу. В основном представители СМИ. 
— О чем была статья?
— Об аварии в Монако, о частной жизни... 
— Но она же была сегодня!
— Иногда они практикуют отправку статей не отходя от кассы. Ничего необычного. Другой вопрос, что кто-то за нами следил и кто-то точно все о нас знал. 
— Сейчас мы работаем над этим, Ваше Высочество.
А что толку, если все летит к чертям? 

김민영 - The Witch's Advice
Журналистов действительно было много, вспышки фотокамер по началу слепили, потом она просто к ним привыкла. Бабушка сказала, что лучше всего ничего не комментировать вовсе, а когда какой-то бойкий репортер подскочил к ней совсем вплотную, избежав тяжелой руки охраны, то с милой улыбкой забрав микрофон вставила его же в нагрудный карман пиджака репортера. 
"Так это правда? Садились ли вы в нетрезвом состоянии за руль?"
"Вы собираетесь отказываться от престола?" 
"У вас есть жених, но судя по фотографиям у вас есть еще кто-то!" 
Безразлично, мы давно научились отключаться, да вот только уже добравшись до машины, уже открыв дверь, пролезая под рукой Криса и вроде бы оказываясь в безопасности услышишь громкое, возвышающееся над всеми и какое-то ироничное:
— А чего мы хотим? Вероятнее всего, принцесса пойдет в свою мать. Она для нас тоже была чужой. Мы еще долго будем терпеть подобное, интересно? Впрочем, вас хотя бы защищает Её Величество, а вот вашей матери повезло гораздо меньше! 

Зои перелистывает одну страницу за другой. Откладывает. Следующая. Предупреждающий взгляд, по руке чуть не ударит, когда попытается выдернуть последнее издание из под рук. Ничего приятного в чтении настолько отвратных новостей н е т [мало того – это вредно, особенно е й, но об этом и знают то не все, а те кто знал слишком долго прятал от нее всю прессу, подсовывая максимум – журналы мод и комиксы]. 
Они возвращаются через несколько часов, и из дворца на этот раз она уходить наотрез отказалась. Пеппер вежливо просит принести воды, уточняет со свойственной ей вежливостью: «Но лучше будет, если принесете что-нибудь успокаивающего. Может чаю с ромашкой. Спасибо». 
Еще одна неудачная  попытка вырвать у нее газетенку заканчивается фиаско, Зои посмотрит на Криса так, будто отбирает у нее р е б е н к а, тот оставит попытки. 
— Зои, серьезно, в газетах еще ни разу не написали правду, особенно в таких, — Тони лежит на диване уже какое-то время закрывает лицо руками с видом мученика, который от всего этого устал. 
Генеральная репетиция перед очередным выступлением с новым сценарием, оставлена на совесть Эванса, как и гурьба ребят, которые от всех этих новостей тоже не в особенном восторге. 
— Но проблема в том, что им верят. Я не понимаю как работает королевская охрана или кто этим занимается. Повезло еще с Кристофером. Почему в моей жизни так много Крисов… 
— Почему ты смотришь на меня, когда это говоришь? И почему снова Кристофер? – Прэтт, который здесь самая несчастная персона все еще посмотрит с подозрением едва ли не возмущаясь. 
— А ты, дорогой, разве не Крис? – Зои с таким раздражением откинет газету от себя, что собьет какую-то статуэтку со столика низкого. Благо не разбилась, а то, мало ли, сколько она стоит. Ламборджини расходы не покроет. — Просто Кристофер профессионал. 
— Кристофер то, Кристофер се… — себе под нос. 
На самом деле Зои об охраннике королевском [или кто он там?] говорила с периодичностью… каждый день с перерывами на чай и сок. 
«Он кандидат в мастера спорта по вольной борьбе. И каждый день бегает на побережье». 
«А еще он мускулистый. Жаль, что женат!» - вторила оставшаяся женская половина. 
«Так я тоже мускулистый».
«Нет, ты набрал за зиму» - даже не глядя. 
«Джессика, я набрал?» - потому что Чон обманывать не умеет, но если уж скажет, то хотя бы в мягкой форме. 
Джессика разбиравшаяся с костюмами улыбнется извиняющееся: «Ну, может немножко. Просто это же мистер Хэмсворт. Но это не страшно».
Короче говоря «мистер Хэмсворт» измотал Крису все нервы и было бы прекрасно, если бы его хотя бы звали как-то иначе и вся женская половина не ахала восхищенно в его присутствии [точнее не вся женская половина, а хотя бы Зои. Она не ахала, правда. Она просто его хвалила]. Чертов «ангельский пират». Еще и голос этот…   
— Это же около аэропорта? - Зои встанет с кресла, подходя к большому экрану телевизора. — И что там происходит...   
— О, нет девочка, нельзя. Не реагируй... — Тони поднимается с дивана, снова потирая виски и переносицу. 

Какие родители. 
Такой и ребенок. 
Очень зря. 
Кто-то [не разберу голоса] будет шептать, будет перекрикивать вопросы, что: "Не отвечай!", настойчиво и упрямо, а ты застываешь перед открытой дверью автомобиля. Садись в машину. Они сказали. Они сказали то, что никто не обязан терпеть. Плевать мне на всю королевскую выдержку. 
Выныривая из под руки Кристофера, возвращаясь к толпе, которая только этого и ждала, очевидно, обрадованная, задающая свои вопросы. Отвечать на них не впервые, а она ищет одно единственное лицо, самодовольное и улыбающееся [ухмыляющееся]. Подойдешь. И пусть снимают. 
— Говорите "какие родители - такой и ребенок"? Но я же намного хуже. И кто вы такой, чтобы судить о моих родителях?
— О родителях, о которых вы ничего не знали и которые вас же потеряли? Я много знаю. 
— Потому что терроризировали их также, как и меня?
— Никто не заставлял вашу маму по крайней мере становиться королевой. Но спросите у своей бабушки. Как она относилась к выбору своего сына. Династия уже давно расшатана благодаря таким людям. 
Не стоило мне хвататься за его камеру, не стоило мне устраивать сцену. Совсем не этому учили когда-то, еще в Корее, когда рассказывали, как нужно общаться с прессой. Бесполезно. Что-то обрывается, как только в лицо бабушки посмотришь, как только разбитый объектив окажется под ногами. 
— Ну снимайте, давайте! Снимайте насколько я ужасна. Я знаю с какого ракурса получаюсь хуже. Могу. Попозировать, — выплевывая слова в ехидное лицо.     
На самом деле все остается внутри. 
Знаете, ведь все остается внутри. ничего не забывается, не выветривается, не исчезает. Мы все это поглощаем и дальше оно где-то оседает внутри. 
Это как будто бросаешь камень в море: сначала брызги, потом на дно. Вот так же все наше прошлое лежит на дне. Как осадок чего-то на дне кружки, и если ты человека впустила в свою жизнь, то он там и останется, оттуда нет выхода. Представляете, внутри у тебя мегаполис - целый город людей. 
Ничего не забывается, как бы не старался. 
Ты просто решаешь, что тебе на это все равно, вот только это не так. 
И слова умеют сеять сомнения. А как бабушка относилась к маме? Откуда взялись эти слухи и почему? 

Что-то мягкое прилетит на подол, красным пятном по нему размажется. Это уже даже не журналисты, это та самая толпа. И явно не похоже на фанатов. Помидоры, серьезно? 
Я как-то сказала, что ты бесполезный, раз даже защитить не смог. Прости. Ошибалась. Но вот только своей спиной ты меня прикрывать совсем не обязан. А я только сильнее ухватываюсь за пиджак, в который дали переодеться в самолете. Этот самый черный, который раздражает. 
Не могу понять кому из нас больше досталось, сидя в автомобиле неподвижно и безмолвно, только руки на которых томатный сок остался сильнее в кулаки сжимаются. 
"Какие родители - такие и дети". 
"А вы спросите у своей бабушки..." 
Почему мы так мало говорим о родителях? 
На одну лишь секунду я задумалась над тем, почему бы не... попробовать ведь не так уж и плохо балансировать между гостей в красивых платьях и с бабушкой можно найти общий язык. Но эти люди... наверное я, как и мама всегда буду. Ч у ж о й. Пусть все катится к черту. 

Зэн видит Зои издалека, совершенно неожиданно, все еще чувствуя на одежде привкус чертовых томатов. И честное слово, ей хотелось рассмеяться в обеспокоенные лица собравшихся и заявить, что все прекрасно, что томаты - это так, пустяк. Но вместо этого, как только увидела лицо сестры, вскочившей с дивана, вся уверенность в своем "ничего страшного" улетучилась и подбородок затрясся совсем как у девчонки. 
— Совсем как маленькая, — Зои скажет только это, обнимая снова и больше ничего говорить не будет, похлопывая по спине и раскачиваясь на одном месте. 
Зэн успеет захватить боковым зрением газеты. Они все знают. И знают, что это все неправда и наверняка будут утешать. А от утешения плакать хочется сильнее, о мой боже ненавижу плакать. 
— Я их не знала, но это все равно обидно, — неразборчиво на самом деле, бурчит сестре это в плечо. — Не представляю насколько маме было тяжело! 
— Твоя мама старалась, это была ее участь, как жены твоего отца, — бабушка откладывает шляпку на диван, входя незаметно. 
Рай и впрямь был одноразовый. Настолько одноразовый, что все хорошее забывается. И глупые орден и запах бургеров и яхты и фотографии. 
Участь. Всего то. Может выкрики из толпы и эти фразы... небезосновательны. 
Злость кипит где-то внизу живота все еще. Лучше бы все молчали, серьезно. Не хочу ничего знать. Совершенно. 
— Бабушка, а ты? - с вызовом и снова, вырываясь из теплых объятий Зои. — Ты то любила ее? Принимала? Или жизнь мамы не только из-за журналистов была невыносимой? 
— Зэн... — предостерегающе  прозвучит от Зои. 
— Ничего не хочу знать. Какая это семья? — фыркая, поправляя платье [или то, что от него осталось] и  удаляясь  из залы, поднимаясь по лестнице вверх, ни с кем не объясняясь и никого больше не ожидая. 
В моих бедах я собиралась винить весь мир.

Пеппер смотрит на Тома неотрывно, болезненно нахмурится, просит тихо полотенце или "хоть что-нибудь, бога ради", ухватывает под локоть, совершенно уверенная в том, что сейчас либо рванет вслед за н е й, либо еще куда. 
Она смотрела на него все это время, пока все внимание было поглощено Зэн. Пеппер не была мамой принцессы, а вот его была по крайней мере в душе. И как маму он интересовал ее в первюу очередь. 
Так и хочется сказать, что я родила тебя не для того, чтобы тебя обкидывали помидорами. 
Так и хочется сказать, что я нашла тебя снова не для того, чтобы кто-то тебя прятал. 
Так и хочется сказать сынок, но если Тони может хотя бы так шутить, то она нет. 
— Это того стоит? - напряженно и серьезно, оттирая с одежды [пиджак заставит снять - не спасти] и шеи подсохшую томатную корочку. — Не послушаешь меня, если скажу, что нужно просто возвращаться? 
Она знает, что нет.   
— Том, это ведь возможно повторится... сколько еще готов прожить такой жизнью? А если она не захочет уезжать?... - вытирая остатки и не давая вырваться. — Я попросила принести чистую одежду. Умоляю переоденься хотя бы, прежде чем геройствовать. 
Честное слово - это невыносимо. 

Холодно. Ей неожиданно стало холодно. Проснулась [не засыпая] посреди ночи от того, что створки балконной двери угрожающе стукались о стены от налетевшего порыва ветра. Ей стало холодно испанским летом – ч у ш ь. Ей стало страшно, хотя на небе ни облачка, ни намека даже, обычная летняя ночь с цикадами, ночными бабочками, тихая и томная. А ей страшно до чёртиков. Ей страшно, что когда стучался не открыла, посылая весь мир, сваливая всех в одну помойную яму. Ей страшно потому что мысль сонная, но такая свирепая: «а если ушел». Разумеется ушел, ушел спать, потому что н о ч ь. 
И совершенно было незачем вставать с постели, откидывая простынь. Незачем торопливо шлёпать босыми совершенно ногами по ступенькам лестницы, спотыкаться, не разбирая толком дороги с единственной мыслью: а если. 
Я говорила: «не хочу никого видеть» когда стучались, посылая всех к матери дьявола. 
Я не сказала тебе спасибо, ничего не сказала. 
Запачкать края рубашки травой и почувствовать колкость травы босыми ступнями ног. И впрямь босоногая принцесса а теперь ещё и принцесса-замарашка, бродящая по садам в таком виде, словно бледное приведение. 
Шаг. Ещё один. Дверь скрипнет. 
Шаги по полу, горящие экранов мониторов камер. Кровать. 
Пробраться под одеяло, спрятав ноги мокрые от ночной росы под одеяло, уткнуться носом куда-то в область шеи, выдыхая рвано-испуганно, окончательно утверждаясь в своей крайней незрелости. Да плевать. И руки плотным кольцом обхватывают, не отпускают, объятия только крепче. Рваный выдох и вдох. Впускает в лёгкие запах хвойных и его корицу. Теперь не доводит теперь успокаивает. Здесь. Спал. Не спит. Но здесь. 
- Я замёрзла, - гулким шепотом, ничего не объясняя. – Спасибо, - подумав немного, чувствуя тепло тела, души, е г о.   
Я устала оборачиваться на «а если».
Спасибо за то что защитил. 
За то что не ушел. 
За то что не прогоняешь. 
Я устала быть разумной, устала стараться быть разумной. 
- И я не хочу уходить.
Я имела ввиду от тебя. 
Давай запремся в маленькой комнате. Вдвоем. И пусть вся жизнь пролетает мимо, нам не будет жаль ее. Пусть грохочут поезда и с ревом взлетают самолеты, пусть растревоженный океан людей сходит с ума, девятибалльными волнами разбиваясь о стены нашего маленького убежища. Давай запремся в маленькой комнате. И пусть эта чертова жизнь проходит мимо, не умея дотянуться до нашего дома.  А у нас будет тихо. Остается греть друг друга, заваривать чай, искать в темноте дорогу к свету, зализывать дыры в сердце, ловить губами тонкие пальцы, целовать глаза, щеки, лоб и бесконечно повторять: «Не уходи, не уходи, не уходи». Сумбурно, но только так сердечный ритм восстанавливается. 
Я сама не понимаю чего испугалась и почему. 
- В следующий раз открою тебе дверь. 
Я буду впускать тебя всегда. 
Только я, черт возьми знаю, каким ты бываешь и можешь быть. Только я, черт возьми понимаю, чего ты стоишь 
Том, ты знаешь, я все ещё не умею признаваться красиво. Ничего не умею. Слов не хватает, песни закончились и не приходят на ум. И я могу твердить только свое не уходи», полагая что именно это слово оно самое красивое. Так ли важно… признаваться к р а с и в о? 
- Скажи, что все будет хорошо и я справлюсь, - снова в шею и все ещё упорно пряча лицо. 
Тот, кого ты любишь, это воздух. Сладкий, шальной от переизбытка кислорода, густой как вода и звенящий, острый и холодный. Ты жадно хватаешь его открытым ртом, и резко кружится голова, и сердце начинает стучать почти болезненно, но без него ты задыхаешься. 
Я бы могла остаться одна, если бы умела дышать без_тебя. 
Тот, кого ты любишь, это сон. Тот единственный, который снится, когда ты не закрываешь глаза. Который нежно обволакивает тебя дремой тепла и уюта, мягко. Который нежно выдыхает в твои волосы смех звезд, разлетающийся яркими осколками счастья на ветру, оседающий на твоих губах. Тот, который, меняя мир, однажды становится им, только твоим…Обнимая человека, которого я люблю, которого я так невероятно хочу, я могу жить. Я могу поверить что все хорошо. 
Тот, кого ты… 
- … том… 
И я произношу твое имя как магическое заклинание. 
Просто будь. 
Я не хочу уходить, ежась в этой рубашке, согреваясь постепенно.
О да, я и вправду не умею красиво. 
Наплевать мне на все.
Не красиво и не вслух. И только тело твердит.
Люблю тебя. 
______________________________________________________________
— А народ не особенно доволен, дядя, — Диего выключает телевизор, посматривает на герцога, который расположился в своем кресле.
Тот выкуривает сигару, сбрасывает пепел в дорогую пепельницу.
— Чего и следовало ожидать. Но совсем скоро у королевы выбора не будет кроме как вас поженить. Совсем скоро она окажется именно в таком положении. Не верю, что будет возможно что-то исправить.
— Это так обязательно все же?
— Ну глупи, мой мальчик. Слишком долго мы к этому шли. И потом, со временем… стерпится-слюбится. А ты будешь королем. Это все ради нашей страны.
Герцог проводит Диего внимательным взглядом до комнаты, с удовлетворением перечитает заголовки в газетах и провернет на пальце перстень. На внутренней стороне кошка. Черная. Серебряное кольцо сверкнет в свете электрических ламп.
Посмотрит на фотографии аккуратно расставленные прислугой на комоде.
– Эх, Филипп, ты же всегда меня недооценивал, верно? Так глупо. На самом деле я думал, что после вашей смерти и смерти твоей матери нашему делу уже ничего не помешает, а тут такой конфуз. Идеальным было бы если бы ее вообще не было, но раз вышло так… все равно это наше общество будет управлять страной. Ты этого так и не понял… И чем все закончилось? Чем закончится упрямство теперь? Вся в вас. Ваше Высочество. Какая трагедия, — шмыгнет носом, протирая фотографию от пыли тщательнее некуда.
На фотографии он и принц – высокий, синеглазый и статный. Обнимают друг друга за плечи и улыбаются. Рядом Карлос Альба. А снимала все еще тогда невеста Его Высочества.
Как. Жаль.
Незавидная судьба.
«Нужно было выбирать меня».

Ночные своды часовни бросают косые темные тени на пол.
Спадет красный капюшон.
Расступятся собравшиеся.
— Мы ждали вас магистр.

+1


Вы здесь » Star Song Souls » history of royal love » royal love


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC