Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » back in time » `два одиночества


`два одиночества

Сообщений 1 страница 20 из 20

1


http://funkyimg.com/i/2ANQD.png
|Чосон. 15 век. |
Мы были молоды. Мы могли быть счастливы. Мы могли быть любимы. А в итоге мы... несчастны. У в ы .

+1

2

Свеча догорает, воск расплавленный капает на бумагу, попадает на руку отдергиваешь руку с ожогом маленьким. Служанка руками всплескивает испуганно, сгибаясь в три погибели, причитает что-то про «нужно бы дворцового лекаря привести, Ваше Высочество» но ты лишь слабо отмахиваешься, качаешь головой мягко так, что заколки в волосах дрожат и кажется звенят. Придворная дама Шин хмурит брови красивые, прямые, махнет головой, отправляя взволнованную ожогом служанку за дверь.
— Вам стоит отдохнуть, Ваше Высочество уже ночь.
— Скоро лягу. Допишу еще пару строчек.
Кисть с тушью в руках едва подрагивает, но не позволяешь поставить кляксу на тонкой бумаге рисовой. Взмах легкий еще один, черная тушь на самом кончике каплями собирается. Один иероглиф за другим выводишь витиеватые. Так странно писать письма и никогда их не отправлять. Писать их то ли для себя, то ли для кого-то за стенами собственного дворца [клетки своей], то ли и вовсе для кого-то за стеной, за которой не выйти.
— Там идет снег?
— Да, сегодня первый раз пошел, Ваше Высочество.
Посмотришь на окно задвинутое, кивнешь, чтобы открыли.
Девочка, твои глаза наполнены болью. Время превратилось в коменданта, точно отмеряющего секунды, минуты, часы одиночества. Одиночества, которое сидит внутри тебя, которое ты так стараешься скрыть, чтобы не дать никому увидеть этот хаос.
Ты смотришь на белый снег, падающий за окном, и чувствуешь себя маленькой, невесомой снежинкой, которая превратится в лед сразу же, как коснется земли.
Поднимешься с подушки шелковой около столика низкого из красного дерева и резными ножками, откладывая шуршащую бумагу в сторону, поправляя тяжелые юбки золотыми нитями расшитые. Они зашуршат по полу, вальсом прокружатся, когда выйдешь на улицу, чувствуя за собой молчаливых слуг, которые потом разумеется оказываются куда более сговорчивее и болтливее, очищая на кухне зеленый лук и сплетничая. И никогда не знаешь, кто из этих людей, которые головы склонили сейчас – стоит только развернуться, рассказывает королеве обо всем. В том числе и о том, о чем не следует. Ты называешь себя королевой, а на самом деле вас здесь д в е. Говорят, на небе не может быть два солнца н и к о г д а.
— Я бы хотела побыть одна. Вам необязательно следовать за мной, — голос глохнет, как только руку подставляешь раскрытую под холодный хрустальных и пушистый снег. Снежинки кружатся в собственном танце [а ты любишь танцевать, но кому же это интересно з д е с ь, здесь интересно совсем другое], в собственном вальсе, укрывают землю и тают на твоих ладонях. Твои ладони всегда холодные вроде бы, но для снега оказались через чур горячими, для снежинок убийственными практически.
Никто не шелохнется за спиной, все молчат, но и не уходят.
— Какая ирония… — дрогнут губы в усмешке  [улыбаться так тебе совсем не нравиться это и не улыбка вовсе], сожмутся руки в кулаки невольно, не выпуская из них уже растаявший снег. Стекают капельки воды, волосы мокрыми становятся. Удивительно тепло. И снег идет. — … даже в своем одиночестве меня не могут оставить о д н у.
Хотелось бы, чтобы вы все убрались отсюда, во имя всего святого.
Хотелось бы закружиться и у л е т е т ь.
Хотелось бы не быть сильной, хотелось бы не быть вовсе.
Слуги топчутся на месте, а ты пройдешь дальше, дальше по дорожкам, продолжая ловить руками, лицом, всем телом снег первый и чистый до невозможности, покрывающий дворец, в котором невозможно остаться таким же чистым. Если не испачкаешься хотя бы раз… не выживешь. Снег цепляется за длинные ресницы, становится холодно, но ты все идешь, носки туфель цепляются за камни. Тишина вокруг, а ты уже знаешь, что тишина обманчива. У стены есть ухо, а у окна целых два. Облетевшие кусты шиповника, остановишься около них, задумчиво вглядываясь в голые ветки и ломкие колючки.
— Вы можете простудиться.
— Небеса одарили крепким здоровьем, не беспокойтесь. Иначе бы не задержалась здесь надолго.
Дама Шин вздохнет, рукой взмахивая, отгоняя мрачную процессию на несколько шагов назад, а сама ближе подходит. Строгая, худенькая и на вид хрупкая женщина, которую многие здесь побаиваются, а ты умудрилась привязаться. Просто ты странная до нельзя, наверное. Видишь то, чего другие не замечают, а может быть то, чего и вовсе… нет.
Чувствуешь взгляд обеспокоенный на себе, улыбаешься грустно. Боится, что снова глупостей решишь наделать, наверное. Было время. Были глупости.
— Знаю, что вы хотите мне сказать. Нужно быть сильнее. Нужно подняться выше, если хочешь удержаться. Не начинайте. Да я и не собираюсь ничего т а к о г о делать. Просто снег красивый.
— Больше не хотите…
— Нет, — прерываешь резко, отпуская из рук голую ветку. —  Если уйду, в этом дворце… кто-то станет еще более одиноким. Кому-то из нас нужен человек, разве не так? Всем иногда нужен просто человек. Хотела бы я…
— Да, чего вы хотели бы, Ваше Высочество? 
Поднимешь голову к небу морозно-темному, беззвездному.
— …хотела бы я увидеть, как он улыбнется. По-настоящему. Тогда я бы поверила, что не все потеряно и чудеса возможны. Мне интересно, — повернешься лицом к придворной даме. — Мне действительно интересно можно ли в этом дворце улыбаться.
— Для этого… нужно стать очень счастливым человеком. Здесь. А это практически невозможно. Во дворце ни к кому нельзя так просто проявлять свою доброту. Нужно следить за каждым своим шагом, будто по тонкому льду идёшь. Вот так и нужно жить.
— Счастливым… — пробуешь на вкус будто, брови дернутся болезненно, губы растянутся в усмешке.  — В таком случае. Следует ли мне стать первой? Первой, кому это удастся. Если вылететь из клетки невозможно, то я научусь петь в ней. И я буду петь так красиво, что никто и не подумает, что это… клетка. Стоит ли мне стать такой птицей? Которая поет всего лишь раз в жизни, зато прекраснее всех на свете.
Стать счастливой на зло?
Разожмешь руку в кулаке, выпуская ветку снова, чувствуя, как ладонь царапнула, как кожа нежная расцарапанная щиплется, а на снег белый капли крови упадут.
А для того, чтобы стать такой птицей забудь о том, какой птицей б ы л а. Порхая среди цветов полевых, среди солнца, среди л ю б в и  и свободу голову кружащей. Милая девочка, которая верила в людей и людям. Может быть, пора сжечь свои письма, как считаешь?  Девочка с глазами-солнцами, теряющаяся в книгах, танцующая под луной, собирающая землянику руками, смеющаяся и открытая. С мечтами-птицами. Девочка, которую не назовут по имени, зато всегда будут звать «Ваше Высочество». Девочка, которой уже н е т.
Мальчик с грустной улыбкой, которую все считают настоящей. Этим зимним вечером, когда пошел снег тебе ведь тоже одиноко совершенно также, но два наших одиночества возникали друг из-за друга.
Ты можешь ненавидеть меня, мальчик с красивой улыбкой, которую все принимают за радостную, а глаза грустными остаются.
Ты никогда не полюбишь меня, мальчик с улыбкой натянутой, я никогда не полюблю тебя, но… сможешь ли ты улыбнуться мне по-настоящему в этом дворце?
Мальчик…принц…к о р о л ь.
Мы все еще нуждаемся в человеке.
Мы все еще одиноки.
Мы сами создаем для себя тернии и даже не задумываемся, чего нам это будет стоить. А потом только и остается терпеть и уверять себя, что мучаемся не напрасно.
— «Все лучшее покупается ценой страданий. Такова жизнь», как сказал Цзи Цзянь в своей книге. Впрочем, не важно. Идемте, я действительно замерзла. А мои философские размышления сейчас не к месту. Ее Величество хотела меня завтра видеть. Стоит подготовиться.

     
Раскаленный летний воздух цепляется за щеки, краснеющие постепенно, а под туфлями, вышитыми шелковыми нитями хрустит щебенка и песок дорожки узенькой. Склонили головы нежно-голубые скромные колокольчики, растущие рядом с такими же радостно-синими васильками душистыми, которые в лечебные мази добавляют. Медовый аромат лабазника, над которым вьются шмели мохнатые, присаживающиеся на островки пушистых желтоватых соцветий и басовито жужжащие, перекликается с запахом алтея, корней которого так много у лекарей в лавках. Нос щекочет пряный запах мелиссы, где-то рядом растет неприхотливая душица с которой так любит пить чай отец, подцепляя из фарфорового искусно расписанного блюдца золотисто-янтарный мед [а тебе больше нравится чай с лотосом и мелиссой не такой сладкий, но аромат мягче, а тебе нравится когда все на пальцев кончиках, когда все едва-едва, когда все нежно до невозможности]. Остается на языке горький запах полыни, бьет в глаза яркими желтыми цветами золотарник и чистотел. Лето мягко пробегает по густым темным волосам, обжигает лицо, которое не прячешь под вуалью плотной или под соломенным зонтиком, а с удовольствием подставляешь под солнечные горячие лучи. Стекает капля пота по шее за воротник платья с тяжелыми длинными рукавами расшитыми по концам, вышитые крупными цветами, напоминающими пионы. Колышутся юбки в вальсе розовых и нежно-сиреневых тканей, волочится тяжелый подол мягкой волной, собирая на себя пыль здешних дорог, а вокруг поле, залитое светом все того же июньского солнца, а вокруг простор до горизонта залитый изумрудно-зеленым морем травы в человеческий рост, цветов полевых, которые к небу тянутся ярко-голубому до невыносимости. Ветерок  приносит запахи смешанные хочется чихнуть, забавно сморщив нос – не прилично, но никто не узнает. Почти никто.  Да-да, обожжешься, не дай боже загоришь, кожа потеряет фарфоровый оттенок благородной аристократичной бледности, да-да это, пожалуй, плохо и никуда не годится, но ведь л е т о, но ведь вокруг кружащий голову и заставляющий сердце замирать в диком восторге простор, полет. Вокруг свобода пьянящая, как полет жаворонков где-то над головой все в том же раскаленном небосклоне поддернутом всеми оттенками голубого. Небо у горизонта оттенка топаза, без единого облачка, расходящееся к середине до насыщенного голубого, похожего на ткань шелковую, а потом и вовсе становящееся каким-то сапфировым.
Она резко остановится, набирая в грудь побольше знойного сладкого от запаха цветов и трав воздуха, встретится взглядом с взглядом ответным, мягким, в котором отражаются прямые солнечные лучи, цветы полевые. В которых плавится черным металлом с оттенками янтаря ониксы. В которых она видит с е б я.
«Красивое небо, верно? Я так люблю небо»
«Верно, госпожа моя».
«Не зови меня так. А то я чувствую себя неловко».
Юбки многочисленные шуршат, губы тронет улыбка легкая, будто смущенная, она снова отворачивается, снова прикрывает глаза, раскидывает руки так, что вспугивает пчел и шмелей, вьются над все теми же широкими длинными рукавами, а он усмехается уголками губ, а она чувствует спиной, что он улыбается.
— Склонившись, смотришь - бездна вод синеет; оглянешься назад - там зелень гор, — голос молодой, мягко-задумчивый прорывается сквозь стрекотание кузнечиков где-то в высокой траве. — Луна ясна над водяным простором, и оттого беспечнее душа, — она снова развернется к нему, склоняет голову забавно к плечу, а он снова усмехается.
— … кому, скажи, еще дано постичь очарованье этой жизни мирной? — продолжает стихотворение за нее, отвечая стихом на стих, она кивает довольно, отворачиваясь снова, как-то неловко наступая на крупный серый камень, валяющийся посреди дороги, путаясь в юбках и едва не падая. Опережает, подхватывая под локоть.
— Спасибо, Гон, я такая неуклюжая, матушка была бы в ужасе.
— Вы же знаете, что я не дам вам упасть, госпожа Воль.
— Какой ты упрямый, мы знакомы столько лет, а ты говоришь со мной так будто видишь впервые в жизни. Я Воль. Просто Воль. Я Сон. Воль.

Лето в этом году пришло неожиданно, когда никто уже не надеялся на него именно поэтому сейчас с таким наслаждением хочется рассматривать летнее разнотравье и прислушиваться к пробудившейся природе как никогда внимательно. Проливные дожди не давали покоя с начала весны, пригибая к земле травы и не давая вспахивать земли. Земля напиталась слишком сильно, а реки вышли из берегов, уничтожая течением не только посадки, но и хлипкие домики с соломенными крышами, оставляя несчастных без крова и пропитания. Небеса дурачились достаточно долго, смилостившись лишь недавно, а земля под ногами до сих пор немного влажная.
Кегён ликовал. Кегён возмущался. Кегён стенал и все это в одночасье и все это вместе. Столица роптала, но роптала тихо и негромко так, чтобы те, кому этот ропот предназначался не услышал. Когда она выходила с матерью на рынок она краем уха [пока мать выбирала атласные ленты и постоянно спрашивала у нее какая лучше зеленая или синяя, а она отвечала что «обе хороши, матушка» и получала не самый одобрительный взгляд на свете] слышала болтовню в трактирчике напротив, где подавали вкусную рисовую похлебку и паровые булки с бобами.
«Чашка рисового вина язык развяжет всем, вот поэтому пить не следует средь бела дня», говорил иногда отец, откладывая кисть испачканную в чернилах на подставку  из слоновой кости.
Мужчины подсмеивались гортанно-басовито, жаловались на жизнь и несправедливые налоги [наверное, они были купцами не иначе] раздраженно-громко ставили на низкие деревянные столики чашки с белым густым напитком, утирая губы рукавами ханбоков.
«Да что толку от твоих сотрясаний воздуха? Тебя быстрее на дыбу вздернут»
«А я может за справедливость!»
«Нашелся тоже мне…»
Мать одергивала, а она поспешно отворачивалась. И правда, нельзя вот так открыто рассматривать мужчин. Да и подслушивать тоже некрасиво совершенно, да только она просто привыкла замечать д е т а л и, из которых складывала картину мира удивительную, а потом рассказывала обо всем отцу или же брату. Впрочем, куда больше шумных улиц, ей нравилось уходить  к холмам, к горам или в поле, подобное этому. В столице всегда шумно и этот шум не утихает даже по ночам, открываются тяжелые ворота домов кисэн      с яркими бумажными фонариками внутри, развешанными над воротами и пагодами. В столице всегда улочки узкие запружены людьми самыми разными, с которыми постоянно сталкиваешься плечами, получаешь [или же не получаешь, если мужчина грубиян] извинения и идешь дальше, поспешно п р я ч е ш ь с я в какую-нибудь лавочку и выдыхаешь спокойнее. Ей нравится этот шумный суетливый мир, но ей всегда нестерпимо д у ш н о и через какое-то время хочется спрятаться куда-нибудь. Она слишком быстро начинает скучать по тишине библиотек или собственной комнаты или сада в родительском доме с большим деревом магнолии к которой по весне слетаются бабочки. Наверное, она немного\много неправильная. Отвечающая невпопад, когда дочки министров, собравшись стайкой разномастной и пестрой обсуждают последние веяния моды, утверждая, что теперь «принято пускать ленту цветную по краям подола, так во дворце делают, а вы что думаете?».  А она ничего такого не думает, а она думает, что в книге Дао Дэ Цзин слишком много спорных моментов.
Хван Мин, дочь министра наказаний из министерства, которое сейчас процветает больше остальных, ответственное за внутренние дела страны [и которое называют министерством крови еще] подожмет красивые губы, качнет головой с замысловатой прической тяжелой с заколками с птицами-фениксами золотыми удерживающими волосы черные длинные. Усмехнется, поглядывая на нее с едва сдерживаемой насмешкой, но открыто такое выказывать не принято.
«Вам с нами скучно, быть может?»
«Нет, ваше общество мне приятно. Просто, я думаю что всем необязательно одеваться так, как нравится всем. Все люди разные в конце концов».
«Я часто бываю во дворце у Ее Величества вместе с матерью и не думаю, что там с вами бы согласились».
«Может, поэтому я не хожу во дворец».
«Потому что вас никто не позвал бы».
Может поэтому она не любит этих собраний и праздников, смиренно соглашаясь с тем, что это все не для нее и не про нее, а отец качает головой светло-грустно, треплет ладонью, которая пропахла книгами и чернилами по щеке нежной.
«Привыкнешь, Воль».

Скакнет под ноги кузнечик крупный, ускачет в траву по бокам от тропинки. Хочется пить ужасно, а солнце печет макушку, но Воль радуется, продолжает радоваться этому теплу и солнцу, ей с ее холодными руками постоянно его не хватает будто бы, а она лучи солнечные пропускает сквозь кожу и пальцы, вбирает в себя, а потом распускает, солнечный свет излучая.
— Иногда я хочу стать птицей. Я ужасно завидую птицам. Они могут полететь куда хотят, разве не прекрасно? А я никогда не видела моря. Раскинула бы руки и полетела далеко-далеко… — мечтательно, рукава-бабочки словно крылья развиваются, а ты будто уже чувствуешь в носу солоноватый запах моря, на волнах которого барашки белые и солнце скачет по воде светлячками [море именно такое, так в книгах его описывают и брат рассказывал, а ты сама его не видела, только представляла, может поэтому слышала что «нужно меньше в облаках витать»].
— Тогда стоит взять меня с собой. Тебе.
Пропустишь мимо ушей будто нарочно, стоя спиной, продолжая вышагивать по дорожке вниз по холму, руки за спину складывая, важно поднимая подбородок, изображая всех тех министров, которых умудрялась увидеть краем глаза рядом с отцом. Пропустишь мимо ушей, а губы улыбаются, а на щеках еле заметные ямочки появляются. Пропустишь сквозь сердце, которое затрепещет как крылья у той бабочки-крапивницы, что на цветке сидит сейчас. Тебе нравится, когда он так говорит.
— Я подумаю над этим… Я странная, наверное. Как говорит Хван Мин.
Он качнет головой, поравняется с ней – выше на целую голову [если не две] с широкими плечами, подбородком волевым и кожей с бронзовым отливом, рядом с которой ее собственная смотрится и вовсе белоснежной. Гон старше на три года. Гон всегда осторожно берет за запястье там, где еще есть ткань, а она бы с удовольствием взяла за руку, просто после определенного времени это стало с т е с н я т ь, это стало чем-то непозволительным, а в детстве без зазрения совести прыгала ему на спину или глаза ручонками закрывала. Просто они оба выросли и она из маленькой девочки, которую ласково называли «вороненком» за безобразие, творившееся на голове стала госпожой Воль, 17-ти летней девушкой, которая уже как год в брачном возрасте и которая сейчас птицей себе воображает. В этом возрасте полагается думать о том, какой нужно быть женой для своего мужа и как стать для своего мужа хорошей опорой. Внимательно слушать учителей на уроках домоводства и вышивать нитями цветы и птиц. А не знакомиться с «Искусством войны» и спорить с братом о значении символа огня на картине китайского художника. И ей вроде бы нравится вышивать мудреные узоры, скользит иголкой по полотну шелковому и умудрятся не проколоть нежную кожу на подушечках пальцев. Ей нравится заваривать чай для отца самостоятельно, теряясь в сухих пучках трав душистых, подвешенных в пристройке недалеко от кухни.
«Твое любопытство границ не знает» — журит отец, когда она заглядывает через плечо аптекаря, собирающего в белые шуршащие мешочки лекарства [у отца болит спина].
«Я читала, что если растереть корни кровохлебки в кашицу она лучше останавливает кровотечение, чем мазь из подорожника. А если добавить к ней плоды коричного шиповника…»
Аптекарь подсмеивался тонко, потирая жидкую белую бороденку и протягивая  в руки пакеты с лекарствами. Ей нравится как пахнет в аптеке, но еще лучше пахнет в книжной лавке в конце улицы. Отец качнет головой «не сейчас», подталкивая под спину п р о ч ь, знает ведь, что потеряется там непременно, а у него совершенно нет времени.
— Ты же знаешь, знаешь ведь, что вовсе не странная. Знаешь ведь, что п р е к р а с н а я, — на этих словах темные глаза серьезнеют, голос бархатистый становится ниже и тверже, а она так легко распознает, когда он действительно серьезен, а когда подшучивает [впрочем подобное он себе редко позволяет]. — А Хван Мин… пусть говорит, что хочет. Все знают — какой у нее характер. Чего еще можно от ведомства Наказаний ожидать?
— Ну, может все не так плохо. Может у нее есть какой-то талант о котором мы не знаем попросту.
— Выводить людей из себя не является талантом, — он нахмурит брови, становится совершенно взрослым, а она чувствует себя маленькой и глупенькой, хотя все вокруг в один голос утверждают, что «умна, умная не по годам».
Пак Гон вечно серьезный, вечно прямолинейный, но при этом до нельзя аккуратный, будто боится разбить, взяв неосторожно. У него взгляд прямой, иногда упрямый и она частенько видела еще в детстве, как дядя раздает ему оплеухи и приговаривает: «Будет он на меня так смотреть еще, паршивец». Все знали, что дядя своего племянника терпеть не может, называя иждивенцем и свалившимся на его голову несчастьем. Родного брата, разорившегося, потерявшего все состояние и оказавшегося на грани разорения он признавать отказывался, но выбора не было и сына умершего от болезни в полной нищете родственника забрать в столицу пришлось. Пришлось делать вид на людях, что он растет как родной, но все ведь знают, что Гона никогда в приемной семье за родного не считали, а он не старался родниться, сжимая крепче рукоять игрушечного меча и как-то озлобленно колошматя по дереву этой палкой, будто представляя на месте крепкого ствола бамбука собственного дядюшку.
«Хочешь печенье? Оно медовое», - тоненький голос прорезал тишину той самой бамбуковой рощи, глаза большие и детские наивно уставились в другие, хмурые и обиженные мальчишеские.
«У меня много, возьми еще!»  - продолжает настаивать, когда видит, что тот сомневается, но потом все же решается и забирает, а она воображает, что у нее в руках чуть ли ни все сокровища мира, а она ими владела – не меньше. Откуда-то из-за спины вырастает Вон,  осматривает с подозрением, только лишь потом предлагает сыграть.
Воль хохочет громко до неприличия, ускоряет шаг, мыски туфель утопают в мягкой земле, только шепот с губ сорвется и растворится в смехе звенящем, разносящимся далеко вдаль, куда-то дальше этого поля, куда-то к морю, которого не видела никогда. Шепот: «Мне нравится, когда ты так говоришь».
Пришло лето, пришел брачный возраст и, как водится, пришла любовь. Ее серьезная осторожная любовь. Воль совершенно точно уверена в том, что нет никого кто лучше него управлялся бы с лошадьми и мечом, не зря же в кузнице его так любят. А она гордится тихонько, улыбается краешками губ, когда речь в кругу все тех же дочерей знатных особ заходит о свадьбе, о м у ж е. Ты, пожалуй, все решила. Ты, пожалуй, другого будущего не видишь. Хван Мин в такие моменты как-то плечи расправляет, а девушки все наперебой начинают хвалить, восхищенно на нее смотрят [а тебе не нравится, когда смотрят подобострастно]. Разумеется, она красавица, разумеется ее мать близка с императрицей. Разумеется, кто только около нее не вьется, но ее семья всем отказывает и все, в том числе и Воль знают п о ч е м у. 
«Вы, наверное, станете женой Его Высочества. Время столько прошло, наверняка скоро будут искать новую кандидатуру».
«А зачем ее искать, если вы так идеально подходите?».
— А что хорошего в том, чтобы становиться принцессой… — не замечая, как проговаривается вслух, приклеивая к фонарику очередной бумажный цветной лепесток. —… не понимаю.
Все замолкают мгновенно, а она не понимает первое время из-за чего возникла неловкая пауза в разговоре. Смотрит удивленно на лица девушек одно мрачнее другого. То ли дело в том, что Мин не любит, когда перебивают восхищения, то ли они считают, что она сморозила несусветную глупость.
— Иногда Вы кажетесь мне совершенно забавной, Сон Воль, — протянет Хван Мин, которая до сих пор ни к одному из фонариков не прикоснулась. — Или много не понимаете в жизни. В каком мире вы живете?
— В нашем, — пожимая плечами, возвращаясь к работе, которой тут все занимаются, чтобы с хорошей стороны себя показать, а потом запустить фонарики в небо чернеющее. — Не важно то, как я буду жить; я хочу иметь право выбора. И хочу хотя бы видеть своего жениха до свадьбы. И после каждый день. А не раз в месяц в особенный день.  Пожалуй, вы правы и я многого не понимаю. Что-то лепесток не клеится… А еще мне кажется, что не стоит много говорить об этом. Его невеста умерла не так уж давно. Ему, наверное, все еще тяжело.
— А вы очень сострадательны, как мне кажется.
— Разве Вам не тяжело было бы выйти замуж повторно, когда человек, которого вы так любили… умер? Лично я, — приклеивая последний лепесток и любуясь своим творением. — Лично я, не смогла бы. Полюбить снова, жениться снова. Нам не стоит уважительнее к этому относиться немного?
Если бы умер Гон — смогла бы снова п о л ю б и т ь хотя бы? Нет, нет, ни за что на свете. Ни за что и никогда. Хочется прокричать это громко, но никто не оценит, пожалуй.
Хван Мин усмехается, как-то уже не совсем красиво, а потом губы поджимает.
— Обвиняете меня в неуважении?
— Нет-нет, просто… рассуждаю.
— Рассуждайте дальше, что же.
Все перешептываются, она слышит, что перешептываются, но продолжит терпеливо склеивать фонарики, не поднимая головы и не реагируя. Это всего лишь день в их обществе. В обществе, которое никогда не… п о й м е т.
«Иногда стоит осторожнее высказывать свое мнение, милая».
«Но должно же оно у меня быть. Разве не Вы, отец, мне говорили, что «человек не имеющий собственного мнения все одно, что дом без фундамента? Тронешь – развалится».
«Это сказал не я, а…»
«Ученый Чжон Ву. Я знаю, я читала».
«Когда ты научишься не перебивать своего отца, наказать бы тебя…»
«Простите, я как всегда не смогла сдержаться. Я буду стараться, отец».
Тебе нравится, как он ерошит волосы длинные на макушке, похлопывает по щекам или легонько сжимает плечи. Ты сама толком не понимаешь, почему в твоей семье, где вас всего двое тебя так все любят, прощая маленькие недочеты в виде юбки безбожно испачканной [все из-за твоей любви к прогулкам далеким и долгим, неспешным, которыми насладиться можно] или пятен от чернил на кончике носа черных, когда ты засыпаешь над каким-нибудь трактатом, переписывая понравившиеся выражения себе и запоминая их. Отец с братом говорят, что у тебя красивый почерк.

Дорожка вьется вниз, к ручью, журчащему между камней. За ручьем уже начинается лес, из которого слышатся трели птичьи, где солнце запутается в кронах. Около ручейка прохладнее, стрекозы над водой летают, норовят сесть на макушку – над ухом стрекочут, а ты не отгоняешь. Запуская руки в прохладную, почти студеную воду брызгаешь на лицо, чувствуешь, как холодные капли стекают по шее, волосы длинные касаются воды едва-едва, намокают слегка. Лето опьяняет совершенно, Гон за руку возьмет, сжимает слегка, поддерживая, пока она по берегу ручейка ходит, перепрыгивает с камня на камень, продолжая задумчиво-легко читать какие-то строчки из стихотворений, а он продолжает. Быть может потому, что она слишком часто их ему декламировала еще с детства начиная. С широко распахнутыми глазами она ловит его взгляд, она точно знает, что значит этот взгляд но они редко говорят об этом о т к р ы т о, будто это что-то совершенно сокровенное и таинственное, но ей нравится.
Зачерпнет воды в ладонь, плеснет, снова засмеется, когда он отфыркивается.
— Ты говорил, что тебе нравится, как я смеюсь. Ты все равно женишься на мне? Если я буду делать так?
— Я женюсь на тебе, даже если ударишь меня.
— Я не могу ударить тебя, я же…
Они редко говорили об э т о м открыто.
Земляника тут растет, набираешь горсть в ладони, чувствуя, как липкими постепенно становятся и душистыми одновременно.
«Она сладкая».
«С твоих рук ведь».
Около ручья прохладно, а ты вертишь в пальцах травинку по которой божья коровка ползет медленно и отчего-то улетать не хочет. Шею ему щекочешь, всматриваешься в лесные заросли на той стороне. Улыбаешься. Ты улыбаешься так не всем и не всегда. Ты смущаешься перед людьми, осторожно подбираешь слова, постоянно кажется, что вот-вот споткнешься где-нибудь и сделаешь в обществе что-то не так. Тебе вечно нужно время, чтобы проникнуться человеком, а тебе жизненно необходимо проникаться людьми потому что только так ты можешь их понять. А разве не важно понимать людей? Серьезнеешь совершенно неожиданно, голову осторожно кладешь ему на плечо, чувствуешь, как плечи родные напрягаются.  Молчишь, потому что много говорить иногда попросту не нужно, потому что безумно х о р о ш о, когда можно помолчать, в звуки ручейка вслушиваясь, вслушиваясь в стрекот крыльев стрекоз прозрачных, вслушиваясь, как ветер шумит где-то в лесу. Как сердца стучат, казалось одинаково и мерно. Два молодых сердца совсем юных еще. Опадает и поднимается грудная клетка.
— Ты так и не носишь то кольцо.
— Глупый, ношу, просто не на пальце, — потянешься рукой, выуживая из складок платья кольцо на веревочке белой. Покрутишь. Самое обыкновенное вроде бы, самое простое железное колечко, но выкованное в точности по пальцу, будто он точно знал размер.
— Совсем скоро я поговорю с твоим отцом. Он хороший человек.
— Скорее бы, а то Вон говорит, что это может далеко зайти. Но я верю своему отцу. Мы обязательно будем верить в то, что все будет хорошо.
И лицо близко-близко и солнце не печет кажется так сильно.
И поцелуй на щеке с запахом земляники, а щеки розовеют быстрее, чем закат на горизонте.
Пальцами пробежишься по щеке, на которой он остался, а потом совершенно по-девичьи, по-женски сообщишь, что это «совершенно непозволительно Пак Гон я вынуждена удалиться», оставляя улыбку на губах и счастья крылья где-то за своей спиной. А в спину несется солнечный свет, а в спину несется его: «Я люблю тебя».
Ускоряешься, бежишь практически по все той же дорожке так, что волосы развиваются. Это не изящно, нет, но так х о р о ш о снова. Это лето кажется волшебным, это лето кажется прекрасным и удивительным. Это лето кажется самым счастливым в жизни еще совсем молодого сердца. Это лето окажется роковым.

Вон тычет пальцем в совершенно глупую ошибку, которую она успевает сделать, пока он диктует и щелкает легонько пальцами по носу, уточняя лишь «в каких облаках ты летаешь». Воль вздыхает, переписывая заново. В библиотеке их дома она проводит непозволительно много времени для девушки по крайней мере, но позволительно для дочери министра Церемоний, который отвечает за все просвещение и образование. Отец никогда не мешал и препятствовал ее любви к книгам, урокам и разрешал учиться вместе со старшим братом, которого природа умом одарила через край.
Министр Сон не был столь же богат, как министр финансов [в этом скрывается какая-то ирония] и его министерство не было столь же обширно и влиятельно, как министерство Наказаний, но он был… удивительно любим.
«Вся сила в уважении, Воль» - поучает старший брат, а она запоминает, потому что кого как не ее отца уважать следует.
Его до сих пор только повышали и продвигали по службе, его подчиненные в министерстве его уважают особенно, а к его мнению прислушиваются. В министре Соне было что-то внушающее доверие, что-то спокойное и выдержанное, с застывшей в глазах мудростью. Никто, в том числе и его дети не слышали, чтобы он голос поднимал, но для него зачастую достаточно было пары слов, чтобы ты замолкал и прислушивался к нему. Министр Сон уважительно относился к королю, иногда все же возражая мягко и аргументированно, оставаясь при своем мнении, но, не настаивая, и не надоедая одним и тем же, удивительно правильно выбирая момент, чтобы все же сказать [слишком сложно переубедить отца в чем-то на самом деле]. А еще сохранял баланс. Или, лучше будет выразиться нейтралитет. Говорят, во дворце очень важно правильно выбрать сторону.

Воль во дворце была лишь один раз, лишь один раз видела короля, которого простые люди на рынке иногда называли Сыном Дракона, так что представлялся он ей практически божеством. Но в итоге, во дворце жили такие же люди, а от императора не исходило божественного сияния.
Она оказалась рядом с братом и отцом практически случайно, склоняя голову и корпус уважительно-низко, глазами рассматривая носки сапог черных и край красной шелковой одежды.
— Как тебя зовут?
Наверняка ответ Владыки небес вполне известен, но ты должна поспешить ответить. Ответить нужным голосом, нужной громкости.
— Сон Воль, Ваше Величество.
— Воль, значит. Луна, значит. А скажи-ка мне, Воль, — совершенно неожиданно, заставляя внутренне содрогнуться. — ты чего-то хочешь в жизни?           
— Люди с неясными целями обычно проигрывают, Ваше Величество.   
— А ты так хочешь выиграть?
— Люди лукавят, когда говорят, что не любят побеждать.
Почувствует, как отец вздохнет едва, прикусит губу, потому что снова вероятнее всего сказала слишком открыто, снова сказала то, что думает, а иногда стоит отвечать так, как д о л ж н о.
Голос Императора дрогнет, все еще снисходительно-добродушный, с высоты своего положения. Плечи расслабятся слегка. Вроде бы ничего страшного.
— Какая же цель у тебя?
— Прожить хорошую жизнь, Ваше Величество.
— Хорошую жизнь? И какую же жизнь ты считаешь хорошей, дитя?
Поднимешь голову осторожно, взгляд все еще не поднимаешь, впрочем. Спина дрожит, еще наверное никогда не держала ее так р о в н о и не склоняла так н и з к о. С этикетом ты знакома достаточно для той, которой жить во дворце не уготовано.
— Для меня это жизнь без сожалений. Жить по правде.
— И как же ты собираешься понять, где правда, а где ложь, девочка?
— «Известно это лишь на небесах. Но кто, увы, чтоб выслушать ответ, способен будет на небо взойти?» Так писал Юн Сон До в своем стихотворении, Ваше Величество. У каждого своя правда, я так… думаю.
Смех раскатистый разнесется по двору, прилегающему к дворцу. Смех, который до этого сдавливался молчанием тягостным, когда казалось, что ответ неверный, а давать неверные ответы Императору намного страшнее и опаснее, чем согбенному учителю дома, склонившись над свитками рисовой бумаги. Ты отвечаешь как чувствуешь, ты даже в цитату пытаешься вложить искренность. Рассмешила. Рассмешила девочка с такими правильными убеждениями, с такими словами любопытными. Ей всего семнадцать, она, наконец девушка. Подражает отцу? Сама не понимает что говорит? Вся загвоздка в том, что понимает.
Воль растерянно озирается, на отца поглядывает, тот улыбается вроде бы одобряюще. Наверное, вызвать смех императора совершенно не зазорно, в отличие от смеха дочек министра. И только тогда позволяешь себе улыбнуться тоже.
— Вы воспитали дочь похожую на себя, министр Сон. Думаю, вам повезло. Не слышал еще такого от других. А слухи правдивы, значит…
— Спасибо, Ваше Величество. Ей еще многому нужно научиться…
— Но кое-что она уже определенно умеет, — прерывая отца достаточно бесцеремонно для человека, но крайне вежливо для императора. — Что же, пойдемте теперь, — все еще продолжая улыбаться снисходительно и довольно отойдут с ее отцом, а она выдохнет воздух.
Шарик в животе сдувается, коленки подкашиваются почти, сердце заходится, кажется из груди выпрыгнет. Вон хлопнет легонько по спине, мол, выпрямись уже полностью.
— Уже можно дышать, Сон Воль. Дыши.
Выдыхает, расправляет руками воображаемые складки на юбке, прикладывая прохладную, но вспотевшую ладонь ко лбу и прикрывая глаза. Все же, несмотря на то, что Император человек, но как подумаешь, что за ним вся страна так сразу становится не по себе. Нет, все же Император не совсем человек.
— Как думаешь, я справилась? Отца не накажут?
— Я думаю справилась настолько, что перестаралась.
— Перестаралась? — удивленно-непонимающе, склоняя голову к плечу. Всегда так делает, когда чего-то не понимает. А когда неловко непременно кончика носа пальцами касается, не зная куда себя деть. А неловко ей бывает слишком часто, может поэтому ей так нравится быть в д а л и? Может поэтому ей так не нравится блистать?
— Смотри, понравишься еще, — хмыкнет, взъерошит волосы мягко, подталкивая под спину прочь от дворца к воротам, за которым мир совершенно другой, не такой чинный. И воздух за воротами не такой спертый, будто гора с плеч сваливается.
Вон не любит дворец, она это знает и он об этом говорит дома, заставляя отца хмуриться, а мать испуганно шикать на сына и причитать о том, что он «сведет их семью в могилу», если продолжит свои речи вести в таком ключе. Отец говорит, что спор рождает истину, но спорить нужно уметь. Воль прислушивается всегда к голосу брата повышенному, несущемуся из комнаты отца, откладывая вышивание. Брату и отцу лучше знать — какой он, дворец. Они находятся там каждый день в своем ведомстве, а она же попадает туда постольку поскольку, вечно задыхается. Совершеннейшая глупышка, как ей кажется.   
Столица встречает  шумными рынками, где один торговец пытается перекричать другого, утверждая, что его товар совершенно точно самый лучший. Кто-то ругается крикливо, голосом каркающим, что «не отдаст за эти туфли больше двух нян!», а торговец не соглашается и хорохорится.
Вон конечно же умный, но иногда ее переоценивает, как ей кажется.
— Какой там… не разозлила бы и слава небесам.
Никакой уверенности, сама себя смутишься еще немного. Взгляд по толпе скользит, по людям, которых так рассматривать любишь на самом деле, вглядываясь в лица, в глаза, прислушиваясь к голосам, стараясь распознать  что же…неужели…душу?
Женщины в ярких нарядах с высокими сложными прическами на головах и макияжем я р ч е дозволенного, с заколками и шпильками в волосах, дрожащими, когда они двигаются плавно, разглядывая украшения на лотках и посмеиваясь прикрывая лица веерами расписными. Глаза кошачьи улыбаются как-то по-лисьи, смотрят с поволокой, а мужчины оборачиваются  невольно, стоит им только голову повернуть едва-едва. Все, что знает про себя Воль — ее любит Гон. Но кто еще может полюбить ее? Она совершенно не похожа на Хван Мин. Оно и к лучшему, конечно.
Дочери министров на публике изящны, смотрят в пол почти смущенно [но смущаются редко, если честно на самом деле, в отличие от нее], не заговаривают, пока их не спросят и говорят тихо, потому что так п р и н я т о. У всех руки нежные, у всех мечта одна и та же, кажется, особенно теперь, когда место под солнцем освободилось. Воль любит солнце, но солнце обжигает. Руки продолжают теребить подол, скользит рассеянно по спинам, по лицу брата, в мысли свои погружаясь, пока до книжной лавки не доходят, чуть было не сбивает кого-то и извиняется смущенно и поспешно, шмыгая в приоткрытую дверь и выдыхая. Ей богу, ты будто боишься людей. Ей богу, тебе слишком часто кажется, что ты делаешь что-то не так. В чем ты уверена? В стихах, которые цитируешь? В травах лекарственных, которые тебе так нравятся? Или в своих убеждениях? Пожалуй, разве что не в себе.
— О, снова вы госпожа, — хозяин лавки улыбнется приветливо. — Но мне кажется, вы уже прочитали все, что могли прочитать.
— Дайте ей волю и моя сестра поселится в вашей лавке, — Вон улыбается, заходит следом, Воль стреляет взглядом недовольным, пробегаясь пальцами по книгам мягким с китайскими иероглифами на обложке. — Пришли те книги, которые я заказывал?
— Разумеется-разумеется, — засуетится хозяин мгновенно, исчезая в другом помещении на мгновение и возвращаясь со стопкой из трех книг. — Было тяжело их достать, господин.
— Но я и заплатил вам достаточно, — Вон рассматривает экземпляры свои драгоценные и действительно редкие. Воль появляется из под руки, заглядывается на купленные им для себя книги восхищенно.
— Это же «Трактат трех императоров»! Как тебе удалось его найти? Я бы прочитала с удовольствием, — оказываясь на шумной улице, но от брата не собираясь отставать.
— Тебе бы лучше начать интересоваться домоводством. Вряд ли твой муж будет сыт философией и историей династии Тан.
Воль насупливается, а потом улыбается легко, стараясь держаться рядом с Воном, пока до дома не дойдут. А столица шуметь продолжает. 
Повозки, паланкины, дети шустрые, в рубашонках, болтающихся из грубой ткани сделанные, между людьми шныряющие. Громко, шумно, многолюдно. Жизнь кипит здесь не переставая, а она находится в самом эпицентре этой жизни.

— Как думаешь, Ён Хва, во дворце очень одиноко? — пока служанка с невероятным старанием гребешком деревянным волосы густые причесывает, а те непослушные из рук выпадают волной черной по плечам падают, отсвечивают каштановым от свечи, что рядом стоит. Напротив зеркало, в котором личико молоденькое отражается. Рассматривает себя, свое отражение, свою родинку на шее справа и родинку на ключицах.
— Не могу знать, госпожа. Мы никогда во дворце не были, это вам повезло, — лепечет служанка, девчушка чуть младше самой Воль, но очень шустрая и расторопная, которая может растормошить свою зачастую слишком задумчивую госпожу.
— Наверное, одиноко… — начиная разговаривать сама с собой, позволяя служанке путаться свои волосы дальше. — И страшно, наверное. Там же Император, Императрица. Нужно все делать правильно. Я бы не смогла.
— Зато едят из золотых тарелок я слышала, — заговорщически шепотом, будто тайну какую-то открывает, заставляя Воль улыбнутся. У людей очень интересное представление об императорской семье в целом.
— Что толку в золотой тарелке, если ты ешь из нее в одиночестве? — возражает мягко, взгляд снова серьезнеет, затуманивается, а руки невольно кольца около сердца касаются. Губы улыбка трогает счастливая. Ён Хва продолжает что-то говорить, закалывая волосы, чтобы не мешали, когда госпожа будет ложиться спать.
Тертый мел и все то же персиковое масло на кончиках пальцах – отлично  увлажняет кожу. Пальцы пробегают по низкому столику, по маленьким круглым баночкам черным, расписанным перламутром, с порошками разноцветными. Третья слева. Открываешь, рассматривая слегка поблескивающий в свете пламени порошок. Чтобы лицо приобрело мерцающий и ровный матовый оттенок без единого дефекта, без единого пятнышка, чтобы спрятать темные круги под глазами, которые тенью ложатся. Растолченный в мелкую пудру порошок морских перламутровых раковин – от Наджу до моря гораздо ближе. Так хочется на море побывать. Может быть, после свадьбы получится поселиться где-нибудь у моря. Читать детям книги, вышивать на досуге и… иногда танцевать. От своих мыслей усмехнется, прыснет в кулак, довольная своей выдумкой и смущаясь ей же. Свадьбы. Она станет называть Гона… как же… мужем? Как прелестно.
— Муж…— произносит вслух, губы трогает улыбка уже мечтательная, нежная почти, которую зеркало отражает. И эти слова кажутся волшебными, эти слова кажутся чем-то, что можно сказать только одному-единственному человеку с определенным совершенно чувством. С любовью.
А как он будет ее называть? Жена. Или как отец-мать: «женушка»? И будет целовать в щеку. Ах, чудесно, так чудесно, что сердце замирает в каком-то сладостном предвкушении следующего дня.
«Ты же знаешь, что вы с ним разные. И отец своего благословения не давал».
«Вон, но я же люблю его. Я так люблю его!»
«И почему я покрываю тебя до сих пор…»
Выглянешь в окно, которое так любишь распахивать летом, а на утро в комнату обязательно залетит бабочка или быть может стрекоза. Однажды птица залетела белая, маленькая и до нельзя напуганная. Забилась в угол, а грудка поднималась и опадала, клювик открывала и закрывала. Воль сидела с протянутой рукой около нее очень долго, очень терпеливо, когда все просили уже этого не делать, махнуть рукой, а Воль сидела, пытаясь ее выманить. В руке горсть зерна, а птичка с крылом, которое умудрилась поранить об угол острый стола, все никак выбираться не хотела.
Воль ждала. Ждала терпеливо, так, что ноги затекли в одном положении сидеть, а плечи заболели через какое-то время, но терпение и ожидание всегда вознаграждается. Вот и птичка белая, вроде как даже не певчая из своего укрытия таки показалась, скакнув в сторону руки протянутой. В окно дворовые слуги наблюдали за этим, перешептывались и говорили, что «наша барышня ангел». Птичка так и осталась у них, не желая улетать даже после того, как ей вылечили крыло [А Воль очень нравилось ее лечить, а еще зерном кормить прямо с руки, как-то так и повелось]. Она вылетала на ночь и возвращалась к утру, садилась на плечо и щебетала о чем-то радостном. Стала совершенно ручной. Но на ночь окно Воль так и не научилась закрывать, потому что где-то там ночь пахнет красками и цветет цветами. Да и Хвин может неожиданно вернуться, а прилетает она только к этому окну. 
— Там луна? — спрашивает неожиданно у заклевавшей носом служанки. Ён Хва встрепенулась сонно, кивая поспешно.
— Да, барышня, полнолуние. Спится так плохо…
Улыбаешься отчего-то радостно, подбирая юбки. Ты сейчас вся в белом, совершенно такая же как твоя птица. Палец прикладываешь к губам, за собой идти не разрешаешь, босыми ногами шлепая по полам прохладным, ступни чувствуют поверхность шероховатую. Еще несколько шагов прочь из своей комнаты на в о з д у х. Просто сердце поет. Просто сердце т а н ц у е т.
Волосы распущенные, заколотые заколкой с лилией нефритовой, ведь нефрит, как известно тело от жара, ветерок ерошит. Волосы падают на ханбок белый, нижний, в котором спать принято, а вовсе не порхать по заднему двору, который лунным светом залит, словно молоком. Светло словно днем. И правда, как можно спать, когда такая прекрасная ночь? Нет, скажите мне, люди, как же можно с п а т ь? Когда так х о р о ш о. Вот оно – дерево магнолии с цветами крупными, цветущее именно летом, посаженное здесь еще ее прадедом, а теперь его ветки касаются пагоды крыши главного дома. Трава холодит ступни росой ночной выпавшей. Птицы затихли, а очень часто сюда по ночам соловей прилетает и так красиво трели выводит. Провернешься, юбки зашуршат. Оглянешься опасливо – вроде бы никого, а значит никто не увидит. Ты ведь не можешь, когда кто-то смотрит, когда кто-то наблюдает. Это почти… н е в ы н о с и м о. Но вокруг ни души, все уснули мирным сном, уставшие от собственных забот за день, а ее сердце не угомонится никак. Замрешь на мгновение, отсчитаешь про себя до трех, прежде чем руку протянуть к луне, к небу бархатно-черному, бездонному [такому же, как е г о глаза]. Пальцами перебирая лунный свет. На самых носочках – легко. Паришь, похожая на облако, кусочек неба. Любимого неба. Опускаешь вниз и подпрыгиваешь вверх, будто до него достать хочешь и все легко-легко. Чувствуя и ощущая на кончиках пальцев покалывание, когда рука медленно опускается, к небу обращенная. Волосы до конца спины струятся волной по телу, безбожно путается весь труд Ён Хвы. Ты похожа на свою пташку. Такая же беспечная, забываешься, порхая здесь среди этой листвы дерева магнолии и цветов в саду маленьком вашего дома. Порхаешь самозабвенно, кружишься на одном месте, а руки-крыльями в воздухе.  Поводишь руками, протянешь обе – вытянутые, почти просяще, почти умоляюще, а потом резко остановишься, но одна рука останется протянутой вперед в пустоту лунного дворика, будто общаешься с кем-то. Звякнет кольцо на груди. Тебя учили, что в танце главное – это руки. Руки рассказывают историю. Тебе и музыка не нужна, чтобы танцевать. Не нужна музыка, когда можешь вот так легко и просто парить, едва касаясь ступнями травы. Так легко и просто быть счастливой, танцуя танец, который только что в голову пришел. Рука протянутая медленно опускается, глаза полуприкрытые, на губах улыбка застывшая мечтательная, практически восхищенная. Восхищенная этой лунной пьянящей ночью. Восхищенная этой жизнью. Восхищенная этим чувством. И кажется, что все ночи будут столь же лунными, как и эта. И, кажется, что счастье через края души переливается, что столько счастья для нее одной слишком много.

Свеча уже догорела – слуги заменили. Ты заметила. Позволяешь переодеть себя ко сну, вытащить из прически шпильки, пусть волосы тяжелые косой толстой по спине змейкой заструиться. Дожидаешься, когда все окажутся за дверью. Склонишься над столиком низким, поднесешь бумагу к свече. С ж и г а е ш ь.
«А вы когда-нибудь были счастливы так, что казалось через чур, что казалось, что не заслужили? Скажите мне, потому что я б ы л а, видимо такого счастья для девочки оказалось слишком много, увы. Вы, наверное, тоже были счастливы когда-то. Я не хотела делать вас несчастным, но дело в том, что так вышло. Так было суждено, как жаль. Я однажды ночью танцевала в саду нашего дома долго-долго, сладко-сладко. Наш сад не был так красив, как тайный сад во дворце Чхандоккуне, а мне казался райским. Как хорошо, что у всех домов такие высокие стены, что никто не мог увидеть меня, иначе это было бы слишком неловко. Я была девочкой, которой слово «муж» казалось самым прекрасным словом на свете. Этот дворец… убивает таких девочек. Скажите мне, а вы знаете… когда мы встретились впервые? Впрочем, наверное, это только я… по голосу узнаю. Впрочем, я никогда не стану докучать вас письмами. Мы сделали друг друга несчастными, но знаете… мы оба несчастны. Я слышала вы начали кашлять. Хорошо помогает чабрец и мать-и-мачеха. У лекарей дворцовых должно быть много запасов. У меня нет возможности быть женой в том понимании, которое я себе когда-то представляла. Могу ли я быть вашим другом? Насколько сильно мы ненавидим друг друга и ненавидим ли? Становится холодно. Вы так мало знаете обо мне, я знаю о вас еще меньше и мы, возможно никогда не узнаем б о л ь ш е, потому что мы не пытаемся. Я хорошо запомнила ваши слова. И я никогда не стану требовать от вас любви. Увы, мы больны не друг другом. Я бы хотела родиться глухой, но по крайней мере никогда не услышала бы тех слов. Но, по крайней мере, берегите себя. Эгоистично, но если вас не будет. Не будет и меня. Увы, мы зависим друг от друга. Скажите мне… а вы были счастливы в этом дворце?...»
Какое длинное письмо, какое бессмысленное письмо. Которое превратится в пепел через несколько секунд жалких. Все твои письма все равно наверняка прочитываются.

— Моя сестра великолепна, — послышится голос мягкий и знакомый, заставляя вздрогнуть и обернуться порывисто, почти испуганно, а брат выходит из-за угла дома, на свет лунный.
Она замирает, хочется отчего-то сбежать прямо сейчас, стыдливо прячет ноги босые под белые подол, а брат хлопнет несколько раз в ладоши, ближе подойдет.
— Ты должен был предупредить, что ты там стоишь… — почти что растерянно, пряча глаза, пряча ноги и неловко теребя руками край юбки.
— И прервать такое чудное зрелище? Нет, это выше моих сил, — легонько за подбородок поднимет, заставляя в глаза всматриваться.
Говорят, они с братом похожи по крайней мере внешне. Только Вон разумеется намного выше, заставляет вечно на цыпочки подниматься, чтобы обнять или чмокнуть в лоб. А глаза у них похожие – такие же мягкие орехово-карие, тепло излучающие. У Вона кажутся серьезнее, чем ее вечно улыбающиеся, с затаенным на дне солнцем янтарным. 
— Нет, мне неловко, не люблю, когда с м о т р я т, — бурчит, взгляд опускает.
— Мне интересно ты иногда понимаешь насколько удивительная? — в глаза вглядываясь, наклоняясь. По щеке потреплет, совершенно как отец. — Наверное и хорошо, что не понимаешь. Кому-то очень повезет с тобой.
Мнется, все еще слишком неловко, но все равно улыбнется слабо на слова брата. Вон всегда божился, что не отдаст свою сестру кому попало и этот человек должен быть как минимум и д е а л ь н ы м.
«Кто же это будет, братец? Генерал? Или сын учителя Нама? А может… Наследный принц?»
«Нет уж».
«Почему нет? Ты же говоришь, что я такая хорошая?»
«Слишком хорошая для дворца, сестренка».

Расправляет в руках легкую, воздушную ткань, которая цветом может соперничать разве что с самим небом. И на какой-то момент ты успевала растеряться от прикосновений подушечками пальцам к газовому, легкому материалу, тонкому, до волшебства прозрачному. Расправляет руками, почти что трепещущими широкие, длинные рукава, по которым вьются, бегут от плеча и до края цветы. Камелии. Синие камелии. И ведь знаешь, что синих камелий – не бывает, портниха не преминула об этом напомнить – снимая мерки. Юбка колышется, шуршит, похожая на облако, на небо сумеречное где синий переходит в светло-голубой и так до бесконечности.
Головку из нефритовой пластины овальной формы в виде бабочки из цветного стекла, раскинувшей крылья, присевшей на цветок. Так беспечно. Совсем. Как ты. Внешняя часть пластины целиком заткана изысканной паутинкой кружева золотого [или же лишь имитации золотого] плетения с крупными яркими вставками из полудрагоценных камней. Бабочки закреплены на концах тонких проволочек-пружинок так, что они начинали двигаться при малейшем движении, порхая. Искусственно, настоящие бабочки – лучше.
Воль пытается стоять смирно, пока на нее надевают платье тяжелое, руки в сторону разведя, ожидая, пока волосы по спине расправят, а на талии пояс застегнут с подвеской топазной. Невероятно красивая ткань верхней юбки, которую так хотелось выбрать самой пусть до сих пор упрямишься и не хочешь идти на этот праздник. Матушка заставляет в который раз выпрямить спину и не горбится под тяжестью платья, а еще не вертеть головой по сторонам, пока в волосы наверху косами уложенные, а снизу оставленные по спине струиться, ту самую шпильку с бабочками закрепят. Ён Хва протянет ей в руки платок легкий, из плотной нежной ткани. По краям цветок распустился розоватый с птицей искусно вышитой на нем же.
— Матушка, я не могу остаться? Что мне там делать?
«Я бы могла почитать, могла бы вышить хоть целую картину, могла бы… да просто не ходить туда».
— Нет, не можешь. Все молодые люди там будут, и ты будешь. Итак говорят, что ты не от мира сего. Развеешься немного, сколько можно утыкаться носом в книжки? Скоро почернеет нос.
Воль вздохнет до невозможности тяжело, всмотрится в окно. Хви на жердочке где-то позади тебя сидит, склевывает зернышки случайные, то и дело крыльями взмахивая и посверкивая глазами-угольками на Воль.
Гон говорил, что должен зайти сегодня к отцу \вся наша семья знает Гона, да и с братом они хорошие друзья\, но так и не появился и это расстраивает еще больше.
Уже середина лета, постоянно жарко, дождей, которых было так много по началу теперь наоборот нет, земля пока пропитана, кажется достаточно. Ее наконец отпускают, а она может выдохнуть с облегчением, руки опуская вдоль туловища. Самостоятельно на лице закрепляет вуаль, закрывающую ровно половину лица, оглядывая себя в зеркало и не узнавая.
— Совсем взрослая, совсем невеста, — мать проведет руками по плечам, а Воль улыбнется сквозь вуаль, которая только глаз не скрывает.
А ты кажешься себе слишком простой для такого платья. Для такой прически. Только вуаль с птицей нравится. Ты же так любишь птиц. И цвет платья. Небесный. Ты ведь так любишь небо.

Раздраженно мерит шагами комнату небольшую. Сзади отца ширма расписная ветками вишни на переднем плане, заходящим солнцем и горами с заснеженными шапками – творение местных талантливых художников.
— Успокойся, на тигра в клетке похож, — мягкий отцовский голос спокойный, но где-то в глубине нотки металла прослеживаются.
— Отец, в последнее время Его Величество… что-то слишком к вам внимателен. Скажите мне, есть же какая-то особенная причина? — Вон проводит рукой по волосам, глаза отцовские вспыхивают огнем упрямым. Несговорчивый мальчишка. Вспыльчивый слишком, упрямый. Молодой еще, оно и понятно, да только опасно быть молодым в наше время. Умный, а мудрости не хватает. Может далеко пойти, а может закончить где-то в застенках министерства Наказаний.
— Мы должны быть благодарны Его Величеству, за то, что он проявляет свое внимание к нам.
— Всем известно, что вы не поддерживаете никого из нынешних сильных при дворе. И будет очень выгодно, если вас склонят на…
— Время покажет.
— А какой ценой? Скоро объявят о новой невесте наследного принца это все знают. И все предполагают, что будущем тестем станет министр Хван. Воль не грозит стать…
— Почему тебя это так пугает?
— Будто вас не пугает. Королям не отказывают.
Воль останавливается у перегородки, отодвигает осторожно, показывает лицо в проеме образовавшемся, а отец с братом замолкают мгновенно, лица меняются на благодушные, приветливые, только брат хмурившийся до этого все еще серьезным остается.
— Ну, моя дочь совершеннейшая красавица. Айгу-айгу, красота. Можно ли из дома выпускать в таком виде даже не знаю…
Воль смущенно потупится, обнимет отца крепко, отчего-то закашляется и отмахнется от дочери. «Не маленькая уже, чтобы с объятиями лезть». А самому всегда нравилось, когда дочь обнимала. И она это хорошо знает.
   
Ткань вуали под ветерок налетевший теребит, а на землю сумерки опускаются. Только теперь земля спорит с небом, на земле тысячи фонарей сияют разноцветных бумажных, натянутых на крепкие веревки прямо над головой. Голубые, оранжевые, розовые и красные, которые спорят с зелеными, синими и желтыми. Перед глазами как в пестром маскараде замелькают юбки цветастые, а смех девичий и щебетание оглушает совершенно. Брат легко подталкивает под спину ладонью, заставляя пройти сквозь открытые ворота. А она почти что упирается, а ей неожиданно снова неуютно, среди людей, которые вроде бы ее статусу и соответствуют – дочери министров и сановников, сыновья ученых из ведомства отца и генералов армии, а ей все равно неловко. Кажется, что сейчас на нее здесь смотрят все. И вон та девушка с вуалью на которой ящерка изображена и вон тот юноша в маске черной, закрывающей лицо лишь на половину. И неожиданно покажется, что собственная вуаль закрывает недостаточно много. Ты совершенно невыносима, Сон Воль. Дочь министра Церемоний и девочка с лунным именем.
Хочет было развернуться и выскользнуть в приоткрывшуюся щель в воротах, но Вон не пускает, разворачивает обратно.
— Давай я уйду, а ты скажешь, что я здесь была?
Он качает головой отрицательно, проталкивая в гущу сада министра Хвана, у которого сегодня вся знать и собирается. 
— Брось, сестренка. Высказывать свое мнение самому императору ты не испугалась, а высшее общество пугает.
— Говорить то, что важно сказать это одно, а здесь мне делать нечего, еще испорчу чего-нибудь…
— Воль, сегодня на нас всех маски. Тебя никто так просто не узнает. Так что сегодня можешь быть кем угодно. И это останется с тобой и твоей, — пальцами вуаль подденет. — Вуалью. Иногда стоит показать себя миру, особенно если ты этого заслуживаешь, разве не так?
Он отпускает руку, которую она до этого так сильно сжимала и исчезает в этой самой пестрой толпе, только спину его успевает взглядом ухватить, раздосадовано поведет плечами, пообещав себе мысленно, что с Воном разговаривать не будет более. Брат называется. Но в чем-то он прав. На тебе вуаль все с той же птицей, над цветами порхающей, а в волосах бабочка звякает крылышками при каждом движении. Оглядываешься, повсюду лица, повсюду маски.
В центре те самые ленты длинные, достающие до земли, разноцветные.
«Если ваши ленты переплетутся – значит судьба».
«Значит моя ни с чьей не переплетется. У меня есть моя судьба. У меня есть Гон. Что я здесь делаю?».
Именно поэтому танцевать  с лентами могут только незамужние девушки и неженатые мужчины. Плечи расправляются невольно, а твое платье неожиданно непохоже на остальные, наверняка пошитые у мадам Юн – лучшей портнихи столицы, у которой по слухам и королевская семья одевается. Может именно поэтому платья все так похожи. И ты вроде бы не хочешь выделяться, чтобы на тебе взгляды кидали заинтересованные, а с другой никогда не хотела походить на… кого бы то ни было. Разве что на отца.
Ты просто склоняешь голову слегка, едва-едва, ресницы дрогнут и ты радуешься, что не узнаешь, а тебя никто сегодня не узнает и подавно, пусть и подходили и спрашивали и интересовались, а ты отвечала загадочней некуда, усмехаясь своей удачной шутке, провожаемая все теми же взглядами заинтересованными. Наверное, никогда не интересовались тобой так, как сегодня. И, наверное, уже и не будут.
Останавливаешься около какой-то стайки девушек, по голосу узнаешь хозяйку этого торжества. Мин сложно не узнать, она будто и не старается с п р я т а т ь с я [никогда не любила такой яркий розовый].
«Так он приехал?!»
«Должен был, остается только у з н а т ь».
«Вас легко узнать».
«Может быть уже видели его? Наследного принца».
Вздрогнешь невольно, удивленно качнешь головой. Разумеется, из-за праздника в середине лета, из-за праздника, который устраивается в доме министра, которого все видят в будущих родственниках самого императора… может и весь праздник так широко празднуется только ради В а с. Ваше высочество? Честное слово, столько слухов о вас ходило здесь, что даже мне стало на секунду любопытно. Вас увидеть. Или вы специально прячетесь от своей потенциальной невесты, Хван Мин может быть назойливой, мне вас даже жаль. Усмехается самой себе.
Гон, было бы просто прекрасно — будь ты здесь.
Гон, было бы просто прекрасно — забери ты меня отсюда. 
Гон, было бы просто прекрасно если бы…
В своей привычной задумчивости наталкивается упирается носом практически в чью-то спину, ударяется лбом, отскакивает поспешно, заставляя обернуться. Взгляд вспорхнет, вспорхнет совершенно случайно по лицу. Сегодня совершенно непонятно кто есть кто. Под маской, говорят все равны. В таких ситуациях следует извиняться, ты обычно так и делаешь.
Глаза в глаза. Взгляд ко взгляду. Мы не знаем кто мы. Мы не догадываемся.

«Знаете, я всегда думала, что у человека с такими глазами должна быть добрая душа. Что бы вы не говорили и не делали, я не смогу считать вас плохим человеком. Мне все еще мешают ваши глаза и ваш взгляд, чтобы считать вас таковым. Сначала научитесь смотреть иначе, а потом заставляйте себя ненавидеть…»

мы как будто случайно встретились.

Судьба странная штука – играется с людьми так, как хочет, запутывает их дороги как все те же ленты цветные, которые вот-вот следует разобрать танцующим в платьях и костюмах пестрых. Запутывает так, что разобраться во всем слишком сложно по началу. Запутывает так, что смотришь в глаза с у д ь б е и не важно роковая это судьба или единственная [или же и то и другое] и не понимаешь, что это перед тобой и есть твоя судьба. Вот она, вот-вот руку только протяни. Протяни и дотронься. Людям… свойственно не узнавать свою судьбу. У судьбы тоже есть маска.
— Прошу прощения, — голову склоняя первой, ты и сама первой врезалась, ты сама не разбираешь куда идешь. Колыхнется вуаль под ветром. Сегодня небо тоже темное, звездное, безлунное. — Моя вина.
Ты так просто признаешь поражение, а сама так любишь выигрывать.
Музыка заиграет громче шепоток по толпе, заставляет оторваться.
Тебе бы, наверное и не участвовать во всем этом, ты ведь не танцуешь прилюдно. Но вокруг еще много танцующих пар, натыкаешься наконец на внимательный взгляд брата. Вуаль. А тебя так никто здесь и не узнал, не распознал.
«Р и с к н и» — шепнет сердце, а ты всегда его слушала. 
Странные взгляды, практически гипнотические, непозволительно долгие. Сердце тревожно в груди стукнется, ударяясь о грудную клетку, когда оказываешься напротив. Ты всего лишь то с ним столкнулась, Воль. Ты извинилась. Достаточно. Смотреть. Да нет, ты же практически пялишься.
Руки сожмут край красной атласной длинной ленты, закрепленной сверху шеста. Музыка в уши, плечи расслабляются постепенно. Шаг, разворачиваешься, перекручивая ленту в руке. Еще один. И забываешься на третьем шаге. С вуалью всегда… проще. Оказывается. Когда все тело снова поет, покачиваясь в такт музыке, когда шаги выдумываются сами собой, а в глазах отсветы фонарей сияют. Еще один проворот, рука изящно скользнет, воздух зацепит. На шаг ближе, лента закручивается красная, перепутывается с синей, ультрамариновой, похожей на отсвет сапфировый. А ты не чувствуешь ничего кроме собственных ног, спина ровная, еще один взмах свободной рукой и еще чуть б л и ж е. Покачиваясь будто в такт неспешной мелодии и совершенно случайно снова встречаясь глазами с… ты так и не узнаешь имени и не назовешь своего. Сегодня такое никто не спрашивает. Дрогнет взгляд, ресницы бабочками дрожат. Дрожит и твоя бабочка, покачивая искусственными крыльями.
«Мы смотрели друг на друга слишком внимательно и, пожалуй, слишком забываясь. Был ли это интерес? Была ли это симпатия? Это была судьба. Мы оба возможно не хотели сюда приходить. Но пришли.
Так вы помните как мы впервые встретились? Отчего вы… не узнаете меня теперь?»

Поднимешь глаза к небу, к верху шеста деревянного а там, ленты уже запутаны, кто-то подсмеивается мол, «вот и пара, остается понять кто есть кто». А ты все еще танцуешь, а твоя лента все еще свободна. Пар все меньше, ты рискуешь обратить на свою персону вечно скромную еще больше внимания. Движение чуть плавнее, перекручиваешься, меняясь местами, спина к спине прикасается.
Слишком вдохновенно. Слишком беспечно.
— Переплелась, — слетит с губ удивленно, когда понимаешь, что лента больше не хочет   
скользить по руке и останавливаясь.
Тебе бы сказать: «Не берите в голову – пустяк».
Тебе бы не слышать этих насмешливых подзуживаний людей, половину из которых ты знаешь и под масками не скроешься.
Только вот Вас… впервые вижу.
Музыка стихает, стихает и твоя уверенность, возвращая место смущению, возвращая понимание – тебе здесь не нравится. Отойдешь на шаг назад, выпуская ленту, разворачиваясь резко. Где-то над головой качнется воздушный фонарик. Кто-то толкнет в плечо, кто-то попробует окликнуть.
«Птичка».
Действительно, а как еще тебя называть?
Не остановишься, выскальзывая п р о ч ь.
Проскальзывая сквозь ворота в душную пряную июльскую ночь.
Только шпильку потеряла. Очень уж спешила.
Просто сердце взволнованно как никогда.
Прочь.

«Мое сердце заходилось в вальсе, я могла гордиться собой, я многих удивила. Я чувствовала необычайный прилив сил. Я была счастлива тогда тоже. У того, с кем переплелась моя красная лента были красивые глаза. Я не знала, что мы станем друг для друга роковыми. Я думала, что… ваших глаз я больше не увижу. А вы, наверное, не запомнили мои. Увы, моя дурная привычка. Все запоминать…»

+1

3

http://funkyimg.com/i/2AMFe.gif http://funkyimg.com/i/2AMFf.gif
* * *

– А ты знаешь дочь министра церемоний? 
– Нет, но однажды я видел девушку с министром и его сыном. Ваш отец задавал какие-то вопросы и по всей видимости, ответы ему очень нравились. Она очень красивая. 
– Красота — это беда, но умная женщина ещё хуже. Никогда не знаешь, что придёт в её умную голову.  
– Почему же? Я бы хотел встретить умную женщину. С ней можно вести философские беседы, читать стихи, рассматривать живопись и спорить как это делают наши учёные.   
– Не во дворце, мой друг, не во дворце. Здесь ум — это трагедия, это верная смерть, здесь умных не любят. Если хочешь выжить, лучше придержи свой прыткий ум при себе.

* * *
Смех звенит в ушах, яркие пятна мелькают в мутных глазах. Гул толпы, звуки каягыма и деревянной дудочки, кружащиеся юбки пышных и пёстрых ханбоков, плечи оголённые, гладкие. Льётся звон каких-то колокольчиков и бубенцов, льётся веселье через край и тонкая струя рисового вина из фарфорового кувшина. Подняться самостоятельно теперь не в его силах, улыбка пьяная расплывается по гладкому лицу, мелькают разноцветные блики, рука голову придерживающая, куда-то отплывает по гладкой поверхности деревянного столика. Дёргается от икоты и самому забавно, хохот вырывается. Он смеётся, а в глазах застывают слёзы. Он веселиться, а сердце сжимается болезненно. Покачивается под размеренное брыньк инструмента, где-то рядом лежащего. Тонкими, красивыми пальцами девушка перебирает струны, стоит лишь её взгляд словить, заулыбается прекрасно-смущённо. Подползёт ближе, белоснежную шею опаляя горячим дыханием с запахом алкоголя, употреблённого в немереных количествах. 
– Не хочешь со мной пойти? Обещаю, тебе понравится, – кивает убедительно, сам едва держится, ещё немного и свалится прямо здесь, в попытках очаровать ещё одну невинную, симпатичную девушку. 
– Я хочу пойти с вами, – голос твёрдый врывается в звенящую суматоху, где музыка и смех, шептания на ухо и шуршание хлопковой ткани в танце. Взгляд в миг, ставший недовольным, порхает по длинной, тёмной фигуре и замирает на серьёзном лице. Голову склонил, руки по швам, привычно строгий и решительный. Мой друг. 
– Ты? Я конечно могу всё понять, только не это, мужчины меня не интересуют. Свободен, – отмахивается неуклюже рукой, задевая длинным рукавом кувшин на столике. Не разбился. Рисовое вино впитывается в подушку, расшитую золотыми нитями. З а б а в н о. Хохочет снова глупо, беспричинно, снова со слезами в уголках глаз. 
– Ваше высочество, мне жаль, но вам придётся покинуть праздник сейчас. 
– Меня хотят видеть? Во дворце? В таком виде? Не очень приятно будет, так и передай королю. Или меня хочет видеть эта ведьма? Я останусь здесь лучше. 
– Ваше высочество, не вынуждайте меня идти на крайние меры.
Он сам не поднимется, поднимет друг за плечи крепко держа. Друг. Д р у г. Закидывает руку на плечи, позволяет на себя опереться полностью, повалиться обмякшим телом, впитавшим внутри спиртного слишком м н о г о. А тебе, мой друг, не привыкать? Ты ведь, не впервые возвращаешь меня туда, где я должен быть. Луна этим вечером большая, полная словно монета серебряная, светит ярко. Он напевает песни какие-то о несчастной любви, веки отяжелевшие опуская. Размахивает одной рукой, другой цепляется за крепкое, надёжное плечо. Тёплый ветер обдувает горячее лицо, щёки пылают огнём. Икота вырывается. Забавно.
– Иногда мне кажется, что вы умом особым не отличаетесь. Вам не стоит об этом переживать. 
– Конечно же, мой друг! Я глупый принц, хоть роман обо мне пиши, да-да? Я очень несчастный принц, ты знаешь, кроме тебя у меня никого нет. Всех ненавижу. А ты такой прелестный, – тянет за щёку, складывая губы трубочкой. 
– Я прекрасно понимаю вас. Вы скорбите. Но это уж слишком, Ваше высочество. 
– Я смирился и решил выжить, но тебе всё равно не понять. Тебе не понять . . . ты ведь не знаешь . . . как всё было . . .

Ветер с запахом спелых абрикос и груш, ветер озорной и шаловливый как улыбка, озарившая лицо. Ветер нежными, тёплыми пальцами путается в волосах и треплет игриво. Разбивается о закрытые глаза, каплями по щекам и губам, ветер, бесящийся диким конём по безграничным просторам, залитым солнцем августа. Вдыхай свободу и выдыхай тот яд, который прыскают в тебя изо дня в день, непрестанно. Чувствуй, как цветы диких хризантем внутри прорываются и распускаются пышным кустом в грудной клетке. Излечи свои раны, прожжённые раскалённым железом. Тебя хотят усмирить, но ты упрямишься, ты боишься быть запертым в клетке навечно, пусть и знаешь, что это н е и з б е ж н о. Для тебя готовят клетку, мальчик. Вдыхай свободу полей и гор, бездонного неба и морей, пока не пришло в р е м я.
Резвый, чёрный точно в смоле искупавшийся, конь мчится, а комки земли отскакивают высоко, облака пыли вздымаются. Ему нравится сбегать и каждый раз всё дальше, всё ближе к солнцу, ближе к янтарно-пурпуровому закату, где ни души, где одиночество удивительно прекрасно и его хочется б о л ь ш е. Правда, он не одинок сегодня. Ему нравятся её струящиеся долгими ручьями, волосы, развивающиеся на ветру. Ему нравится придерживать коня и оставаться позади, чтобы полюбоваться, чтобы улыбнуться нежно. Им нравится сбегать вместе, держась за руки, им нравятся огромные, ячменные поля, пушистые колоски, наливающиеся и созревающие к знойному августу.
Спрыгивает, отпуская поводья - между ними царит несомненное доверие, жеребец всегда возвращается, когда позовёшь. Если он позовёт. Тянет руки к ней, щурится от янтарных, ране-вечерних солнечных лучей. 
– Что, я настолько ослепительна? – мягкий голос плутовато звучит, губы её тянутся в улыбке, а потом соскальзывает прямо в руки раскрытые, прямо в объятья крепкие. Она признается, что мечтает собрать небольшой букет из колосков, а он позволит, заявляя, что положение позволяет. Иногда можно пользоваться своей властью. Всего лишь крохотный букетик полных, зрелых колосков. Всего лишь и счастьем сияет лицо возлюбленной. 
– Ты должно быть, будешь самым счастливым принцем, потому что женишься по любви. Не каждому так везло, я не помню, чтобы в истории такое случалось. 
– Я буду самым счастливым человеком, если ты будешь меня любить. 
– Обещаю, до самой смерти. Сколько детишек у нас будет? Сколько ты хочешь? 
– Давай позже об этом поговорим.
– Ты смущаешься? Сон? Ты куда? Стой! Скажи мне! Сон!
Колокольчиками звенит её смех, её душа нараспашку раскрыта, такая солнечная, такая добрая. В руках колосья, поле шуршит, ветер наклоняет чуть к земле, волосы чёрные, растрёпанные развиваются, а она всё хохочет. Она не любит, когда волосы укладывают, когда заплетают косы. Маленькая бунтарка. Его щёки неожиданно краснеют, пылают, а резвая девчушка догоняет, кидается на спину и валит с ног в золотистое, шуршащее море. 
– Ваше высочество, что вы делаете? Смущаетесь? Так, сколько детей у нас будет? – он удерживает, он не даёт упасть тому, кого л ю б и т. Сверху рассматривает любимое лицо, осторожно смахивает чёрные, шелковистые пряди.   
– Я же просил не называть меня так, негодница!
Вы ещё молодые, но любите друг друга безумно, сходите с ума невозможно, едва переносите разлуку, пусть недолгую, мечтаете о будущем и видите его в глазах друг друга. Ты целуешь её губы оттенка розы, цветущей в саду королевы, ты ощущаешь сладкий вкус спелой, сочной груши и солнца, пекущего в затылок. Вы ещё молодые, но влюблённость безрассудная, и никто не находит причин сдерживать этот порыв великой любви. Даже сейчас, посреди ячменного поля, посреди безлюдной дали, где слышны только крики птиц, склёвывающих созревшие зёрна, и оркестры насекомых, спрятанных в густой, зелёной траве, ты не пытаешься даже вести себя правильно, вести себя как подобает наследному принцу. У тебя свобода в груди плещется, первая, юная любовь вишней расцветает и поцелуй из нежного в пылкий, а она крепко держится за плечи, чуть напряжённые. 
– Я люблю тебя.   
– А ты знаешь, что так нельзя делать? 
– А мне всё равно. Наша свадьба совсем скоро. Шесть. 
– Шесть? 
– Я хочу шесть детей, три мальчика и три девочки, – переворачивается на спину, укладывается удобно в помятых колосках, придерживая Су.  – И вообще, ты знаешь, что королева должна волосы собирать.
– Эй! – стукнет кулаком в грудь, с минуту подождав улыбнётся довольно, опуская голову, прижимаясь щекой так п р и я т н о.  – Лучше иметь одного сына и пять дочерей, тогда они не будут воевать, мы можем умереть спокойно. 
– Женские войны порой куда безжалостнее, чем мужские. 
– На что ты намекаешь? Поколотить бы тебя. 
– Полежи спокойно, я хочу остановить время и остаться здесь с тобой, как можно дольше . . .


– Как можно дольше . . . это по-твоему, дольше, Чхве Су? Она оставила меня, такая бессердечная. Ненавижу её, ненавижу! Зачем было говорить, что любит? Зачем давать клятвы раньше времени, обещая никогда не оставлять?
– Она обещала вас не оставлять до самой смерти. Она так и сделала, постоянно говорила о вас, до последней секунды.
– Добить меня хочешь? У меня вино закончилось, дурак! Что мне делать? – стукнет кулаком по груди, а голос сорвётся, голос сиплый, голос нестерпимой боли, снова. 
Ты снова вспомнишь то время, когда ч у д о м остался жив. 

– Конечно, это несправедливо, твой отец не прав, – губы бледные, губы, увядающие как тот самый куст розы в саду дворца, трясутся заметно. Она, недавно живая и цветущая, засыхает неспешно, засыхает и все об этом знают. Худенькая тростиночка, руки всегда нежные, шероховатые и сухие. Волосы тёмные, лишившиеся слепящего блеска, заплетены в толстую косу. Хлопковым платком вытирает слёзы, продолжая свои украшения складывать в деревянную шкатулку. 
– Если бы ты заболел, я бы не отказалась от тебя, ни за что! Это очень несправедливо.
А ты стоишь, ты стоишь и не можешь шевельнуться. Ты не можешь п о в е р и т ь.
– Знаю, ты не виноват. Король так сказал, решения короля не обсуждаются. За что же, – подходит к тебе совсем близко, совсем опасно близко, когда твоё сердце вырывается из груди, колотится, ударяясь о кости грудной клетки. Внимательно всматривается в твоё лицо своими когда-то сияющими глазами, сияющими счастьем, а теперь горькими слезами обиды.  – небеса наказали меня? Что я сделала не так? Не называла тебя как положено? Быть может, мне сейчас стоит на 'вы' обращаться? Ваше высочество? Не надо было сбегать с тобой? Не надо было говорить, что ты счастливый принц, потому что по любви женишься. Сглазила? – голос её дрожит, а ты крепко сжимаешь кулаки, всё ещё не двигаясь, всё ещё глядя ей в глаза с громким и ясным не верю!
– Прости. Прости, Сон, прости, пожалуйста, – ладонью щеки дотронется в нерешительности. Ладонь прохладная, суховатая, а он хочет закричать что всё равно любит.  – Те наши безумные побеги были лучшими мгновениями моей жизни. Спасибо что подарил мне их, спасибо, Сон. Прости, я никогда не могла принять тебя как следует, для меня ты всегда был другом и тем, кого я люблю. А должна я видеть в тебе будущего правителя этой страны. Я, – шагнёт, не оставляя между вами расстояния, не оставляя пропасти, которая казалась такой страшной, такой неминуемой.  – так люблю тебя. Вспоминай меня иногда, ладно? Если луну вдруг окутает голубое сияние, вспоминай меня, – возьмёт твою руку, раскроет усмехаясь горько крепко сжатому кулаку. Раскроет так легко, нежно касаясь кожи, нежно пальцами рисуя узоры. Оставит на ладони свою любимую заколку, умершей матерью подаренную. 
– Она мне не понадобится, а ты можешь сохранить её, правда? Улыбнись. Прошу тебя, улыбнись. Это моё последнее желание. Я не смогу уйти если ты будешь так смотреть. 
– Госпожа, за вами пришли, – ровный, сдержанный тон за дверью. Ты понимать начинаешь что конец близок, что конец, вот он, на пороге. Неизбежно. 
– Нет . . .  пожалуйста . . . нет, ты же не можешь . . . просто уйти . . . – невольно сжимаешь в руке заколку с цветком из настоящих изумрудов.
– Мне нужно идти. 
Ты срываешься и хватаешь за тонкое, девичье запястье. Тянешь на себя, обнимая крепко. Она ответит, она ответит в последний раз, руками обхватывая. В последний раз на плече почувствуешь её остренький подбородок, в последний раз услышишь биение сердца не своего, но р о д н о г о.
– Не уходи, пожалуйста, не уходи.
Ты тоже плачешь, плачешь забываясь, плачешь от боли, распирающей изнутри, от постижения ясного, что это к о н е ц. Обнимаешь отчаянно, не желая выпускать из своих рук, которым предстоит ещё сильнее стать. Обнимаешь и не знаешь, что делать дальше, ненавидишь себя за всё. 
– Пожалуйста, – голос сиплый глохнет, опускается до шёпота, слёзы текут по щекам беззвучно у вас обоих. 
– Нельзя меня обнимать, дурак, нельзя! А если заболеешь? Тогда мне покоя даже после смерти не дадут! – слабыми кулачками вяло бьёт по груди, а ты податливый, ты мягкий, ты сам готов умереть здесь лишь бы жила она. Тебе, впрочем, теперь безразлично что будет дальше, что будет с тобой, тебя теперь совершенно н и ч е г о не беспокоит. Поцелуешь её бледные, увядающие губы так трогательно, так нежно, и пусть н е л ь з я. 
– Госпожа, – двери раскрываются, слуги уносят вещи, двое из охраны чтобы проводить. А ты, кажется, теряешь рассудок, ты кажется, обезумел. 
– Нет . . .
– Мне пора. 
– Нет . . .
– Живи счастливо, пусть у тебя будет шесть детей, ладно? Обязательно шесть и не соглашайся, если она будет некрасивой. Хорошо? 
– Нет, Су . . .
– Прощай.
Пальцы соскальзывают с твоей ладони. П р о щ а й.


– Нет!
– Ваше высочество, остановитесь. 
– Вы не можете её забрать, вы не можете!
– Ваше высочество, это приказ короля.
 

А ты знаешь, как нестерпимо больно знать, что она умирает где-то? Ты знаешь, словно остриём меча по телу, когда тебя не подпускают к ней. Ты знаешь, как хотелось спрыгнуть с обрыва и разбиться о скалы, как хотелось избавить мир от себя, о её смерти узнав? Моя любимая девушка где-то умирала, а я даже не знал где. Моя любимая Су, смертельно больна и все отвернулись, сделав из неё прокажённую не иначе. Моя любовь погасла, а за ней свет в моей жизни. Я ненавижу в с е х. Я не пошёл за ней, потому что должен довести это до конца. Я должен увидеть своими глазами, как вы, Ваше величество, с г о р а е т е.

День ветреный, сереющие облака сгущаются, застилая беззаботное, голубое небо. Ты ненавидишь небо - оно отняло её. Ты ненавидишь землю - она приняла её к себе и не вернула. Опускаешь тяжёлые ветки азалий пурпурных, а руки трясутся, пелена мутная перед глазами занавеской лёгкой. Смаргиваешь, опуская голову. Холм небольшой, могильный, заросший совсем молоденькой травой, полевыми цветами, а теперь пахнущий азалиями, её любимыми. На колени падаешь, губы поджимая. Сколько ты продержишься? Продержишься ли? 
– Прости, мне не сказали . . . мне не сказали . . . что ты здесь . . .
Ён стоит в стороне, держится мужественно, уже оплакав родную сестру. Никто, никогда не видел его слёз и никто, никогда не задумывался, что он умеет плакать. Никто не знал, что день и ночь у холма из сырой земли он п л а к а л. Ты склоняешься, по груди себя бьёшь, тяжёлые выдохи выпуская. Ком подползает к горлу - болит, саднит, закричать хочется. 
– Ты так любила азалии, говорила, что . . . такая же красивая и я гордиться должен. Ты говорила, что азалии бывает, засыхают, а потом распускаются пышными кустами. Почему же . . . почему же ты . . . почему?! – ветер холодный бросает в дрожь или боль неистовая? Тебя трясло судорожно-лихорадочно, ты словно в бреду, ты у м и р а л за сердца ладонью хватаясь. Тебе девятнадцать скоро исполнится, молод ещё, а первые чувства, любовь первая и юная оказалась с и л ь н о й. Оказалась сильной до крика истошного. Оказалась сильной до сумасшествия, почти припадка, истерики неконтролируемой. Ты юн ещё совсем чтобы держать свои чувства, свои эмоции, свою боль сильную, вырывающуюся наружу. Лицо слезами залито, напухшее и покрасневшее. Всюду холмы, заросшие травой и цветами дикими, всюду пустота, где-то рядом куст можжевельника, всюду небо сереющее. Здесь могильный холм небольшой, здесь ты похоронен. А д о м о й вернётся кто-то другой. Ён не подойдёт ближе, не положит руку на плечо, только голову опустит, пока будешь рыдать и кричать так отчаянно.
Всё дело в том, что её не вернёшь, мальчик. Всё дело в том, что здесь тебя никто не слышит кроме зверей, пугающихся и бегущих в другие края лесов. Всё дело в том, что нет человека в мире, который услышит тебя. Н е т. Он был и его не стало. Он сгорел. 

– Ваше высочество, пора возвращаться, – голос позади, когда темнота начнёт оседать, когда ярко-красные азалии начнут выцветать. Он обессиленный собственными эмоциями, на траве всё ещё сидит, глядя пустыми, уставшими глазами на могильный, небольшой холм. 
– Зачем? Возвращаться в лес, кишащий существами дикими? Они не позволили мне рядом быть в последние минуты, они не сказали, когда она дышать перестала. А ты не вернулся. Ради чего я должен жить? Назови хотя бы одну причину . . . – голосовые связки, изодранные почти в кровь, голос сиплый, опустившийся слишком низко, едва слышный в слабом стрекотании кузнечиков и светлячков где-то в изумрудной траве. 
– Вы нужны народу. 
– Народу? Такой глупый, такой . . . бессильный правитель, ему нужен? Я не стану лучше отца, я хуже, я не смог быть с тем, кого люблю. Один человек, а ты говоришь о тысячах.
– Вы не догадываетесь, каким можете быть. Я обещаю, Ваше высочество, что всегда буду на вашей стороне, я буду бороться за вас и для вас. Вы справитесь.
Минуты тянутся, минуты жалкие, время безжалостно. Темнеет спешно, солнце за холмами укрылось, где-то из облаков луна вскоре выплывет, расправляя серебряные паруса. Молчание тянется, сверчок на своей скрипке играет, ещё людьми не придуманной. Мир ещё не знает, что такое скрипка, а он, крохотный, спрятавшийся где-то, играет. Сон поднимается, на одежде тёмно-зелёные следы останутся, пахнет свежей травой и терпкой, горькой полынью. Её вкус на языке. Её аромат окутывает, зловещий аромат.   
– Когда мы вернёмся, не пропускай никого. Не хочу видеть н и к о г о.

Я добровольно обернулся к одиночеству и вдруг,
привык к нему.


Он впадает в сон крепко-безмятежный, едва ногами перебирая и склоняя голову к плечу Ёна. Запах рисового вина шлейфом длинным тянется, слуги прячутся по углам коридоров, перешёптываются и переглядываются. Наследный принц снова загулял на очередном празднике, снова перебрал с вином. Теперь не новость и не будет новостью ещё несколько лет. Кто тогда знать мог, что сам король привыкнет к пьяным похождениям и выходкам сына, подумывая о замене наследника. Но мысли те были забыты удачно. А пока на плече друга он тихо, размеренно сопит, губами причмокивая словно ребёнок малый. Ён скидывает с себя не церемонясь особо, на подушки мягкие, качает головой сокрушенно. 
– Вы должны держаться, а не напиваться так часто, Ваше высочество. Я тоже сестру потерял, но не имею права делать то же, что и вы. 
– Ступай . . . свободен . . . надоел ты мне, – во сне кажется, отмахивается рукой, переворачивается на бок, продолжая посапывать. Утром голова болеть будет, утром отец позовёт к себе, а потом мать названная, а перевоспитать паршивца окажется делом слишком сложным, почти невыполнимым.
Ён добродушно улыбнётся, отвесит поклон и выйдет тихо, бесшумно. Ён обучался с тенями, самыми опытными охранниками и бойцами. Его отец, генерал, храбрый и мужественный, воспитал сына, очень похожего на себя. Но мечты юноши в армии состоять оборвались, когда отобрали для личной охраны принцу. Я был безумно рад, а ты? Мы ведь выросли вместе, Ён. Мы втроём. Сон считает твёрдо что Ён его терпит, терпит потому что надо, ходит за ним, потому что надо, спасением является потому что н а д о. Решения короля не обсуждаются — любишь ты так говорить. Когда я стану королём, отпущу тебя в солдаты, не волнуйся. Он всегда сдержанный и спокойный, любящий долго рассуждать, прогуливаясь в саду. Он всегда внимателен и свои эмоции сдерживает на крепких цепях, под суровым надзором. Ён — хороший друг, не способный пойти на предательство и Сон это душой своей чувствует. Один человек остался, на которого можно положиться, которому можно доверять. Мне так часто необходимы советы, Ён. У меня остался ты. А ты будешь моим другом? Спасибо.

Двери в тронный зал распахиваются, король шагает широко и быстро, за ним королева едва поспевает, подбирая пышные юбки своего дорогого наряда. Зал в полумраке плывёт, несколько факелов горят где-то по углам, отбрасывая мягкие поля желтоватого света. Его лицо раскрасневшееся, пылающее гневом, а она в недоумении каком-то застывает. 
– Ваше величество, позвольте узнать, почему вы приняли такое решение? Мы ведь, уже договорились . . . 
– Договорились? Без моего ведома? Это все границы переходит! Мои решения никто не будет обсуждать, а я не отрекусь от своего слова, никогда! 
– Ваше величество, эта семья очень уважаемая и брак с их дочерью пойдёт на пользу вам и наследному принцу. Почему же вы не понимаете этого?
– Я не давал вам права выбирать и утверждать кандидатку без своего согласия. Вы занимаетесь не тем, чем должны. Лучше займитесь праздником. Я, король этого государства, должен напоминать вам об этом?
– Ваше величество . . . 
– Довольно!
Сон вздрагивает невольно, когда голос отца разнесётся громом по залу. Сон наблюдает, спрятавшись за ещё одной дверью, делая щель небольшую. Королева славится своим своевольством и своенравным нравом, а король не терпит, когда кто-то в полной мери пользуется своими полномочиями. Это семейная ссора можно сказать, супругов между которыми должно царить уважение и почтение. Порой она голоса поднять не боится, а его глаза становятся ещё больше, покрасневшие и злые до ужаса. Сон, наблюдая такое, всегда приходит к выводу что таких отношений вовсе не желает. Не желает быть как отец, не желает супругу как она, даже не мать родная, а просто к о р о л е в а. Так решается судьба его, судьба какой-то девушки несчастной, которая вскоре окажется в заточении, в золотой клетке на замке. 
– Я выбираю дочь министра церемоний, Сон Воль. На этом разговор окончен. Начинайте готовиться.
Сон Воль, какая ты? Теперь я знаю, что ты станешь моей женой, это, к сожалению, неизбежно. Теперь я знаю, кому уготована жизнь непростая, очень тяжёлая. Я бы хотел извиниться перед тобой, прежде чем мы встретимся. Я бы хотел извиниться за своё поведение. Прости, но тебе придётся ждать так д о л г о.

Руки расставляет в стороны, голова опускается, зевает будто ребёнок, которому скучно очень. Одевают. Так старательно, так внимательно присматриваясь к каждой складочке одежды, разглаживая пальцами. А ему не нравится, он сам умудряется успеть вскочить раньше прислуги и одеться, правда потом всё равно Ёна зовёт помочь, неудобно бывает путаться в этих длинных, тяжёлых тканях. 
– Будь моя воля, я бы поменял моду кардинально, честно. Раздражает. Ён! – голос резко подскакивает, друг вздрагивает, раскрывая глаза сонные. 
– Почему я должен идти на этот праздник? 
– Я же не ваша мать, чтобы вы спрашивали. 
– А почему я должен слушать свою мать? Она не моя мать, дурак ты неграмотный. Не называй её больше так при мне.
– Тем не менее, вы слушаетесь королеву и собираетесь на праздник. 
– Потому что там будет вино. Мои запасы закончились. Кстати говоря, когда там праздничный приём у семьи Чхве?
– Ваше высочество, пьянство вам не к чему, умрёте рано. 
– Смешно пошутил. Меня узнают в этой одежде, как думаешь? 
– Нет, если маску надеть, вас не узнать. 

Он смотрит на веселящуюся толпу как-то благодушно, прячет руки за спиной и держится в стороне, просто наблюдая за людьми, которым, вероятно весело и вероятно, они испытывают то чувство, названное радостью. Искрящийся, пышный и пёстрый праздник под музыку, под смех и звонкие голоса. Оглядывается на Ёна, загадочно улыбается, пробираясь ближе к толпе неразборчивой, под верёвками на которых бумажные фонари, жёлтые, розовые, красные. Свет мягкий льётся, маски блестят украшениями, подвесками из камней драгоценных или серебряных цепочек. А он самую обычную выбрал и одеться пожелал, как можно неприметнее. Не хочу, чтобы узнали, там будут эти прелестные курочки, которых я терпеть не могу в трезвом состоянии, понимаешь, Ён.
– Не хочешь найти себе умную женщину? Рассуждать с ней и спорить как наши учёные, а?
– Кажется, там ваша сестра. 
– Сестрёнка, – голос теплеет, взгляд мягко-ласковый устремляется в сторону невысокой, маленькой девушки в лимонном ханбоке и маске немного прозрачной с вышивкой жёлтых пионов и каких-то, наверное, райских птиц. Конечно же, он едва ли мог быть одним-единственным ребёнком в королевской семье. У него младшая, любимая весьма сестра. Неспешно и плавно кружится в танце, улыбаясь краешками розовых губ умилительным бантиком. Сама нежность, цветок чайной розы, притронуться к которому боишься, а вдруг лепестки рассыплются на ветру. 
– Сходи к ней, она будет рада.
– А вы? 
– Я слишком плохой брат, чтобы подходить к ней. Хочу развеяться немного, а ты иди, – толкает в плечо, теряется в этой толпе и неожиданно кто-то сзади, толчок еле ощутимый в спину. Оборачивается. Оборачивается встречаясь взглядом. Оборачивается встречаясь с с у д ь б о й. Только скажи ему сейчас, что это так — рассмеётся неприлично.
Однако, Сон, ты пропадаешь в этом взгляде. Ты застываешь, а сердце твоё бьётся ч а щ е. Ты в миг рассматриваешь в этих глазах звёздные небеса, сияющую плеяду, цветущие сады пышными пионами, розами и камелиями. Моря необъятные, голубые и тёмно-синие, плещущие волнами и барашками белесыми. За секунды так много можно рассмотреть в чужих глазах н е з н а к о м к и. За секунды, считанные и жалкие можно влюбиться в чьи-то глаза, но потом долгое время отрицать это, отрекаться от собственных, скрытых чувств. Можно засматриваться на красивые глаза, ведь это единственное, что в и д и ш ь. Глаза как путеводитель в душу. У вас красивая душа. Ещё немного и он протянул бы руку, он забылся, он бы в забытье приподнял эту вуаль чтобы лицо полностью увидеть, да только голос льётся, приятный и мягкий, накрывающий сердце тёплой пеленой. Убаюкивающий, прекрасный. Всё хорошо, мне следовало бы просить прощения бесконечно. Эти долгие взгляды, этот добровольный гипноз, эта потерянность в чужих глазах — два года прошло, ты будто видишь что-то, что без памяти любил в ней. Эти глаза другие, но чудятся такими родными, такими близкими, словно этот человек т в о й, словно он способен тебя избавить от страданий бесконечных. Достаточно. Отвернись.
Танец плавный, неспешный и тягучий словно, под звуки каягыма и глухих, барабанов. А он танцевать никогда не любил, а он это отчего-то делает машинально, засматриваясь на девушку, танцующую рядом. Движения изящных рук восхищают, движения тела красивое и завораживающее, дрожащая вуаль, манящая почему-то, говорящая тихо подойди ближе. Слушается, повинуется, приближаясь и ловя взгляд тёмно-ореховый. Отстраняется, не сводя глаз с неё, снова рядом, снова близко, снова взгляд во взгляде. Сегодня звёзд на небесах не видно, потому что все звёзды в её глазах, а она ослепительна слишком, чтобы с земли рассмотреть небесные светила. Два года прошло, а ты заворожен какой-то незнакомкой в ханбоке небесного цвета. Мир растворяется вместе со всеми людьми, вместе с любопытными очами и тихими голосами. Мир растворяется вместе с его болью в груди. Сон не замечает, как это случается, как ленты переплетаются, как судьба решается. Лишь голос слышит, хмурит слегка брови, складки меж ними пролегают, руки опускаются медленно под утихающую музыку. Переплелась. Знаете, мне невесту уже нашли, как вы можете быть моей судьбой, незнакомка? Судьба удивительна, способна у д и в л я т ь. Не сразу, ей время потребуется. Происходит что-то, он не разберёт что именно, происходит то, что девушка очаровавшая, меняется в глазах, отходит, ничего не замечает, ничего не слышит. Отходит, он дёргается за ней. А потом слишком неожиданно, слишком быстро исчезает в толпе. 
– Постойте! – расталкивает наблюдателей любопытных, пробирается через танцующих, через ткань лёгкую, с которой ветер ласково играет. Твой голос вероятно, слишком  т и х и й. 
– Постойте, госпожа . . . – птичка? Оглядывается, а разочарование и какая-то грусть светлая подкрадывается сзади. Её нет. Небеса невинно голубые и чистые померкли. Посерели. Бабочки испугались и вспорхнули, улетая, а ты не успеваешь заметить в каком направлении. Что-то под ногами сверкнёт, опустит глаза замечая шпильку. Наклоняется, подбирает, большим пальцем проводя по орнаменту цветов хризантемы, а в серединке коралловая бусина и голубая птица на цветке. Засматривается.
– Кто же ты? Смогу ли я найти тебя когда-нибудь?

Судьба, за что ты так? Почему раньше не рассказала? Почему я заставил её страдать? Страдать невинное ни в чём н е б о. Если бы я только знал, если бы я узнал, если бы не был занят настолько собственной болью, всё ещё раздирающей. Она напомнила мне о том, что я мог любить. Я слишком слеп — это мой грех.   

– Что же, мой уважаемый друг, моя свобода будет длиться ещё четыре дня, а потом случится это. Моя жена. Говоришь, красивая? – надевает шляпу, оборачивается глядя любопытно на Ёна, который спину держит всегда ровно, высокий, паршивец. Очень высокий. 
– Вы желаете пить с самого утра?
– Нет-нет, сходим на рынок, а ещё навестим твоих друзей, хочу размяться.
– Вы же не планируете сорвать помолвку? 
– Даже если бы планировал, не вышло. Я конечно, терпеть не могу их обоих, но что сделаешь, рано или поздно они заставят меня жениться.

День солнечный, небо чистое и он голову поднимает, вспоминая вчерашний вечер, вспоминая девушку-небо, девушку-птицу, вспорхнувшую испуганно отчего-то. Вздыхает огорчённо, возвращаясь взглядом к шумной площади, к шумным улицам. Жизнь своим чередом здесь, жизнь, пульсирующая неустанно. Кто-то торгует, кто-то покупает, кто-то трудится усердно, кто-то наслаждается своим богатством, часто незаслуженным и растрачивает ценные средства. Он выходит на площади и рынки чтобы людей послушать, чтобы узнать, чем народ живёт и дышит, и какие тяготы случаются в их жизнях часто. Бывает, сядешь в трактире, начнешь прислушиваться и что-то важное, любопытное узнаешь. Чашка рисового вина всерьёз языки развязывает. Во дворце все сдержанно молчат, а здесь не брезгают пожаловаться на королевскую семью. 
– Между прочим, я многое узнал о себе, очень интересно. Послушай, Ён, можно найти даму если она потеряла шпильку? По шпильке можно найти?
– Я не знаю, разве что там будет отметина рода какая, если передавалась из поколения в поколение. А что?
– Вчера я танцевал с красивой девушкой, но она убежала и оставила вот это, – разжимает кулак, забавно, носит теперь везде с собой эту женскую вещицу.   
– Красивая. Можно дочерям министров показать, может они знают.
– Забудь, плохая идея, каждая будет заявлять, что шпилька ей принадлежит. Ладно, всё равно я женюсь скоро. А что это там?

Толпа собирается плотно, люди смеются, а где-то в центре суматохи громкие голоса, будто представление театральное. Сон любопытный очень, лезет расталкивая всех, кто на пути встречается, а Ён следом, потому такова судьба телохранителя. Зря ты полез туда, Сон. Сандэнори — актёры в масках, поют и танцуют, показывая и потешая народ комическими номерами. Обычно смеются над королём, обычно над семьей королевской, обычно неприятно бывает, когда жалкая пародия о тебе. Насмехаются. Маски жуткие. Кто-то изображает принца-пьяницу, кто-то короля, который наказывает сурово. Людям нравится, люди смеются, хлопая в ладоши, а кто-то перешёптывается, разнося последние слухи из дворца. 
– Желаете досмотреть до конца? 
– Да, любопытно, и первый ряд удалось занять. 
– Уверены? 
– А что? Думаешь, мне обидно? Люди ведь, правы, это правда. Надо бы выпить сегодня вечером. 
– Не думаю, что это хорошая идея, вам бы отдохнуть. 
Сон только усмехнётся, пристально глядя на актёра в маске, изображающего наследного принца с кувшином рисового вина в руке. Забавно. О б и д н о.

– Вы должны понять, что народ вас не примет всерьёз, даже если вы таким являетесь, – Ён пытается догнать, а принц шагает слишком быстро, слишком широко. 
– А мне то что? Моя жизнь больше смысла никакого не имеет
– Потом вы будете жалеть. Стоит задуматься, перестаньте на глазах у всех делать это. Если народ отвлечь, он может обо всём забыть. 
– Я не просил давать мне советы. Оставь меня в покое, Ён.
А ты задумался, ты задумался каким будешь в их глазах. Ты задумался, насколько жалкая твоя жизнь. Тебе ещё больнее, тебе не хочется ничего, только руки опустить и просто впасть в сон вечный, глубокий и спокойный.

Меч длинный, острый, сверкает на солнце начищенным железом. Размахивает, отгоняя невзначай всех подальше от себя. Останавливается резко в сантиметре от куклы из дерева и соломы, сделанной для тренировок. Крепче рукоять сжимает, прожигая взглядом ненавистным забавно раскрашенное лицо. Скидывать свою маску слишком рано. Это место скрыто от глаз всех, и знают о нём только некоторые, Ён и его отец, и принц конечно же. Здесь тренируют королевскую охрану, тенями называющуюся. А ему необходимо иногда оружием помахать, ему необходимо научиться воевать и меч крепко в руках держать, чтобы заставить тех актёров в масках з а м о л ч а т ь. 
– И пусть! Мне плевать! Я не буду терпеть, ни отец, ни мать не заслужили этого, – снова замахивается, останавливается. Ён в стороне наблюдает, скрестив руки на крепкой груди. Сон губы поджимает в тонкую полосу, снова размахивает, притормаживая в сантиметрах от цели. 
– У меня появится слишком много врагов, если они разгадают мой план. Впрочем, какая разница что говорят в народе, – руку протягивает, острый конец меча под шею куклы подставляя. Замахиваясь в очередной раз, отрубает руку соломенную. Вскипевший внутри. 
– Вам виднее должно быть, Ваше высочество. 
– Я хочу, чтобы отец при смерти видел меня таким, глупым и пьяным. 
– Не слишком ли жестоко?
– Я не знаю, Ён, не знаю. Сначала мать, потом она, кто следующий? Кого ещё отнимет он у меня? Тебя?
– Вы думаете, ваша мать . . . 
– Да, я думаю, он виновен в этом. Но кто скажет королю, что он виновен? Кто желает под пытками закончить? Мучительно. Моя жизнь и так пытка, я не боюсь.

День помолвки и сватовства ожидаемо суматошный, во дворце идёт подготовка полным ходом. Её величество вспыльчива весьма, срывает голос на слугах, приказывает менять то, что меняли уже множество раз. Наказания рассыпает повсюду, потому что служанки нерасторопные, неуклюжие и глухие, как считает она. Подарки отправлены в дом невесты и приняты хорошо, а следовательно — согласие на родство дано. Снова готовят подарки, готовят процессию чтобы двинуться в дом невесты по традиции. А принц с самого утра исчез и евнух, маленький, тихий человечек бегал по двору с большими, испуганными глазами. Вернувшись в покои, решил немного подождать и в самый последний момент двери расходятся громко. Плывёт лицо в широкой, пьяноватой улыбке, в руке кувшин с недопитым вином. Мужчина застывает в ужасе, день помолвки ведь. 
– Ваше . . . высочество, – дрожащим голосом, очень неуверенно. Ён возникает вдруг позади, толкает в спину и махает рукой, чтобы двери быстрее задвинули. Торопится заметно, какой-то флакон откупоривая. 
– Давай, пей, быстро! – на ты обращается так редко, а если обращается — серьёзная причина на то имеется. Сон косо поглядывает, потирает пальцем покрасневший нос. Икота вырывается. Покачивается. Надо было успеть раздобыть с раннего утра этот кувшин несчастный. 
– Что это?
– Пей . . . те, не спрашивай . . . те. Живо! Через час за вами придут, вы в таком виде собираетесь наведаться к невесте? 
– А что? Я отметил свою помолвку, просто чуть раньше, чем обычно это делают люди. 
– Помогите мне, его нужно напоить, – обращается к евнуху, сжавшемуся в тёмно-зелёный, перепуганный комок. Один держит, другой пытается в рот залить, а Сон размахивает руками, вырваться норовит и невольно, нехотя заглатывает жидкость очень горькую. 
– Это должно помочь. Постарайтесь не выдавать себя, держитесь пока опьянение не пройдёт. Вы слышите меня?
– Это очень невкусно.
– Сон! 
– Я справлюсь!

Голова в лёгком танце кружится, солнечные зайчики прыгают перед глазами, он выпил не очень много, но достаточно чтобы обмякнуть и едва держаться в седле. Его беспокойство вовсе не гложет, как Ёна, всегда держащегося рядом. Перед глазами высоко почтённых родителей наследный принц появится не успел на его же благо, но этого ведь не избежать. Появиться перед глазами своей невесты — это тоже неминуемо. Пусть и есть уверенность, что свадьба состоится, даже если он сбежит прямо сейчас, вовсе не появившись на помолвке. Все эти формальности, Ён, зачем они? Исход один. Лошадь лениво перебирает своими длинными ногами, цокает копытами тихо, а Сон вдруг начинает носом клевать, заметно пошатываясь из стороны в сторону. 

– Полагаете, мой уважаемый супруг, с вашим сыном всё в порядке? Утром он не явился, когда я его позвала. Как бы ваш ребёнок не навлёк позор на нашу семью. 
– Свадьба состоится, не взирая ни на что, не беспокойтесь.

Кто-то толкает в плечо, вздрагивает внезапно пробуждаясь и шире раскрывая глаза. Смотрит недовольно на своего телохранителя, но вместо серьёзного взгляда, предательски пьяная ухмылка и веки тяжелеют постепенно, снова. День сегодня тёплый, солнце приветливое и приятно греющее спину, навевает сон прекрасный и желанный как никогда. В полные двадцать он никакой ответственности не осознаёт и в полные двадцать, Сон поймёт когда-нибудь, что был настоящим д у р а к о м. Молодость — пора нехитрых желаний, как учитель причитал. А на самом деле молодость — пора глупости и наивности. Спать тебе нельзя, верхом особенно. Пальцев щелчок, кинет взгляд всерьёз недовольный. Да не сплю я!

Ён первым спрыгивает на землю, торопясь наследному принцу помочь, протягивая руки. Покачивает словно на мирных, морских волнах, неторопливо и мягко. Улыбка умиротворённая, даже очень подозрительная, тянется на всю ширь лица. Поднимает руку указательным пальцем угрожая, мол сам справлюсь. Важно поправляет повязку тёмно-синюю на лбу, взмахивает рукавами длинными такого же тёмно-синего костюма, который положено надевать наследному принцу на такие мероприятия. Неудобно.
– Вы помните, как должны себя вести? Старайтесь не смотреть в глаза, если того не требуется, а ещё вы должны поклониться родителям невесты, – на одном дыхании выдаёт Ён, склоняясь пониже и плечом плеча касаясь, ближе, дабы никто не услышал особенно кому не надо слышать.
Перед воротами встречают, так торжественно, так празднично, пропускают во двор где всё подготовлено и украшено в соответствии. Приветствия, на которые смотреть вовсе не хотелось. Смех сдержанный, придавленный чуть, точно смех отца, который слышать тоже не хотелось. Подарки преподносят, а он стоит где-то позади всей процессии и выглядывает, подпрыгивая но носках, пока кто-то на плечо не надавит ощутимо. 
– Наследный принц, где же вы? – королева обернётся, натягивая улыбку на своё светлое, гладкое лицо. Так заметно, Сон, ты ставишь всех в неловкое положение. Кто-то толкает в спину, а он податливый слишком, вперёд не выходит, как положено, а вылетает, пожалуй, вовремя останавливаясь за спинами родителей. Иначе было бы куда более неловко. Всем. Она держит весьма правильную, сдержанную улыбку, только по взгляду заметно что з л и т с я. Запах алкоголя ловит, крепко сжимает ткань пышных юбок, что принц замечает невзначай. Усмехается, плечи дёргаются, а поклон всё же н а д о отдать. Все ожидают. Расходятся. Вспоминая наставления Ёна, резко склоняет голову, стараясь ровно держаться и не шататься, делает пару шагов вперёд. Поклон глубоко-уважительный в какой-то настораживающей тишине. Заставляет протрезветь. Ты понимаешь теперь, что достиг точки отправления, точки отсчёта, мосты и дороги назад сожжены д а в н о. Ты понимаешь, когда делаешь этот принудительный поклон, ломая себя снова. И поднимаясь, взглядом встречается с её. Запомнил эту первую встречу, в которую ещё больше возненавидел весь мир. Почему же я не узнал вас?
Вот как ты выглядишь, госпожа Сон Воль.
Ён не ошибался.
Красивая.

Внутри дома это тихое и скромное торжество продолжалось спокойными, плавными разговорами, сдержанными и правильными улыбками. Как подобает. Слишком правильно, до тошноты. А его интересуют лишь два вопросы: о чём в действительности думает каждый и обязательно ли наследному принцу наблюдать за этим? Наверняка брак очень выгодный для обеих сторон, наверняка каждый это знает, только Её величество очень мастерски скрывает свою обиду и разочарование глубокое. Чьи-то ожидания всё же не оправдались. Кто-то обсуждает будущий брак, каике-то условия и день свадьбы, а кто-то старательно борется с самим собой, чтобы не свалиться здесь и не отдаться крепкому сну. Должно быть, все давно заметили, что ты немного п ь я н. 
– Ваше высочество, вам нравится ваша невеста? 
Поднимает глаза, смотря на неё, сидящую по ту сторону. Помолчит с минуту, всматриваясь в симпатичное личико, явно нерадостное, явно протестующее против всего, пусть она, возможно, пыталась это скрыть. А я вас понимаю, госпожа Сон. 
– Конечно! Она очень красивая, – неожиданно оживлённо и даже воодушевлённо, громко выдаёт кивая головой в подтверждение. 
– Я даже начинаю думать, что госпожа Воль слишком хороша для меня. Знаете, у меня ужасный характер, а такой девушке как она, нужен кто-то . . . более благородный, – совершенно спокойно продолжает, свободно, непосредственно, вызывая взгляды родителей недоуменные. Дома достанется. Плохо будет. Читаешь по глазам. А что? Я всего лишь правду сказал. Отец разойдётся в хохоте глухом после минуты молчания, отмахиваясь рукой. 
– Не обращайте внимания, мой сын достаточно откровенный и недооценивает себя. 
Довольная улыбка трогает лицо, ставит руку на стол деревянный, подбородок подпирая. Рассматривать людей без утайки ему нравится, особенно, когда скучно и заняться нечем. А сейчас тот самый момент и он смотрит на неё в открытую. Минута, вторая, третья, до самой последней, пока очередной вопрос не отправят в его адрес, пока не решат, что всё решёно и обсуждений более не требуется. Пора к свадьбе готовиться.
 
Сон, это неизбежно.
Это твой приговор.
Тебе её жаль?

В оранжерее аромат пионов сладко-терпкий, бархатные камелии, кусты азалий алых, юные деревца мандариновые с атласными листьями и тонкими ветками, на которых белые цветы распустились. Кусты трав лекарственных и чайных, имбирь и мята, молодые деревья хурмы, пушистые аралии и женьшень густо посаженный. Где-то бабочка янтарно-сапфировая в золотистых лучах солнца купается, где-то букашки в земле влажной копошатся, а вечерами сверчки стрекочут. Шаги бесшумные, оранжерея просторная довольно, но плотно растительностью засаженная. Это его уголок, скрытый от посторонних глаз, куда входить никому не позволено. Он самостоятельно за растениями присматривает, находя в этом успокоение, которое становится совсем редким явлением. А сегодня посторонний сюда проник, посторонний, вероятно, любопытный очень. В его руках дощечка с бумагой шероховатой и углём чёрным, отточенным. Шаг мягкий, тихий, в кустах высоких прячется, украдкой наблюдая за н е й. Воль словно своё место нашла в этом светло-зелёном раю, в сиянии мягком, где цветы распускаются пышными лепестками и сладким ароматом. Ей идёт небесный цвет и живой, изумрудный. Ей идёт быть в этой оранжерее. Она создана не для этой клетки. Лёгкие штрихи ложатся на бумагу, время тянется удивительно медленно, неспешно, а обычно оно торопится куда-то. Только не в этот миг, когда всё застывает в таинственном волшебстве. Он вперёд вырывается из шуршащих кустов, перед её лицом появляясь. Не смотрит, слишком увлечённый, вероятно, живописью. 
– Вы не знали, что сюда входить нельзя? Точно не знали, вам ещё многое предстоит узнать, к сожалению, – вытягивает перед собой руки, рассматривая набросок оценивающе и внимательно. 
– Просто вы попались мне на глаза, учитель живописи задание дал. Похожа на вас? Думаю, нужно кое-что поправить, впрочем, я достаточно хорошо рассмотрел ваше лицо, вы мне не понадобитесь, – поднимает глаза наконец, улыбаясь вполне о т к р ы т о. 
– Мне очень жаль, госпожа Сон, что всё так сложилось. Встреться мы при других обстоятельствах, быть может, что-то получилось бы. Но вы избранница моего отца, слава небесам, не матери, правда отца я недолюбливаю тоже, – снова штрихи мягкие, плавные рассматривает, тон голоса ровный, невозмутимый, как он сам, спокойный до крайности. 
– Вам будет непросто, вы же знаете? Жизнь во дворце не та, которую представляют люди за его пределами. Мне сказали, что вы очень умная девушка, должно быть всё знаете, – снова посмотрит на неё, кивнёт, вперёд уверенно зашагает и остановиться в шаге от двери, оборачиваясь. 
– Раз уж вы пришли сюда сегодня, можете приходить, когда захочется. Я буду признателен, если вы поможете ухаживать за этим садом. Это очень спасает от скуки. Хорошего дня вам, госпожа Сон.
 
Простите, я невыносимый человек на самом деле.
И п л о х о й муж.

Двери разойдутся в стороны, рукой держится за проём, в другой фарфоровый кувшин вина рисового. Запах алкоголя ощутимый, сильный, врывается в покои и разгуливает по всем углам свободно. Этой ночью луна полная, мягкое сияние изливает на землю, а на столике из красного дерева две свечки небольшие и огоньки полыхают, отбрасывая тени загадочные на стены. Выдыхая, он ожидает пока приступ головокружения сильного пройдёт, а потом заходит наконец-то, падая на мягкую подушку рядом с ней. Даже сидя шатается, болтает рукой кувшин, прислушиваясь как жидкость спиртная булькает. Забавно. Подпирает свободной рукой подбородок, уставляясь сияющими отчего-то глазами на неё, жену свою у ж е. Ребёнок малый не иначе, глаза большие, щенячьи, щёки румяные, пылающие и улыбка пьяная. Тебе з а б а в н о, а ей не до смеха, тебе весело, а она в довольно неловком положении. По традиции должен снять все эти украшения громоздкие. И где только напиться успел? Руки тянутся, снимает всё очень осторожно, бережно, слабость ощущая, разливающуюся по всему телу. Первая брачная ночь, а ты напился, напрочь себя лишая здравого рассудка. Ночь эту ты забыть хотел и не воспоминать н и к о г д а. А свой долг супружеский исполнить — это в голове не укладывалось никак. Быть может, поэтому кувшин своровал. Близко слишком, сердце сжимается, дышать тяжелее, когда руки верхние одежды неуклюже снимают. Потом вспышка в глазах, осознание какое-то остановиться вынуждает. Достаточно.
– Дальше вы сами справитесь? – улыбаясь губы поджимает, оставляя супругу свою во всём белоснежном, как луна не полотне небесном, тёмно-синем.  – Знаете поздно уже, я спать хочу. Аа, первая брачная ночь? Вы же сами не желаете, чтобы я делал это, правда? Я и не буду, спать хочется, – валится куда-то назад, благо на подушки выложенные, расшитые золотыми нитками. Мягкое падение. Причмокивает губами довольно, глаза прикрывая.   
– Я не люблю вас, ни капли, совсем. Никогда не полюблю, даже не надейтесь. Вам лучше забыть обо мне и жить своей жизнью. У нас с вами . . . нет будущего, – приподнимается рукой опираясь о подушку, допивает капли оставшегося вина, кувшин опускает на пол и откатывает в сторону, посмеиваясь тихо. 
– Мне вас жаль, себя тоже если честно. Спать хочется . . . – укладывается на постели, подготовленной на такой особый случай, которому случится не дано, и не будет дано ещё много лет. Никто не знал, никто не догадался. Сворачивается калачиком, поджимая колени к груди, что-то неразборчиво, едва слышно проговаривает. Спешно впадает в сон крепкий, исполняя своё желание — забыть и не вспоминать никогда.
Мне жаль вас, искренне. Мне и себя жаль. Начало нашей истории несчастной, роковое.
 
Эта ночь решила всё на долгие годы.

+1

4

Взгляд отца необычайно серьезный и с толикой обреченности. Не про нее. Нет-нет-нет. Шаг назад. Отец смотрит понимающе-грустно, качнет головой [покажется, что тяжело] а руки откладывают от себя свитки бумаги. Та зашуршит. Скрипнут доски под туфлями расшитыми, с загнутыми носами круглыми. Отец поднимется из-за стола, захочет подойти, а она лишь отступает неровно, покачнувшись и продолжает мотать головой.
— Воль, девочка моя, послушай…
Мотает головой, отрицая все, отрицая реальность саму. Отрицая происходящее отчаянно. А любимая, знакомая с детства комната, пропахнувшая запахами воска медового, чая с душицей и растертых красок расплывается перед глазами. Расплывается и меркнет родное лицо отца – не такого уж и высокого, с больной спиной и такими д о б р ы м и, как всегда ей казалось глазами. У них с Воном глаза отцовские. А сейчас смотришь в эти глаза и не узнаешь взгляда, но в этом самом взгляде с болью читаешь его: «Мне жаль, дочка» и «Это правда, Воль». П р а в д а. Ты хотела жить по «правде». Как тебе то, что случилось с тобой. А небо за окнами дома министра Сона хмурится, плюется насмешливо крупными одиночными каплями дождя, разбивающимися о песок, вздымающие пылинки. Небеса хмурились, темнея все больше где-то за окнами это комнаты, в которую в детстве ты любила пробираться тайком, путать между собой документы какие-то и рассыпать краски толченые по столу. А теперь не узнаешь эту комнату, не узнаешь отца. Ничего знать не хочешь. Продолжаешь мотать головой, отодвигаясь от отца все дальше. А губы твердо повторяют одно простое: «Нет».
— Воль, успокойся, милая…
— Этого не может быть.
Твердо, отчаянно, а взгляд остановившийся на отцовском лице, на болезненно сдвинутых в одну линию бровях, умоляет сказать ей: «Да, не может этого быть. Ты проснись, Воль. Ты п р о с н и с ь». На губах, которые повторяют что-то успокаивающее только она не понимает, не разбирает слов. А небо продолжает усмехаться, становится все более грозным. Пахнет б у р е й. Надвигающейся от самого горизонта грозой. Где-то во дворе продолжает суетиться прислуга, срывает с деревянных балок белые простыни многочисленные, которыми постели устилаются. Взлетают деревянные миски, сложенные до этого в аккуратную башенку у дома прислуги. Грохочет где-то еще вдалеке, жмутся красивые цветы, которые с такой любовью взращивали вы с матушкой на пару. Розы не желают голову склонять, покоряться надвигающейся стихии. Дождей не было так долго, а тут вдруг буря.
В твоей жизни светило солнце такое яркое, что ты прятаться от него не хотела. Смотри-смотри, пташка, п т и ч к а еще немного и двери клетки железной захлопнутся. И никто не откроет окно, чтобы хотя бы ночью выпустить тебя полетать, надышаться воздухом пряным и пьянящим. Ты не любишь птиц в клетках.
В ушах шумит то ли ветер, то ли волны морские [море, какое же ты?...]. Все ведь было так х о р о ш о, так как же так?
Наверное, она неблагодарная девчонка. Другая на ее месте запрыгала бы на месте от счастья. Другая.
«Но я не Хван Мин. Я хочу разрыдаться здесь и сейчас».
— Отец, отчего вы так смотрите на меня? – истерично почти, сглатывая подступивший к горлу комок. — Почему не говорите, что мне это снится?!
Эй, пташка. Улететь бы тебе, но крылья, увы уже подрезали. Не спасешься теперь так просто.
— Воль, ты должна понять и выслушать. Это большая честь для всей нашей семьи, для всего нашего рода. Никто и никогда до тебя не был выбран не то что как жена будущего императора, но и как наложница…
— Не правда, — тупо глядя в одну точку, не слушая отцовского голоса, который кажется каким-то далеким и чужим.  — Вы лжете, отец.
Отец дернется, будто его ударяют. Слишком не похожая на его Воль, слишком отрешенный голос, слишком холодный, рубленый, резкий до невыносимости.   
В голове её лихорадочно прокручиваются события последние в тщетных попытках найти где могла ошибиться. С какого момента все пошло не так.
Ты бежала вдоль поля необъятного. Вы ели землянику. Нет-нет, не то. Лавка книжная. Ты клеила фонарики с дочками министров. Дальше. Император спросил тебя о твоем имени. Вот оно.
Неожиданно вперед рванешься, ухватишься за отцовские руки, сложенные перед собой. Пальцы по костяшкам пробегутся, ухватится крепко, на колени падая, больно ударяясь ими о половицы. Безразлично. Глаза умоляюще всматриваются в лицо, а руки продолжают его ладони сжимать, теребят рукава ханбока бордового. Отец попытается на ноги поднять – бессмысленно, упирается, щекой к его рукам припадая.
— Я знаю, знаю, знаю из-за чего это! — порывисто, лепечет. Безрассудно. В каком-то беспамятстве. Слезы в глазах застынут, но не прольются, нет, только голос молоденький дрожит. Дрожит как те глиняные черепки под ветром, поднявшимся из под черных туч, что все небо заволокли. — Это все потому что я это все сказала Его Величеству. Я все исправлю! Я же глупенькая, отец, вы сами говорили! Я… Я скажу, что я глупая Королю, я скажу, что не гожусь в жены, что я странная, так все говорят, да-да, странная! Я скажу, что все наврала, а стихотворение наизусть не знаю – только эти строчки две! Я скажу это и свадьбы не будет, отец не будет! Не будет же?
Глупо-глупо, быстро-быстро, почти безумно. А отец качает головой, глаза мягкие смотрят… о, нет, сострадательно. Будто не верит, будто все что она говорит какую-то нелепицу. Это и есть нелепица, Воль, но ты пока этого не понимаешь, только крепче сжимаешь руки, только ближе на коленках подползаешь и тебе безразлично все, кроме того, что ты сможешь все исправить. Просто сейчас мир будет сходить с ума из-за грозы. А ты будешь с ума сходить из-за того, что придумала нелепицу. Ничего исправить нельзя. А ты упрямишься из последних жалких сил. До последнего удара сердца жалкого. Молодого. Умирающего под этим взглядом, пусть и сочувствуешь, ласковым, но… говорящим тебе, что ничего не изменить.
— Встань, Воль, не гоже на коленях передо мной стоять.
Она качает головой, улыбается как-то глупо, руки целует, мотает головой быстрее и судорожнее.
— Нет, нет, отец, п о ж а л у й с т а. Не отдавайте меня! Это же я, ваша Сон Воль! Ваша глупая дочка, которая постоянно делает ошибку в одном и том же иероглифе. Ваш вороненок, который празднику во дворце предпочла ночь в библиотеке! Ваша дочка, которая смущается, если ее похвалить и обижается, если не говорить ей ничего доброго! Ваша дочь, что витает в облаках и на вопросы отвечает невпопад! Какая из меня принцесса! Отец…
А он все силится ее с колен поднять. Юбки пышные облаком по бокам опадут, ее руки безвольно на них спустятся, голова упадет, подбородок упрется в грудь. Руки сомнут податливую шелковую ткань.
За окном сверкнет молния. Дождя все еще нет, по крайней мере сильного. Небо лишь отплевывается, отхаркивается будто кровью, но каплями прозрачными.
— Милая, все уже решено. Наш  Император не тот, кто станет изменять решение лишь потому, что ты его попросишь. Он все решил еще до вашей прямой встречи… ну же, поднимайся.
— У меня… - прошелестят губы безнадежно, без всяких эмоций, а взгляд остановившийся не выражает ничего. Глаза темнеют орехово-карие. Не ее взгляд. Не ее голос. —… есть любимый. Отец.
У меня есть Гон. Есть Гон, который однажды тайком в конюшню провел [ты ведь животных так любишь], в которой помогал по хозяйству – сено вилами разбрасывал, чистил сбрую, взнуздывать помогал. Провел, а мне удалось в п е р в ы е погладить морду теплую прекрасного жеребца буланого с проточиной белой. А ведь его могли наказать.
У меня есть Гон. Гон, который однажды ночью руку протянул, помог взобраться на крышу черепичную и слушал мой голос, который нес откровенную нелепицу.
У меня есть Гон, который стоял сзади, пока натягивала упругую тетиву лука. У меня получалось отвратительно, а он помогал и направлял. Мы смогли попасть в цель. Это была не я, у меня все это… не выходит.
У меня есть Гон, который называет меня «прекрасной» тогда когда другие называли странной.
Отец, послушайте, я хочу зваться «женушкой», хочу чтобы мой муж смотрел на меня также, как вы смотрите на матушку. Хочу вкладывать в слово «муж» столько же чувств, сколько она. Хочу дарить себя одному единственному и  л ю б и м о м у. Отец, помилуйте, смилуйтесь. Я ведь даже никогда… не видела наследного принца. Как я могу… Да-да, так ведь часто и бывает. Но вы же обещали! Обещали, что вы не поступите так со мной, что это варварство, не подходит людям просвещенным. Я хотела иметь в ы б о р. Отец, почему вы так на меня смотрите?
— Тебе придется… о нем забыть. Забудь о Гоне. Забыть и не вспоминать. Так будет лучше, милая. Прости.
Как удар, как пощечина. И даже забываешь удивиться откуда отец узнал, потому что предположить, что брат проговорился – нет, невозможно. Забываешь обо всем, только резко прекращаешь трепетать, резко замираешь на этом «забудь». Неожиданно высыхают слезы в уголках глаз, а губы сжимаются в тонкую линию. Бледнеешь, но голос леденеет.
— Никогда, — прошепчут губы упрямые, а им вторит б у р я во дворе, буря в небе. Буря в ней. Глаза потемневшие оторвет от пола, посмотрит на лицо отца такое чувство постаревшему в одно мгновение. Поднимется пошатываясь с колен, но откажется от помощи. Отпрянет, будто отец болен чем-то. Будто от чужого. Слишком роковые слова. Слишком больно. Никто не держит обещаний. Правда такая… жестокая. А ведь это правда. — Я никогда. Его не забуду. И не полюблю другого. Я не стану ничьей женой. Если хотите… — взгляд, который бегал по отцовскому ханбоку, поднимется к глазам родным. Смотрит глаз собственных не открывая. — если хотите, чтобы забыла… Убейте. Потому что я лучше умру, чем забуду того, кого люблю.
Холодно, отрешенно, волосы длинные гладкие, ровно уложенные ласковыми и старательными руками Ён Хвы, падают на лицо. Смахнешь, спину выпрямляя. Отец прикрикнет, выдыхая, а она будет медленно отступать назад к двери, медленно.
Нет, отец я не ненавижу вас, я все еще люблю вас. Но то, что вы говорите мне – жестоко. Невыносимо жестоко. Я не могу принять это и пока что не могу даже… понять. Все это сон. Это дурной сон.
— Сон.
Повторишь, прежде чем выбежать из комнаты и дома прочь. Во двор. Где буря вот вот. Грянет. А у тебя… уже давно грянула. Прогремела над головой вместе с отцовскими словами.
Ветер мгновенно горсть песка в лицо, заставляя зажмуриться. Больно. На зубах остается. Волосы забрасывает вперед, растрепывает мгновенно. Рукава широкие раздуваются, раздуваются юбки. Щурится, вглядываясь во двор, делает несколько шагов быстрых, п р о т и в ветра и зачинающегося дождя. Упадет на щеку капля, покажется – слеза. Нет, не плачет, лишь задыхается. Чьи-то руки сильные ухватят, остановят, за плечи схватят.
— Воль! Воль! Послушай меня! Воль! – голос брата над самым ухом, обхватывает руками, а ты неожиданно вырываться начнешь, непослушной раненой птицей. — Воль куда ты?! Сейчас буря будет! Сестренка ну же, успокойся, пойми этим не поможешь, не поможешь…
Его голос глохнет в раскатах скорых и близких. Роковых. Да здесь вокруг все… р о к о в о е. Вырвется из объятий.
— Пусти!  
Ты сходишь с ума вместе с миром и не видишь для себя спасения никакого, кроме как бежать. Бежать не разбирая дороги, не давая себя нагнать. Снова бежать прочь и как можно дальше, подгоняемая ветром и хлесткими каплями дождя по лицу, который усиливается, который все быстрее и быстрее, а небо уже вовсе черное.
Бежишь, бежишь, бежишь. Летишь на сломанных крыльях. Мимо домов знати с пагодами и высокими белыми каменными заборами, тяжелыми дубовыми воротами. За этими воротами с засовом кованым сейчас наверняка активно обсуждают… обсуждают самую невероятную и нелепую новость. Дочь министра, который на первый взгляд не кажется ни богатым, ни влиятельным – королевой станет однажды. Смех, да и только. Действительно. Так чего же ты не смеешься, Воль? Куда ты бежишь? К кому?
Бежишь мимо каких-то крестьянских домов в своем платье развивающемся платье, заставляешь мужиков со спутанными волосами безбожно и в рубахах на голое тело серого цвета грязноватого, из материала простого, который кожу покалывает головы оборачивать и причмокивать потрескавшимися губами. Кто-то проговорит «пить хочется», бросит лопату, которой землю копал под посадки, прячась под хлипкую крышу своего домика, в котором его ждут голодные дети. Пять голодных ртов, голодных глаз, протянутых к мужику грязных ладошек с ногтями из-под которых земля виднеется [снова корневища искали в лесу]. Мужик отмахнется, посмотрит вслед удаляющейся «барышне», сплюнет.
И постепенно удаляешься от л ю д е й все дальше, постепенно домов не видно вовсе, над головой только давящее на этот раз небо черное, ветер и гром, который теперь заглушает все что может. Дождь все никак в полную силу не разразится, лишь пыль поднимается сильнее, лишь деревья клонятся к самой земле ветками, лишь трава высокая полевая колышится, трепещет. А ты все бежишь, бежишь, бежишь. Сердце рвется, вырывается, трещит и дрожит. В сердце отражаются раскаты. В ушах звенит: «Не вспоминай», «Жена», «Император». Тебя ветер из стороны в сторону мотает, ты задыхаешься, но не можешь понять от чего – от быстрого бега или же от эмоций тебя захлестывающих.
Остановишься, когда поскользнешься только, когда ударяясь локтями и коленками падаешь на тропинку. Ты не так давно бежала по этой тропке раскинув руки в сторону и ощущая себя самой счастливой девушкой на земле. А сейчас тело бьет дрожь крупная, а сейчас упав подняться не можешь, собирая одеждой грязь и дорожную пыль. В комок сжимаясь. Задрожит подбородок, брови болезненно нахмурятся. Слезы по щекам потоком нестройным пробегут. Сильнее и сильнее. И тогда. Разразится. Б у р я.
Дождь лил с такой силой, с таким рвением прибивая всю пыль к дороге, а заодно прибивая к земле и ее. Но не больно. Не больно, когда капли по спине хлещут. Не больно, когда щиплет локти и колени. Она просто рыдает, не слышит собственного плача за этими раскатами громовыми. Молнии сверкают и кажется, что достают от неба до самой земле. Где-то молния в дом попадет, огонь соломенную крышу спалит до тла, а за ней и весь дом. Ты плакала так горько и отчаянно… потому что знала, что это не сон. Знала, когда упала на колени на землю и почувствовала боль. Все реально, все произошло с ней. И уже знаешь, что слишком труслива, чтобы исполнить свое обещание страшное перед отцом. Ты будешь жить. Ты будешь жить в этой правде. Которую хочешь забыть. Прости. Отец. Сегодня, кажется не кончится никогда. Гаснет звон последнего вздоха. Вопросов больше нет. Просто хочется плакать.     
Ухватишься рукой за грудь, сомнешь ткань платья насквозь промокшего, вытаскивая кольцо. Железное, посверкивает отблесками серебристыми в молний свете.
Гон. Почему ты не пришел тогда? Снова рассорился с дядей до того, что из дома сбежал и снова куда- то в горы ушел? Снова грезишь армией, подвигами воинскими? А я? А я, как же, Гон?
Гон, забери меня отсюда.
Давай поедем к морю…
Гон, я… должна сказать тебе лю…
Прощай.

Шаг. Вымокшая до нитки. Второй. Дрожащая, хрупкая, худенькая, кажешься прозрачной. Волосы прилипают к шее. На ханбоке пятна беспорядочные, а взгляд все еще темный, ресницы длинные все еще подрагивают слегка. Обхватывает плечи руками, растирает, ноги передвигает. Тебе некуда идти кроме как домой. И ты идешь, покорно, словно приносишь себя в жертву с каждым шагом. Люди шарахнутся в сторону [вид у тебя страшный], а ты продолжишь идти. Смиренно. Еще один шаг, платье тяжелое и неприятно к телу льнет мокрой материей, ужасно хочется принять ванну теплую с маслом миндальным, погружаясь в пары теплые эфирные и забыть обо всем. Заснуть бы и не просыпаться вовсе, но ты все еще можешь х о д и т ь. Ты все еще идешь и идешь домой, к родителям, которых напугала до полусмерти. К брату, который места себе не находит. К дереву магнолии, у которого так любила танцевать. Отчего ты говоришь теперь об этом в прошедшем времени. Все еще хочется раскинуть руки и улететь… Только некуда. Еще шаг, взглядом буравишь землю под ногами. Подол грязный, платье наверное испорчено бесповоротно. Не до платья сейчас. Еще один шаг. Темно на дворе, двери в дома закрываются, ворота закрываются, задвигаются засовы. Совершенно потеряла счет времени и не заметила, как на улочки, постепенно пустеющие, опускается мгла, все еще пахнущая недавним ненастьем. Под ногами чавкает неприятно размокшая глина, лужи крупные, отражающие сияние одиночных фонарей да небо цвета индиго, темнеющее с каждым шагом все больше. Совсем скоро стемнеет окончательно. Интересно… звезды хотя бы сегодня будет в и д н о?
Скрипнут ворота родного ханока, протиснется сквозь щель тихо, будто не своя, будто теперь чужая, оглядывая опустевший двор, оглядывая дерево магнолии, с обломавшейся веткой от сильного ветра. Ветка с особенно крупными цветами. Так жаль.
— Барышня Воль! — голос знакомый, тонкий и девичий окликнет, заставляя остановиться, голову медленно повернуть. Служанка смотрит почти испуганно, а Воль устало качнет головой, выдавливая из себя самую усталую улыбку на свете, мол: «Все хорошо». Палец к губам приложит, умоляя, чтобы не подняла шума, прежде чем молча пройти к хозяйскому дому. Ён Хва тенью за ней следует причитает и всхлипывает зачем-то.
«Все так напуганы, госпожа. Мы не знали что и думать! На вашего отца было смотреть страшно, барышня! В лице так изменился! А уж ваш братец! Господин Вон! Все искал вас, промок ужасно! Такая страшная гроза была!».
Воль слышит, но не слушает, юбка мокрая волочится шлейфом сзади, брови нахмуриваются слегка. Холодно. Почти зябко, а на дворе все еще вроде бы лето. Может быть заболеть? Заболеть какой-нибудь болезнью ужасной. Сознание услужливо и романтично представляет печальную картину смерти. Так умирали героини в некоторых книжках, которые вместе с мудрыми изречениями философов и полководцев она прочитывала все в той же книжной лавке на углу. Странная привычка – сначала прочитать от корки до корки, а потом заплатить и забрать книгу с собой. Картина была печальной, но красивой. Процессия в белых одеждах с черными лентами, холм где-нибудь там, где солнечнее. А еще все будут с ней прощаться, а она будет слабо улыбаться и говорить: «Я вас всех прощаю».
Ваше Высочество – я слышала, что ваша невеста умерла. А если умру я – всем будет все равно. Я вас никогда не видела. Вам же будет лучше, если меня не станет [и это не единственный раз, когда я так подумаю, поверьте]. Самое ужасное, что я знаю, что полностью здорова. Я никогда не болела, еще с детства, когда многих детей подкашивало, с ног болезнь сбивала, меня берегли, как лекари выражались языками цокая «небеса». Они берегли меня, чтобы потом поступить со мной таким образом? Даже заболеть… не могу. У меня не хватает смелости ни покончить со своей жизнью, ни признать реальности. Я такая трусиха, так какая из меня… королева? Одумайтесь, на что я вам. И за что… Вы мне?
Остановишься в нерешительности, откуда-то из глубины дома услышишь голос повышенный, возмущенный, прерывистый. Вон. Братец. Слабая улыбка снова тронет губы, сделаешь несколько шагов в сторону комнаты. Отец. Матушка.
А теперь. З а м р и.
—  Отец! Должен быть выход! Мы же ее убьем! Дело не в Гоне! Дело в том, что дворец от таких как она избавляется! Вы знаете о привязанностях королевы не хуже меня. Вас заставляют вступить в ненужную политическую игру – вы же этого избегали всеми силами души!
— Все уже решено. Отказывать можно кому угодно, но не Императору. Он не привык слышать «нет» на подобные просьбы. И это даже не просьба. И не предложение. Это приказ.
Воль со своего положения слышит удар глухой, будто разбилось что-то, но лиц не видит. Может только стоять за дверью тонкой и слушать.
Приказ. Приказ… любить? Нет, от нее не требуют любви и не потребуют, наверное никогда. Ее будущий… муж ее даже не видел ни разу. О какой любви может идти речь. Все как у всех – встретились на свадьбе впервые, видеть друг друга в лучшем случае раз в неделю. Она превратится… не дай боже в Хван Мин. Какая незавидная судьба. Далека от книжной.
— Она же ваша любимая дочь. Она моя любимая сестра. Отец, я был бы готов согласиться на брак с сыном ученого О, с сыном сановника Чхве, наконец. Но вы же сами. Знаете. О том что говорят о… Его Высочестве. И я склонен думать, что все эти рассказы не беспочвенны. Без ветра волн не бывает. Стали бы люди сплетничать впустую? Мудрые правители не… не ходят по сомнительным заведениям, не являются на заседания совета в т а к о м виде, в конце концов. Еще немного и вино окончательно рассудок помутит, вы же сами все знаете.
— Знаю, — голос отца задумчивый, все еще обреченный. — А еще знаю, что голову-то можно отрубить, да языкам не запретишь говорить. На все свои причины.
— Мы можем отменить помолвку. Мы можем отказаться. А если Воль…
— Я думал об этом, — резко прерывает, в голосе уже не просто металл слышится, он звенит в нем. — Мы можем это сделать. Можем это сделать, уехать из столицы, поселиться где-нибудь в отдалении, чтобы не напоминать Его Величеству о себе. Оставить министерство и готовящиеся проекты для новой системы экзамены на государственного чиновника, оставить и забыть о нем, потому что никто не будет кроме нас его отстаивать. Тебе придется забыть о карьере ученого. И даже если так… оставят ли нас в покое? Сможет ли она замуж выйти после этого? Думаешь, сынок, мне не жаль отдавать в клетку с диким зверьем родную дочь, которая для нее не создана? Но только за мной люди, которым многое обещал. Справедливости обещал. И семья, род, наконец.
Воль сожмет подол влажный и тяжелый, ткань потемнеет, шарахнется в сторону, в тень коридора не освещенного. Шарахнется, отступит, отворачиваясь. Больно. Больно слышать всю эту… правду. Ее семья… ее дом, в котором она выросла, люди родные – будешь упрямиться и пострадают непременно. Скажут, что больна – обман вскроется и тогда в лучшем случае отберут все, разжалуют. Вона в армию отправят. В худшем – в министерство Наказаний, о котором она слышала много страшных вещей, которые байками казались, а вдруг… правда.
«Не забивай свою хорошенькую головку этим, Воль» - говорил брат, по волосам трепал. А сейчас как никогда нужно, чтобы ей об этом рассказали б о л ь ш е.
Делаешь шаг по темному коридору. Еще один и второй, исчезая в собственных покоях, устало опускаясь на пол. Темно, окно открыто. Кто-то Хвин выпустил знают о причуде любимицы госпожи летать по ночам.
— Заболеете, госпожа, вам бы вымыться, да хорошенько… — Ён Хва платье сменное приносит, на месте топчется в нерешительности, зажигая свечу. Комната мягким светом осветится, теплым таким. Ты даже от темноты, кажется замерзать начала.
Молчишь. Минуту, две, три, а она стоит и ждет терпеливо, вглядывается в ее профиль, в лицо наполовину светом оранжевым освещаемое.
— Скажите родителям, что я вернулась с прогулки.
— Вымоетесь?
— Да.

От дерева пахнет сосной, проводит пальцами по краю, пальцы ловят шероховатость, натыкаются на металлические заклепки. Поводит плечами, вдыхая запах хризантем, в голове всплывает аккуратный чайник из зеленого фарфора, маленькие чашечки, которые обхватываешь двумя руками, поддерживаешь длинными пальцами, а широкие и длинные рукава тянут к земле.  Опускаешь руку в теплую воду, водишь, отпуская по поверхности круги. От воды пар – в глазах туман. Пробегаешь пальцами по плечам, развязывая пояс. Окутывает успокаивающий запах масел, эссенций, вода теплая льнет к телу, расслабляет на короткий момент. Нос чувствует миндальное масло и запах персиков. В воде цветки плавают с пыльниками желтыми. Прикоснешься легонько пальцами к лепестку сухому, ломкому – круги по воде пустишь. Осторожно и медленно погружаешься в теплую воду, хочется нырнуть с головой. Волосы касаются воды. Рука тянется к ковшику рядом, на перевернутой бочке стоящему, окатываешь себя раз за разом, прикрывая глаза, вдыхая запахи миндаля и ромашки, ежась невольно от прикосновения ко все еще бледной [до прозрачности кажется] коже редких порывов ветерка, гуляющего по двору. Сквозь щели в закрытых наглухо ставнях пробивается редкий лунный свет, серебрит, скользит по воде, по плечам, шее.
Ён Хву отослала – сказала, что сама справишься со всем этим, вымоешься сама и хочешь побыть одна. И самой как-то неприятно от своего резкого тона, будто неожиданно в госпожу превратилась. Ты ведь даже приказы раздавать не умеешь, никогда не умела, только в шутку за матушкой повторяла, а потом снова превращалась в девочку, которая протягивает мазь от порезов для кухарки на кухне и говорит, что: «Пользуйтесь непременно — иначе рассержусь». От мази пахло мятой. Кожу, наверное, холодит.
Лепестки и цветки сплываются к тебе в этой воде,  плечи холодит прохлада, капельки воды стекают по шее, вниз, к кольцу, которое груди касается холодным металлом. Сожмешь в пальцах, замирая, вместо холода чувствуешь, как обжигает. Ты такая молоденькая, а это твоя первая любовь. Твои первые неловкие поцелуи в щеку в темноте маленьких двориков и соломенных крыш. Сжимаешь сильно, прежде чем снова себя окатить водой теплой, глаза прикрывая. Ты окунаешься в воду раз за разом, в голове утихают вихри, в голове картинки мелькают, будто на прощание.
— А все было так хорошо… Х о р о ш о…

Воль подтянется на цыпочках, ухватится за плечи брата, чмокнет в щеку звонка, ребячливо, покачнется тут же опасливо, но брат подхватит, усмехаясь, шляпу снимая, развязывая и качая головой снисходительно.
— Ты переодеться не хочешь, пташка? — подначивает, в глазах лукавые всполохи загорается, когда легонько по носу щелкает, а Воль забавно надувается, шутливо спину выпрямляет и принимает крайне гордый вид.
— Меня н и к т о не узнал, нииикто! — мечтательно губы растягивая в улыбке, так, что снова ямочки на щеках заиграют. — Все так смотрели, никогда еще на меня так никто не смотрел. Может все так ходить? С вуалью? Может я так симпатичнее?
Вон отмахнется, усаживаясь на подушке в своей комнате, пролистывая какую-то книгу, а Воль не отстает от него, усаживаясь напротив. Ханбок голубой расстелется по бокам, опадет волшебным голубым облаком. Заструятся камелии по плечам, взгляд к лицу брата вспорхнет, практически просящий: «Выслушай же меня».
Он отложит книгу в сторону, посмотрит на нее устало. Вон на празднике задержался намного дольше, в другой раз она с любопытством спросила бы: «Что, понравилась какая-нибудь девица, а?», но н е т, мысли эгоистично до ужаса заняты собственной персоной, невозможно удачной выдумкой, своей пеленой загадочности.

Знаете, я все думаю – хорошо ли было, что вы только мои глаза видели. Хорошо ли, что на мне была та вуаль. Если бы не маски, под которыми мы скрывались – все было бы хорошо, вы бы узнали меня? Так странно, что мне, той, которая сердце отдала и душу отдала одному человеку была восхищена другим. Если бы мы поняли все чуть раньше, не страдали бы так сильно? Просто вы з а и н т е р е с о в а л и с ь [увы, не смогу использовать другого слова, не посмею, я хорошо понимаю с первого раза] девушкой с вуалью и заколкой-птицей. Просто я заинтересовалась юношей со взглядом, который мне так много сказал, в котором еще немного и утонула бы. Хорошо искать… незнакомца? Хорошо, когда думать о… незнакомце? Интересно, назови я свое имя тогда… как бы вы на меня посмотрели, Ваше Высочество? Вы бы никогда ко мне не подошли, я бы просто испугалась. Остаться бы незнакомцами, но разве возможно? Мы запутались, Ваше Высочество.

— Тогда чего же ты так рано сбежала, оставила всех теряться в догадках, – хмыкает Вон, переносицу потирая.
Воль принюхивается, морщится. Вином пахнет. Хмурит хорошенькое личико.
— Ты что, пил, братец?!
— Ну, пил и что же в этом такого, я старше тебя и мужчина, — отмахнется, как от мушки назойливой, а она не отстает, не уходит, только ближе пододвинется, подпирая щеки кулаками, по столу растекаясь.
— Я красиво танцевала, да ведь? И все видели… а я даже не испугалась того, что все смотрят, правда! Красиво там было… - мечтательно, а перед глазами ореховыми фонарики, цветные ленты и переплетенные синяя с красной атласные. А потом, совсем некстати другой образ возникает. Тот юноша… Ты даже имени его не знаешь, так зачем думать? Это даже по отношению  к твоему суженому не красиво, Воль. Не думай, да только все равно образ перед глазами, а губы улыбнутся уголками. Просто, в первый раз. Когда кто-то, не Гон, а кто-то смотрел на тебя… т а к.
— Глаза у него красивые… — растягивая слова, будто под гипнозом.
— У кого? А, у того с кем ты танцевала? Видел-видел. Что это ты разулыбалась так, сейчас щеки порвешь, — щелкает перед лицом пальцами, она лениво отмахнется, неожиданно усталость и негу чувствуя по телу. — Может судьбу свою упустила, а?
— «Если судьба, так встретишься и за тысячу ли; а не судьба, так не увидишь и рядом, но счастливая судьба может предвещать неудачу, которая может оказаться замаскированной удачей», - по какой-то инерции, глядя куда-то сквозь брата, куда-то на картину сзади него, где углем и тушью горы нарисованы, сосна одинокая на утесе и крестьянин, ведущий вола по узкой горной тропинке. Ты знаешь значение это картины художника китайского. Отец объяснял. И даже сейчас, поглощенная полностью своими мыслями цитируешь бессовестно мудрые изречения. — Так было суждено…
— Эх ты, мудрец в юбке… — усмехаясь, облокачиваясь затылком об стену, руки на груди складывая и ее взглядом буравит. Насмешливый, бесконечно любимый – Вон. — А как же Гон? На тебя со стороны гляжу и могу подумать, что ты сестренка вздумала влюбиться в первого встречного. Как беспечно…
— Что за глупость! Что только в пьяную голову не придет! – возмущенно мгновенно, глаза молнии в сторону брата пустят. — Но… - успокоившись немного, улыбаясь также как он, лукаво почти. —… как думаешь, он бы ревновал? Меня?
— Я в амурных делах несведущ, вот в финансах или искусстве – всегда пожалуйста…
— Наследного принца не видел? Хван Мин, пожалуй, ужасно расстроилась, если на него не наткнулась «внезапно».
— И правда… такая досада целый праздник ради одного человека устроить, а он не явился. Или она его не узнала.
— Как можно не узнать того, кто нравится… Глупость. Я бы сразу узнала, например. Вон, почему ты так наследного принца не любишь, а? А?
— Потому что не люблю болванов.
— Ты сам болван.
— Ты чего его защищаешь, кто твой родной брат?
— Ты же с ним не знаком, а осуждаешь – значит, болван. Лао Цзы сказал: «Никогда не осуждай человека, идущего медленно, пока не пройдешь путь в его ботинках».  А Лао Цзы мудрец. А ты… болваан, — тянется к нему, податливому из-за вина и добродушному, ласковому почти, который терпит такое отношение к себе от младшей.
— На свою голову тебя научили читать, Сон Воль. Людей по голосам узнаешь, цитируешь книги направо и налево… никогда замуж не выйдешь чудачка.
Воль поднимается с пола, ханбок небом взметнется вверх, нити сверкающие серебром сверкнет в свете свечки. Улыбнется почти что очаровательно \если я вообще так у м е ю\ пожимая плечами.
— Замуж я выйду, за Гона, — уточняет, на секунду посерьезнев, а потом прокрутится на месте, словно танцуя, танцуя недавний танец. Вспоминает этот туман звездный, вспоминает взгляд напротив, вспоминает спина к спине, все вспоминает. Дурачится, пританцовывая по комнате, а окна деревянные клетчатые тени отбрасывают на пол. Вон хохочет, хохочет Воль. — А знаешь, он мне сказал: «Постойте!» — пытается изобразить голосом, а губы снова улыбка трогает. — Может быть я правда удивительная, когда у меня половина лица скрыта?
— Если бы всю целиком увидел вообще уйти бы не дал, глупая… - Вон откровенно носом клюет, бурчит себе под нос, сейчас такой забавный, на птенца похожий. Так и хочется подойти, как в детстве и челку растрепать, растрепать волосы на верх убранный и ткнуть пальцем в морщину посреди лба образовавшуюся. Странные привычки.
Усядется на пол снова, прекращая непослушным облаком летать по комнате брата, снова сядет напротив того, уже засыпающего. Будет долго на пламя свечи догорающей смотреть, смотреть как огонь теплится. Колени к груди притянет, подбородок на них положит, обхватывая себя руками, раскачиваясь медленно. Твое сердце все еще колотится сладко-сладко, быстро-быстро от собственного триумфа. Коснешься рукой волос густых, с опозданием понимая, что потеряла где-то благополучно заколку, отцом на шестнадцатилетие  подаренную. У тебя везде птицы, Сон Воль. Вздохнешь расстроено – все не слава небесам у тебя. Огонек свечи дергается, танцует в своем танце недолгом, прежде чем потухнуть. Еще немного и рассвет забрезжит, а ты все из комнаты брата не уходишь. Могла бы – станцевала еще раз, но отчего-то боишься, что ноги не послушными будут слишком.
— Но у него удивительные глаза, знаешь, Вон, — разговаривает уже сама с собой, брат уже давно уснул. —  Иногда глаза остаются сухими, а сердце тихо плачет. У него грустные глаза, но такие красивые. Будто ищет что-то. Он так смотрел, будто искал… кого-то. Надеюсь, что найдет. Люди ведь должны быть счастливы. Обязательно.
Тебе бы спать пойти.
А отец чуть позже захочет с тобой поговорить о чем-то. Обещал, что разговор серьезный.
Может быть Гон приходил, а ей не сказал?
От этой мысли хохотнешь смущенно, краской покрываясь стыдливой. Но тебе нравится об этом думать. Воль, в сущности ты еще ребенок.   
Нужно бы дату свадьбы назначить. Хочется поскорее. Поскорее бы.
Тебе бы время не торопить, оно может не правильно тебя истолковать. Судьбе подыгрывая.
А ты ведь пообещала себе, что танцевать будешь только для л ю б и м о г о. Раз и навсегда.

Шелк мягко к телу льнет, ласкает плечи, волосы влажные еще после купания ровными волнами прямыми по спине. Кольцо вертишь в пальцах. Вон всегда тебя поддерживал – и сейчас бы поддержал, рассорился бы со всей королевской семьей, поставил бы крест на своей собственной карьере – только бы ей помочь. И именно поэтому не можешь… не можешь противиться, не можешь не согласиться. Иначе пострадают. Пострадают люди, которых ты любишь вопреки, пострадают те, которые вырастили в любви, не запрещая, а лишь мягко наставляя. Ты не сможешь поступить с ними п л о х о. Ты дочь своей семьи и это твой д о л г. У каждого свой крест, своя ноша. Твоя… Вон бы сказал, что твоя тебе не по плечу, но придется выдержать. До болезненности кольцо сжимаешь и неожиданно вспоминаешь слова отца о: «Забудь лучше о нем». Забудь. Никогда не забудешь, а отпустить придется.
Нет, не смирилась, не захотела до сих пор смириться в душе, оказавшись непокорной. Не смирилась в душе, но смиришься на словах. И сделаешь то, что д о л ж н о.

— Простите, отец, я не подумав, убежала. Я… выйду замуж.

Прогуливаются по рынку с матерью, а она придирчиво разглядывает посуду, потому что «нужно купить дорогую на сватовство не гоже опростоволоситься перед королевской семьей, говорят королева придирчива». Воль знает, что о ней судачат все, кому не лень, как только узнали. Она избегает приглашений, она ухватывается за книжные страницы, а смысл выскальзывает от тебя. Главная персона для обсуждения, цоканья языками. Ее имя теперь – глаза прищуренные. Ее имя – улыбки насмешливые. Ее имя шепоток язвительных острых язычков: «Выскочка». Ее имя… лучше бы не произносили.
Брат осторожно тронет за плечо, возьмет под локоть, когда мать с няней зайдут в лавку с тканями, уже набрав полную корзину еды и посуды. Тронет, отведет в сторону, настойчиво-мягко. В последнее время Вон сам на себя не похож и ты знаешь п о ч е м у. За тебя переживает. Переживает, злится, бесится почти. Раздражается чаще обычного, а с ней ласковый, как обычно, как всегда. Ее любимый братец.
— Давай пройдемся, матушка еще не скоро выйдет. Погода все равно шепчет, — под локоть настойчиво тянет подальше. А она идет следом, задумчиво людей разглядывая.
Разглядывая вяленую и сушеную рыбу на прилавках, хурму и абрикосы. Впитывая в себя запахи пряные, голоса громкие. Говорят, из дворца выходить будет н е л ь з я. Еще наверняка будет много «нельзя».
Свернете с рыночной улицы в другую, тоже народом запруженную, а тебе впервые нравится гулять среди людей, чувствовать себя в гуще событий самой, чувствовать себя живой настолько, насколько это возможно. Но все еще жмешься к брату по привычке. Скоро надо отвыкать. От этой руки. Матушка говорит, что нужно взрослеть. А тебе ведь так нравится к родным ластиться, обнимать и держать за теплые руки, потому что твои неизменно холодные, словно у лягушки какой-то. Пытаешься спину ровно держать, но все равно как-то несуразно горбишься – никто внимания не обращает, здесь слишком людно и шумно, а она всего лишь одна из многих.
Невеста. Ты невеста. Невеста императорской семьи. К тебе будут обращаться Ваше Высочество, а позже Ваше Величество.
«Если доживешь и с тобой не разведутся, а то такое бывало».
Свернете, и ты ворота дворцовые увидишь высокие, огромные. Стену дворцовую и дворец сам за этой стеной еле виднеется. На крепостной стражники в красных одеждах и шляпах с перьями. Суровые, с каменными выражениями лиц – мышь не проскочет за ворота так просто. Дворец высится над всеми постройками здесь, величавый, невероятно красивый. До неба достающий верхушками пагод, спорящий с солнцем сверкая разноцветными черепицами.
— Какой он… дворец? Расскажи мне, ты же лучше знаешь.
Вон вздохнет, качнет головой неоднозначно.
— Я внутри дворца не был. А ты будешь. Дворец… мне не нравится ты и ты об этом знаешь, Воль. Никто никому не верит, везде враги, везде за собой следи. Но что там… в глубине. Не буду говорить о том, чего не видел.
— Говорят… Войти во дворец невероятно сложно. А выйти оттуда… еще сложнее… — задумчиво, глядя внимательно на дворцовые ворота с тяжелыми черными чугунными ручками круглыми. Должно ощущать благоговение, когда подходишь к этим воротам. К этому дворцу. Твой новый дом. Твоя будущая клетка. Вон сожмет плечо чуть сильнее, развернет к себе в глаза всмотрится. Внимательно, мрачно, пытаясь разгадать мысли, но у нее глаза какие-то мутные, задумчивые. Встрепенешься, отталкивая от себя наваждение. Не время. Не место.
— Воль, еще не поздно… все изменить. Мы найдем способ…
— Нет-нет, — прерывает его, не давая закончить, не давая и шанса себе поддаться. — Все хорошо. Я… смогу его полюбить, — попытается улыбнуться беспечно, как раньше. Но от ее улыбки, брату, такое чувство и того хуже. Он только сильнее хмурится. — Я должна его полюбить. Я постараюсь, братец. Не хмурься, — тычет пальцем между бровей, в морщинку. Храбрится, бодро разворачиваясь, шагая поспешно подальше, рассуждая вслух и стараясь выглядеть беззаботно. — Эй, это же дворец. Говорят, там такая библиотека, ты подумай! Мне не будет одиноко. Я смогу общаться с Лао Цзы и Цзин Цзенем. А еще, ты будешь мне завидовать какие редкие книги я смогу там достать. Ой, а еще! — болтает, щебечет, похожа на птичку в клетке, которую п о й м а л и, но петь она привыкла вот и поет. — А еще там наверняка столько лекарственных трав у лекарей, можно хоть каждый день ходить и новые для себя узнавать, наверняка мне не откажут. Буду всем… приказывать, — усмехнешься болезненно на миг, скроешь. Теперь только так. Теперь только скрывать придется. —  А еще цветы… интересно любит ли королева выращивать цветы…
Ускоришься, продолжая разглагольствовать о дворце, о том, как там чудесно и прекрасно.
Я и понятия не имела, что это вы, Ваше Высочество любите цветы. Ваше Высочество… я ведь даже по имени вас никогда не назову. Не дозволено. 

— А Гон?
— Он… все знает. Мы… разговаривали.

Все вокруг суетятся в последнее время, а она дома отчаянно ищет тишины, довольствуясь обществом брата, когда ее в очередной раз не ловят, чтобы снять мерки. Платье свадебное давно готово, роскошный красный, вышитый в ручную. Ткань дорогая, такой даже ты, наверное еще не носила. По воротнику черные вставки. Ты прикоснулась к наряду только лишь раз, только лишь раз, оставив его висеть величавыми красными волнами и не разделяя какой-то праздничной суеты всеобщей. Никакого ощущения праздника, просто дни сменяются днями, просто кто-то постоянно дергает, заставляет куда-то идти, что-то выбирать. Слушать поздравления \замечу, что сквозь зубы\ со свадьбой, щебечут вокруг, но ты уверена, что за спиной ты вся та же: «Странная Воль». И не больше. Ты могла бы стать чем-то большим, ты станешь женой будущего правителя всего Чосона. Да какая из тебя… жена. Ты не скажешь этого вслух. Ты скажешь это про себя.
Ён Хва совсем присмиревшая в последнее время смотрит как-то жалостливо, а Воль не выдерживает этого взгляда больших, словно оленьих глаз, на нее направленных. Усмехается.
— Жалеешь меня? Ён Хва, скоро я отсюда уйду. Не забывай мазать свои прыщи той мазью. Она должна помочь. И чесаться так не будут. Не забывай. Меня не будет здесь, чтобы напоминать. У тебя память хуже голубиной.
Девчушка задрожит, расквасится, утрет нос рукавом холщового грубого крестьянского наряда. Воль вздохнет.
— Только ты не плачь. Еще тебя не хватало. Твоя госпожа улыбается, а ты вздумала реветь. Лучше принеси мне сушеной хурмы. Сладкого захотелось.
На самом деле н е т.   
Выйдешь во двор, расправляя в пальцах бархатные лепестки цветов магнолии, пробегаясь пальцами по розам маленьким и большим, гортензиям и камелиям ее любимым. Камелия – словно роза без шипов. Так похожа, но не уколет нечаянно палец. Послышится щебетание, радостное, звонкое, переливчатое. Пощекочет перышками ушную раковину крылышками своими. Хвин. Ее белая пташка, доверчивая. Вертит головкой хрупкой в разные стороны, открывает и закрывает черный клювик. Глазки-ягодки сверкают, а она продолжает щебетать.
— О чем же ты мне рассказываешь… — повернешь голову слегка, вытянешь руку вперед, Хвин перелетит на нее, взмахнет крылышками, наклонит головку умильно. Просит зерна. — Где ты была сегодня…знаешь… как я тебе завидую. Хвин, завтра… я не смогу улететь и не смогу улететь уже никогда. Представляешь? Понимаешь меня? Мне кажется… понимаешь.
Хвин вспорхнет на ветку магнолии, оттуда будет на нее смотреть, все еще чирикая, раскачиваясь на тонких ножках. Улыбнешься, вглядываясь в цветы, в птичьи белоснежные перья. Выдохнешь. Ветерок мягко коснется щек, волос, все еще распущенный, забранных не в такую уж и замысловатую прическу. С минуту так простоишь. Присвистнешь \благородные дамы так не делают, но ты тихонько\, Хвин слетит с ветки снова на плечо.
— Улетай, Хвин. Меня уже здесь не будет. Тебе не нужно будет прилетать к этому окну, а к моему новому… не прилетай. Не вылетишь. Хотя бы ты… свободной будь. Летай где вздумается. За меня. К морю лети. И скажи небу, что оно донельзя несправедливо. Улетай.

Голова гремит, в голове звонят колокола, вибрацией отдаются по телу. Штормит. Ты не чувствуешь ног, себя не чувствуешь, не слышишь, что тебе говорят. Вроде бы: «Красавица». Платье тяжелое, еще не свадебное, но все же, все равно к земле придавливает будто, а украшения, к тяжести которым не привыкла, тяжесть которых не любишь давят на голову. Музыка играет веселая, барабаны бьют, люди перешептываются, почтительно склоняясь, слышится фырканье коней. Коней… Гон, а помнишь, как обещал научить ездить верхом и фыркал на мое: «Непозволительно». Нет-нет. Я не должна. Мы же… п о г о в о р и л и. Я не должна даже думать о тебе, потому что с этого часа все мысли о тебе греховны, Гон. Мой Гон. Нужно шею слегка склонить, изящно, плавно, выдержано.
Глаза улавливают одежды дорогие, с символами высшей власти – драконами прежде всего. Пышные юбки замелькают перед глазами. Душный запах эссенций. А вот и… Королева. О ней слухи тоже ходили, ходили разные и пугающие, заставляющие морщиться. Никто не отзывался хорошо, все говорили разное и сходились в одном: «Власть». И смех слышишь уже знакомый, громовой, басовитый смех, несущийся откуда-то из глубины. Видишь отца краем глаза, которого, после поклона похлопают вроде как по-дружески по плечу. Видишь мрачного Вона, который, несмотря на все взгляды матери улыбнуться никак не может, стоит плотно губы сжав. Ты боишься, что упадешь, но стоишь ровно, словно солдат на посту в этих громоздких украшениях.
Раз. Раздвинутся.
Два. Вытолкнут почти ее… ж е н и х а, которого до этого не удавалось рассмотреть, пусть ты и не старалась.
Три. Поклон уважительный друг другу \потому что так надо, а не потому что мы друг друга уважаем – нам не за что\. Взглядом встречаетесь. Показалось. Померещилось. С рассудком у нее не все в порядке. Да и этого быть не может… Секунду глаза в глаза. У обоих в глазах выражение одинаково… безразличное. Вроде бы сейчас все без масок. А такое чувство, что сейчас одели все маски гораздо плотнее. Все здесь… в масках. Каждый в своей.

Все еще сидишь ровно, складывая руки треугольником на коленях, стараясь не смотреть прямо, склонив слегка голову, веки опустив. Так подобает. Разглядываешь узоры на платье, прислушиваясь к разговорам людей, которые вот-вот твоей семьей станут. Нет, не станут никогда. Незаметно скользишь по лицам, незаметно читаешь недовольство Вона, которое тот даже не скрывает – рискует. Королева вежлива, приветлива, общительна, но что-то… отпугивает. Будто тень за спиной. Вздрогнешь, отвернешься. Вопрос послышится, вопрос прямой. Неловко. Нравится… конечно не нравится. Конечно н е т. Встречаешься глазами, взгляд не отводишь. Понимаешь, что даже изобразить счастье и довольство на лице не в состоянии, совершенно. Безнадежна. 
Вздрогнешь снова, когда услышишь г о л о с. Ресницы встрепенутся, сама дернешься, пальцы крепче сомнут ткань юбки. Этот голос. Вы так смотрите… Смотрите пристально-насмешливо. Вы…пьяны. Но голос. Но то чувство. Но те глаза. Не может этого быть. Что за… трагичная судьба?
«Она очень красивая».
Красивая. В другой раз сказала бы вам с п а с и б о. В другой. Воль смотрит безотрывно, отвечая взглядом на взгляд. Сегодня Вас нет маски. Сегодня у вас другой взгляд. Подумать только, я танцевала… с принцем. Какая удачная выдумка. Какая-то ужасная шутка. Вы смотрите на меня усмехаясь, я остаюсь серьезной. Но даже сейчас… я кажется узнаю ваши глаза. Улыбка у вас… грустная. Я схожу с ума, вы же веселитесь, потешаетесь. Но это не улыбка, вы не хотите улыбаться. Я ваша трагичная судьба? Как и вы… моя. А я тогда была очень благодарна вам за… взгляд. Но наверное все это было важно только для меня, потому что ходят слухи, что у вас таких как я… Я перелетная пташка, знаю. Не узнаете? Конечно нет. Вздор.
«Знаете, у меня ужасный характер…»
«Знаете, вам тоже не особенно повезло».
Рассмеется раскатисто правитель, рассмеются вокруг него. Раз смеется – все в порядке. Точнее нет. Что-то все равно определенно не так.
— Честность украшает человека, Ваше Величество. Как и скромность, — кивнет отец, добавляя мягко. — Искренняя.
— Вы правы, Ваше Высочество, — Вон будет рассматривать угощения задумчиво, голос тоже насмешливый, подражательный неожиданно проявится. Вон кажется постарше слегка. На год не больше. Пристально переводит взгляд с еды на лицо наследного принца. Чувствуешь, как отец напрягается. Сама смотришь предостерегающе. — Моя сестра заслуживает хорошего человека. Не важно насколько он… благороден. По крайней мере должен быть… кхм. Трезв. Умом разумеется, — исправится, а мать побледнеет на глазах. — Не хотите, впрочем, в ы п и т ь? Скоро мы станем б р а т ь я м и. Или же вам уже хва…
— Сон Вон… — голос отца низкий, угрожающий почти.
Что же ты делаешь, братец? А Вон продолжает улыбаться, будто подражая, будто насмехаясь. Воль голову поднимет, прерывая всю эту ситуацию опасную на корню. Останавливая пожар загоревшийся. Ты вообще заговаривать не должна.
— Ваше Высочество очень… лестно отзывается обо мне. Но думаю у нас обоих есть недостатки. Как и у всех людей. Остается с ними смириться.
Смиритесь со мной.
А я… узнала вас. Но наверное, нам стоит оставаться незнакомцами. Не узнавайте меня, не стоит. Не хочу ни наводить вас на мысли об этом, это, наверное, было не важно. Не хочу нравится вам таким образом. Не хочу ничего доказывать. Просто… это ничего не значит. Но я вас узнала.

— Что, совсем ума лишился? Я говорил о прямоте, но ты себе голову рубишь своими руками Сон Вон!
— Я не жалею. Проявить неуважение ко мне – пускай. К ней – пусть попробует. Молчать я не стану. Отдавать ее… отдавать нашу Воль е м у. Мы  будем жалеть об этом вечность.

❖❖❖

То, что ты уяснила в первую очередь – во дворце очень высокие лестницы и ступенек очень много – ты насчитала у главного дворца императорского около 60. Каждый раз приходится пыхтеть, взбираясь вверх, а потом спускаясь вниз. Однажды ты пропустила пару ступеней, скакнула вниз, забавно прикусив нижнюю губу, а юбки дорогие и пышные, в которых ты выглядишь еще более хрупкой и в которых теряется. Придворная дама Шин нахмурилась и сказала, что так делать н е л ь з я. Это слово она здесь слышит чаще всего и видимо будет слышать еще настолько же часто после свадьбы, которая уже совсем скоро.
— Бегать по дворцу нельзя.
— Смеяться громко нельзя.
— Нельзя первой заговаривать с императором или королевой.
— Выходить за территорию дворца нельзя.
— Распущенные волосы полностью – нельзя.
— Перепрыгивать через ступеньки нельзя.
— Горбиться нельзя.
— Заходить в оранжерею Его Высочества нельзя.
— Ночью в главный дворец – нельзя. Как и на мужскую половину без приглашения.
Придворная дама  Шин – это второе что ты здесь уяснила. Ее все боятся, хотя она моложе придворной дамы Но – хохотушки, пышной женщины, на глазах которой здесь дети рождались. Придворная дама Шин пользуется уважением, а еще у нее голос твердый и осанка почти королевская. Слухи ходят, что после выкидыша ее определили в придворные дамы. А выкидыш, мол, королева устроила. Воль с любопытством порой прислушивается к этим дворцовым байкам, которые от служанок слышит и евнухов, стайками шныряющих тенями по закоулкам дворцовым. Но в основном ты предоставлена самой себе здесь. Здесь всегда удивительно т и х о. В другой раз тебе бы понравилось. Придворная дама Шин смотрит вечно строго и говорит негромко, но внушительно. Перед ней служанки склоняются, слушаются ее беспрекословно. Воль тоже приходится.
— Что такого страшного, если я не стану надевать эти украшения?
— Так положено, госпожа. Принесите подвески, — звучит ответ с тонких губ придворной дамы и ты подчиняешься.
Запретов во дворце множество, а того, что делать можно – жалкие крупицы. Кажется ты даже дышишь как-то неправильно. За несколько дней до свадьбы ее учат правильной походке, вроде как королевской. Тарелки с грохотом о каменные плиты разбиваются, а придворная дама Шин повторяет сдержанно и холодно: «Снова».
Снова. Снова. Снова.
Спина ужасно ноет после таких экзекуций, но Воль умудрялась смеяться над своей неуклюжестью.
За ней здесь ходит целая процессия, которая ей похоронную напоминает. И вроде бы одна, но твоему одиночеству мешают эти люди, которые каждый раз как развернешься – головы склоняют и поднять не смеют – смешные. Прогуливаешься степенно, пытаешься. Изо всех сил пытаешься стать той, кем для тебя задумано. Получается скверно. Храбришься, плечами поводишь и улыбаешься мужественно каждый день. Ты говоришь себе: «Завтра будет лучше», но на завтра все повторяется. А после свадьбы… ничего не изменится? Или хуже станет?
Обернется вновь, шаг ускорит, пусть ей сто раз говорили, что нужно ходить плавно, будто над землей паришь. Нежно. А ты почти что бежишь – это же нельзя. Бежишь, чтобы отцепиться от слуг назойливых, которые без бдительного надзора дамы Шин не могут за ней уследить. Затылком к каменной кладке, выдыхая рвано. Мимо пара стражников пройдут, пытаешься со стеной слиться, а голубая юбка так предательски отсвечивает. Боже… Продвинешься, нащупаешь рукой дверь, навалишься, почти вваливаясь в помещение, дверь прикрывая плотно и выдыхая, а потом… пропадая.
Ты слышала, что во дворце много цветов. Все цветы аккуратно высаженные около дворца королевы, в садах густых – ты все это видела, но никогда как з д е с ь. Голову кружит запахи цветов, твоих любимых трав. Смотришь на все это широко распахнутыми глазами и улыбаешься… впервые за это время открыто. И даже мысли в голове нет, что тебе здесь находиться снова… нельзя. Здесь же волшебно. Теряешься в запахе хризантем и орхидей. А когда находишь камелии не удержишься – прикоснешься. Как дома совсем, кончиками пальцев по головкам мягким, нежно поглаживая. Так… прелестно. Так приятно. Замечаешь ростки алтея, цветки зверобоя и оранжевую календулу. Цветки радостно светят желтым и оранжевым в глаза. Воль теряется среди листьев, крутится, принюхивается и улыбается. Хризантемы, лилии, женьшень даже. Как уголок чистого рая, в котором хоть и одна, но не одиноко.
«Королева любит цветы? Это она вырастила?»
«Ее Величество… не любит цветов. Цветы выращивает во дворце другой человек».
«Кто?»
«Вы опаздываете на урок этикета, госпожа. До вашей свадьбы немного осталось».
«В любом случае – тот, кто это делает гений. Я люблю цветы. Я люблю розы. И камелии».     
«Тогда может быть… это судьба».
«Что?»
«Поторапливайтесь».

Это как вдруг оказаться в лесу фантастическом, это как глоток свежего воздуха. Бабочка присядет на плечо совсем как Хвин т о г д а. Интересно, как там… дома? Улыбнешься грустнее, за ветки деревьев молодых ухватываясь. Интересно, а мандарины они дают? Плодовые же деревья. А если бы здесь магнолия росла… Нет, дерево слишком большое. Но как красиво цветет… Выныривая из под ветки разлапистой, увлеченная своими мыслями, как обычно напустив на себя задумчивости, практически снова \как и тогда как и в п е р в ы й раз\ носом утыкаясь в грудь, отскакивая испуганно почти, уверенная, что была здесь одна. Принц. Жених. М у ж. Супруг. Ваше Высочество. Нет, пожалуй, так мне вас называть удобнее всего. Отпрянешь, голову склоняешь поспешно. Осознание не сразу приходит, не сразу вспоминает очередное «нельзя» сказанное придворной дамой Шин.
— Простите… «Не знала, что даже во дворце, который принадлежит вам. Есть отдельные места которые принадлежат исключительно вам. Можете отрубить голову. Скажу, что умерла за то, что сорвала цветок. Не удивлюсь, если это смертной казнью здесь карается». — Я буду осторожней в следующий раз.
Он и не смотрит на нее увлеченный \или просто вы делаете вид – вам правда нравится рисовать? Почему я не верю здесь ничему?\ бумагой на бамбуковой дощечке. Взгляд серьезный взметнется к его лицу. А он продолжает неспешно и крайне спокойно рисовать, очевидно… ее. Это урок. Так нужно. Это снова ничего не значит.
Улыбаетесь. Открыто улыбаетесь. Смотрите на меня, находясь в паре-тройке сантиметров, но неизменно оставляя это расстояние. Никто из нас и не захочет его нарушать. 
— Постараюсь не попадаться вам на глаза. Я не буду беспокоить Ваше Высочество в таком случае, если я вам. Больше. Не понадоблюсь, — кивает спокойно, серьезно и бесстрастно-безразлично. Но зачем-то делаешь ударение на последние слова, произносишь их отрывисто. С расстановкой. Вы сами так сказали. И будете держать свое обещание. Или это не обещание?
Вы не любите своих родителей… отчего? Я не могу узнать, не имею право узнавать, даже если спрошу \а я не спрошу\ вы, мой жених, не ответите. Но как же тогда… одиноко вам здесь, если даже от родителей не получаешь поддержку. Для такой жизни, вы выросли… хорошим. Ваши глаза… не важно. Не важно это, Воль. Прекращай.
— Спасибо… за предупреждение. За совет. Я приму его к сведению. Я приму его к сведению.
«Моя жизнь здесь уже непростая, а что будет дальше… понятия не имею. Я не хотела входить в этот дворец, но имею права на вас злиться. Вы же мой муж. Это неправильно. Но вы думаете, что мне так радостно от того, что я здесь нахожусь? Ошибаетесь!».
А он уходит, уходит и не дает ей сказать больше сказать ни слова. Наверное… вы и не хотели слышать ответов.
— И вам… — в пустоту  оранжереи волшебной. —…хорошего дня. И спасибо. Что позволили остаться.
Не услышит. Ушел.
А до свадьбы. Считанные дни.

— Как приятно снова готовить невесту для первой брачной ночи. Так давно в нашем дворце свадеб не было! Айгу… — придворная дама Но хлопочет вокруг, цепляет в волосы украшения, пояс застегивает.
Придворная дама Шин в отдалении молчаливо смотрит на Воль, не отрываясь. А у Воль лицо бледное, дама Но сокрушалась уже несколько раз по этому поводу. Воль в чем дело? Ты же уверена, что не будет ничего. Ты же многое з н а е ш ь. Ты знаешь, что… не нужна. И не особенно жалеешь, верно? Так почему такая бледная, будто волнуешься. Ты не так все это представляла. Да, одежды чудесные и ванна была с лепестками роз огромная, а потом гранатовый сок несколько служанок спину протирали губками и мягкими шелковыми полотенцами. И волосы несколько служанок укладывали.
Дама Шин подойдет, когда никого вокруг не останется ни души. Достанет флакончик маленький с палочкой стеклянной. Проведет по шее – вздрогнешь. Коснется этой же палочкой груди. Вздрогнешь дважды. В воздухе запахнет гвоздикой и розами. Мягкий аромат укутает, нежный. А ты ни жива ни мертва. Смотришь на себя в зеркало и не узнаешь. Красивая. Но не ты.
— Дама Шин… — окликнешь, в какой-то отчаянной надежде, когда та собирается покинуть покои. Остановится. — Что мне… делать? – вопрос глупый, детский, странный.
А та посмотрит пристально-внимательно на ее лицо. Посмотрит так, будто в вопросе нет ничего странного.
— Выжить, Ваше Высочество.
Теперь тебя называют здесь именно так. Свадьба прошла. Ты теперь… принцесса. Перед тобой спины гнут еще больше.
— А кого мне стоит опасаться здесь?
— Всех.
— Даже вас?
— У вас нет причин доверять мне.
— Если вы так открыто говорите об этом, значит… я могу доверять вам. И… все же?
— Пока вам стоит бояться только королевы, Ваше Высочество, — оглянется, прислушается не стоит ли кто-то за дверью, голос понижает. — То, что она еще не интересовалась вами не говорит, что она в вас не заинтересована. То, что может вас защитить… это ребенок. Родите ребенка, родите с ы н а и станете матерью наследника. Но даже тогда… вам нужно быть осторожной. Жизнь здесь. Это хождению по острию.
— Ребенок… — усмехнешься. — Боюсь, это невозможно.
— Не стоит вам так об этом открыто говорить. Честность во дворце приводит к плачевным последствиям. Только вам решать — чем для вас станет этот дворец. Райской кущей или камерой пыток, Ваше Высочество. А теперь, — глаза, в которых до этого огонек полыхнул незнакомый, гневный, пламенный погасает. И снова перед ней дама Шин – суровая женщина, которая слишком хорошо знает п р а в и л а. — вам пора. Не стоит задерживаться. 

В комнате тишина, в комнате она одна. Голова клонится под тяжестью украшений, сердце не стучит вовсе. Ты все это себе не так представляла. Не так. Ты не представляла себя одной в комнате в свою первую брачную ночь \может, конечно, и лучше, так лучше, что одна\. В твоих мечтах, сокровенных мыслях это представлялось чем-то до невозможности прекрасным и таинственным. Обязательно нежным, обязательно… в общем не так.
«Ты его жена»
«Ты его жена»
«Ты его жена»
Убеждение тут слабо работает.
— Он теперь мой муж. Я должна постараться. Постараться его любить. Таким какой есть. Любить. Я должна его любить. И никак иначе.
Вспоминаешь, что матушка говорила, провожая из родного дома. Что мужа следует почитать как никого другого. Что нужно быть покорной женой. Но я никакая не жена. Это смешно попросту.
Поводишь плечами, вздрагиваешь от любого шороха, а потом слышишь шаги неразборчивые шаги за дверью. Напрягаешься.
Знаете, Ваше Высочество, вы были ужасно пьяны. Я – безнадежно расстроена. Знаете, Ваше Высочество вы же мне и шанса не даете относиться к вам х о р о ш о. Я пытаюсь изо всех сил. А вы… не даете. Ах да, вам это не нужно. Можете не говорить мне этого.
Морщишься невольно от запаха резкого алкоголя, рисовое вино щекочет нос. Болезненно сощуришься. Совершенно необязательно выказывать нелюбовь ко мне вот так. Я совершенно точно возненавижу вино. Застываешь, в лицо вглядываешься, в походку покачивающуюся. Слишком открыто осуждаешь. Нельзя т а к.
А я все ваши глаза в и ж у. Может я все же ошибаюсь? Я услышала от вас тогда одну фразу, вы казались чем-то фантастичным. Вы новую маску надели? Похвально. Улыбаетесь. Я бы тоже хотела. А все что могу – глазами прожигать.
В глазах боль.
В сердце рушится что-то последнее, на хрупкую надежду похожее. Ты словно статуя сидишь на этих подушках, а его лицо близко-близко, а ты в глаза всматриваешься в темные, в глаза-черешни, в глаза-ониксы. Ресницы у него длинные. Всматриваешься и понимаешь, что не ошиблась. Нет, как бы я не хотела ошибиться. Это вы. И это, увы, не сон. Чувствуешь, как тяжесть постепенно с головы спадает, а потом вздрагиваешь, когда руки плеч касается, чтобы верхнюю часть одежды снять. Бордовая пелена на пол опадает. Сердце, ты такое глупое. Не хочу я ничего чувствовать! Не-хо-чу. Вы тоже. Не моя судьба. Так почему мое сердце должно так стучать. Сердце, прекрати. Прекрати, говорю.
Останавливается, смотрит на нее, улыбается снова. А ей хочется спросить – улыбается ли по привычке, потому что пьян, или это правда его улыбка. Почему ее это вообще заботит?
Не отвечает, просто руки обессиленно на юбки белоснежные упадут. Дальше никто раздеваться не будет. Усмехается слабо.
Больно раните, Ваше Высочество. Вы правы в том, что не хочу ничего. Но раните осознанием, что передо мной… моя будущая жизнь. А я не о такой жизни мечтала!
Замираешь, слушая пьяную речь сонную. Замираешь.
«Никогда не полюблю, даже не надейтесь. Вам лучше забыть обо мне и жить своей жизнью. У нас с вами . . . нет будущего».
Я никогда. Не полюблю. Вас. Вот и разобрались.
Дождешься пока он уснет наверняка. Поднимешься тихонько, чувствуешь пустоту внутри зияющую. Отойдешь к окну, на пол снова опускаясь, облокачиваясь о стену, затылком упираясь, со своего положения за ним наблюдая. И теперь понимаешь, что не будет лучше. Что вот она – твоя будущая жизнь. Вот наше будущее. В разных концах комнаты, как можно дальше. Раз в год. Слова ничего не значащие. Небо, в чем я так виновата? В том что была счастлива? Небо – ты жестоко.
— Жить своей жизнью… если бы могла. Так бы и сделала. Но тогда мне нужно сбежать отсюда. А это невозможно. Ваше Высочество, — подберешься, подтыкая белый нижний ханбок под себя, обхватывая колени руками. — Вы, наверное… очень ее любили. Свою невесту. Я тоже любила е г о… — тебя никто не слышит \позже привыкнешь к тому, что так попросту не бывает и всегда в разговоре во дворце есть кто-то третий\. — Я любила его так сильно, что отпустила. Жаль… — проглотишь слезы, но они останавливаться не хотят \ позже привыкнешь их никогда не показывать во дворце\. —… что мы встретились так. Но никак иначе мы бы и не встретились. А вы хорошо танцевали. У вас была черная маска. Эти ленты… хотела бы я, чтобы не переплетались никогда, — лепечешь. — Это ошибка. Моя любовь… моя любовь… это ведь не важно. Я даже другом вашим стать не смогу – не позволите.

— Давай сбежим, Воль. Убежим, переждем. Я заберу тебя, слышишь?
— Это... невозможно, Гон. Ты... забудь обо мне. И не вспоминай. А еще... кольцо возьми. Иначе... не сдержусь.
— Не говори мне этого, сама же знаешь - невозможно.
— Поцелуй меня, Гон. В последний раз. Поцелуй
.

— Хорошо, Ваше Высочество. Не волнуйтесь. Отец говорил, что я понимаю все с первого раза.  Я тоже никогда не полюблю вас. Давайте… никогда не влюбляться друг в друга. Я согласна. Спите спокойно. Я никогда… не стану требовать вашей любви. А вы… не требуйте моей.
Вы не услышите, как я проснусь, как исчезну из ваших покоев. Хрупкая, потерянная девочка, которая на утро должна показать, что все б ы л о, да только не умею, не могу. Плечи ноют – ужасно неудобно спать сидя. Ноет шея. Могут неправильно истолковать. Королева, оказывается проявляет… интерес.
Не муж и жена.
Не друг и подруга.
Два незнакомца. В одной спальне.
На долгие. Долгие года.
На прощание прошепчешь, будто роковое.
— Мне тоже... жаль н а с.

Эй пташка
клетка захлопнулась.

+1

5

http://funkyimg.com/i/2AQue.gif http://funkyimg.com/i/2AQuf.gif
я напоминала себе бабочку под колпаком. белую и трепыхающуюся.
лететь бы мне к огню прямиком. да не пускают.

Солнце вновь слепит, пока идешь медленно в сторону главного дворца. Медленно и молчаливо, впрочем. Следишь за тем, как на плитке каменной, которой выложена дорога прямиком от ворот до дворца, в котором ступеней не сосчитать, ваши тени переплетаются между собой. Жарко сегодня. Ступени вверх, ступени к небу – иной раз испугаешься, что споткнешься и вниз полетишь, иной раз устанешь подниматься, а солнце продолжает жечь щеки. Кусается солнечный свет, плавишься под ним медленно. Молчать для тебя привычно, ты в принципе разговаривать много не любишь, погружаешься в собственные мысли с огромным удовольствием, а сейчас молчать как-то неловко, но никто из вас первым разговор начинать не решается \в твоем случае\ и не хочет \в его случае\. Принято приветствовать родителей с утра в первые недели после свадьбы. Тебе это хорошо объяснили, ты уяснила. А еще уяснила, что он своих родителей… не жалует. Королеву Воль сама побаивалась отчего-то, особенно когда взгляд случайный ловила, совершенно недобрый. Но стоит лишь обернуться и посмотреть открыто, как огонек этот исчезает и можно спокойно вздохнуть. Голову чуть повернешь вправо, разглядывая в профиль. Разглядывая незаметно. После ночи первой вы… не разговаривали особенно и сейчас не говорите. Вряд ли вам доставляет удовольствие все эти традиции, а по сути, театр. Такой театр, который на уличные актеры разыгрывают. Она пару раз еще в детстве попадала на настоящие кукольное представление. Там тряпичных кукол с забавно разрисованными лицами дергали за ниточки актеры сзади, а куклы руки и ноги поднимали. Все смеялись. Таких кукол еще… марионетками зовут. Мы тоже… такие же куклы. С вами. Мы друг друга не знаем, не узнаем, еще долго не будет ничего знать.
Со ступеней походкой уверенной, руки за спиной складывая министр Хван \очевидно после доклада утреннего\ спускается. Высокий, с бровями густыми и черными  и вечной усмешкой на губах.
«Улыбающийся чиновник убивает людей».
Совершенно не кстати фраза в голове всплывает.
— Приветствую, Ваши Высочества, — поклонится, до нельзя уважительно, будто играется. А ведь он мог быть вашим свекром. А его дочь… вашей женой. Возможно, вам нужен кто-то вроде Хван Мин? Я ошибаюсь? Меня вообще не должно это волновать, так? — Император уже ждет Вас. Я и моя дочь желаем вам счастья, теперь, когда у вас такая жена. Надеюсь, вы довольны, Ваше Высочество. Было бы честью породниться с вами, но министру Сону повезло больше. Что же… не смею задерживать.
Отступает. Намекает. Намекает, что откровенно жалеет, а еще о том, что его кто-то обошел. Воль кивнет вежливо, а самой не по себе.
Вы… забавно хмуритесь. Почти как Вон, когда его делать что-то заставляют, или он с чем-то не согласен. Я, разумеется, не смогу обращаться к Вам также, как к Вону. Я разумеется не могу…
Резко остановитесь перед первой ступенькой, так резко, что ты едва не запнешься и не полетишь на ступени каменные носом вниз. Принцесса с расквашенным носом – куда как забавно.
Посмотришь удивленно-вопрошающе, а он развернется к тебе, плечами пожимая.
— Мы разве не должны… к вашим родителям… — протягиваешь предложения, а смысл того, что сейчас произойдет медленно до тебя доходит.
Вы снова улыбаетесь. Вы снова улыбаетесь не_так. А еще уходите, считая, что свою часть сыновьих обязанностей выполнили. Вы невыносимы, вы знали? Можно было бы хотя бы раз претвориться и потерпеть.
— Предлагаете мне одной это делать?! — крикнешь вслед, но не развернется даже. — Вот же. Как же тяжело с вами. С самого начала…
«Он твой муж. Он твой муж».
Улыбнешься мужественно.
Так надо. Терпи.
   
От принцессы пахло медовым печеньем и, отчего-то лимонами. Это позже ты узнаешь, что она любит желтый цвет, поэтому у ее дворца всегда по весне много желтых цветов распускается. Она казалась еще ниже ростом, чем сама невысокая Воль, с прелестным круглым личиком и красивой формой пухлых губ. За ней тоже следовали придворные дамы и служанки бесконечные, но она все равно улыбалась совершенно обворожительно, когда протягивала руку. Звякнут подвески янтарные. Воль протянет свою.
— На самом деле я рада, что во дворце появился кто-то моего возраста. Знаете, вести беседы со старухами… занятие не очень приятное. И не благодарное.
— Мне тоже радостно Ваше Высочество… – как можно более искренно, улыбаешься открыто. Располагает. Располагает какой-то простотой, женственностью располагает. Мягкостью, как все то же печенье медовое.
— Ну нет… только не вы, мы же с вами одногодки. Или мне тоже вас так звать? Пожалуй, мы запутаемся. При королеве и отце можете звать так. А так. Мое имя Соль. Ли Соль. И я рада с вами познакомиться. Я могу звать Воль, так?
— Мне будет приятно.
— Тогда, давайте сделаем так.
И улыбнется мягко-открыто, сжимая ее прохладную ладонь в своих, будто солнцем нагретым. Пожалуй, Соль одна из лучших находок этого дворца на долгие годы.
Вышивает она куда лучше тебя, но обычно отмахивается и говорит, что «не очень хорошо получилось, пожалуй». Когда погода шепчет вытягивает на прогулки, повторяя «нет-нет, я настаиваю». Срывает колокольчики, растущие около пруда.
А еще... как и Воль любит своего брата.
— Не обижайтесь на него. Просто… он действительно очень сильно любил Су. Да и … с  отцом отношения окончательно испортил. Он конечно дурачок, но не в том смысле, в каком его привыкли его считать, — набирает букетик из цветов, постепенно отцветающих. Обернется назад, оглядывая процессию, следующую за ними хвостом. Вздохнет. Сощурится от лучей солнечных, понижая голос мелодичный, на колокольчик похожий. — Можете не верить, но мой брат не плохой человек. Одинокий просто. Было бы прекрасно, если бы нужного человека себе нашел. Кроме Ёна. Кто-то, кто будет на его стороне постоянно. Меня когда-нибудь выдадут замуж. Ён… наверное когда-нибудь братец отпустит его. Я знаю, что он хотел.
— Я верю, что он не плохой человек, просто… боюсь, что я не тот человек, который его счастливым может сделать. Соль, вы же знаете, что наша свадьба… формальность.
Соль остановится резко, развернется, в глаза внимательно вглядываясь. Остановишься и ты.
— Нам привезли несколько новых птиц, посмотреть не хотите? Только заберем сначала кое-кого с собой.
— Я боюсь, он не согласится…
— Но мне-то не откажет, — возразит спокойно, а в глазах больших застынет непоколебимая уверенность в своих словах. 

— Может не стоит, все же… — нерешительно, следуя за Соль по тропинкам дворцовым в сторону стрельбища. А она будто не слышит, петляя между кустов – только следи за ханбоком ярко-желтым, солнечным зайчиком мелькающим то тут, то здесь. — А нам туда… можно?
Ты просто слишком хорошо выучила местные н е л ь з я. А она лишь кивает, склоняя голову и снова улыбается, подзывает рукой, просит поспешить, а ты итак едва поспеваешь. Поле для стрельбы большое с несколькими мишенями. Попадешь в цель – взмахнет флаг красный и громогласным тоном объявят: «Попадание». Не попадешь – синий флаг вверх взметнется.  У вашей сестры ханбок слишком яркий – сложно не заметить, даже издалека. Вы и замечаете. Мы вечно в переглядки играли будто. Еще с того дня в доме министра Хвана. А я, пожалуй все же помешала, потому что стрелу выпускаете по какой-то инерции и безнадежно м и м о. Нахмуритесь сейчас. Точно знаю. Забавно.
Огибают дворец, свернут. Под ногами щелкает и хрустит галька с песком.
— Братец! – крикнет еще издалека, приветственно. И тогда как Соль ускоряется ты, замедляешься. Наверное, мне стоит поменьше у вас на глазах мелькать. — И сколько раз ты попал? Ты промазал? Вот же, а перед женой не стыдно, хорошо ведь стреляешь… Ён больше попал?
Ваши отношения так похожи на мои собственные с братом. Вон также шутливо отмахивался, а я продолжала также шутливо привставать на цыпочки, под руку брать и отвлекать постоянно. Наблюдать за вами со стороны одно удовольствие, ей богу. Даже на секунду показалось, что улыбаетесь. И на этот раз совершенно иначе. А Соль отодвинется, отойдет, к ней разворачиваясь и подзывая б л и ж е. А мне неловко. Постоянно… неловко. Но подходишь все же. Не успела поймать эту вашу улыбку. Потому что лицо волей-неволей меняется.
— Я хотела посмотреть на новых певчих птиц, которых привезли отцу в подарок. Хотела, чтобы ты компанию составил. Невежливо отказываться, — губки надувая слегка. — Сон, я ведь итак тебя вижу в последнее время еще реже, чем отца. Не будь таким. Всего один раз, мм?       
Наверное, если бы я попросила… вы бы не согласились. Или же я никогда бы о таком не попросила.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2AQvD.gif[/float]Идешь вровень с Ёном, за спиной брата с сестрой, но никак не рядом. Разглядываешь землю под ногами, разглядываешь собственную одежду и пейзаж перед глазами, пока идете в сторону птичника, где среди прочих певчие щебечут. Охотничьи соколы в отдельном амбаре. Его Величество благодушно к охоте относится. А певчих пташек дамы больше любят. А все, что любит королевская семья – должно у нее быть. Ён кажется тебе приятным, правда по сравнению с ним ты выглядишь совсем дьюмовочкой, а Соль и того ниже. Молчаливо-сдержано на вопросы отвечает, а ты и не настаиваешь.  Разглядываешь озеро молчаливое, неподвижное, густо заросшее кувшинками, а по краям камыши и осока. Вода цветет, такое чувство, что если зайдешь – сможешь по ней пойти. Так густо заросло.
—  Любовь ушла, любовь моя ушла. Ушла по тропинке к кленовой роще, рассекла зеленый покров холмов… — в своей забавной привычки задуматься \благо Ён сдержанно-неразговорчив, а я задумываться люблю и забываться\ и стихи вспоминать совершенно неожиданно.
—  Я сладким голосом любимой оглушен, я ослеплен сиянием цветущего лица. Встретив любовь, я стал страшиться разлуки, но к расставанию был не готов — изумленное сердце разрывается от тоски, — голос спокойный продолжит за тебя.
А ты казалось разуверилась в том, что кто-то кроме Гона способен за тобой продолжать. Вздрогнешь, посмотришь удивленно, а потом по инерции закончишь:
— Любовь ушла — я не успел проводить ее. Песня нежная, мелодии своей сдержать не в силах, вокруг молчания любви вьется.
Обернешься, всмотришься в лицо серьезное. И вырвется совершенно случайно, непосредственно:
— Вы знаете… стихи Хан Ёнун? «Молчание любви» одно из моих любимых. Как чудесно! — радостно даже выходит, слишком громко, лицо освещается.
О стихах заговариваете, а тебя будто прорывает, будто снова превращаешься в ту самую «птичку», которую заморозили на какое-то время.
Знаете, мне всегда казалось, что вы никогда не смотрели в мою сторону. Знаете, мне всегда казалось, что вам все равно что я делаю и с кем говорю. Знаете, вы же никогда мной не интересовались. Так?
Принц подзывает Ёна к себе, беседа прерывается совершенно неожиданно, а ты не успела рассказать о символике цветка в этом стихотворении.
Соль под руку возьмет.
— Любите стихи?
— Да…
— У вас такой был интересный разговор, но только… мне кажется кто-то не слишком доволен. Просто кто-то из нас не умеет свои эмоции правильно выражать.
— О чем вы?...
— Я, кстати, тоже поэзию люблю. Просто слушать… увы, разбираться в ней как-то не удавалось никогда. Наш Ён в этом лучше… разбирается. У меня вообще… мало талантов, пожалуй. Но что поделаешь, верно?
 
Канарейки перепрыгивают с жердочки на жердочку в клетках. Маленькие, желтые, щебечущие беспечно в этих золотых темницах и будто бы довольные жизнью. Ты заглядываешься на зимородков, а Соль тем временем брата за рукав потянет.
— Не смешно, между прочим. Она же твоя жена. И хороший человек. Постой рядом хотя бы.
Воль в перышки фиолетово-синие всматривается, пока сестра тянет настойчиво в ее сторону. Плечами сталкиваетесь \я помню как спинами сталкивались\. Вздрогнешь, уступая место, пододвигаясь. Вас снова заставляют. Простите. Просто у вас очень милая сестра.
Осторожно дверцу откроешь, зернышек зачерпнешь в ладонь. Присвистнешь легко. Так ведь не принято, правда что. Тем более девушке. Но ты наконец видишь здесь птиц. А ты так любишь птиц. Животных. Цветы. Весь мир. Но мир не любит т е б я. Улыбнешься, когда птичка доверчиво в руку скакнет.
— Думаю, птиц в клетке не сама клетка пугает… а люди по ту сторону решетки, которые их рассматривают, — пальцем поглаживая грудку гладкую. Отчего-то птицы к тебе т я н у т с я. — Можете погладить. От меня не улетают, обычно.
Страшна не клетка. Страшны люди.
— Можно было бы отпустить, да только… вне этой клетки. Не выживет. Без этой клетки уже не сможет вовсе… — зимородок на руке защебечет, выпорхнет и снова в клетку. А ты развернешься, глаза серьезнеют, грустнеют. И взгляд близко-близко. До невозможности.
Иногда во взгляде и потеряться можно. Во взгляде человека можно разглядеть.
— Простите. Забылась. Не думаю, что вам интересны мои мысли. Я вечно высказываюсь, когда не следует. Не берите в голову, Ваше Высочество.
Отворачиваешься, идешь вдоль клеток с птицами и уже больше не заговоришь. С кем-то могу стихами разговаривать и открыто беседовать, почти что смеяться. С вами… не выходит. Неловко. С Вами.
Снова уходите. А я отпускаю. А я не удерживаю. 
В этом дворце мы что птицы в клетке, которые страшатся не стен, а людьми за стенами. И которые покинуть дворец не могут. Уже никогда. А люди во дворце… пугают. Меня всегда пугали. Просто многое осталось между мной и этими стенами. Ваше Высочество.   

Снова звенят миниатюрные чашки, снова чай с запахом жасмина приятно щекочет нос. Чашки на этот раз другие с драконом, обвивающим изогнутым изумрудным хвостом всю окружность чашки. Где-то на заднем фоне изысканными штрихами горы выведены и солнце закатное. Сине-зеленые чешуйки отсвечивают в отблесках солнца в этой высокой беседке \на этот раз Ее Величество изъявила желание выпить чай на свежем воздухе, а в прошлый раз в ее покоях пили\. Ты привычно склонишься, складывая руки треугольником, припадая к земле и касаясь лбом ткани платья. Королева-мать кивнет головой величаво – звякнет шпилька золотая все та же, все с той же к о б р о й с рубиновыми глазами, обвивающей эту драгоценность. Все еще не по себе, когда это видишь. Кивнет, легонько рукой взмахнет вверх – поднимайся. Встретишься взглядом с Хван Мин, сидящей рядом с королевой по п р а в у ю руку. Та кивнет. Всего лишь кивнет. На этот раз еще хуже – нежели в предыдущий, когда поздороваться соблаговолила. Промолчишь, улыбаясь уголками губ. Сдержанно. Ты ничего не можешь с этим сделать, ты ничего не хочешь с этим делать. Выпрямляешься и забываешь о том – кто же из вас здесь принцесса. 
— Садитесь, Ваше Высочество, — кивнет на низкий столик, на котором уже расставлены чайные приборы. Только чашек отчего-то нет. Ветерок с запада нашептывает об осени, что окрашивает дворцовые сады и раскидистые деревья в багряные тона, осыпает позолотой макушки, клонит к земле цветы, которые постепенно отцветают. Засматриваешься, едва не пропускаешь вопрос о здоровье от императрицы \как часто она об этом спрашивает\. 
— Благодарю за заботу Ваше Величество. Я хорошо себя чувствую.
Хван Мин улыбнется уголками губ как-то плутовато, будто знает то, чего не знает Воль. 
— Ну, разумеется-разумеется. Вы молоды и просто обязаны чувствовать себя х о р о ш о. Вспоминая нашу прошлую беседу…Я сделала для вас особенный чай, — королева взмахнет рукой, сверкнет на указательном пальце кольцо золотое, толстое и крупное, бросающееся в глаза. 
Насторожиться бы тебе, вспомнить предостерегающее дамы Шин: «Увы, королева ничего не забывает». Вспомнить: «Честность во дворце оборачивается плачевными последствиями». Последствия, Воль. Только ты слишком наивна и все еще слишком доверчива, пусть и понимаешь полунамеки и полутона. Понимаешь, поняла опять же с первого раза, что не нравишься королеве. Ты никому здесь из королевской семьи не нравишься кроме разве что дочери младшей императора, принцессы. Маленькой \еще ниже меня\ очаровательной совершенно. Да и самого Императора, который то ли ради интереса, то ли из личной симпатии \а вы, Ваше Высочество говорили мне, что не любите своих родителей, а значит симпатия в мою сторону только… раздражает. Обидно\ осведомляется как она и просит процитировать какое-то стихотворение, снова хохочет отчего-то гортанно и удаляется, оставляя в смешанных чувствах. Ты веришь людям. Все еще зачем-то пытаешься понравиться окружающим, считая, что у тебя есть ш а н с понравиться хотя бы им. Если не собственному мужу. Все еще смотришь на осенний мир глазами д е в о ч к и, а не глазами принцессы, королевы, жены. Дворец научил тебя слову «нельзя», но не слову «осторожно». 
Королева движением руки неторопливым, будто бы неохотно, будто бы из чувства одолжения к тебе, такой простой по ее мнению, передает чашку с чаем в руки одной из придворных дам, что сегодня прислуживают \у королевы они меняются так часто, что не успеешь толком запомнить имена, увы\, а та в свою очередь подает ей. 
Прозрачный, светлый, очень дорогой и редкий белый чай, по которому сверкающие л е п е с т к и плавают. Удивительные. Почти что завораживает, гипнотизирует полностью. Посверкивает солнце в этих лепестках, ты засмотришься, улыбаясь уголками губ. 

Знаете, Ваше Высочество. Вы много чего… не знаете. И не узнаете никогда – я сжигаю письма. Я не знаю зачем я их пишу. Возможно потому, что любому человеку нужен диалог. Я не знаю почему своим партнером по диалогу я выбрала вас. Это сейчас, спустя почти семь лет жизни в этом… м е с т е я перестала быть такой доверчивой. Это сейчас я бы улыбалась, а дала бы выпить свой чай кому-то из слуг. Да, жестоко, но мы все хотим жить и в желании выжить нет ничего плохого. Мы все люди. А не божественные создания. Это сейчас я научилась слушать придворную даму Шин внимательнее. Это сейчас невинность во мне… умерла.  Никому не доверяй. Мне больно от того, что я больше не та девочка, которая могла так верить. Но в этой клетке такая пташка не выжила бы. Тут не до наивности. Мне всегда хотелось спросить… как вы здесь выжили? А вы всегда… любили цветы? Вы так многого не знаете. Не только о том, что происходило между нашими встречами, но и о том, что было до них. Вы не узнаете меня, а я хватаюсь за ту встречу. Может быть потому что в тот день я была счастлива. А во дворце любой счастливый день становится памятным. Я вам пишу… и что скажу вам? Ничего. Случайно пишу. Не знаю для чего. 

— Спасибо, Ваше Величество, я выпью с удовольствием, — все еще открыто, вглядываясь в безмятежное вроде бы благодушное гладкое лицо и стараясь не обращать внимания на Хван Мин, которая и сама в руки чай взяла, отпивая немного. 
Красивые губы кривятся в улыбке какой-то похожей на оскал. А тебе ничего внутри, увы, не подсказывает. Не. Пей. Не смей. Твое существо ничего не говорит тебе. Для тебя это всего лишь дорогой белый чай, жест доброго отношения. Это всего лишь чай.
Выпиваешь, выпиваешь всю маленькую чашечку, чувствуя мягкий вкус на губах сначала. 
— Очень хорош… — начнешь почти что радостно и прервешься. Кашлянешь, чувствуя, как горло что-то карябнуло. Не помогает, кашлянешь сильнее. Становится только больнее, горло внутри раздирает что-то больно, сглатываешь и морщишься. 
«Очень хороший чай». 
— Все в порядке, Ваше Высочество? — голос мягкий, вкрадчивый, почти елейный, а ты даже ответить ничего не можешь, потому что б о л ь н о говорить. — В чем дело? Ведь не далее, как неделю назад вы так бойко ответствовали. Почему же сейчас не говорите?
[float=left]http://funkyimg.com/i/2AQu9.gif[/float]По груди себя ударишь несколько раз, пытаешь откашляться, но с каждым разом только хуже. Ладонь ко рту прикладываешь, видишь алые капли на ней, понимаешь, что на твоей руке твоя собственная кровь. Сердце стучит как бешеное, испуганно.
Умираю? Я вот так умру? В беседке в королевском саду? А когда я буду умирать они также и будут смотреть и улыбаться благочинно и вроде бы как участливо? Какие страшные улыбки. Сейчас она это видит, западая на бок нелепо, прикладывая ладони к горлу, судорожно хватая ртом воздух, но даже это кажется чем-то болезненным, а внутри все жжет, будто тебе кошка когтями горло все. На пальцах кровь, пачкаешь ткань светло-розовую ханбока. Золотые узоры становятся багряными. Твоя кровь. Их улыбки. 
Придворная дама Шин где-то позади дернется, дернется чтобы помочь, на колени падая, потому что ты подняться не можешь. За плечи подцепляет, помогает подняться с пола беседки, с досок нагретых солнечным светом. 
— Ваше Высочество… — звучит откуда-то издалека королевы голос, а тебе рык напоминает. Силой заставляешь себя не кашлять, не хрипеть. Но губы кровавые, десны кровавые. Железноватый вкус на языке, не можешь ее откашлять, а тонкая струйка по подбородку будет стекать. Хван Мин сморщится – противно, неприятно смотреть на человеческую кровь. Ты силой выпрямишься. Ты только теперь видишь лица без масок. Монстры. Страшно. Им не понравишься. Им понравится только твоя кровь, которая сейчас везде. — Вы же гуляли наверняка по окрестностям дворца. Что вы знаете о карпах, которых разводят у нас? 
— К-крас-сивв…ые, — выводишь тихо, хрипло, через боль. Морщишься болезненно. 
— И мне тоже нравятся. Яркие такие, а чешуйки такие красивые. Правда, у наших особенные. Все красивые существа должны как-то защищаться. У наших – чешуйки, особенно если высушить ужасно красивые, на перламутр похожие. Но есть одно но, — так невинно, будто девчонка хохотнет, опивая из своей чашки немного е щ е. — острые ужасно. С зазубринами. На лепестки похожи. 
Лепестки. 
Как наивно. 
Тебе улыбаются приветливо, ждут реакции, видимо. Больно и не можешь понять где. В горле из-за разодранного мелкими зубчиками чешуи императорских карпов \во дворце все приносит б о л ь\ или в сердце из-за разодранного людской… циничностью. 
— Могу предположить, что это немного неприятно, Ваше высочество. Но от этого не умирают. Потеряете на какое-то время голос, но я уверена, что ваш прелестный голосок скоро снова нас порадует. Я… — сделает паузу, в глазах мелькнет то самое выражение, которое пугает. Пугает также, как и та кобра на ее шпильке. От крови во рту начнет мутить. —… надеюсь мы друг друга поняли. Не стоит мне перечить. Не стоит высказывать свое мнение в таком тоне, как в прошлый раз. Слышать от вас «вы не правы», я больше не намерена. Стоит быть более покорной и смиренной. И молчаливой. Именно такой должна быть будущая мать народа Чосона. Надеюсь, вы поблагодарите меня за урок. 
Руки придворной дамы Шин сжимают плечи сильнее, по спине похлопывают, а ты бы сейчас хотела умереть.
За что? За то, что в прошлый раз сказала: «Вынуждена с вами не согласиться, это не справедливо»? Но ведь сказала это с улыбкой, как можно вежливее. Но ведь речь зашла всего лишь об осуждении дамы Шин. Я просто вступилась. Я просто хотела как лучше. 
Я ведь не такая уж и плохая. Я стараюсь, но никто не замечает. Какой смысл в таких стараниях. Это как метать бисер перед… свиньями. Ваше Величество, вам бы не понравилась такая ассоциация, верно? Ты подберешься, не без трудности, но подберешься. 
— Я…— сглотнешь, сморщишься. Продолжишь, сжимая руками, оставляющими следы красноватые юбку, ткань соберется под ладонями. — Н..-ниикк…огда. Не забуду вашего урока, Ваше Величество, — лопнет кровавый пузырек на губах, которые когда-то сохраняли на себе запах деревьев магнолиевых, хризантем и корней алтея. Которые когда-то целовали само небо, а теперь руки вынуждены целовать, которые по локоть в крови. 
Глаза твои остановятся на лице уже не совсем молодом, но еще и не старом, гладком, приветливом и… ужасном, отвратительном практически. Всмотришься, сморгнешь пелену кровавую с глаз, с ресниц. Взгляд ясным станет, пусть и больно ужасно, пусть и жжет. 
Да, Ваше Величество, я обещаю, что никогда. Не забуду. Ничего. Я ведь не виновата, не виновата. Что это за правда такая? Какую жизнь я здесь проживу?  Хочу домой. Хочу увидеть маму. Ненавижу это место. 
— Я надеюсь на это, что же… — а она будто читает в твоем ответе угрозу будущую, только никто всерьез это не воспринимал. — Вам бы сходить умыться. Негоже перед наследным принцем появляться в таком виде.   
Усмехнешься, впервые за все это время так… криво. Это вы так даете знать, что в курсе, что моему мужу… будет безразлично все это? Что я в этом дворце порядком никчемное создание? 
Опираешься на руку придворной дамы, поднимаешься, чувствуешь, как колени дрожат. 
Вон в последнем письме спрашивал, как она себя чувствует. Она вспоминала все те немногочисленные моменты, когда чувствовала себя во дворце хорошо. Однажды, прямо к окну птица прилетела. Не Хвин, другая. Сидела долго и смотрела. В другой день пришла Ее Высочество, смогли повышивать немного и поговорить просто. Как люди. Нашла интересную книгу в библиотеке. Получила комплимент от одного из ученых, посещавших дворец. Если бы написала о таком… он наделал бы глупостей. Это же Вон. Как же я скучаю, братец. Если бы только могла попросила бы забрать меня отсюда. Отчего я понимаю больше, чем следует? Но отчего главного не могу понять? 
— Будьте…з-здоровы. Ваше Величество. Долго-долго… будьте. 
Невозможно больно говорить, голос садится, хрипнет после. 
Говорят, вечная жизнь является наказанием. Небо вам судья. Не я. Сил нет. 
Будешь чувствовать на себе ее взгляд, взгляд проникающий сквозь позвоночник. Взгляд победоносный. 
И почему меня… так ненавидели в этом дворце? Если это я должна была… ненавидеть?
— Вас нужно к лекарям отвести. Пусть посмотрят, что можно сделать с этим… — голос стальной над ухом, а локти крепко сжимают чужие руки, подталкивают вперед. — Идите вперед. И не упадите. Пока о н и смотрят. 
А я хочу упасть. 
Хочу упасть и не вставать. Я хочу расплакаться от обиды, но рыдать будет больно физически. Покачиваешься, но спускаешься с ее помощью с беседки. 
— Держитесь, все еще смотрят. 
Болит. А я так плохо боль переношу, Вон говорил, что я совершеннейшая неженка. Идешь по дорожке, служанки и наложницы в сторону шарахнутся, придворная дама Шин посмотрит строго, прогонит п р о ч ь, отсылая дальше, ведет к лекарской так, чтобы поменьше людей видело, да что толку, если  Хван Мин на хвосте все разнесет. Расскажет, что она настолько ужасная невестка, что королеве на крайние меры приходится идти. Как прекрасно… Средь бела дня в собственной крови захлебываться. Больно, пусть кровь уже и не идет. 
— Вы хорошо справились, Ваше Высочество… 
Качнешь головой, отрицая все. Прошепчешь, прошелестишь: «Зовите Сон… Воль». 
— Я оставлю вас на дворцовых докторов. Отдыхайте Ваше Высочество.
Что за женщина…
Назовите меня кто-нибудь… по имени. 
Время шло, а боль не ослабевала. Напротив, мучила еще сильней, оборачивалась холодной, безобразной пыткой. Прежде одиночество было безликим, а теперь у него появилось сразу несколько имен. Гон. И… кажется Сон.

Пальцы струны перебирают каягыма задумчиво, иногда попадая мимо и сбиваясь. Сегодня одна из тех ночей, которые вроде как принадлежат тебе, но по сути в которых ты о д н а и постепенно к этому привыкаешь. Волосы распущенные, уложенные все еще аккуратно и ровно, волосок к волоску гранатовым соком пахнут и ромашкой. Тебе нравится ромашку настаивать и кожу на руках увлажнять, иногда с персиковым маслом чередуя. Спокойно и задумчиво. Точно знаешь ведь, что или одна останешься – принц под утро придет или же молча по разным концам. Иногда, впрочем, поговорить умудряетесь. Все хочешь как-нибудь спросить – умеет ли на каягыме играть раз инструмент в его покоях находится. Ей бы научиться нормально, но наверное пальцы не приспособлены к этому или слуха нет совершенно. Волосы струн коснутся, заводишь прядь за ухо. Шаги за дверью. Взгляд встрепенется, откладывая инструмент.
— Ваше Высочество…  — голос знакомый, голос Ёна, кажется. — Вы ведь не спите?
Его перебивает другой голос, тоже знакомый, только не такой взволнованный, веселый и через чур, пожалуй, громкий.
«Вы снова… пили. А казалось, это прошло. Видимо н е т. Или что-то случилось?».
Приоткрываешь дверь. Тебе особенно стыдиться нечего – ты не переодеваешься, все еще в своем привычном ханбоке.
Ён поддерживает как может, упасть не дает, ты морщишься невольно с н о в а от запаха вина резкого. Через чур. 
Протиснутся в комнату, Ён просит быть тише, куда-то торопится, оборачивается на дверь.
— Закройте.
Закрываешь плотно.
— Что-то случилось?
— Сегодня… день смерти моей сестры.
— Простите…
— Не в этом дело, сейчас… Дело в том, что сюда скоро придет Император. А видеть принца в таком состоянии ему не следует, в последнее время их отношения совершенно разладились и без того, а это как палки в костер подбрасывать.
А вы, Ваше Высочество снова улыбаетесь. А мне вот не до смеха. Сюда ведь ваш отец придет. Мне хватает королевы \до сих пор улыбка мерещится\.
— Но почему император…
— Кто-то следил, наверное. Во дворце достаточно много тех, кто… недолюбливает его, тише, Ваше Высочество, — глазами в сторону ее мужа сверкнет, продолжит. — Можете помочь?
—  Если бы я могла, но чем…?
— Нужно, чтобы все думали, что сегодня он из этой комнаты не выходил. По крайней мере ночью.
— Я попытаюсь… помочь.
— Спасибо.
— Чхве Ён, постойте, — окликнешь в последний момент, развернется. — Мне, правда, жаль. Терять родных… тяжело.

Делать вид и претворяться – моя задача. Я немного фальшивка. Я немного ненастоящая жена, но вы же простите мне это. Ён исчезает из комнаты бесшумно, а у тебя хаос в голове. Запах вина все еще ноздри щекочет. Если у императора есть обоняние он обо всем догадается за несколько мгновений и тогда весь этот фарс – бесполезен.
— Вы все еще невыносимы, — себе под нос, судорожно хватаясь за кувшин вина еще полный на самом деле, стоящий здесь же, на столике. Ты не пьешь, никогда не пила. Выпиваешь немного, брызгаешь на ладони, на шею. Вино горло обжигает не лучше тех чешуек карповых. Морщишься, закашливаешься с непривычки и обещаешь себе не пить никогда. — И почему я это делаю… кто я вам вообще? Сами бы разбирались с этим, у меня до сих пор горло болит. От ваших родителей.
Волосы взлохмачиваешь, чтобы не лежали так р о в н о. Украшения поспешно выдергиваешь, ойкаешь неловко, потому что больно, путаешься в ханбоке, оставаясь в нижнем. Выдыхаешь рвано, когда слышишь шаги быстрые и голос возмущенный низкий один и женский… королева. Ваш голос я не забуду никогда. Брови хмурит невольно, руки в кулаки сжимаются.
«Он меня позорит перед всеми. Характер мне показывает? И это мой сын?!»
«Мой уважаемый супруг… иногда поведение наследного принца все границы переходит».

— Как и ваше… — прошепчешь, взгляд бросишь на безмятежно уже спящего м у ж а. — Я помогу вам теперь, потому что… хорошо запоминаю уроки.
Подорвешься, когда дверь откроется, голову склоняя низко, будто бы с постели вскакивая. У нас все… держится на «будто бы».
— Приветствую Императора. Королева… — все еще головы не поднимая. — Прошу извинить меня за такой внешний вид, просто ваш визит довольно неожиданный, а мы только легли спать…
«Ваш храп отлично подтверждает мои слова».
Король помашет ладонью перед лицом. Тут теперь вся комната вином пропахла. А ты поспешно переведешь внимание на себя.
— Мы выпили немного, Ваше Величество. Наверное, это от меня.
Ты не заметишь, как смотрит на тебя королева. То ли с ненавистью откровенной, то ли с непониманием. Король замнется на мгновение \неловко все же все это\, сверкнет глазами в сторону супруги. Кашлянет.
— Сделали из меня дурака… — голос низкий, голова к жене повернется медленно. Тяжелый взгляд, походка раздраженная, движения резкие, когда покои покинут, а королеве только семенить следом остается и оправдываться. Наживать врагов все проще и проще.
И как только дверь закроется, ты сползешь на пол, выдыхая испуганно и глаза прикрывая. Сердце стучит быстро, все плывет перед глазами. Не попались. Актриса из тебя, оказывается хорошая. Вино голову кружит с непривычки, отмахнешься. В его сторону посмотришь, усаживаясь снова на пол где-то рядом с ним.
Спящий – совсем как ребенок. И никуда не уходит – рассматривай не хочу. Ресницы длинные, губами во сне причмокивает, сущий ребенок. Даже улыбнуться потянет. Осторожно-осторожно рукой потянешься, волосы со лба уберешь. Вы не почувствуете – даже кожи не коснешься.
— Были бы вы всегда таким послушным… в трезвом состоянии. Не пейте больше. Вино ведь… — сама начинаешь носом клевать. —… от горя не спасает. Только забываешься… — зевнешь. — И все. От тоски… ничего не спасает. Только другой человек… 
Укладываешь голову на колени, не ложишься рядом как обычно, засыпая, кажется в таком положении прямо, икнув несколько раз предварительно. Покачнешься в одну сторону, в другую, шмыгнешь носом неловко.  Очнешься, потому что начинаешь совершенно заваливаться. Рука к одеялу потянется, прикрывая. Если заболею я – ничего не случится. Если вы – катастрофа государственного масштаба. А знаете, мой брат тоже… вечно спал неаккуратно…
И когда будешь укрывать, все еще сонная, все еще в каком-то тумане, почувствуешь, как за запястье ухватит практически во сне, чувствуешь прикосновение теплое пальцев чужих, как равновесие потеряешь чувствуешь, оказываясь достаточно б л и з к о.
Он спит, спит, видит во сне что-то \а может быть кого-то\  а ее тянет б л и ж е. Так можешь рассмотреть такое чувство каждую ресницу, можешь форму губ рассмотреть и складку, что меж бровей пролегла.
— Снится ли вам хороший сон… или плохой… отпустили бы вы меня… как так можно, — пытаешься выпутать руку, но только крепче сжимает. А когда глаза приоткроет, все еще сонные, затуманенные назовет тебя… чужим именем.
Такая у тебя судьба, Воль.  Как вино… горькая.
Надеюсь, моя помощь такого рода больше не понадобится.

Кашица из алоэ, семян хмеля, растолченной календулы, степных трав и масла чайного дерева, а также с соком ягод облепихи и оливы. Мазь получилась на славу. Баночка маленькая для этой мази уже заранее подготовлена. Должна помочь – от царапин и открытых небольших ран в самый раз, ты почти что в себе уверена. Тебя… по лицу не били, разумеется никогда. Не бил отец и Вона, даже когда тот завирался. А здесь увидела, увидела совершенно случайно, как ударили е г о. Никогда не видела короля в таком гневе, пожалуй, спрятавшись за стеной, боясь выйти или пошевелиться. Такой удар сильный губу разбил, а ты заметила. Заметила, что заживает плохо. А ты хотела помочь. Со всей той наивностью, которая в тебе жила.
Я просто подумала… у нас есть шанс. Я ошибалась.
Как только к вашему лицу потянешься \наверное, я забылась совершенно, не иначе\  руку перехватит. Отдернется. А у тебя что-то в душе обрывается.
— Что… — волосы падают вперед, голос глохнет. Горишь. Потухаешь. — Так… противно? — выдохнешь судорожно, сама отпрянешь, усмехнешься. — Так… невыносимо от одной мысли, что я до вас дотронусь? Так невыносима мысль, что могу помочь? Ваше Высочество, знаете, я понимаю, что никогда не смогу стать вам женой. Матерью ваших детей и прочее, вам не стоит напоминать, но… я могу быть хотя бы человеком? Вы не можете относиться ко мне как к человеку? Нельзя… отвергать человеческую искренность вот так. Я оставлю вам мазь. У вас губа опухла. И не переживайте. Я такого себе больше не позволю. Я вас больше не побеспокою. Таким образом.       

+1

6

[float=left]http://funkyimg.com/i/2AQvE.gif[/float]Изо дня в день ты выходишь из дворца, щуришься от солнца яркого или же ежишься от порывов зимнего ветра. Изо дня в день натыкаешься на те же приторно-сладкие лица, лишенные всякой искренности, которые склоняют спины в уважительном поклоне, а потом перешептываются у тебя за спиной. Твое День Рождения совсем скоро, уже з а в т р а, ты вроде как должна ждать этого дня, но в душе праздника нет совершенно. Соль сказала не далее, как вчера, когда по саду прогуливались \выловила тебя из библиотеке, в которой в последнее время пропадаешь совершенно окончательно, вдаваясь в сложные династийные подробности жизни двора\, что это «никуда не годится». Ты вроде бы становишься старше, но с каждым годом, такое чувство все грустнее. С каждым годом засовы золотые темнеют все сильнее \может ли темнеть золото?...\, скрежещут, потому что дверцу клетки никто не открывает. Клетка становится все плотнее. Выйдешь во дворик, пройдешь мимо построек схожих одна с одной, мимо клумб цветочных. Каждое утро ты прогуливаешься здесь, вдыхая стылый воздух губами и улыбаясь своим далеко невеселым мыслям. Спасали книги, спасали растения, спасали все те же птицы, которых подкармливаешь с рук и наблюдаешь за их щебетом, который не кажется веселым теперь. Может быть и Хвин чирикала вовсе не от веселья, но… ты же никогда ее не удерживала. Стайка девушек пробежит мимо в легких через чур для такого времени года платьях. Щебечут о чем-то радостно, беспечно, поневоле начнешь завидовать. Спальни наложниц где-то в этой стороне. В гарем девушки все как на подбор, красивые, разумеется здоровые, чтобы быть в состоянии родить р е б е н к а. Пройдешь иной раз мимо, захватишь краем уха их нестройный щебет.
Ваше Высочество, а вы знали, что неизменно? Девушки все еще мечтают о в а с. Прямо как на том празднике, считают, что их жизнь непременно станет лучше. Одна ночь может столько изменить, правда что.
Воль хорошо помнит, когда впервые увидела гарем, увидела всех этих девушек, взгляд которых чувствовала на своей спине п о с л е.
«Дама Шин, а они все…».
«Принадлежат вашему мужу, Ваше Высочество. Если правитель желает они должны исполнить… его желания. Такова женская участь».
«Сколько же их здесь?»
«Это королевский гарем, Ваше Высочество. Им заведует Королева, как и всеми делами внутреннего двора. Однажды за это будете ответственны вы. Королева распоряжается – кого отослать в покои и, разумеется, сам король или же наследный принц. Что касается числа… Если считать всех, то около 45».
«Что же… очевидно, проблем не должно возникнуть. Они все очень красивые».
А я когда-то хотела быть одной-единственной. Когда-то очень давно.
Откладываешь вышивание, как только умудряешься в третий раз уколоть палец. Вздрогнуть, отдернуть палец, но не испустить ни единого вскрика. Следует быть сдержанной, но как только слышишь: «Вам письмо, Ваше Высочество», то не можешь сдержать порыва радостного, улыбнешься. На пяльцах, на полотне белом шелковом останется птица с одним крылом голубовато-синяя, над цветком пиона вспорхнувшая. Служанка на подносе серебряном принесет письмо в конверте цветном. Наверняка от брата. Улыбка трогает лицо, поспешно поблагодаришь, пусть и не обязана совершенно, отпуская восвояси. Поспешно конверт откроешь, развернешь бумагу тонкую, вглядываясь в знакомый почерк и будто слышишь голос брата. Будто чувствуешь родной запах, будто кто-то обнимает тепло, щелкает по носу привычно. Тебе все еще нужны объятия, Воль. Ты безумно скучаешь, пусть и встречаешь изредка, пусть и смогли однажды встретиться, а она долго не выпускала из объятий, не желая, а брат почему-то хмурился.
«Тебе там совсем одиноко? Его Величество вроде бы хорошо обращается к отцу»
«Нет… со мной хорошо обращаются».
Просто, братец тебе лучше не знать… как со мной обращаются. Просто, как любил говорить отец у тебя сердце слишком пламенное – так и сгореть можно.
Читаешь не спеша, ласково пальцами по бумаге скользя. По крайней мере ей не забывают писать. Дойдешь до конца, улыбка с лица слетает. Мрачнеет лицо, а потом бледнеет, цветом сравниваясь с той самой бумагой, которая в руках задрожит.
«Я долго думал, стоит ли рассказать тебе об этом и стоит ли передавать тебе это вместе с моим письмом, но думаю, ты обязана знать. Воль, Гон… больше не в столице. Война с киданями продолжается достаточно долго, на границах не спокойно, поэтому он с другими добровольцами не так давно уехал. На границу. На войну. Не знаю, насколько это теперь уместно. Мне жаль, Воль».
— Дурак, — прошепчут губы, сморщишься болезненно, а письмо из рук выпадет ослабевших. — А если погибнешь там… Что это за месть такая… мне. Это жестоко, Гон. 
Его лицо заметишь, его голос услышишь. Его голос, обещающий однажды вернуться. Его голос, повторяющий безумно опасные теперь слова. Люблю. Ты не слышала их достаточно долго. Сумасшедший ты, Гон. А сердце молодое и глупое забьется быстрее.
— А кольцо я оставлю себе. Как талисман. Как гарант своего возвращения. Я вернусь победителем и надену его тебе на палец.
— Только в следующей жизни, быть может, Гон. Не в этой. Не в этой… — вспоминаешь его слова, когда расставались.
Тебе бы приглядеться, Воль, но ты слишком занята своими чувствами, своими слезами молчаливыми. Что конверты какие-то неаккуратные, а письмо сложено немного неправильно, уголок загнут. Тебе бы догадаться, что твои письма… читают. Читают раз за разом. Что это д в о р е ц. А у тебя в нем есть по истине королевский недоброжелатель. Просто кобры они… королевские. В горле неприятно запершит. Положишь на шею ладонь невольно, проведешь, сглатывая. А луны сегодня не видно с н о в а. Просто тучи сгущаются.
А завтра день тяжелый, долгий. Твое День Рождения, на котором улыбаться придется, которое будут праздновать, подарки приносить, на котором снова увидишь лица опостылевшие. Стоит отдохнуть.

Шаги за дверью, шуршание юбок, голоса повышенные. Заставляют сонно глаза раскрыть, но проснуться до конца не получается, покачиваясь поднимаешься с постели, волосы по подушке разметались, плечи покрывают, резко контрастируют чернотой с одеждами белыми. С шумом открывается дверь, светом огня комната осветится. В какой-то момент пугаешься, слишком суматошно. Вперед выйдет придворная дама Ли, которую ты, разумеется знаешь – правая рука королевы. Скулы ярко выраженные, подбородок острый, а взгляд пронизывающий, вечно недобрый. Она пугала тебя в первое время куда больше дамы Шин. И сейчас ее лицо тоже не источает дружелюбия совершенно, лицо непроницаемо, только взгляд какой-то подозрительный ее окидывает. Одеялом прикроешься, стараясь, чтобы голос не дрожал, стараясь говорить твердо, да только тщетно все.
— Что происходит? Почему посреди ночи…
— Вашему Высочеству нужно пойти с нами, — бесстрастно-прошелестит.
— Куда?
Она не отвечает, достаточно грубо под руки схватит, поднимая. Пальцы костлявые даже сквозь ткань белую слишком больно впиваются в предплечье, а тебя практически выволакивают во двор темный, вся эта процессия шумная. А ты дрожишь, а тебе страшно вдруг, а они это в и д я т.

«Знаете, Ваше Высочество. С тех пор я научилась сжигать письма. С тех пор я не показываю, что страшно. Что больно. Что хочу расплакаться. Унижение… что вы знаете об этом слове?...»

Лицо знакомое перед глазами, а тебя из сна вырвали совершенно нагло, совершенно бесцеремонно. Лицо гладкое, спокойное и снова приветливое. Указательный палец все тем же перстнем постукивает по столу. Покои королевы намного больше твоих собственных. Несколько ваз с цветами из мастерских керамических, картины, ценность которых даже сама королева вряд ли может оценить. Тебя в спину подтолкнут, следует поклониться, поклониться как только видишь, следует быть почтительной, а у тебя будто ноги к земле прирастут – и шагу ступить не можешь. Медленно, на коленях подгибающихся п о к л о н. От тебя всегда требовали земных, простой поклон под девяносто градусов даже не устраивал. Ты кланялась ей также, как это делают слуги, а иногда на глазах у других. Когда-то тебе сказали, что королева терпеть не может, когда что-то случается без ее ведома. Когда что-то случается не так, как она задумала. Против ее воли. Ты именно так и случилась. Ты ей чем-то помешала.
Я читаю в каждом вашем движении ненависть.
Я и слова вымолвить не могу.
— Встаньте, — голос теряет нотки дружелюбия, глаза теряют мнимый доброжелательный взгляд. Вокруг нет опасных свидетелей, можно сдернуть маски. Просто я старалась изо всех сил когда-то. Просто вам выпал невероятный шанс.
Рядом с королевой в уважительном поклоне лекарь дворцовый склонился. Белоснежный, словно первый снег, вроде как талантливый. Понятия не имеешь, что он здесь делает.
– Завтра Ваше День Рождения, а вы… так расстраиваете меня. Как вы думаете, кто вы?
Кто я? Я дочь министра церемоний.
Кто я? Я самый несчастный человек на земле.
Кто я? Сон Воль.
Но я знаю, какой ответ вы хотите услышать.
— Жена наследного принца, Ваше Величество, — голос дрогнет предательски. Тебе не по себе от этих взглядов немигающих.
— Верно… а по вашему… может ли жена принца, будущая мать всего нашего государства… интрижки крутить? Не могла знать, что у вас был возлюбленный. Впрочем, это не имеет значения. Наследного принца вы обмануть можете, меня нет. Но меня интересует несколько другое… Для этого здесь доктор, — она кивнет на старичка, а тот еще больше сгорбится, а от Воль взгляд спрячет.
В голове колокола звенят. В голове неразбериха. В этом дворце ты одна. Но никогда не бывала в одиночестве. Твои письма читают. Твои мысли, кажется, тоже всем известны, а ты чужие прочитать не можешь. 
— Вам повезло, что  письмо без подробностей.
— Чего вы… хотите… от меня?
— Просто пришло время убедиться кое в чем очевидном. Случай подходящий.
Кто-то сзади подойдет, кто-то ухватится за пояс на нижней юбки. Пальцы все еще костлявые, узнаешь, узнаешь такие прикосновения. Слишком много людей, попытаешься вырваться – куда там. А она наблюдает с высоты своего положения на твои жалкие трепыхания, на твои жалкие попытки вылететь.
«Птицу пугает не решетка, а люди за ней…».
Холодок плечей коснется, перед лицом мелькнет борода главного дворцового лекаря.
«Мне необходимо Вас осмотреть».
Больно. Это еще больнее, чем карпа чешуйки. Это унизительно, когда служанки, которые вам прислуживают с м о т р я т. Когда пальцы чужие прощупывают, когда сглатываешь слезы, но все равно в и д н о, что плачешь, доставляя всем небывалое удовольствие, пожалуй. Невозможно, дама Шин постоянно держаться. Страшно. Опять страшно. Холодно, неприятно, практически омерзительно, пусть с тобой стараются аккуратно обращаться.
— Все как я и думала? – голос послышится вопросительный.
— Дело в том, Ваше Величество… — лекарь встряхнет руками мокрыми от воды, которой ополоснул после пытки осмотра. — Не знаю, как сказать…
— Девушка?     
— Да, Ваше Величество.
Дрожишь, сжимаешься, прижимаешь ноги к груди, а что толку – все всё слышали, наверняка разнесут это по дворцу. Не думаю, что королева станет это в тайне хранить. Вам даже поймать меня не на чем было все это время, не считая письма, в котором почти ничего не… указано. Разочарованы? Сжимаешься в этот комок, пытаясь спрятаться, а хочется исчезнуть.
— Ну, по крайней мере очевидно, что мужу своему вы не изменяете. Впрочем, как и прямые свои обязанности не выполняете. Зачем же было обманывать. Выходит, супруг ваш к вам не прикасался. Все это время. Неудивительно, что мы до сих пор не увидели наследника. Ваше Высочество, объясниться не хотите?
А ты помотаешь головой, а ты не можешь снова ничего сказать, а тебя снова разрывает, только теперь кровь не идет. Душа кровоточит. Беззащитная совершенно.
Просто уйдите, в с е. Или добейте. Зачем оставлять подранка в живых, зачем наблюдать за агонией предсмертной. Просто сделайте контрольный выстрел. Стрелой попадите. Немного осталось.
— Не хотите… придется подумать, что с этим делать. Жаль вас. И правда, ж а л ь.

Захлебываясь в слезах, вжимаешься в стену уже собственной комнаты. Где-то за окнами рассвет зачинается, где-то за окнами новый день наступает, а ты усталая, разбитая, продолжаешь плакать, кулаком прикрывая рот, но рыдания все равно с л ы ш н о. Тебе все еще кажется, что на тебя смотрят. Что тебя все еще п р о в е р я ю т. Заскрипит дверь, с угол вжимаешься сильнее. Кто-то перед тобой присаживается.
— Я ведь говорила, чтобы в письмах не писали ни вы, ни вам ничего опасного. Ваше Высочество, послушайте меня, послушайте, — дама Шин ухватывает за плечи, поднимает за подбородок. — Королева давно обо всем знала – догадаться не сложно. А сейчас сделала это специально. Как можно публичнее, как можно громче. Она не любит вас. Сегодня важный день, а она подняла вас для этого посреди ночи. Она ничего не может с вами сделать, а бессилие раздражает. Особенно е ё. Вам нужно быть сильной.
— Я не хочу, не хочу, не хочу, ничего не хочу, не хочу, оставьте, оставьте, уйдите… пожалуйста… — а сама ухватишься руками за ее плечи, шелковая темно-синяя ткань в руках скользит.

В ту ночь, тебя наконец обняли, пытаясь успокоить.
А на утро надевали украшения. На утро причесывали. Празднично улыбались.
В голове мутно, в глазах темно. Слишком устала от бессонной ночи, а вынуждена улыбнуться. А вынуждена идти, держать спину, держать взгляд. Потому что при всех.
Еще издалека узнаешь его в профиль, голову склоняя едва-едва, себя не ощущая. Стараясь не покачнуться.
Ваше Высочество, а знаете, все равно невозможно притворяться слишком много.
А знаете, это была просто ужасная ночь для меня.
Знаете, мне казалось, что мы в одной лодке.
Знаете, мне одиноко ужасно и все еще б о л ь н о.
— А знаете… хорошая сегодня погода, — вымученно, улыбку на лицо натягивая. — Не так холодно, как вчера. Спасибо… что пришли. Я не стану надолго вас… задерживать… — покачнешься, у д е р ж и т. Упасть не даст. И на том спасибо. — Давно не была на свежем воздухе. Голова кружится. 
У меня нет сил на неприязнь. У меня нет сил ни на что.
Я мечтала разговаривать о чем угодно, но не о погоде. А это все, что удалось из себя вытянуть, ей богу. Коленки дрожат, голова тяжелая, мысли путаются, но вынуждена держаться.
Разумеется, вы вынуждены здесь присутствовать, как и все эти люди, потому что я ваша о б я з а н н о с т ь. Голова кружится на самом деле. На самом деле упасть хочется, но положение не позволяет. Ты киваешь в знак благодарности, когда подарки тебе в руки передают. Ты отвечаешь вежливостью на вежливость. Ты слышишь сквозь мутную пленку будто голос короля и елейный – королевы. Чувствуешь на себе ее взгляд, слышишь будто шепоток.
«Королева-девочка».
Вида не показываешь, только потом извинишься за то, что пораньше уйти захочешь. Привставая со своего места. Звякнут чашки, качнется стол. Юбкой за что-то зацепишься, извинишься еще раз. И только когда не видит никто, ухватишься за колонну красную, ухватишься, потому что идти совершенно невозможно. Покачиваясь как-то нелепо.
Тебе бы только до своего дворца дойти. Тебе бы главное… чтобы не заметили.
Я не забуду ничего. Я стала старше сегодня на год. Я… больше никогда и никому. Не стану доверять.

http://funkyimg.com/i/2AQud.gif     
Спину держит ровно, привставая с постели, откидывая одеяло. За дверью уже наверняка целая толпа слуг, голос глухой за дверью вопрошает: «Ваше Высочество, вы проснулись?». На самом деле она всегда просыпается где-то за полчаса до этого возгласа привычного, под кожу въевшегося, с которым за это время сроднилась, но который ей до сих пор не нравится. 
— Да. 
Коротко, но для них вполне достаточно, чтобы ворваться в спальню ровным стройным хороводом. Сначала – умыться. После – принесут завтрак на низком столике расписанном причудливыми узорами из фруктов и овощей. После – оденут и только тогда в покое оставят. Изо дня в день ритуал примерно одинаковый, ты привыкла. Привыкла терпеливо стоять на одном месте, практически безразлично, выбирать что лучше из украшений надеть. Раньше, когда только попала сюда – отчаянно не понимала почему нужно столько на себя навешивать, а сейчас просто спорить не хочется. Украшения, заколки, шпильки и кольца приносят на подносах, покрытых бархатным красным покрывалом. Придворная дама Шин приходит вместе со всеми, подгоняет процесс, стреляя взглядом в нерасторопных служанок и иногда хлопая в ладоши несколько раз – ты привыкла, а новенькие пугаются. Новеньких сразу различаешь – взгляд больно любопытный. Со временем любопытство сменится покорностью. А если попадешь во дворец королевы, то… затравленностью. 
Воду для умывания несут в тазу серебряном две служанки. Вторая поддерживает полотенце. 
Дама Шин, которая с недавних пор окончательно стала ее личной придворной дамой и никто особенно не возражал \говорят, только я могу вас выносить, а мне только с вами и нравится вести диалог\ встанет рядом, напомнит о списке необходимых дел, о том, что нужно будет поздравить дочь министра общественных работ с рождением сына лично, так как это сделал император, а значит и всем должно. Напоминает о том, что швея должна снять мерки, чтобы пошить платье на еще такое далекое торжество по поводу приезда посла из Мин. Ты качаешь головой устало и говоришь: «Я все помню», наклоняясь над тазом с водой для умывания. Служанка волосы придерживает тяжелой копной спадающих на грудь и плечи. Ты любишь свои волосы. Склоняешься и замираешь. 
Ты привыкла к ритуалам дворцовым, к круговороту жизни, к тому, что все заканчивается и начинается одинаково. И успела кое-чему научиться. 
Поведешь носом, плечи дрогнут, лицо останется непроницаемым, впрочем. 
— Приятный запах, — поднимешь голову, служанки затопчутся на месте. 
Дама Шин замолчит, перестанет перечислять бесконечный список каких-то мелких дел, которыми теперь занята вся ее жизнь. Нужно же быть хоть чем-то занятой. Смерит троицу взглядом холодным – от такого поежиться можно. 
— Это вода с ирисом, Ваше Высочество. 
Устало вздохнешь, качнешь головой. Есть вещи во дворце неизменные и это одна из них. Вовремя не распознаешь – будешь мучиться. 
— Вода с ирисом отличном увлажняет кожу, я слышала… - тянешь гласные, в воду прозрачную всмотришься. — Но это вода, увы, не с ирисом. Не стоит меня о б м а н ы в а т ь.
Придворная дама отберет таз, поставит на стол, принюхается. Брови красивые \дама Шин на самом деле совершеннейшая красавица, если бы позволяла себе улыбаться и не напускала на себя столь пугающий вид\ нахмурятся, вид мрачнее тучи. Подходит медленно, оглядывает каждую, прежде чем воду из таза выплеснуть на них, а они завизжат оглушительно громко. Через чур для утра – голова заболит. Сморщишься. 
— Это же вода с ирисом, почему все так напуганы? – холодный тон, глаза молнии метают. — Или вы говорите, кто приказал, или я подумаю, что вы воруете морозник у лекарей и тогда одними розгами вы не отделаетесь. 
Молчат. Прикусили губы. Пытаются отряхнуться. 
— Я жду. 
— Наложница Хэ приказала, — пискнет самая маленькая, худощавая с волосами жидкими, завязанными на общий момент в хвост. 
Воль вздохнет еще громче, решив сегодня обойтись без умывания – кожа целее будет. Служанок отпускают для получения наказания. Обычно бьют розгами по щиколоткам – больно ужасно, она видела несколько раз, как потом ходить не могут нормально. Но дворец свои правила знает хорошо, а внутренний двор – еще лучше. На прощание требуют наложницу Хэ дама Шин собирается расспросить лично. 
— Время идет, а методы остаются все теми же… — тянет, к трапезе приступая под пристальным взглядом дамы Шин. — Повезло, что я так заинтересовалась чтением хроник. С давних пор все женщины в императорских гаремах пользуются морозником исключительно для этого. А он полезен совсем для другого… 
Для «этого» - значит для раздражения кожи. Если сок из корневищ растения в воду выдавить не избежишь страшных на вид прыщей, похожий скорее на язвы. Ко всему прочему чешутся ужасно. Ей повезло – уж слишком сильно увлекаешься ты травами, распознаешь их запах с закрытыми глазами, сама их высаживаешь. И терпкий, холодный и вяжущий аромат морозника ни с чем не спутаешь. А на вид ты ничему не доверяешь – все нужно... проверять хотя бы на один раз.
— Но зачем было выливать на них таз… Достаточно и розг. В конце концов у них не было выбора. Наложница Хэ… ее характер оставляет желать лучшего, сами же знаете. 
— Я уже говорила вам много раз. Не стоит быть доброй во дворце. Наложница Хэ тоже свое получит. 
— Если ни к кому не проявлять доброту это место превратится в зверинец, дама Шин. И потом… не думаю, что это наложница Хэ. Даже если она отдала приказ, как думаете кто ее подговорил? Говорю же – методы не меняются. Одного не понимаю – зачем? Всем известно в этом дворце, всем и каждому, что я не несу никакой угрозы. Наложница Хэ одна из любимиц. Божится, что скоро обязательно родит сына. И я не удивлюсь, она бывает на той половине дворца… намного чаще меня, скажем так. А императрица так… беспокоится обо мне до сих пор. Смешно. Главное, чтобы больше не решила удостовериться в том, что у меня ничего не выйдет. Не на этот раз. 
— Вы жена… 
— Всем известно к а к а я я жена, благодаря чьей-то милости, — прерывает, прерывает мягко, но настойчиво, почти железно.  «Никогда ту ночь не забуду, Ваше Величество. Не забуду многое. Именно вам». — Не смотрите на меня так, это же правда. И я в порядке, привыкла. Я просто устала. Я устала от того, что нужно быть подозрительной ко всему, что тот, кто улыбается тебе сегодня на самом деле хочет в спину нож всадить. Морозник, протухшие финики, изрезанная одежда. Я устала справляться с этим. Если бы не вы и не Соль, сестра моего мужа… здесь было бы через чур одиноко.  А, нет, я использую не то слово, позорно для меня. Невыносимо. Здесь было бы невыносимо. Справляться со всем в одиночку. 
— Что бы там ни было. Вы законная жена наследного принца. И этого у вас никто не отнимет. Именно поэтому вам нужно бороться и отстаивать себя. Наложница Хэ любит приукрашивать… 
— Это… его личное дело, — прерывает спокойно, сдержанно почти, не желая даже начинать этот разговор. Это как изо дня в день бередить старую мозоль и наступать на нее. — Отрицать тот факт, что она там находится мы не можем.
— Императрица заведует внутренним двором и гаремом, Ваше Высочество. Это не прихоть… 
Воль расположится на полу, спокойно и аккуратно подцепляя палочками кусочки редьки, накладывая их на рис в фарфоровой чашке. В последнее время Вон стал писать чаще обычного, благодаря даме Шин можно не беспокоиться о том, что переписку будут прочитывать. Переписку, которая приходит ей, по крайней мере. Брат в своей особенной забавно-ироничной манере пересказывает то, что происходит в народе, говорит, чтобы почаще заходила в министерство, в Сонгюнгван и что очень хочет ее увидеть. Рассказывает о том, что в столице происходит. Из раза в раз рассказывая про нехватку еды для простого народа и сетуя на то, что королевские кладовые заполнены запасами \и ты однажды сама убедилась в этом, но министр продовольствия определенно и в ус не дует\. «За мором всегда следуют болезни, сестра. Народ бедствует в деревнях, а в трущобах и вовсе влачит существование жалкое. Но в последнее время н е к т о во все это вмешался. Говорят в трущобах мешки с рисом раздают. Хорошо, что мы не знаем кто это. Ибо если бы узнали м ы, то…» «Узнали бы и во дворце, потому что во дворце обо всем узнают первыми». Дама Шин понимает, что ее не слушают и понимать не хотят качнет головой неодобрительно, Воль плечами пожмет беспечно \научилась\ и промычит что-то вроде: «Вы невыносимы», теряя всю королевскую осанку и вид. 
— Вам стоит дать мне совет, — когда ее одевают, когда на плечи тяжелая дорогая одежда опускается, а на талии пояс застегивают. Ханбок бирюзовато-зеленый, бирюза в волосах. Ты давно этот цвет не надевала. — Что мне делать. Чтобы так не уставать. 
— Мой ответ будет очевиден. Вам нужен человек, который способен вас защитить, Ваше Высочество. Но никто не сделает это… лучше вашего мужа. 
— Играете нечестно, дама Шин. Мне думалось мы с вами понимаем друг друга, а вы… не обижайтесь, вы знаете мой ответ на этот совет.
Дама Шин пригладит руками рукава, чтобы ни одной складки, поправит шпильку в волосах с камнями бирюзовыми. Качнет головой. Волосы наверх убраны в строгую прическу, делают ее вид еще более холодным.
— Все же стоит попытаться узнать его лучше. Ближе. Попытаться понять. Я не говорю вам о любви.
— И хорошо. Мы договорились с моим мужем однажды. Не говорить о любви. Вы думаете я не пыталась узнать и понять? В свое время я потратила на это силы, но… есть вещи, которые нельзя изменить и это не только морозник…
«Наверное, у наложницы Хэ лучше выходит. Ну и пускай.   
— Разве у нас не много очень важных дел? Но сначала я бы хотела сходить к лекарям и узнать, какие результаты у той мази, которую мы сделали на прошлой неделе. Я говорила добавить им туда листья крапивы… 

❖❖❖

— Куда вы на ночь глядя? Уже темнеет. Ночью…
— …нельзя гулять, где вздумается. Нельзя заходить на мужскую половину без приглашения и прочее. Я знаю это наизусть. Но мне нужно отдохнуть и развеселиться. А еще подумать. А когда мне все это нужно, я иду в?...
—… в оранжерею?
— Да, пожалуй, лучший подарок моего мужа за все эти четыре года. Только мне стоит переодеться, не идти же туда в таком виде. Хочу проверить как мои астры. И шалфей. Должны были уже проклюнуться. 
Ты расправляешь рукава простого платья, в таком служанки во дворце разносят воду в тяжелых дубовых ведрах, полы протирают до скрипа, пищу готовят. Простое голубовато-серое, ничем не примечательное, которое завязывается обычным поясом синим где-то на талии. Ткань грубая, а твоя кожа нежная к такому не привыкла, но одежды удобнее для работы с землей. После нее непременно приходится принимать ванночки для рук с персиковым маслом, чтобы руки не грубели – это же… неприлично. А кому нужны ее нежные руки? Зато благодаря ее рукам цветы вырастают. И пока это наилучшее им применение. Волосы шпильками черными заколола, чтобы не мешали, оттягивают слегка тяжелой косой закрученной. Оглядываешь себя в зеркало удовлетворенно, прокручиваясь на глазах у дамы Шин.
— Ну, так я совсем не похожа на королеву?
— Думаете не походить на королеву х о р о ш о?
— Когда никогда ей не являлась – самое оно.   
Воль пропадала у аптекарей и лекарей, читая книги по траволечению и иглоукалыванию, смешивала мази и научилась разгадывать растения по запаху целебные и ядовитые. Секреты свои дворцовые выдавали неохотно, но выбора у них не было и здесь действовало простое напоминание: «Ее Высочество». Выдавали. Выдавали скрепя зубами, даже бороды тряслись. Прекрасно знаешь, что о тебе сплетничают во дворце снова. И не только во дворце, но и за его пределами. Где это видано в таком виде по территории разгуливать, где это видано совать нос в дела ученых, когда жена должна… наверное должна родить ребенка, но Воль до сих пор толком в своих обязанностях не может разобраться. 
— И как же так вышло, Ваше Высочество? Ах да, это потому что я никогда вашей женой не была, — бурчит себе под нос, как сущий ребенок, разговаривает сама с собой, представляя перед своим лицом очевидно с у п р у г а, дверь открывая и оказываясь в мире, который каждый раз, казалось принадлежал только ей одной. Она себя своей здесь чувствует, а во дворце все еще… чужой. Не забывай, Воль, ты все еще во дворце. — Но, что вы, благодаря вам я поняла, что мои обязанности заключаются в том, чтобы не напоминать о себе. Я с ними отлично справляться научилась. Благодарю В а с, — отвесит кусту поклон насмешливый. — А вы так заняты, так заняты. Вас даже во дворце в последнее время не встретишь, — продолжая разговаривать сама с собой, откровенно иронизировать. 
— «Узнайте получше, поймите, любить не обязательно…». Будто все так просто, дама Шин. - изобразишь ее голос и тон. — Привыкла справляться самостоятельно и теперь... справлюсь.
И почему ты злишься? Или тебя веселит сам факт того, что ты не можешь высказать этого вслух, но, по крайней мере, самой себе отлично получается.   
— Интересно где Ваше Высочество пропадает... Впрочем нет. Если бы пропала я, вы бы даже не заметили наверняка! Вот же, не хотите извиниться? - срываешь злость на листьях пожелтевших, которые нужно оборвать обязательно, чтобы молодые могли проклюнуться. — Завидую вам. Несмотря на то, что мы оба в клетке, ходите где вздумается. Мне бы вашу смелость. 
Перестаешь дурачиться лицо мрачнеет, будто тучка налетела. 
Даже в последнее время мы почти не пересекаемся. Иногда я вижу вашу спину где-то вдалеке но не окликну, не смогу. Закончились эти утренние визиты к родителям /быть может королю надоело быть может стали без надобности/. Мы здороваемся друг с другом вежливо, чтобы не видеться весь день после, каждый занятый чем-то своим. И один раз в месяц в день, который предназначен для меня как для вашей жены я снова попадаю в комнату на т о й стороне дворца, молчаливо засыпая где-то на мягких подушках \по крайней мере теперь моя шея так не ноет как в первый раз\. Я все еще хорошо понимаю с первого раза и надеюсь, что у наложниц успехов больше. Вам нужен сын и с каждым годом все больше. Я прочитала тонну книг в этом дворце и в каждой, где у правителей не рождалось детей... печально заканчивали. Такова история.   
Услышу - кашляете и кольнет совесть болезненно. Стоило бы узнать как вы. Но я же знаю что ответите "все в порядке не беспокойтесь". Вежливо. Безлико. Так было два года назад. 
Прогулки короткие, когда все же сталкиваемся и не проигнорировать это. Иногда мне кажется что вы смотрите на меня так будто хотите что-то спросить но не спросите. 
Мы оба изменились. Кто-то стал осмотрительнее, кто-то мудрее.
— Ну, здравствуйте мои прелестные. Скучали по мне?
Склонишься над росточками маленькими, но таки проклювшимися из земли. Так тщательно в прошлый раз разрыхливала землю, так тщательно следила за собственными посадками. И не только за ними. 
Признайся честно ты ведь сюда не только из-за цветов приходишь. Просто иногда вы сталкиваетесь здесь, и именно здесь удается поговорить почти по-человечески. А ты хочешь иногда... Человеческих отношений. Быть может только ... Не с теми людьми. Быть может, с вами, Ваше высочество, никогда не получится?
Что я о вас знаю?  Знаю, что не любите своих родителей \трудно полюбить королеву, соглашусь\. Знаю, что любите эту оранжерею. Знаю, что очень любили свою невесту. Знаю, что у вас красивые глаза. Только все это… так мало. Ах да, не любите философию. 
Ты воркуешь над растениями, словно над детьми, протираешь кожистые листья аккуратно, обрываешь травинки и сорняки случайные вокруг цветов следишь за тем, чтобы много сухих веток не было на деревьях /однажды так тянулась, что упала прямо на спину роста не хватает/ 
Ты чувствуешь, что нужна вот этим растениям, вот этим маленьким росточкам и молодым деревьям, ты чувствуешь, что приносишь пользу, а не просто занимаешь место, которое тебе не принадлежит. Ты ухаживаешь за ними, можешь хоть весь день тут провести /если бы только не начинали искать/. Здесь ты можешь... Не вспоминать и не думать. Здесь тебе не больно. Здесь ты просто… нужна.
«Знаете, ведь если я научилась шутить, если я научилась реагировать будто мне все равно это не значит что дворец перестал делать мне больно». 
Все ещё слышишь от наложниц, когда пройдешь мимо "королева-девочка" а что можешь сказать, если это правда? 
Какое может быть... Уважение здесь?
Знают ведь, что королева прикроет.
Все чему научилась это голову прямо держать. Осанку во мне вымуштровали, пожалуй.

Пройдешь вглубь оранжереи там, где розарий, там, где твои любимые камелии и розы всевозможные растут рядом с азалиями. 
Астры ты решила вырастить сама пошутила что лунными назовешь. 
Азалии же трогать нельзя. Сказал ей об этом наследный принц, а объяснила все дама шин. Так что Воль никогда близко к ним не прикасалась лишь любовалась на расстоянии, аккуратно заботясь о розах и менее прихотливых камелиях. 
— Поникли что-то... — цокнешь языком, вытирая ладони в земле о подол. Не страшно, в этом платье не страшно. 
— Полить бы нужно...
"Но вы сами сказали мне не трогать. И я готова была вас понять правда. Это... Особенные цветы. Вы, наверное, и сами справитесь". 
Вы сказали мне не трогать цветы — и я не трогаю. Вы сказали, что не полюбите меня и я запомнила. Я понимаю все с первого раза. 
— В горах Яксан, что в уезде Ёнбён. Охапку азалий. Нарву — разбросать на твоем пути… — вспомнятся строчки. Давно не вспоминала стихи. А тут вдруг. Вспомнились. — Когда ты, устав от меня, уйдешь. Как бы ни было больно, не расплачусь вослед…
«Когда ты, устав от меня, уйдешь, молча тебя отпущу…»
Отпущу. Я всегда этим занимаюсь.
Вздохнешь приводя мысли в относительный порядок присаживаясь за деревом. Где-то на дворе уже ночь опускается, а тебя после всей работы днём и суматошного утра клонит в дремоту. Усаживаешь на траву, под себя подминая подол грубого платья, устраиваясь поудобнее. Стоило бы вернуться к себе, но отчего-то ты не хочешь возвращаться в покои, где перед дверью столпилась целая ватага слуг. Где нельзя просто так открыть окна или зажечь свечу. Где тебе раз за разом напоминают о клетке, заложницей которой ты стала так внезапно и до сих пор эта клетка не стала д о м о м. Придворная дама Шин, вы говорили о райских кущах, но я упорно не понимаю — где они здесь. Склонится голова на руки \я часто засыпала вот так в детстве\, глаза прикроются на мгновение. Сердце бьется мерно и спокойно удивительно. На самом деле ты спишь спокойно крайне не часто, в основном очень чутко, прислушиваясь к звукам за дверью тонкой, отделяющих ее покои от остального мира. По крайней мере теперь тебя застать врасплох тяжелее, нежели тогда.
Волосы растрепались слегка спереди, щекочут виски, а ты только сильнее в комок сжимаешься, вздохнешь тяжелее, веки снова приподнимутся. 
Королева ее хорошо научила. Не_доверять. Вот и сейчас, несмотря на то, что в сон клонило ужасно – казалось голову склонить остается и забудешься. Но нет. Чутко шаги улавливаешь, чутко собираешься, вжимаясь в ствол. Интересно, кто решил также, как и она на ночь глядя явиться сюда… вряд ли для того, чтобы за цветами поухаживать. Дыхание задержишь, стараясь не шевелиться.
Определенно здесь двое человек, судя по шагам. Научилась отличать, потому что у собственной комнаты вечно кто-то топчется. Ты научилась отличать степенные шаги дамы Шин от поспешных и семенящих евнуха Чона и тяжелых – начальника королевской стражи. А по голосам еще с детства людей узнаешь. И на этот раз без труда распознаешь в негромких, приглушенных голосах голос собственного м у ж а и, очевидно Ёна.
«Что-то не думаю, что вы здесь ради цветов».
Тебя здесь тоже в такое время не должно, пожалуй быть. Все дамы в такое время, как положено десятый сон должны видеть, чинно укрывшись одеялом. И тебе бы как-нибудь деликатно намекнуть о своем присутствии, потому что подслушивать не красиво, но отчего-то еще сильнее стараешься слиться в тенях лиственных – благо платье рабочее в глаза не бросается.
Если дам о себе знать, Вы, пожалуй, уйдете? Или мне придется уйти. А мне так некстати слова дамы Шин вспомнились, что уходить не хочется. И в тебе просыпается давно забытое любопытство, но из-за дерева лишний раз выглянуть опасаешься. Это так… глупо, наверное, прятаться от собственного мужа в кустах и подслушивать, боясь быть обнаруженной, будто играешь в прятки и если найдут как минимум отправят за решетку. Просто интуиция нашептывает, что сейчас лучше не высовываться, что сейчас свидетельницей чего-то важного станешь. Дама Шин когда-то говорила, что лучше знать поменьше, чтобы спать поспокойнее и не становиться с в и д е т е л е м чего-то. Но, Ваше Высочество, вы же не тот человек, который причинит в р е д. Не защитит, быть может, но и вреда не причинит. Вы говорили о невыносимости своей подчас, но я слишком упряма, чтобы верить.
Обрывки фраз в разговор складываются, брови нахмуришь слегка, прикусывая губу. О Вас всегда много слухов ходило, впрочем, обо мне какое-то время тоже \да и сейчас до сих пор судачат, просто теперь обращать внимания перестала\. Мы все еще… в масках? А когда снимем? Для кого-то вы все еще остаетесь откровенно никчемным наследным принцем, который вечно где-то пропадает и делами государства не интересуется. А вы, оказывается слышали про трущобы, верно? А все то, что разносилось по дворцу нестройными голосами служанок про события в городе непосредственно – к вам имеет отношение. Брат рассказывал мне, выходит о в а с. Вы все еще можете удивлять, пожалуй. Но, почему не делаете это открыто? Почему все еще позволяете судачить о вас всем, кому не лень? Почему днем показываете себя не в самом выгодном свете, пусть в последнее время вы и… не пьете. Оно и к лучшему, вино плохо влияет на голову.   
Я действительно о вас ничего не знаю. И может быть это мой последний шанс…
Неосторожно, слишком увлеченная тем, что слышать была не должна, наступаешь дергаешь за ветку, а та имеет несчастье обломиться \вот же, слишком много сухих веток нужно будет с этим что-то делать\. Резко замолчат голоса, а ты будешь проклинать свою неуклюжесть .\
…последний шанс узнать вас.
Прятаться больше смысла нет, пока силком не выволокли, так что глубокий вдох, выдох глубокий, с земли поднимаешься, сквозь ветки протискиваешься, оказываясь на свету. И вид у нее несуразный, слишком странный в этом платье, с этой прической. Руки поспешно за спину спрячешь сама не зная зачем. Неловко. Совсем как раньше – сейчас ты со своим смущением там или иначе научилась справляться. Голову поднимешь, наконец, взглядом с двумя встречаясь напротив. Что я вижу? Недовольство? Возмущение? Я, разумеется, очень не вовремя, но согласитесь я не самый худший вариант человека, который мог все прознать. Ён, как обычно, выглядит куда спокойнее, впрочем и вы, кажется за это время научились быть с п о к о й н е е. Время зализывает раны, потом появляются новые. Время – лучший учитель, но ужасно медлительный.
— Я… — тянешь, взгляд взметнется к потолку, пробежится по знакомым уже растениям. Обычно, тебе все же есть, что сказать, но слишком растеряна, слишком не любишь, когда врасплох. Да и когда вы разговаривали нормально? — Вы сами говорили, что я могу приходить сюда, когда захочется! — слишком порывисто, пожалуй, будто саму себя оправдывая. — А значит ночью тоже, поэтому я… здесь. И…И на мандарине красный паутинный клещ, нужно вылечивать, а иначе никаких мандарин, будет совсем плохо…
Это очень г л у п о, но это первое, что пришло в голову, хотя от тебя явно ждут не историй о мандариновых деревьях.
— Необычно видеть Ваше Высочество в таком… виде, — Ён кашлянет, а она сильнее руки за спиной сожмет.
Вид тот еще.
— С недавних пор поняла, что в таком виде гораздо удобнее, не замечает никто. Впрочем… мне для этого не нужно особенно переодеваться.
Мы же привыкли на слуг никакого внимания не обращать и стоит только одеться т а к – тебя перестают узнавать и замечать. Лучшая маскировка. Нам должно быть стыдно перед простыми людьми, разве нет? — Но вы тоже… не в самой обычной одежде.
Оглядываешь поспешно, окидываешь взглядом одежду черную, в темноте ночи наверняка теряющуюся. 
Ты выдохнешь, взгляд метаться перестанет. Ты уже не ребенок, прошло четыре года. Прошла целая вечность. Выпрямляет спину, во взгляде иное выражение появляется, когда снова глаза в глаза заглянешь.
— Да, я все слышала. Я не собиралась подслушивать так вышло. Но я думаю, что так даже лучше. Хорошо, что об этом узнала я, а не кто-то другой. И хорошо, что за вами не следил никто, во дворце это ведь так… л ю б я т, — сделает ударение на последнее слово, вздыхая еле слышно, но возьмет себя в руки. — Поэтому… я хочу пойти с вами.        
Ловишь удивление на лицах обоих, еле заметное, но удивление словить все же успеваешь. Используешь замешательство, продолжаешь мужественно, продолжаешь спокойно, хотя переживать начинаешь, хотя волнуешься ужасно. 
— Вашему Высочеству не нравится философия, но в военном деле вы должны быть заинтересованы и хорошо осведомлены. «Объединиться с дальним врагом, чтобы побить ближнего». Стратагема двадцать третья из книги «Искусство войны». «Когда мы стеснены в позиции и скованы в действиях, нужно извлекать выгоду из слабостей противника вблизи. И избегать ведения войны против противника вдали», — взгляд стараешься удерживать твердый, получается с горем пополам, но радуешься, почти гордишься, что голос не дрогнул. — У нас с вами удивительно похожие неприятели. И даже если видите во мне врага, я причиню вам куда меньше вреда, чем остальные. Так не лучше ли… использовать мою помощь? Потому что я могу быть полезной.
Руки за спиной сожмутся в замок, пальцы в кожу впиваются. Это… наверное странно. Большую часть времени, которое утекало у нас сквозь пальцы нам было до ужаса все равно, а теперь я так настаиваю. Настаиваю, чтобы вы взяли с собой, чтобы спиной не разворачивались…вот как сейчас. Губы в усмешке дрогнут. Прошло четыре года, а вы все упрямитесь. А я… вроде бы не ждала ничего другого, но все же. А я забыла, когда говорила с вами настолько долго, я забыла, когда снова что-то цитировала, я забыла, когда чего-то хотела так сильно.
Взгляд в спину, а потом несколько шагов быстрых вперед, загораживаешь выход, не давай прохода, расставляя руки в сторону.
А когда-то я также, руки раскинув, бежала по узенькой дорожке, пропахнувшей летом и солнцем. А когда-то я была птицей в небесах, а не канарейкой в клетке. Взгляд серьезный, взгляд надтреснутый. 
За рукав ухватываешь. Может быть, впервые за долгое время.
— Я ваша ж е н а, Ваше Высочество, — звучит твердо. 
"И я впервые напоминаю вам об этом"
— За все это время я жила достаточно тихо. Я не навязывала вам своё общество. Я не жаловалась вам. "Не рассказывала вам о том что происходит в н у т р и. Иногда мне было интересно что сделали бы если бы узнали". Я никогда ничего не ждала от вас. Я не осуждала вас у вас за спиной, впрочем, это вы проверить не сможете, можете не верить. Я ничего не требовала от вас. Ни жалости, ни любви. Я никогда не просила помощи. Не преграждала вам дорогу. Я не мешала вам жить. Но сейчас. Хотя бы раз в жизни. Я прошу вас. Как человек человека. Не как жена мужа. Я хочу выйти за стену. И хочу помочь. Это все. Спросите… почему? Я вижу, вы хотите спросить. «Я это в вашем взгляде читаю все еще». — Потому что каждому человеку хочется чувствовать себя полезным, каждому не хочется проживать жить бесцельно. Я знаю, что это не променад. И не прогулка по саду.  Есть такая легенда о птице, что поет лишь один раз за всю жизнь, зато прекраснее всех на свете. Однажды она покидает свое гнездо и летит искать куст терновника и не успокоится, пока не найдет. Среди колючих ветвей запевает она песню и бросается грудью на самый длинный, самый острый шип. И, возвышаясь над несказанной мукой, так поет, умирая, что этой ликующей песни позавидовали бы и жаворонок, и соловей… — голос глохнет, взгляд затуманивается. — Единственная, несравненная песнь, и достается она ценою жизни. Но весь мир замирает, прислушиваясь, и боги улыбается в небесах. По крайней мере, так говорит легенда. В тот миг, когда шип пронзает ей сердце, она не думает о близкой смерти, она просто поет, поет до тех пор, пока не иссякнет голос и не оборвется дыхание. — взгляд теряет мечтательность. Ты очень любишь эту легенду, ты даже зарисовать, однажды пыталась этот сюжет, который не выходит из головы.  — Может быть… я хочу стать такой птицей. На один день. Единственный раз в жизни. Сделать что-то хорошее. Вы же не думаете… что мне здесь нравится? Или о том, что у меня прекрасная жизнь? — все еще удерживаешь за руку, все еще крепко, пожалуй, непозволительно.
И только потом отпускаешь медленно, а лицо так близко в паре-тройке сантиметров. Кашлянет Ён, отойдешь поспешно, но проход все равно загораживаешь.
— Поэтому, прошу меня простить, но… я не могу вас отпустить сегодня. Я всегда это делала, но не сейчас.
Мы, когда бросаемся грудью на тернии, — мы знаем. Мы понимаем. И все равно — грудью на тернии. Так будет всегда. Вы всегда уходили от меня, спиной разворачивались.

Дайте шанс узнать вас.
Дайте мне улететь. Отсюда. Хотя бы на ночь. Дайте воздуха.
Дайте руку.

+1

7

Шаги бесшумные, руки за спиной сложены, а глаза будто любопытство выражающие, смотрят по сторонам, куда угодно, только не на неё. Солнце этим утром яркое, щурится слегка, наконец голову поворачивая, глядит вперёд. Отворачиваться так, пожалуй, совсем некрасиво. Он мальчишка словно, всё что делает, держится на хрупком, непостоянном интересе. Ему любопытно посмотреть на это приветствие до определённого момента, пока дверь не раскроется. Пока улыбка г а д к а я не появится перед глазами, пусть эти фальшивые улыбки видел с детства, пусть эти маски гнилые уже, потому что стареют - от этого ещё противнее. Сон как-то машинально голову задирает, наблюдая за поклоном игриво-вежливым с высока. Губы сжимает в тонкую полосу, своих чувств не очень хороших, явно не скрывая, даже не пытаясь скрыть. Ты просто м а л е н ь к и й, совсем ещё неопытный и наивный тигрёнок, пытающийся свои острые зубки всему миру показать. Р а н о. Время не пришло, ума недостаёт. Взгляд отходит на несколько сантиметров от морщинистого лица, смотрит сквозь, неуважительно. На последних словах только порхнёт внезапно, оседая тёмной птицей. Хмурится в своей привычке уже совершенно неосознанно. Отчего внутри так мерзко и переворачивается всё? Будто встряхнули тебя хорошенько. Сам понять не может, только хмурится сильнее, только знает, что многих здесь на дух не переносит. А причины так обязательны? 
– Индюк, – вырывается возмущённо, останавливается вдруг перед самой дверью. Интерес поглядеть на приветствие это обрывается, интерес озорно перепрыгивает на другие занятия. Ты конечно же, тогда не думал о ней, ты вообще ни о чём не думал. Поворачивается встречаясь с её взглядом, занятый уже своими мыслями о чём-то д р у г о м. Улыбается чему-то, смотря мимо, не попадая глазами в глаза, а потом что-то подталкивает просто уйти. Ты мог просто взять и у й т и, не думая о последствиях, не думая каково твоей жене будет. Я не знал многого, я так виноват перед вами, Ваше Высочество. 
– Честное слово, кто придумал эти приветствия? Отцу они сто лет не нужны, зачем эти формальности, а? Ты не забудь мне напомнить, Ён, когда стану императором, в ссылку отправлю . .
– Кого? 
– Не важно, забудь
– Вы оставили Её Высочество . . . 
– Да, я тот ещё дурак, но у меня есть дела важнее каких-то формальностей.

Натягивает тетиву очень туго, а руки трясутся едва заметно отчего-то, сосредоточенность рассеивается, стрела не достигает своей цели, за полметра вонзается в землю. Тянет руку машинально за ещё одной стрелой, натягивает, сжимая рукоять до белых-белых костяшек, до покрасневших глаз целится в точку, значащую прямое попадание. Перед глазами вдруг мелькает то утро, перед глазами многое мелькает из прошлого, о котором лишь забыть хочется. Даже стрельба становится плохим отвлечением, призраки и чудовища минувшего времени надвигаются чёрными тучами, спешно и настойчиво. Стрела ломается с хрустом на середине пути, а он в мелкой дрожи опускает руки медленно, вдыхая глубже. 
– От него заговором попахивает, тебе так не кажется? – всматривается в красную точку на расстоянии, обращается к рядом стоящему Ёну, который ни одного раза не промахнулся. Завидовать другу, для этого так м н о г о причин. 
– Я правда завидую тебе, Ён. Ты непременно получишь то, чего хочешь. Ты красивый, разве нет? Не спорь, на тебя девушки заглядываются, а я всего лишь наследный принц, это всё объясняет. 
– Всего лишь? Вы так просто говорите об этом. 
– Ты умный, стихи наизусть знаешь, спокойный и рассудительный, мудрый в конце концов. Ты потерял сестру, но не стал гулящим в отличие от меня. Это тебе бы . . . – снова тетиву натягивает, кончиком стрелы утыкаясь в цель, осталось лишь выпустить, осталось лишь попасть, не промахнуться наконец.  – стать правителем Чосона, – выпускает.
– Смешно пошутили, – лицо мягкое внезапно серьёзным становится, голову склоняет словно провинился в чём-то, а Сон замечает зрением боковым. Впрочем, догадаться легко, после таких слов любой голову склонит. Ты о п а с н о играешь словами. 
[float=left]http://funkyimg.com/i/2ATiE.gif[/float] – Кто сказал, что я пошутил? – тени от шутливости не остаётся, натягивает тетиву вновь, но стоило услышать голосок родной, стоило взглядом встретиться с её - цель не достигнута. Снова. Он хмурится, Ён замечает, выражение его какое-то загадочно-понимающее. Сон любит свою сестру, безумно любит и замуж отдавать не желает, шутит об этом вечно. Не отдам. Мне самому нужна такая сестра. К сожалению не сработает, к сожалению, ты сам - первая жертва, а она последует за тобой. Обнимает за плечо, глядит в эти глаза добрые, ощущая тепло, сердца коснувшееся. Пожалуй, никто тогда не представлял, каким одиноким ты был. Пожалуй, никто не знал, как не доставало тебе объятий человеческих. А ты никому не сказал. Мельком улыбнётся по-настоящему, иначе невозможно, иначе не выходит, когда она рядом. 
– Точно! Ён, ты всегда в цель попадаешь, это тоже причина зависти. Я ни разу не попал, и не стыдно, есть вещи . . . за которые мне стыдно намного больше, сестрёнка, – поднимает глаза, а она приближается не очень решительно, как-то неловко. Тебе тоже неловко из-за в с е г о. Тебе стыдно за в с ё. Да только сколько времени должно пройти, чтобы что-то изменилось? Невольно в лице меняется, невольно вид этот надевает очередной маской, опуская глаза.
– У меня много дел . . . ладно-ладно, давай сходим.
Ён так посмотрит, взглядом слишком говорящим, что дел особых на сегодня н е т.
А мы с вами немного чужие, мы с вами словно в мирах разных, пусть и попали в одну клетку.
Мы с вами безнадёжны или всё же . . .

Он всё ещё приобнимет за плечо, вслушиваясь в мягкое и плавное щебетание принцессы. Он всё ещё украдкой ласково улыбается, от сердца которое теплотой объято. На жалкие минуты. Она лепечет обо всём на свете, не даёт своего слова вставить, а ему только нравится, нравится слушать о чём-то беззаботном и отвлечённом, что политики не касается, важных вопросов, жизни и смерти вовсе не касается. Ему так н р а в и т с я. Умудряется прислушиваться что позади происходит, строки стихов вырывает из разговора, хмурится забавно. Забавный, вы принц, оборачиваетесь глядя на свою супругу хмуро. А права то имеете, так смотреть? Лицо её светится радостью, оживлённое вдруг, совсем не то, когда впервые за сегодня встретились. Значит, стихи любит. Значит, наизусть знает. Ён, ты даже с моей женой подружишься. Разве я не был тогда прав?
– Чхве Ён! Я кажется вспомнил кое-что, – слишком громко вырывается, а последнее опущенным тоном, голову опуская, глаза, пряча которые на мгновение всё выдают. Дурак ты ещё тот, дурак. Собственник, и от этого дурак ещё больший.
– Что вы вспомнили? 
– Что ты рядом должен идти и охранять меня.
Пропустит улыбку, едва сдержит, пока принц в сторону посмотрит.
Всё ты понимаешь, Ён. Мне бы тоже понимать.

Птицы поют, чирикают, словно любопытными, круглыми глазками глядят на людей вошедших. Перепрыгивают с ветки на ветку, а большие, хищные смотрят очень надменно, очень гордо, из-под наполовину прикрытых глаз.  Будто своих хозяев изображают, только честнее, только птицы масок надевать не могут. Мурашки по коже от в з г л я д а этой огромной птицы в огромной, золотой клетке. Такие глаза у королевы, такие дикие, ищущие непрестанно жертву, и только клетка её усмирит, вынудит остановить бесконечную о х о т у. Клетка. Ваше Величество. Когда-нибудь вы окажетесь в ней. Он глядел в глаза пернатому хищнику серьёзно, сурово, только брови не хмуря, пока сестрица не потянула за рукав.
– И что? Что? Что будет если я постою рядом? – вырывает руку, очень неловко, очень неуклюже плечом о плечо сталкиваясь. А я ничего не помню, и не вспомню так долго. Кидает взгляд недовольный на принцессу, но разве можно долго обиду и злобу на неё держать? Никак нет! Покачает головой улыбаясь ей, а потом любопытно посмотрит, как Воль тянет руку к маленькой птичке. Вы такая милая, знали? Птицы вас любят.
– Птицы хозяев не выбирают . . . – как и мы с вами. Поднимет руку, согнутым, указательным пальцем проведёт по гладкой головке, та зашевелиться, глазки, блестящие захлопают. Пернатому созданию кажется у ю т н о в руках Воль, кажется она бы осталась в раскрытой её ладони навечно. Я никогда не думал, что вы плохой человек, и не думаю, не подумаю. Птицы доказывают лишний раз, вы хороший человек, Ваше Высочество. Он смотрит на зимородка в глубокой задумчивости от её слов. Вздрогнет едва заметно, когда птица порхнёт в свою клетку добровольно, поднимет глаза встречаясь с серьёзно-грустными.
– Но . . . – тогда я не знал, но почему вы снова уходите? Мы оба уходили друг от друга, не давая друг другу договорить, а быть может, это было в а ж н о. Мне интересны ваши мысли были, я никогда бы не поспорил с вами. Люди страшнее клеток, но мы не можем выбирать людей, как и птицы. Мы можем только смириться и существовать. Только так мы выживем.
Он посмотрит на неё обречённо-грустно перед тем как выйти. Он будет постоянно уходить. Боясь будто собственных чувств.

Пахнет травами и ягодами, пахнет железом всё ещё, собственная кровь горькая и железная. Тишина царствует в этой просторной комнате, полумрак надвигается, ночь наступает, всего две свечи не потушены, на которые он смотрит неотрывно. Огоньки трепыхаются жалко, словно просятся чтобы потушили, а он хмурится сильно, складки меж бровей темнеют. Глаза твои красные от бессонных ночей, от скрытых от всех глаз, слёз. Глаза твои всю боль души изливают. А тот удар больным оказался, только не физически, душе было б о л ь н о. Унижение, оскорбление, перед её глазами. Он ненавидит её теперь куда больше, с каждым днём б о л ь ш е. Рука сжимается в кулак, покрасневший почему-то, только костяшки белесые выпирают. Шорох где-то в темноте, взгляд злобный, тёмный резко подпрыгивает. 
– Заходи, – коротко бросает приказным тоном. Ён появляется в свете лунном, просочившимся сквозь окна закрытые. Склоняет голову, стоит не двигаясь, ровно. 
– Присядь же, чего стоишь, – а его голос всё ниже, его вид у б и т ы й. Это снаружи убитый, внутри подавно м ё р т в. 
– Приятно пахнет. Лекари приготовили? 
– Супруга моя. Знаешь, я . . . я никогда таким идиотом ещё не был. Мне хочется оправдать себя всеми бедами, но это не оправдывается. Так . . . противно . . . 
– Я думаю, ей тоже нелегко. 
– А я думаю, руки у неё нежные, – подпирает рукой подбородок, пытаясь свести всё к шутке, да только не выходит, в ушах звенит её голос, перед глазами её лицо, её усмешка. Мечтательно-игривый взгляд всё равно выливается в серьёзный и разбитый. Он сам разбит не осколки мелкие, потому кто дотронется - поранится. А я так не хочу, чтобы вы поранились. Я не смог остановить это.
– Будете смотреть на эту мазь всю ночь? 
– Чего ещё . . . ей ждать от меня? Ты думаешь, дальше будет лучше? Я . . . контроль теряю окончательно, – голос дрожит, ещё немного и сорвётся.   
– Вы не самое страшное, что существует здесь. Сами знаете, Её Величество имели другие планы на вашу женитьбу.   
– Кстати говоря, я думал об этом. Где же отец нашёл такую . . . – кулак крепче сжимает, едва сдерживает себя, чтобы этот столик не перевернуть со свечами и м а з ь ю.   
– После своей коронации я не стану терпеть это недоразумение. 
– Довольно проблемно . . . опасно. 
– Мне плевать, Ён.   
– Однажды по пьяни вы сказали, что казните всех, кто вас бесит. 
– Всё верно. 

Её день рождения. Сон впервые, наверное, так долго мучился и пытался выдумать стоящий подарок. Говорили, что должен, таким образом уважение проявит к своей супруге. До полуночи, затащив евнуха в свои покои, он стучал кулаком по столу, заставляя того какие-то идеи выдвигать. Бесполезный ты, евнух Чон! Ничего что интерес зацепит, ничего необычного для дворца. Дорогие украшения, дорогие наряды, масла редкие - всё слишком просто, всё, что они и без этого дня имеет в своём распоряжении. Если кто-то узнает о нашем разговоре, прибью. День этот ярким солнцем приветствует, праздник с раннего утра готовится. Всё пёстрое, яркое, всё в какой-то привлекательной обёртке и гнилью внутри. Расхаживая здесь, отхватывает фразы из разговора слуг, перешёптывания служанок и наложниц, решивших развлечься. Он хмурится, когда слышит её имя. Он пытается побороть подозрение странное, нехорошее, сверлящие дыру внутри. Встречается невзначай со взглядом королевы, со взглядом насмешливым и тёмным, как дыра, изнутри образовавшаяся. Что же вы замыслили? Или вы уже успели? Впавший в задумчивость и этот взгляд издалека, пропадает, а потом вздрагивает, слыша голос знакомый. Ловит ухмылку, ловит последний раз глаза хищника и издёвку в выражении. Ненавидит ещё больше.
А вы сегодня плохо выглядите, вы сегодня вымученные и уставшие. Мне кажется, вы дрожите, мне кажется, что-то произошло, о чём я узнать не смогу. Сегодня было не до шуток, не до рисового вина и потехи где-то за стенами дворца. Сегодня он впервые увидел то, чего не замечал продолжительное время. Сегодня ты повзрослел немного.
Хмурится лишь когда она натягивает улыбку на лицо. Не стоило улыбаться, если не хочется. Если сил нет. Не стоило. Он перепугается всерьёз, дёргаясь и удерживая крепко. Наверное, потому что тот хищный, дикий взгляд напомнил, что вы в одной клетке, в лапах о д н о г о хищника. Вы очень похожи. Ваши положения одинаковы. 
– Вы . . . вы бы себя не задерживали, выглядите не очень хорошо. Я . . . – ты? Хочешь сказать, что трус последний? Что, мужества не хватает?  – Будьте осторожнее. Давайте . . . станем людьми друг для друга. Отдохните, пожалуйста, – голову склонит, в глаза не посмотрит, прежде чем уйти. Да, ты снова ушёл. Да, ты труслив слишком. Да, из тебя правитель никакой.
И всё же, что вы сделали, Ваше Величество? 

– Стоять! 
– Ваше Высочество . . .
Служанки мнутся, склоняются, ты бесишься не на шутку.   
– Повторите, что вы только что сказали?
Молчат, переглядываются украдкой. 
– Говорите! 
– Ваше Высочество, что вы разорались здесь? 
– Что вы сделали с Воль? 
– Я хотела бы спросить, а что вы не сделали со своей супругой?
Ненавижу вас, Ваше Величество.

А я оставил подарок для вас в оранжерее. Несколько ночей сам делал, поверьте, своими руками. Икебана, знаете, значение этого слова - живые цветы. На самом деле, вы единственный человек живой, среди существ, заполняющих дворец. Все они внутри мертвы. Люди в них мертвы. Прошу вас, живите хотя бы вы, Сон Воль.

« В икебана мы аранжируем одну маленькую ветку и один цветок в безграничном космическом пространстве и бесконечном времени, и эта работа вмещает всю душу человека. В этот момент единственный цветок в нашем сознании символизирует вечную жизнь ».

Я надеюсь, вам понравится. Я надеюсь, вы не узнаете от кого этот подарок. 

– Ваше Высочество, не желаете прогуляться в саду? Пионы распустились, такие красивые, – сладкоголосая, личико симпатичное, женственная больно, наложница Хэ. Руками изящным обвивает плечами, он усмехается криво, протягивая руку к выложенным ровно, стрелам. Улыбка на её лице обаятельно-хитрая, ловкая она, без спроса сокращает расстояние, дыханием тёплым обдавая шею, прижимаясь всем телом. Нахально. Сон мельком посмотрит на неё, сделает вид будто ничего не чувствует, не замечает, стрелу идеально острую рассматривает. Благовоние из трав душистых, из цветов и ягод, утончённых. Нежность на кончиках пальцев, которыми она проводит по краям воротника. Ты на самом деле, женщин Её Величества ненавидишь т о ж е. Потому что все они лишь её копии, лишь инструмент, который будет забракован после использования. Все вы, девочки, имеете лишь о д и н конец. А тебе сын нужен, а к тебе ходят чуть ли не каждую ночь. Ты вот-вот и сорвёшься. 
– Я пионов в своей жизни не видел, что ли? Опять стихи будешь читать? Руки убери, – на неё не смотрит, нарочно не смотрит, вытягивая стрелу ещё одну с неподдельным интересом.  Стрелы и то что-то новое расскажут, а вы всегда одинаковые. Все. 
– Кто вас обидел? Сегодня вы меня удивляете. Обычно . . . обычно, мы же с вами . . .   
– Что мы обычно? Тебе всё недостаточно? А мне больше не надо. Ступай, королева наверняка тебя ждёт, и сообщи ей, что я послал тебя ко всем чертям, – растягивает губы в широкую, довольную улыбку, кивает и оборачивается к столу, на котором лук лежит, ждёт своего хозяина. Ему нравится стрелять. Нравится представлять цель и с т р е л я т ь. Попадание в самое сердце. Я мечтаю попасть в ваше сердце, королева. 
– Госпожа Хэ! Вы должны пойти с нами, немедленно. 
– О, за тобой пришли! Наконец-то! Она мне так надоела, честное слово. 
– Ваше Высочество! Как вы можете . . . я же . . . я же вас так любила! 
– О мой бог, кто-то перечитал любовных романов. 
– Вас желает видеть дама Шин.
Сон останавливается, замирает на мгновение, откладывая оружие и стрелу острую. Знает ведь, знает, что дама Шин стала прислуживать лишь ей, супруге его. Лицо неожиданно серьёзное, отталкивает наложницу, в глазах которой кажется, слёзы жуткой обиды застыли.
– Зачем это? А если я против? Мы собирались прогуляться в саду. 
– Кое-что произошло, Ваше Высочество. 
– Что такого могло произойти, что вы мою женщину забираете, без моего разрешения?
– Кто-то попытался навредить Её Высочеству.
Голову поднимает, вновь смотря с высока на склоняющихся подданных. Крепко сжимает кулаки, сжимает губы, выдерживая паузу что даётся усилиями немалыми. Взбешён. Снова. Кто-то попытался. Кто-то. Они все так ненавидят его жену? А он только сильнее ногтями впивается в кожу ладоней, только сильнее б е с и т с я. 
– Я хочу знать, что случилось.
– Боюсь, вам не понять, Ваше Высочество. 
– Как вы смеете так отвечать мне?! 
– Если умыться отваром из морозника, знаете ли что будет?
Усмехается первый раз, усмехается второй, на третий рассмеётся нервно и сдавленно. Посмотрит в сторону, вдыхая поглубже. 
– Моя жена . . . да что там происходит? Вы не можете лучше заботиться о ней? Забирайте если надо.
– А как же сад? 
– В следующий раз, дорогая . . . – подойдёт ближе, пальцами подбородка касаясь и улыбаясь обаятельно.  – не попадайся мне на глаза, ладно? Все свободны. Забирайте.
Да, я проводил время с ж е н щ и н а м и. Я позволял себе слишком многое, я потешался как мог, пьяный или нет, вёлся на их улыбки, чарующие и речи сладкие. Я не мог явиться к вам, не мог позвать к себе, мне с т ы д н о. Вы, Сон Воль, достойны лучшего, а я вас не з а с л у ж и л. Быть может поэтому, слухи эти гадкие ползут по дворцу. Быть может поэтому, детей у нас нет и не будет в ближайшее время. Мне так стыдно.
Простите.
 
* * *
– Значит, как условились?
– Когда звёзды покажутся, мы двинемся.

         
Дверь тихо скрипнет, захлопнется, оба с опаской оглядываются, Сон машет рукой вглубь сада уходя. Даже здесь осматривается, даже здесь до конца смириться не может с тем, что н и к о г о рядом нет, никто не видит и не слышит. Ён кивает, в одной руке крепко сжимает меч свой, дедом подаренный, именной. Оба в одежде чёрной и повязках на лбах, платки у принца, чтобы лица скрыть, чтобы слиться воедино с тёмной ночью. Так н а д о. 
– Пять мешков риса и три кувшина воды. 
– Отлично, отправимся во второй сектор, отмеченный на карте. Первый успешно пройден, слышал люди нашли мешки.
– И я слышал, люди благодарили небеса . . .
– И славно, правителя посылают небеса, только их благодарить нужно. 
– Но вы рискуете, если не своим разоблачением, то жизнью.
Сон с минуту молчит загадочно улыбаясь и покачиваясь легонько, будто в каком-то воображаемом танце. 
– Если я не рискну, погибнут люди, много людей. Давай просто сделаем это снова, в первую очередь народ не должен голодать до смерти. Пока отец кое-как воюет со зверями внутри, пока у меня есть время, я хочу сделать это, – останавливает взгляд серьёзный на лице друга, тишина на миг воцаряется и тогда хрустнет что-то. Сон вздрогнет, Ён за меч схватится, готовый удар нанести. Да, мы были готовы пойти на жертвы, мы были готовы . . . Присматривается и в первые секунды охватывает удивление, потом едва уловимое недовольство. Напряжение постепенно скатывается с плеч и души, постепенно оседает, чуть расслабляясь. Не страшно. Она не опасна, вовсе нет. Рука Ёна опускается, меч острый сверкнёт, Сон тоже выдыхает, смотря на супругу свою, вид которой совершенно удивительный. Застывает всё же, молчит всё же, облекаясь в невозмутимый, безмятежный вид. Время прошло, время научило. Побереги свои эмоции и чувства, побереги себя для будущего. Король должен крепкое здоровье иметь. В её словах нечто, скрытое вылавливает, какой-то смысл, запрятанный глубоко. Не нужно передаваться, чтобы не заметили? Ты понимаешь, всё понимаешь. Во дворце любят шпионить, любя докладывать, любят п р е д а в а т ь. Он собирается пропустить мимо ушей, просто молча выйти, но заявление её удивлением вспыхивает, мужество и смелость неожиданные, заставляют остановиться, заставляют постепенно отношение и з м е н и т ь. Голос не дрогнет. Взгляд твёрдый. Сон смотрит Воль в глаза, оставаясь таким же серьёзным и невозмутимым. Только складка меж бровей немого заметна. И он, пораженный стоит признать, поворачивается спиной. Н а р о ч н о. Я хотел проверить, хотел убедиться насколько вы настойчивая, госпожа Сон Воль. Насколько хорошо дворец воспитал вас. Поэтому, направляется к двери, но в очередной раз замирает, в очередной раз глаза в глаза. Взгляды говорящие. Что-то происходить между ними начинает, отчего Ёну позади неловко вдруг и тоже впервые. Опускает взгляд на её руку, схватившую за рукав. С п о к о й н о. А она твёрдо говорит, она напоминает и тебе бы вспомнить наконец, одуматься наконец. Слишком близко они стоят, слишком близко, слишком и достаточно, чтобы слова не проскользнули мимо, а внутри задержались, разума достигли. Слишком близко и он рассматривает её желание настоящее, неподдельное, полностью искреннее. Иначе, она бы не стала твёрдость и мужество проявлять, верно? Иначе, она бы просто ушла? 
– Помнишь, Ён, когда-то я говорил, что умная женщина — это беда. Ты бы мог представить на её месте, например, дочь министра Хван? 
– Нет.
– Я тоже, и это хорошо, даже представлять не хочу, – серьёзный всё ещё взгляд задерживает в стороне, видимо раздумывая над всем, что услышал мгновение назад. Мы оба можем удивлять, мы оба только-только начали друг друга узнавать
– Мы можем взять Её Высочество с собой?
– Это решаете вы. 
– Вас не подослал отец? Или королева? Я могу быть уверенным в том, что вы не посланы шпионить? – на этот раз сам наклоняется к ней, расстояние сокращая минимально. Внимательно всматривается в глаза тёмно-ореховые, внимательно, но не узнавая в них того человека, поиски которого продолжаешь до сих пор. Глупый-глупый принц. Нет, какая из неё шпионка, честное слово. Успокойся, Сон.
– Вы знаете что за предательство сурово наказывают? Вы клянетесь, что не выдадите нашу тайну? Я понял вас. Если вам сейчас хватает смелости, думаю её хватит до возвращения во дворец. Жизнь здесь прекрасной не бывает, все мы это знаем, Ваше Высочество. Но у меня есть условие, – снова становясь хмурым, снова голос твёрдый и ровный, холодный. Поднимает глаза тёмные, чёрные почти как эта ночь, поднимает и смотрит на неё пристально. 
– Легенда красивая, но вы не становитесь той птицей. После этой ночи . . . вы не можете умереть, – вы не можете. Почему? Даже я не знаю, просто вы не можете. 
– Где одежда? – Ён кидает свёрток из грубой ткани, Сон ловит, ей протягивает.  – Переодевайтесь, вам придётся стать такими же как мы. 
– Ваше Высочество, вы уверены? Безопасно ли . . . 
– Да, я уверен, – твёрдо.

Ён возле двери расхаживает, заметно нервничая, сжимает крепче рукоять меча. Сон раскрывает пожелтевшую карту, кое-где краска потекла, в тот раз дождь сильный хлынул. Красные дорожки померкли, видны совсем плохо, но высматривает-таки место, которое навестить собирается этой ночью. Поглядывает в сторону кустов густых, за которыми они переодеться должна. Время поджимает. Переглядывается с Ёном. Она появится вскоре, окинет взглядом кивая удовлетворённо. Подойдёт близко, с н о в а. Молча волосы распускает, приглаживает растрёпанные, торчащие в стороны, собирает в пучок, закрепляя повязкой и шпильками. 
– Нас не должны узнать, иначе будут неприятности, если не от министра финансов, то от короля непосредственно. Его Величество не особо жалует такие подвиги, считая, что важнее другое. Считайте, я пока ворую рис из запасов, но . . . это останется только на моей совести, – завязывает повязку на затылке, а потом нижнюю часть лица плотной, чёрной тканью прикрывает, тоже завязывая. 
– Я тоже хочу быть нужным, как и вы, поэтому делаю это. Ты готов, Ён? – оборачивается к другу, тот уже скрыл своё лицо надёжно. 
– Скоро поменяется стража у главных ворот, несколько минут ворота остаются без охраны, мы должны успеть выехать. Я первый, вы за мной.

А у тебя тоже меч есть и военному делу на практике ты обучался, и это единственный случай, пожалуй, когда готов свои умения показать. Запрыгивает, ногу перекидывает, опускаясь в седло, негромко даёт команду идти, и конь удивительно тихо ступает по дорожке каменной. Где-то дверь захлопывается, стражи поблизости нет, рванёт вперёд резко минуя ворота главные. Свиснет — это знак что можно. Телега, запряженная двумя лошадьми, двинется. Ён усадил Воль в мешках с рисом и попросил кувшины с водой придерживать, сам коней гонит, те ленятся отчего-то, но стоило прикрикнуть, мордами трясут и срываются на бег. У некоторых ворот фонари бумажные, факела горят, на улицах полумрак и белесый туман плывёт. Тот район довольно далеко от дворца расположился, Сон крепче поводья сжимает, оглядываясь по сторонам, постоянно настороже. Под покровом ночи они минуют улочки, под сиянием острых звёзд опасливо осматриваются. Ночь эта таинственная, молчаливая, но говорящая о чём-то. Быть может о том, что время пришло. Время пришло? Ветер этой ночью мирно посапывает где-то в холмах, слышен шорох зверьков в пожелтевшей от солнца траве, стрекотание насекомых, всполохи желтоватые, яркие - светлячки. Он ловит рукой, разжимает ладонь - пусто. Их не словить так просто. Снова пытается ухватиться, смотрит на ладонь раскрытую, усмехается. Ребячество. Оборачивается, улыбается одними глазами, озарёнными звездным сиянием. Её глаза тоже звёздами сверкают. Глаза. Поворачивается резко, смотря вперёд, чувствуя что-то, что-то непонятное. Словно где-то видел эти глаза. Однако, времени прошло немало, темно слишком, однако, какой-то шорох в кустах и настораживается вновь. Рука невольно потянется к мечу, от которого рукоять одна выглядывает, Ён качнет головой. Шуршать в кустах может кто угодно, ёжики или зайцы, быть может, сбежавшие курицы из домов крестьян. А быть может, шпионы из дворца, посланные недоброжелателями королевской семьи. Плечи опускаются, рука падает воздух тёплый рассекая. Хмурится, подталкивая жеребца, приказывая пошёл!.

Спрыгивает на пыльную землю, похлопывая по гладкой шее чёрного жеребца, оборачивается и наблюдает картину, которая неожиданно по душе не приходится, вызывает бурю возмущения внутри. Глаза расширяются, впитывая ещё больше звёздного света, сам срывается с места, толкая друга острым локтем. А она падает ему в руки прямо, ему, вместо Ё н а. Останется на ногах стоять, сам удержится и у д е р ж и т. Чувствует сквозь одежду нежные руки, неосознанно совершенно талию стройную обхватывает, замирая и смотря вперёд изумлённо. Друг улыбается, качает головой, начиная мешки стягивать с телеги. 
– Я . . . знаете . . . я . . . – в глаза не смотрит, а если бы посмотрел, узнал? Теряется точно мальчишка пятнадцатилетний, как признание в любви Су, только её уже не вспоминает, решив крест поставить на том, что б ы л о.  – не считаю вас своим врагом! Вздор! – руки отдёргивает, пятится назад, о деревянную телегу стукаясь спиной. 
– Вы так хотели быть полезной, давайте перетащим этот мешок к стене. Обычно мы оставляем их у стен, а утром люди находят. Слышал с водой здесь тоже проблемы, колодцы поблизости отчего-то пусты, а кто-то умудряется продавать воду здесь, но слишком дорого. Откуда деньги у таких людей? В этом нужно разобраться, – тянет мешок, скидывает на землю, и невзначай касается её руки, когда вместе возьмутся за один край. Поднимает глаза, удивление отражающие, а потом неловкое смущение, прячет снова, не смотрит снова. А руки у вас вправду нежные. Руки у вас особенные, наверное, их очень приятно держать в своих. Оттягивают к стенам примерно с его рост, а за ними домишки жалкие, разваливающиеся постепенно с соломенными крышами. Свечи в раскрытых окнах трепыхаются и догорают, а ведь на новые, грошей не хватит, ведь посудины с крупами точно опустевшие. Сердце твоё сжимается, когда только представишь, только подумаешь, что в этих домишках целые семьи, малые дети, и все они лишены возможности у ч и т ь с я, читать и писать, считать, они не могут. Грамота нынче дорого стоит. Сон засматривается на тот дом старый и дряхлый, Ён хлопает по плечу, напоминая, что поторопиться не мешало бы. 
– А как вы думаете, Сон Воль, что нужно сделать чтобы все люди могли учиться грамоте? Ведь её отсутствие - главное препятствие. Невозможно обучиться ремеслу не умея хотя бы читать. Вы когда-нибудь думали об этом? – стягивает ещё один мешок, тот на землю упадёт, Сон остановится, разглядывая в полутемноте её глаза. Твои глаза под пеленой ночи, я не могу рассмотреть . . . я не могу.
– Думаете, мне всё ещё не интересны ваши мысли? 
Шорох в густых, зелёных кустах, резко оборачивается, её спиной прикрывая, пальцами за рукоять оружия ухватывается. Но Ён оказывается рядом, впереди, это ведь его задача - охранять. А из кустов мальчишка лет десяти выпадет, утыкаясь лицом в землю, в ободранной, грязной одежде. 
– Прошу вас, господин, помогите! Прошу вас!
Ён руку протягивает, не давая ближе подойти, кидает взгляд, предостерегающий на принца. 
– Ты кто такой? 
– Моя матушка . . . матушка . . . – он в слезах захлёбывается, кланяться начиная зачем-то. По лицу юному грязь со слезами размазывается, поднимает большие глаза как две круглые луны, светлые, умоляющие. Блестят слезами. 
– Рожает она . . . она не выживет без воды, у нас закончилась вода! Прошу вас . . . спасите мою матушку, прошу вас, – снова голову склоняет, Сон осторожно опускает руку Ёна, тот застывает в замешательстве и напряжении заметном. 
– Так ты пошёл искать воду? У тебя нет денег?
– Даже если у меня есть деньги . . . ночью воду не продают, господин. 
– В этой стране всё так сложно, – себе под нос, вздыхая тяжело.  – Раз уж он попался нам, мы должны помочь, ты так не думаешь? 
– Снова рисковать? Я не боюсь, я лишь хочу убедиться в вашем желании, ведь нас сегодня, – оборачивается к Воль.  – трое. 
– Отведёшь нас домой? У нас есть немного воды.

Дворик небольшой, окруженный изгородью из колючих веток, домик бедный, маленький, покосившийся в правый бок. Сон идёт впереди, иногда оборачиваясь и встречаясь с её глазами, а Ён позади настороженно оглядывается. Дорожка из разбитых, разного размера камней на земле влажной, поваленные, пустые горшки и кувшины, в которых были последние капли воды. Одежда какая-то разодранная на верёвках, лапти из соломы и грубого материала, в таких ходить наверняка неудобно и больно. Из двери открытой, сдавленный женский крик, мальчишка рвётся вперёд, но перед тем крепко хватает принца за рукав, тянет. Стягивает ткань чёрную с лица, это ведь мальчик неграмотный не побоялся, а взрослых и напугать таким видом запросто. Очутившись на пороге, застывает. А знаешь, Сон, ты вовсе не приучен к такому, ты далёк от народа простого, не знаешь, как он живёт и чем дышит. Знаешь, Сон, тебе многое предстоит узнать и понять, чтобы стать правителем хорошим и мудрым. А сейчас только смелости наберись, ты помочь должен. Пахнет тут соломой сухой и влажной, глинной осыпающейся с потолков и стен, деревом из которого некоторая мебель срублена, наверное, не так давно. Мастера в деревнях не перевелись ещё. Добрые люди. Миска, а на дне ничтожный остаток риса, которым люди изо дня в день питаются. Да ведь рис не сваришь без воды. Сглатывает ком вставший в горле, сжимает кулаки незаметно, переводя взгляд на женщину около другой суетящуюся. 
– А вы кто такой? Кто это, а? 
– Тётушка, этот господин воду для нас не пожалел.
Женщина застыла лишь на секунду, а потом кинулась к своей родственнице видимо, которая рожает прямо на твоих глазах, Сон. 
– Отвернитесь ради бога! Вам такое . . . нет-нет, воды, воды дайте, быстрее!
Тянет руки к кувшину средних размеров, Ён осторожно передаёт. При родах вода для много нужна, а её маловато будет, но жизнь спасёт. Жизнь. Спасёт. Даже не одну, две. Ты тихо гордишься собой — это две первые жизни, которые именно ты с п а с. И они, конечно, помогли тебе, ты не забывайся. Крики и стоны вырываются, друг кидается, спрашивая помочь чем, а принца в угол отталкивая, замечая взгляд потерянный. И правда, на глазах твоих детей ещё не рождалось. Дети. Не зря ты увидел это, верно? Тебе ведь, тоже с ы н нужен.
Мать дышит шумно, вдыхает глубоко, тужится, ей воду протягивают, тканью смоченной, лоб протирают, капли поты всё равно выступают, катятся по вискам. Ещё какое-то время она мучилась, изо всех сил старалась родить этого ребёнка, чтобы тот свет увидеть мог. Одно лишь печально - рождаться в таких домах, значит обречённым быть на жизнь нелёгкую. Однако и те, кто во дворце рождаются - обречены. Разнятся они мало где, судьба одна и печальная. А малыш таки решится появится, таки покажется, заплачет, закряхтит, заставляя обернуться. Сон подходит ближе, наблюдает завороженно как закутывают в пелену бледно-желтую, протягивают измученной, лишённой всяких сил, матери. Знаешь, Сон, лицо её счастливое, счастливое невозможно, улыбка искренняя. Знаешь, Сон, это главное отличие - у этих людей масок нет, они научены радоваться и счастье ощущать. Младенец кряхтит забавно, дёргает тоненькими ручонками и ножками, всё совсем крохотное, сердце трепещет, когда смотришь. 
– Спасибо . . . вам . . . – выдавливает женщина вымученно, но искренне, искренне вас благодарят за глоток воды. Это не дворец, это другой мир, и есть в нём нечто прекрасное. Тогда ты понял, Сон, что желаешь защищать это прекрасное, оставаясь среди существ и хищников, там всё же тебе м е с т о. Только оттуда ты сможешь защищать. 
– Чего уставились? Не пора ли вам идти, куда направлялись?
– Сестрица . . . 
– Что? – раздражённо.
Женщина грубой показаться могла, но ты пойми, что простой народ так защищается, у него свои способы. Не улыбка приторная, а злоба и недоверие, пусть сердце благодарно. 
– Не желаете подержать? – причин, пожалуй, искать не стоит, почему мать предложила Воль младенца на руки взять. Нужны ли причины? Достаточно взглянуть, достаточно захотеть. Протягивает осторожно свёрток из пелёнок, совсем ещё кроха, совсем новорожденный. Сон опускается рядом на пол прохладный, заглядывает в личико маленькое и красненькое, сморщенное. Ручонками барахтается, пальчики невозможно крошечные, ладошки, всё миниатюрное, всё ж и в о е. Глазки прикрывает, не плачет. Тебя и дети любя, Воль. Сердце замирает, сердце трепещет тихо-тихо, словно боится разбудить младенца. Взгляд мягко-ласковый, добродушный, простой совсем взгляд. Ты не знал, что дети так действуют на тебя. 
– Это мальчик? – тихим, спокойным голосом, склоняясь к её плечу, рассматривает любопытно. Женщина удивлённо глядит, бровь широкую выгибая. 
– Как вы узнали?
– Я угадал? Ваа, хотя бы что-то у меня получается в этой жизни. Похож на мальчика. Будет теперь в этом доме двое мальчишек. Обучай своего братца, понял? – обращается к десятилетнему подростку, голову склонившему. 
– Только поглядите, даже не плачет у вас на руках.
Вы были бы прекрасной матерью. Засматривается на обоих, засматривается.
Мне так жаль, что я не могу стать отцом н а ш и х детей.
Мне так жаль, Воль. Прости.

Они возвращаются, а ночь постепенно развеивается, постепенно таит, утро из-за гор вскоре поднимется, опустится на деревушки и трущобы грязные, где больше мусора и умирающих людей, чем ж и з н и. Сон впереди идёт, отрешённый от всего, от мира в первую очередь, с опущенными, болтающимися руками. Все трое молчат, наверное, все трое что-то понимают, а подумать тут найдётся над чем. Народ, несправедливо страдающий. Дети, наследник, которого вся королевская семья и не только, ожидает. В безмолвном холоде зари меркнут звёзды, светлеет небо, сгустки тёмные растворяются. Синева окутывает, а он не замечает, а он забывается что вернуться надобно до рассвета, до з а р и. Холодно, холодно в этом ледяной синеве, в этом белесом тумане, словно дым, облаками кутающий. Шелестит трава, высохшая под ногами, листья сухие от жаркого солнца, хищные зверьки вроде лисиц выбегают на охоту, пугаются, прячут свои хвосты рыжие в кустах. Он н и ч е г о не слышит. Не замечает. Он всё думает, как прекрасна Воль с младенцем на руках, и как её глаза сияют на свободе.
За что тебя, пташка, закрыли в клетке? Мне больно.
Была бы его супруга, дочь министра Чхве например, не страдал. Такие едва ли достойны чьих-то страданий, они в клетках золотых жить могут, приспособлены больше. Они любят клетки. А ты, Воль, не любишь, я знаю. Прости.
– Ваше Высочество, нужно быстрее возвращаться. Люди скоро придут, они не должны вас видеть. Давайте сделаем так. Вы с Её Высочеством отправитесь прямо сейчас, а я с телегой за вами. Так будет быстрее.
Сон кивнёт, ухватится за поводья, болтающиеся в сапфировом свете, а где-то в небесах потухают звёзды одна за другой. Переламывает что-то в себе с хрустом, перешагивает через что-то, поднимая взор свой тёмный, теперь куда более тёмный, нежели ночью растаявшей.
– А вы . . . катались верхом когда-нибудь? Главное, держитесь крепче, – мы наконец-то становимся просто людьми? Мне хотелось бы стать просто человеком, поверьте. Придерживает, помогает взобраться, конь, чующий вероятно человека нового, дёрнется слегка, но, когда хозяин шикнет, смирно встанет. Сам заберётся сзади, так надёжнее будет, нежели назад её посадить. Обернётся на Ёна глядя, тот кивнёт, взглядом говоря те важные слова доверься мне
– Пошёл! – ногой ударит, этого достаточно чтобы помчаться по тропинке меж деревьев высоких. Однако, достаточно ли чтобы обогнать рассвет, чтобы опередить шустрые шаги Его Величества и гнев, бурлящий с большей силой. На сей раз отделаешься ли ударом? На сей раз ты не один, ты должен постараться у с п е т ь. 
 
– Где его носит?! 
– В-в-аше Величество . . . наследного принца . . . нигде нет.
– Найти! Послать стражу, немедленно!

А мы с вами впервые т а к близки, мы с вами впервые слышим дыхание друг друга, перебиваемое топотом копыт и криком птиц, порхнувших ранним утром на ветки, будящих всех жителей. Быстрее. Он хотел быстрее вернуться во дворец, но всё против них играет. Расстояние. Время. Яркое солнце, поднявшиеся величественно над горами, над рынками и площадью. Ты понимаешь, что едва ли успеешь, нет, вовсе не успеешь до покоев добраться. Стража и прислуга заметит. Ты кажется, совершил непоправимую теперь, ошибку. Останавливает коня резвого, тот медленно начинает переваливаться с ноги на ногу. Площадь здесь небольшая, люди выбираются из покрова раннего утра и синевы густой, открывать свои прилавки и общественные заведения. Что-то дымится, что-то гремит, из щелей пары тянется с запахом рисовых пирожков, из корзин, плетённых ароматы душистых трав, масел и мыла, сделанного руками простых, но талантливых людей. Каждый, чей талант погребён успешно, пытается заработать здесь, свои изделия выставляя, привлекая потенциальных покупателей. Он всматривается в лица внимательно, лошадь все ещё идёт медленно, низко голову опуская. Голодный, наверное. У какого-то мужика охапку сена вытащит из мешка. Невоспитанный ты. 
– Ты что делаешь, животное? – тот взрывается мгновенно, выпускает словно маленькая бомба с газом, возмущения громкие. Ты понимаешь, эта охапка сена для человека значила довольно много, ровно обед или ужин на сегодняшний день. Спрыгивает в какой-то растерянности, и Ёна рядом нет, который обычно подсказывает, обычно защищает. 
– Сколько стоит мешок сена? Я вам заплачу, – мешочек небольшой, чёрный вынимает, монеты отсчитывает, а лошадь с удовольствием огромным потянет сено, зажуёт глаза прикрывая. Забавное существо. Знаете, на самом деле, наследному принцу много средств тоже не выдают. Всё в конечном итоге необходимо просить у к о р о л я. 
– Вы, наверное, устали с непривычки. Хотите перекусить? Очень аппетитный аромат, чуете? Во дворец мы никак не успеваем, рассвет уже. Я придумаю что-нибудь, – руки протягивает, протягивает как когда-то одной девушке, когда-то, и девушку эту так силился забыть. А она просила иногда помнить, а ты не можешь, слишком больно. Страдают почему-то многие от этих забвений и путешествий по воспоминаниям. Тянет руки, смотрит так, словно просит о доверии. Хотя бы немного, можно друг другу доверять? Помогает всё же спрыгнуть на твёрдую землю, а после долгих поездок верхом с непривычки, бывает неприятно. 
– Надеюсь, наелся? Негодник, разве воровать можно? – стукнет по морде, за собой потянет в сторону харчевни на углу. Конь умный довольно, без привязи лишь по указаниям, на месте остаётся, склоняет морду к земле. Сон сокрушённо головой качает, на завтрак же должно остаться, потому что тот негодяй определённо цену завышенную назвал.
Поднимаются по ступенькам из посеревшего дерева, всё здесь посеревшее и тусклое, выцветающие на испепеляющем солнце. Здесь столы высокие и лавочки, всё сделано из досок и дерева, давно потерявшего свою свежесть и лесной запах, только гнилью попахивает. Рукой указывает, чтобы она присела, сам ищет хозяйку или хозяина, посетителей ещё нет, слишком рано. Появляется женщине в сером платье из грубой ткани, зашитое лоскутами местами, потирает руки о когда-то белый, теперь испачканный передник. Волосы, растрёпанные немного, кожа смуглая выглядит грубой, совсем не такой, как у прислуги во дворце, что говорить про наложниц и дам разных. Ты посмотри, Сон, как живёт т в о й народ. Смотрит в глаза чёрные, уставшие с минуту, а потом она полотенцем махнет перед лицом, заставляя отойти назад на шаг. 
– Чего уставился?   
– Вы открылись уже? Я бы хотел . . . 
– Есть две порции манду, подавать? 
– Да, пожалуйста. 
Улыбнётся доброжелательно, вернётся к Воль, сядет напротив, окинет взглядом вид, открывшийся с этой террасы не очень высокой. Постукивает пальцами по столу, задевает щепочку тонкую, впивается в кожу ощутимо. Жалкая капля крови выступит на подушечке пальца, а он усмехнётся горько. Столы, здесь не шлифованные конечно же, не покрытые лаком для дерева. Здесь это непозволительная роскошь, Сон. 
– И люди так живут . . . – вытирает кровь пальцами, размазывается по руке дрожащей. Ты тот, кто только жизнь начал познавать, ты ступил, первый шаг за тобой. Гордись, не каждый король такой смелостью обладал. Даже твой отец никогда не говорил, какова жизнь в народе. На стол со стуком глухим опустятся две миски с горячими, ещё пар пускающими манду. Аромат специй приятный, аппетитный, вовсе не такой, как во дворце. А глаза женщины уставшие, женщина измучена, просто развернулась и ушла, под нос себе ворча что-то неразборчивое. 
– Стыдно, только в свои двадцать четыре я начал открывать глаза, – мысли голос своевольно выдаёт, он хмурится, когда понимает, что вслух. 
– Кушайте медленно, не спешите, – палочки деревянные возьмёт, ухватит, поднося к губам. Забавная привычка с детства сначала сок горячий, мясной или рыбный вытянуть, а потом запихать полностью в рот. Тебе двадцать четыре, ты всё ещё дитё малое иногда. Щёки круглые, смешные, смотрит на неё серьёзно, но внимательно. А когда мы завтракали вместе в последний раз? Боюсь услышать ответ - никогда. 
– Вы такая милая сейчас, когда кушаете.

Снова молчание, снова неловко быть может, но Сон слишком занят размышлениями о том, как вернуться во дворец благополучно, насколько возможно. Парам лениво плетётся сзади, площадь оживает постепенно, ещё больше людей выходят из домов, больше покупателей, дам в пёстрых платьях и сияющих на солнце, украшениях. На прилавках заколки, шпильки, явно с ненастоящими камнями, сделанными под драгоценные. Это место не очень дорогое, созданное для общества со средним достатком. 
«Слышал наследный принц наш совсем плох».
«И на кого император страну оставит?»
«Понизил бы этот дурачьё налоги!»
«Тише! Без головы остаться хочешь?»
Разговоры, перешёптывания, взгляды косые в спину и даже в лицо, потому что вы оба выглядите чуть л у ч ш е. Не в одежде дело, дело во внешнем виде человека, в лице, в глазах, кожа светлее, а у тех, кто работает тяжело под солнцем - смуглая. У тебя взгляд печальный глубоко, задумчивый, а у них простой, у них одна забота - заработать и выжить. А у тебя другая. Помочь выжить всему государству. 
– Если в одной столице столько бед, что говорить про весь Чосон. Мы побеждали в войнах, отстаивали границы и земли, а позаботиться о благополучии внутри не смогли. Какой тогда смысл воевать за земли? Местами они пустуют, а могли бы . . . – запинается, под ноги себе смотря. 
– Опять размышляю вслух? Забудьте, – идёт неспешно, вперёд смотря, на горы, сливающиеся в голубизне с небом. Неожиданно зашумят люди, голоса громкие и высокие, топот копыт, неожиданно жизнь размеренная и привычная здесь нарушится вторжение дворцовой с т р а ж и. С дороги! Перепутать не мог, ошибиться никак нет, эти голоса слишком знакомы, это то, что с рождения слышал. Хватает её за запястье, тянет за собой. 
– Беги отсюда, слышишь? Живо! – поводья отпускает, а ведь твою лошадь наверняка знают, знают и будут искать тщательнее здесь, если заметят. Ты отца знаешь, всё перевернут, чтобы в  р н у т ь. Что же на этот раз вас так взбесило?
Срывается на бег, петляет по узким улочкам, проходам и закоулкам, к домам, которые теснятся, но кое-где проёмы небольшие. Топот копыт слышнее, гул целый облаком вздымается, те самые, басистые голоса, словно преступника государственного разыскивают. Замирает на мгновение, а потом снова дёргается и проскальзывает в щель, сначала её туда толкая. Неосознанно, пожалуй, ладонью нижнюю часть лица прикрывает, качая головой. Шумные стражники ещё ближе, земля казалось, дрожит от целого отряда верхом на мощных тяжёлых жеребцах. Мелькают тёмно-бардовые костюмы, мелькают люди, лица, а ты не увидишь. Знаешь, почему? Вы слишком близко, вы прижаты стенами прохладными, глиняными друг ко другу, плотно, крепко. Дыханием по её лицу, опускает голову, снова не смотря в глаза. Потому что стоит в них глянуть и теряешься, забываешься. Ладонь медленно соскальзывает, смотришь исподлобья, и зачем-то за плечи её придерживаешь. Зачем, Сон? Молчание удивительное, молчание не смущает его, ему неожиданно н р а в и т с я быть рядом с ней. Ты изначально так много пропускал, ты изначально так много потерял. Ты мог стать решительнее, смелее, ты мог бы стать отцом и мужем р а н ь ш е. Глаза в глаза ещё на одно мгновение, прекрасное, которое остановить хотелось, но это лишь волшебством достигнуть возможно. Волшебства не бывает, и ты далеко не в сказке живёшь. Рука плавно поплывёт по надплечью, коснётся вновь пальцами тыльной стороны её ладони, совершенно с л у ч а й н о. Знаешь, Сон, выбираться отсюда надо. 
– Как только мы вернёмся, отправляйтесь к себе, я сам будут отвечать за это. Достаточно . . . достаточно вы меня прикрывали, не стоило, я . . . такого отношения к себе не заслужил, Ваше Высочество.
Не посмотришь на неё, другая рука соскользнёт, и ты выберешься из щели первым, оглядываясь по сторонам. Свистнет громко, ещё раз, насколько возможно громко, чтобы Парам услышал, если далеко не сбежал. Умный друг четвероногий. Только пока не слышно, пока отвечает тишина, а Сон вздыхает печально, бесшумно.
– По дню вы не можете явиться в таком виде во дворец, у меня есть идея. Потратим мои последние деньги, – пожимает плечами так просто, возвращаясь к площади где заметил лавку с одеждой и тканями. 
– Если так подумать, я никогда вам не делал подарков. Я же могу это немного исправить? Выберите что вам нравится.
Выберите, а я скажу, что вы прекрасны.
Выберите, а я скажу, что цвет этот вам очень идёт.
Мне жаль, что выбрать супруга вы не смогли, он бы тоже вам шёл.
Вы ведь, кого-то любили?

Позади ржание громкое, копыта поднимают облака пыли, оборачивается с надеждой в глазах, мельком улыбается радостно, всего-то секунду, но улыбается о ч е н ь радостно. 
– Парам! Ты вернулся, глупый! Тебя никто не видел? Дурачок мой, говорят, какой хозяин, такой и конь. Мы оба с тобой дураки, да? – взлохмачивает короткую гриву меж ушами длинными, острыми.  Он радуется, когда д р у з ь я возвращаются.
– Он во дворце родился, и отец решил подарить его, жеребёнка ещё на мой девятый день рождения. Пятнадцать лет нас никогда не разлучали. Пятнадцать лет, это неплохо, да? Для дружбы, – ты сам не знаешь отчего и почему говоришь обо всём, о своей жизни и о мыслях сокровенных на самом деле. Быть может, потому что она твоя жена? Она имеет право знать чуть больше остальных. Она кажется тем человеком, которому рассказывать обо всём м о ж н о. Ты пойми, Сон, она не шпионка родителей, вовсе н е т. 
– Забирайтесь, нам нужно сегодня пройти через это. За то, мы накормили людей и помогли одному ребёнку родиться. Мы были полезными, думаете?

Парам мотает мордой, нехотя останавливается у ворот, те открываются. Сон напрягается, напряжение бежит по венам кажется, растекается по плечам, каменеющим. Не за себя он волноваться начинает, вовсе нет, ему привычно сбегать и возвращаться. А ей? Первый побег. А ты не знаешь, что происходит за тяжёлым занавесом, куда мужской половине двора н е л ь з я. Оглядывается, шустро спрыгивает и ей помогает, а потом замечает служанок процессию. Крепко Воль за руку держит, направляется к ним, отпускает резко. 
– Отведите Её Высочество в свои покои. Если будут спрашивать, она с раннего утра прогуливалась в самом дальнем саду. Если послушаете, я этого ни в коем случае не забуду.
Девушки, озадаченные немного, переглядываются, потом кланяются низко с благодарностью. Выполняют. Его здесь всё же с л у ш а ю т. Как же вовремя всё это, король полностью взбешенный и гневом пропитанный насквозь, с покрасневшим лицом спускается по ступенькам. Воль успели к двери отвести, из-за спин нескольких не заметно. Выдыхает. Да выдыхать рановато. Затрещины получать стало чем-то обыденным в последнее время. Затрещины больные, сильные и обидные. Терпи. Будущий король Чосона, т е р п и. 
– Где ты шляешься? Ты в своём уме или вино совсем рассудок твой затуманило?!
Крепко кулаки сжимаешь, молчишь, низко склоняя голову. Щека пылает. Б о л ь н о. А знаешь, ей тоже было больно, ей тоже пришлось пройти начало пути а д с к о г о. Молчишь. Молчишь и сдерживаешься, иначе быть не может. Заговоришь - только ухудшишь своё положение. 
– Где твоя супруга? Где? Я спрашиваю, отвечай!
– Я не знаю. Вам же известно, что я вижусь с ней не более чем раз в неделю, а то и раз в месяц. Спросите у слуг . . . – вторая затрещина, удар громкий, щека к р а с н а я. Больно дерзкий мальчишка, вырос, дерзить научился. Отцу не нравится. 
– Ты помнишь о дне рождения королевы? Только попробуй щенок, не явиться. Если не придёшь, это был твой последний побег. Я не буду ничего предпринимать сейчас, но учти, за тобой теперь будут приглядывать.
А мне всё равно, отец. А мне искренне плевать. Всегда за мной кто-то приглядывал, да без толку. Все ваши поданные никудышные шпионы, знаете?
Праздник на котором  я никогда не был. Ради народа своего ты должен, Сон.
Ещё не все сектора навещены тобой. 

– Представляете, ходят слухи, что люди в какой-то деревни снова мешки с рисом нашли.
– Правда? Вах! Это так интересно! 
– Кто же это делает?

Усмехнётся вытирая губу, разбитую снова, смотря на кровь собственную снова. Служанки пощебечут, заметят, разбежится стайка пташек. А он неожиданно довольный, свистнет коню, на месте неподвижно стоящему. Отец всё высказал и ушёл. Этого было достаточно. Я рад всё же, что вы в порядке, Сон Воль. Вы же, в порядке? Я хочу услышать ваше да.

Ночь надвинется своим мраком и небом тёмно-синем, где запорхают ярко-серебряные мотыльки. Три свечи на столике полыхают, а из открытого окна полосой сочится звёздный свет. Тянет руку к посудине небольшой, деревянной, расписанной узорами замысловатыми. Запах трав и ягод приятный, запах воспоминаний о тех днях, о её глазах, о словах. Мельком улыбнётся, пальцем проводя. Мази ароматной осталось меньше половины, а его частенько ударяют - помогает. Касается губы разбитой, снова улыбка вырывается. Накрывает крышечкой, чтобы поберечь ещё немного. Вы же не сделаете ещё для меня? Или я могу попросить вас? Ночь навевает запах приятный, сладко-летний, запах хмеля и чайного дерева. Душа пребывает в необыкновенно спокойствии, хочется погружаться в размышления плавные и тягучие, хочется улыбку удерживать уголками губ, хочется вырваться из четырёх стен и рассмотреть звёзды с самых высоких холмов. Он прячет мазь, приготовленную её руками, а это привычка странная, дурная, всё, что дорого - прятать. А быть может, привычка правильная. Потому что здесь о т н и м а ю т то, что тебе ценно. Шум за тонкими стенами, шаги плавные, мягкие, едва различимые в ночной мелодии. Поднимает глаза на дверь, настораживается. Пропускают девушку в нижних, белых одеждах. Не впервые ведь, тебе наблюдать подобные картины. Робко, неловко, она мнёт ткань платья, а потом кланяется, пряча глаза. А у тебя, кажется, с р ы в. Когда понимаешь, что это очередной раз, очередной раз пытается кто-то з а с т а в и т ь. Однако вам не видеть моих детей от этих девиц, Ваше Величество. Поймите же наконец! Крепко кулаки сжимает, меняется в лице заметно, заметно гневается. 
– Зачем же ты . . . пришла? – цедит сквозь зубы тихо, не смотря на неё даже. Красивая, тоненькая, хрупкая девушка с личиком очень симпатичным. Только ты здесь никому не веришь, а в особенности и м, тем, кого посылает королева. Твой первый враг, кажется.
– Ваше Высочество . . . я . . . – не договорит своим дрожащим голоском, подол пышного платье зашелестит, опустится рядом осторожно руки на плечи опуская. Надоело. Надоело, Ваше Величество. Видеть каждую ночь ваших избранниц, которые по вашему мнению, должны сына мне родить. Не смотрит, не поворачивается даже к ней, перед глазами тот взгляд дикий, та ухмылка лисья, перед глазами то, что забыть бы тебе. А мою жену вы хотели изуродовать отваром из морозника? Вот как. Б е с и т с я. Медленно переводит взгляд на неё, на руки, ласково плечи поглаживающие. Красивые руки, нежные. Вспомнит совсем другие руки, вспомнит как прикоснулся пару раз невзначай. Ты, Воль, не та, с кем шутят, ты не та, кому анекдоты рассказывают, не та, кто приходит на одну ночь - ты для чистой любви создана. В этом вся моя проблема, Воль.
– Хорошо! Вы так желаете этого? Хорошо, давайте! Порадуйте же свою королеву!
Ты срываешься, Сон, на несчастную девушку. Валишь на эти подушки мягкие, расшитые нитями золотыми, пытаясь развязать, разодрать одежды белые. Губы сожмёшь, попытаешь дёрнуть ленту, не получится, узел только т у ж е. Ты взбешён до крайности и только заметив глаза, перепуганные остановишься, усмехаясь горько. Каждую ночь их видеть перед собой невыносимо. Каждую ночь терпеть их руки непослушные вечно, их голоса приторные, невозможно. Вы только скажите мне, это никак не остановить? Склоняясь над девушкой, дрожащей словно лист осиновый, всматривается в глаза, блестящие в мягком свете огоньков свеч. Всматривается и отпускает руки, которые зачем-то держал. Будто кто-то будет п р о т и в. Будто она вырываться начнёт, если разденешь. Запах трав ещё чует, вдыхает глубоко, поднимается, а голова кругом немного идёт. 
– Тебе лучше уйти. Если Её Величество спросит, скажешь, что я тебя выставил сам. Впрочем, это правда. Иди, – тон голос ровный и холодный, отрешённый совершенно, взгляд отводит, не желая видеть это лицо, напуганное до ужаса. Шаги тихие глохнут в грохоте дверей, выдыхает шумно, веки опуская. Если обитать здесь, станешь таким же д и к и м как они, правящие лесом с безумными существами. Ты медленно становишься похожим на них, ты принимаешь с благодарностью их уроки. Довольно, Ваше Величество.
Раскроет ладонь крепко сжатую, а в ней шпилька, та самая шпилька, потерянная незнакомкой на празднике. Четыре года прошло. Помнишь? Вспоминаешь, когда глядишь пристально на это украшение, вспоминаешь глаза красивой, вольной п т и ц ы. В последнее время всё чаще вынимаешь из шкатулки, всё дольше рассматриваешь, питая наивное сердце глупыми надеждами. Незнакомку тебе не найти, смирись наконец с этим. Удивительное действие шпильки в его ладони, как посмотрит, начнёт успокаиваться, буря внутри утихнет, лицо разгладится и посветлеет. Заснешь крепко сжимая в руке, а приснится тебе та самая девушка с бабочками и птицами в волосах, та самая, с самыми красивыми глазами в мире.
Ты глупый-глупый принц.

+1

8

* * *
Пятый год пошёл, ты выпивать гораздо реже начал, разгуливать с дамами постепенно перестал, лишь изредка приглашая развлечься, когда с ума сходить начинаешь. Ночи потехи ради прекратились, отныне тебя интересуют государственные дела и частые прогулки за стенами дворца. Ты готовишься стать правителем, но всё ещё скрыто это делаешь, доверяя лишь одному человеку, наставнику, потому что сердце подсказало, что доверять можно. Отец словно привык к твоим побегам, перестав внимания обращать, а королева беситься всерьёз, раздражённая бродит по дворцу, срывая злобу на слугах и наложницах, которых с а м а воспитывает. А ты до сих пор стреляешь из лука, стреляешь до тех пор, пока десять раз точно в цель не попадёшь. Приходишь иногда в оранжерею, убеждаясь, что Воль хорошо за ней присматривает. Доверил заботиться об азалиях, так как сам уж слишком занят своими делами. Ты до сих пор тренируешься с тенями, мечом размахиваешь и рассуждаешь с Ёном о будущем Чосона. Но говорят, ума прибавилось. Ты до сих пор выставляешь себя в не очень выгодном свете, желая довести всё до к о н ц а.

Солнце слепит, он щурится голову поднимая, а за сверкающими черепицами распускаются пышные вишни нежно-розовыми цветками. Запах весны приятно-сладкий, цветения всюду, сады распускаются, зелёная трава прорывается во влажной земле. Птицы свои песни поют, садясь на полуголые ветви. День безветренный, беды не предвещающий вовсе. А он направляется в библиотеку, широко шагает и торопится, Ён ждёт с посланием тайным. Всё больше секретов, всё больше тайн, взглядом опасливых. Услышит шорох, дёрнется в сторону, прячась за стеной. Перешёптывания шумные цепляют любопытство, и он выглядывает осторожно, прислушиваясь к разговору дамы из покоев королевы и служанки, из покоев Её Высочества. Хмурится разбирая шум глухой на слова, всматривается пристально. 

– Ваш сын распустился совсем! Пять лет прошло, а он ни разу не касался своей жены. Я посылала лучших девушек, они все возвращались после того, как он их выставил за дверь. Я прошу вас, проявите благоразумие и наставьте наследного принца на путь верный! 
– Невыносимый мальчишка. Где он? Позовите его ко мне сейчас же! 
– Слышала, он снова сбежать собирается. 
– Что? Найдите наследного принца и заприте где-нибудь, пока я не вернусь. 
– Да, Ваше Величество.

Качнётся, рукой обопрётся о стену, выждав несколько секунд, сорвётся с места. Бежит в другую сторону, совсем в другую сторону, д а л ь ш е библиотеки, бежит под ноги не глядя, прокручивая в голове что удалось разобрать и увидеть. Это необходимо заварить Её Высочеству с утренним чаем. Сделайте всё правильно и как можно незаметнее. Ты так сомневаешься, что это что-то хорошее в мешочке протянули, ты так сомневаешься, что стоит ей это пить, поэтому бежишь голову сломя, спотыкаясь на поворотах крутых. Бежишь и словно жертва на охоте, попадаешь в лапы дворцовой стражи. 
– Пустите! Что происходит?! Отпустите меня! – голосовые связки раздирает, больно, горло саднит, но вырваться пытается изо всех сил, а хватка крепкая, стальная. Бесполезно барахтаться словно рыба, на берег выброшенная. Бесполезно сопротивляться, если перед глазами появляется она с хитрой, лисьей усмешкой и сияющими довольством, глазами. 
– Мне так жаль, но, если бы вы, сын мой, смиреннее были, никто бы вас силой не брал. Я так старалась вам помочь, а вы мою помощь отвергли. 
– Отпустите меня, иначе . . .
– Иначе что? Вы запугиваете меня, Ваше Высочество? Уведите его. 
– Эй! Пусти! Как вы . . . что вы себе позволяете, а? 
– Его Величество решил наконец-то вашим воспитанием заняться.
Поздно. Поздно решил. Двадцати пятилетнего принца перевоспитать невозможно.
Будет только хуже.
– Думаю, теперь у вас не будет выбора, принц. А если ваша супруга родить уже не сможет?
А ты не услышишь, только словишь насмешку в тёмных, хищных глазах.

Напрасно вырываться из хватки нескольких мужчин, которые волокут тебя непонятно куда. Напрасно кричать во всё горло, чтобы отпустили. Приказ короля. Все подчиняются е м у.  А тебя швыряют в комнату тёмную, запирают надёжно, ведь знают, сбегать умеешь даже когда двери заперты. Засовы железные, двери тяжёлые. Метаться из угла в угол тёмный так же бесполезно, стучать, двери выламывать, глотку рвать изо всех сил - тщетно. Надо выбираться, надо, надо выбираться отсюда.
– Кто-нибудь! Меня кто-нибудь слышит?! Ён! – кулаком тяжёлым по доскам сколоченным, те только покачаются, засов едва слышно гремит, но выбить не получится. Ты просто смириться с той мыслью не можешь, с мыслью что с ней произойдёт что-то п л о х о е. Ты не знал, что плохое с ней случалось постоянно, а когда узнал впервые, начал сходить с ума. Сердце колотится так бешено, глаза бегают по всей комнате в полумраке потонувшей, потеряно. Тебе страшно, тебе очень страшно, словно это последний ч е л о в е к во дворце, словно от него вся твоя жизнь зависит. Лихорадочное нет-нет-нет на губах, мысли как клубок нитей запутанных, пелена дымчатая, головную боль почувствуешь за виски хватаясь. Останавливается на мгновения, осматривает комнату внимательно. Под тонким лучом солнечным, пробившимся в щели меж досками, замечает дверь небольшую, чуть ниже его роста. Заперта. Очень старательно начнёт выбивать, плечом, всем боком, а потом кинется что-то тяжёлое искать. Недальновидно оставлять его где есть ещё д в е р и. Находит среди инструментов каких-то топор большой, замахивается разбивая доски дряхлые, гниющие. А время сквозь пальцы песком вытекает, времени совсем м а л о. Сердце забьётся ещё быстрее, дверь развалится на щепки разных размеров, дальше коридоры узкие и тёмные. Выберется куда-то внутрь дворца.
– Стоять! – прикрикнет на охранника, топор всё ещё крепко держа в руках. Со стороны точно обезумевший принц. Удивительно, как ты ж и в до сих пор. 
– Отдай свой меч, живо! Давай же! – тяжёлый инструмент опускает, протягивает руку, забирая оружие из рук подрагивающих. Выбегает во двор, оглядывается и снова б е ж и т. 
– Не подходите! Только попробуйте приблизиться, я буду драться с вами до последнего, так и знайте, – взгляд всерьёз угрожающий, меч острый, сверкающий на солнце, перед собой держит. Отходит назад постепенно. Срывается. 

– Ваше Высочество! Ваше Высочество! Это женская половина, вам туда нельзя!
Вздор. Я наследный принц и мне нельзя? Я супруг Её Высочества и мне нельзя?
Дамы следом бегут, пытаясь остановить, а ты пальцы разжимаешь, рукоять меча отпуская. Падает со звоном. Врываешься в её покои без предупреждения, без соблюдения манер дворцовых и этикета положенного. Словно дар речи отняли, словно не слышишь ничего, кроме гулко колотящегося сердца. Кто-то попытается за руки схватить, вырвешься, силу свою не рассчитывая. Забываешься напрочь. Двери в спальню сам раскрываешь, забегаешь перепуганный, едва дышащий. Глаза до смерти перепуганные. Дальше в забытье будто, в опьянении, когда ничего помнить не будешь, когда не осознаёшь, что творишь.
Падает рядом с ней, хватает за запястье тонкое, заставляя выпустить чашечку маленькую. Служанка та самая замнётся, растеряно по углам взглядом пошарит, сложится пополам, голову склоняя. Все кажется, смотрят изумлённо застыв, а он дышит тяжело, сбито, всё ещё держа её руку. И как объясниться теперь? Посмотрит в глаза, забавно нахмурится, спешно отпуская.
– Слышал . . . вредно пить по утрам этот чай, – потирает шею ладонью, неловко вышло, немного. Чай прозрачный разлился и впитывается пятном бесцветным в твой костюм тёмно-синий. Поднимает взгляд, раздосадованный вдруг на служанку. 
– Вон отсюда. Стража! Выведите её, – ты не в своих покоях, а приказы отдаёшь вдруг, голосом властным и с примесью металла. Но ведь, когда-нибудь всё здесь будет т в о ё. На самом деле, ты испугался всерьёз и волновался до смерти, до пульса бешеного. Теперь облегчение, выдох, взгляд злобный на девушку, но куда больше злобы внутри, которую копит на тот день, когда сможет выплеснуть королеве в лицо. Тот день наступит, не сомневайтесь.
– Будьте осторожнее впредь. Не пейте и не ешьте если вам это кажется подозрительным, – поднимается, более не смотря на Воль, идёт к двери, раскрытой всё ещё. Он ведь, не знал многого, он не знал, что попытка не первая, не знал, что она за пять н а у ч и л а с ь. Однако, Воль, не каждый яд можно распознать. Воль, позволь мне иногда что-то делать для тебя. А если бы ты лишилась возможности иметь детей — это была бы н а ш а трагедия. Уходит молча, взгляды окружающие не замечая. Уходит.
Пожалуйста, будь в порядке.
 
– Через пять дней прибудет посол, ты помнишь об этом?
– Да, отец.
– Только попробуй не справиться с этим. Если что-то пойдёт не так, ты будешь нести ответственность за это. 
– Я понял вас. Я всё сделаю в лучшем виде, отец.

А тебя некоторые недолюбливают, некоторые ненавидят.
Тебя захотят уничтожить этим праздником.
И спасение будет самым неожиданным.

+1

9

А вы думали, что я осталась той маленькой девочкой – хрупкой и наивной, которая молча смотрела в спину, когда уходите и молчала большую часть времени, опуская глаза и пальцами сжимая подол платья. Которой так легко было причинить б о л ь. Нет, мне все также больно, но теперь…
Раньше, когда мне говорили в спину, что ненастоящая – плакала. Теперь – просто мимо прохожу.
Раньше, когда оставалась одна – плакала.
Теперь – читаю книги или ухожу за цветами ухаживать, а может быть тихонько птицам в клетках посвистываю, ведь им там также о д и н о к о.
Раньше… я верила. Теперь – не доверяю также, как и вы мне.
Вы думали, что я отступлюсь и смирюсь? Может быть, как учат книги, которые должно изучать девушкам до замужествам: «Главная добродетель любой женщины – покорность и смирение», но только вдумчиво читая строчку за строчкой в этих книгах я не добилась ровным счетом ничего.
Мы будто ходили по кругу. И каждый раз круг замыкался в просторных покоях с каягымом и тонкой полоской луны, что в окна пробивалась. Каждый раз круг замыкался на покоях, что пахли рисовым вином. В покоях, куда мы зашли мужем и женой, но остались чужими людьми. Мы и сейчас почти незнакомцы. И отчего мне кажется, что если отпущу вашу руку сейчас, то… не возьму уже никогда.
Пальцы сжимают чуть настойчивее, как-то отчаянное вцепляясь, глаза продолжают без стеснения в глаза напротив смотреть. Прямо. Почти что уверена. Никогда ты еще не была так в чем-то уверена, пожалуй. Глазами пробегаешь по лицу, взглядом перехватываешь взгляд Ёна.
Я сказала, что прошу? Нет, я у м о л я ю. Когда мне еще удастся это. Когда мне еще удастся на один момент забыть, что вокруг все еще стены дворцовые, что где-то за оранжереей стражники разгуливают, а невдалеке от нее дворец сверкает пагодами и красными колоннами. Сверкает троном, сверкает глазами змеиными. Дайте мне шанс. Дайте мне возможность.
От меня обычно не улетают. Все, кроме в а с.
Так горько-иронично, что Вы мой муж. И вас мне не удержать. Но сегодня я постараюсь.
Воль сглатывает, остается стоять на месте, когда он сам к ней наклоняется, щеки дыханием опаляются, но руку она все еще держит и взгляд отводить не собирается. Режет душу холодный тон, но останется невозмутимой, только взгляд взволнованный, только взгляд врать не научился. По крайней мере не ему. Маску свою сбрасываешь, дрожишь вся, дрожишь внутренне, с о д р а г а е ш ь с я.
«Шпион».
Этот дворец учит оглядываться по сторонам, верно, Ваше Высочество?
— Так отправьте меня в министерство Наказаний, Ваше Высочество, если шпионкой считаете. Шпионам там самое место, — спокойно, ровным тоном, продолжая в глаза смотреть. Фразы отрывистые. Ты так не разговаривала с ним… пожалуй, никогда. — Но за ложное обвинение… тоже сурово наказывают.
«И если бы это было действительно так, то во дворце не осталось почти ни души. А ведомство под завязку было бы заполнено плачущими и страждущими, которым солнечный свет уже не увидеть».
— «Тот, кто никому не верит, не может вызывать доверие в ответ», — ответствует твердо, но не менее холодно. Расстояние между вами ничтожно, расстояние между вами минимально. Настолько, чтобы трепет сердца вызвать, настолько, чтобы щеки порозовели. А ее остаются бледными, а кожа светлая матовым отблеском под светом рассеянным светится. — Просите клятвы… но поверите, если поклянусь? Я поклянусь вам тогда, когда вы начнете верить мне. А этого не случится, пока будете спиной поворачиваться.
Он смотрит пристально, а она всего лишь ждет. Быть может это не правильно, не верно в корне. Быть может стоило просить менее… гордо. Быть может стоило привычно склонить голову, привычно уважительно и тихо обратиться: «Ваше Высочество». А у нас ведь есть имена, но только порядки дворца сильнее каких-то там и м е н. Да и можем ли мы обращаться друг к другу по имени, если даже мужем и женой назваться не можем?
Какое же… ваше условие?
Промелькнет удивление на молодом лице, промелькнет облаком прозрачным и растворится где-то в глазах мягко-ореховых. Признайся честно, Воль… ты хотя бы немного, но рада? Даже если это сказано из чувства вежливости \но в глазах читаю, что это не так\. Любой человек бы сказал: «Не умирайте», но почему сердце дрогнуло, дрогнуло предательски именно от этого «После этой ночи . . . вы не можете умереть».
А какой птицей мне стоит стать? Если певчая из меня такая плохая?...

Раз. Руки судорожно юбки сожмут. Ноги путаются. Дыхание сбито. А взгляд не выражает ничего. Потушите звезды – не вижу их. Погасите солнце – пусть не восходит никогда. Обрушьте небеса – они все равно отвернулись от меня.
Два. Руками сожмешь холодные камни, которые ладони царапают. Впиваешься в них практически, загоняя под кожу мелкую крошку каменную, но все еще только могильный холод ощущаешь. Сердце сжимается, безразлично пропуская удары случайные. Ветер на стене сильный, ударяющий то в спину, то хлещущий по щекам, шелестящий в ушах. Нашептывает чужим голосом. Нашептывает з а б и р а й с я. Ты практически перекидываешься корпусом п р о ч ь, ощущая как штормит. Делаешь шаг.
Три. Опираясь на выступы, подбираешься, выпрямляешься в полный рост. Видишь постройки, видишь далекие огоньки чужих домов. Видишь макушки деревьев, а взгляд мутный, стеклянный, ничего не выражающий. Страшно смотреть на мир такими глазами. Страшно терять себя.
Так страшно чувствовать, что никто не придет, что в этом мире больше никого нет. Ветер куда-то зовет, подзывает. Смотришь на жизнь сверху. На жизнь, которую так ненавидишь. На жизнь, которую так… любишь. Ты ненавидишь эти стены, ненавидишь людей в этих стенах, ненавидишь обращение это, себя ненавидишь тоже. Ты любишь разговоры с Соль, прогулки под солнечным светом где-то весной. Любишь карпов кормить мягкими крошками размягченными в пруду. Ты любишь смотреть в его глаза. Ваше Высочество… Нет, не так.
— Сон… по вам я, пожалуй буду скучать.
Голос сорванный и хриплый, голос, лишившийся эмоций. Сердце, лишившиеся чувств.
Глядите, глядите Ваше Величество – вы же этого добивались. Глядите, я это сделаю, а дальше… делайте что хотите. Но надеюсь, что вы станете призраком, который будет вечно блуждать. Небеса, надеюсь вас не примут. Или же встретимся с вами… в аду.
— Так и не назвала… по имени. Жаль.
Твое жаль сорвет ветер, унесет куда-то далеко. Быть может до родительского дома, теперь п у с т о г о\как твое сердце пустого\. Донесет, ветки магнолии коснется. Вспоминаешь неожиданно о Хвин, о дворике, лунным светом залитым.
Прыгай вниз, не бойся.
Прыгай вниз – не стоит думать о том, что будет, когда прыгнешь. О том, куда попадешь. И о том, больно ли это. Не больнее, чем было жить в этом месте все это время.
Прыгай, Воль, ведь… все равно умирать.
И так некстати вспоминаешь:
«…вы не становитесь той птицей…»
Ты удивительно крепко держишься на ногах, а руки беспечно как-то цепляют воздух. Ветер в ушах продолжает шуметь. Губы рвутся улыбнуться печально, но не горько. Это называется… обреченность?
— Так море и не увидела. Жаль.
«…вы не можете умереть…»
Будто его голос слышишь. Будто за спиной стоит кто-то. Будто говорит с ней. Еще немного и глаза его увидишь. Слеза холодная, ледяная почти по щеке прокатится, застынет где-то в уголке губ. Застынет прозрачной льдинкой. Волосы красивые все еще, все еще длинные, тяжелой волной, ветром развиваемые. Так иронично, что перед смертью слышу... именно ваш голос.
Ногами перебираешь, подходишь чуть ближе, чуть было не оступаешься. Под ногами в легких белых шелковых туфельках камушки мелкие осыпаются. Сегодня на этой стороне никого нет. И не спасет никто. Нельзя спасти того, кто не хочет быть спасенным. Не хочет ли?...
— Простите… придется условие нарушить. Так и не узнали меня. Жаль.
Улыбнитесь. Если вдруг вспомните… обо мне. Я рада, что встретила вас. Я рада, что в этой жизни… смогла стать вам другом. Но… незаменимых нет. Интересно, что вы бы сделали, будь вы здесь. Что сказали бы мне теперь? Простите. Простите и…
— Давайте в следующей жизни… тоже станем друзьями. Прощайте.
Вниз наклоняешься, хватку ослабляешь. Тело послушное, податливо, клонится.
Прыгай вниз.
Жаль.


Воль выдыхает почти с благодарностью, с облегчением, когда получает отмашку в виде свертка с одеждой мужской, такой же черной, такой же скрывающей. Подберется, кивнет, в кустах скрываясь и даже ни разу не подумав о смущении. Да и кусты густые – не разглядишь. «Будто кому-то это нужно». За пояс дернешь платья, развязывая, распутывая одежду. Чувствуешь, как по плечам, лопаткам слегка выпирающим, ключицам изящным ветерок шальной пробежит, поцелует ласково почти игриво, словно мальчишка кожу бледную. Поежишься, поспешно расправляя перед собой рубашку. Цокнешь языком. За все это время, нет-нет, за всю твою жизнь пожалуй самое безумное, что делала \ошибаюсь – будет еще кое-что\. Продеваешь одну руку, следом за ней другую, запахиваешься наглухо. Ноги чувствуют чуть влажную землю ступнями, мягкость травы и случайно попадающихся под пятки цветков вьюна. Сегодня нарушаешь все нельзя легким взмахом руки, когда подпоясываешься. Мужскую одежду носить еще не приходилось. Торопишься, ветки шуршат, пропуская тебя вперед, вновь под их взгляды, вновь на свет слабый.
«Я старалась побыстрее, выгляжу наверное… еще более странно. Всегда странно выгляжу».
Несколько шагов к ней, она отступает невольно на шаг, в лицо всматриваясь. Пожалуй уже забыла, когда вы смотрели друг на друга так долго и так часто. Слишком открыто. И близко, впрочем, с н о в а.
Иронично. Постоянно один из нас пытался сделать шаг, но другой отступал. Мы подбирались друг к другу, но потом останавливались и расходились в сторону. Мы упрямились и стены возводили. Мы одни видели эти стены перед собой.
— Да я и сама могу… — протестуешь тихо, нерешительно уже совершенно, замираешь, когда волосы окончательно распутывают, когда волна темная накроет, когда пряди тяжелые на лицо будут падать. Ты так отвыкла от чьей-то помощи любого рода, что сейчас это кажется чем-то удивительным. Нет-нет, служанки каждый день волосы собирают, каждый день шпильки и заколки подносят, каждый день одеваться помогают. Но это… совсем другое.
Воль, ты привыкла всему значение предавать. Первому снегу, что в жизни увидела. Первому взгляду, лица коснувшемуся. Первому касанию. Первому признанию. Есть вещи, которые не повторятся больше.
Неосознанно рукав другой руки теребишь, выдыхаешь сквозь плотную ткань повязки такой же черной, как и вся одежда. Отливает синевой, темной, ночной. Все готово. А ты давно не надевала что-то, лицо скрывающее. 
«Я тоже хочу быть нужным».
Я знаю, что сегодня о вас много нового узнаю.

Легко, словно пушинка, подскакиваешь, на руку Ёна протянутую, проскальзываешь в повозку, теряясь среди мешков с рисом. Шепнешь: «Спасибо» тихое, потому что с детства учили в е ж л и в о с т и, учили быть благодарной и спасибо говорить. Неосторожно кувшин заденешь рукой, испуганно почти удержишь и не двигаться стараешься вовсе. Воль довольна своим ростом невысоким, своим телосложением хрупким – такую иной раз мимо пропустишь, не заметишь. Фыркают лошади, фыркают, трясут мордами, а ты в какой-то момент, крепко придерживая кувшины с водой, понимаешь, что дышать легче. Ты вдруг полной грудью можешь дышать, ты вдруг захочешь выпрямиться во весь рост, но сдерживаешься, выглядываешь из-за мешков, ладонь подставляя. Улыбнешься. Улыбнешься сначала несмело, а потом все шире и шире. Хохотнешь, рассмеешься тихо. Вроде бы смеяться сейчас совершенно неуместно, сама ведь говорила, что хорошо осознаешь, что это «не прогулка в саду». Но это ведь с в о б о д а. А она, как известно опьяняет. Светлячки на раскрытую ладонь садятся, а повсюду жизнь, настоящая, не искусственная, а живая – кипит, стрекочет, в ветвях шелестит. В тебе осторожность куда-то потерялась, ты не в пример им счастливая, не в пример им беспечная. Голову высоко к небу поднимешь, звезды светят. Звезды необычно я р к и е.
В дворцовые сады ночью светлячки тоже забирались, а наложницы бегали за ними – девочки еще, такие же как и она, впрочем, ловили их и потом выпускали через какое-то время, когда ладошки крылышки насекомого щекотать начинали. Ты не ловила \никогда не любила кого-то насильно удерживать\, но наблюдать любила. А тут светлячки сами присаживаются, вертятся где-то перед глазами огоньками светящимися, в глазах этот огонек мягкий, сверкающий отражается. Так хорошо. Так хорошо, что еще немного и снова рассмеешься, снова смех колокольчиком понесется, отскакивая от глиняных кувшинов, теряясь где-то в кронах деревьев, улетая куда-то в небо темное. Волшебная ночь. Ночь за просторами клетки. Грудь спирает что-то, в груди забьется сердце как р а н ь ш е, как ей давно хотелось, чтобы забилось. Птицей из груди вырываясь. Могла бы – из повозки соскочила бы, могла бы закружилась бы здесь, совсем как девчонка, как раньше. Как несмышленыш.
И этим взглядом скользящим, почти что сияющим натыкается на другой. И даже в темноте, окутывающей фигуры можешь сказать…
У вас все такие же красивые глаза.  У вас глаза хорошего человека. Это все, что я о вас знаю.
Повязку на лице поправит, вжимаясь спиной в мешки, отворачивается также, как и он от нее, продолжая завороженная будто смотреть на пейзажи в общем-то знакомые вокруг себя, впитывая в себя ночь, впитывая в себя с в о б о д у. Расставаться только будет грустно.

Повозка останавливается, заскрипят колеса, ты как-то нелепо завалишься на бок, но удержишься в последний момент, выравниваясь и оглядываясь по сторонам. Ты здесь не была даже тогда, когда могла ходить там, где вздумается. Если подумать в твоей жизни всегда были… ограничения. Выглянешь из-за края – дома маленькие, с проломленными кое-где крышами. Чей-то кашель слышится даже на улице. Кашель глухой. Вспоминаешь слова Вона о болезнях, нахмуришься. Пожалуй, пора слезать. Ты ведь здесь и правда не на прогулке. Ты хотела быть нужной.
Привстанешь, осторожно проскальзывая мимо кувшинов, чтобы не задеть и не разбить, рукой по воздуху проскользишь еще раз неожиданно изящно. Ён снова протягивает руку, скажет коротко свое: «Позвольте помогу, Ваше Высочество» \есть  ли смысл просить, чтобы по имени называл? От этого титула мне иногда неловко, сразу вспоминается слово ф а л ь ш\. И ты доверчиво протягиваешь руку, успеваешь на ладонь опереться, как она исчезает, а с ней исчезает ее единственная точка опоры, когда уже спрыгивать собираешься совершенно беспечно. Падать ты уже приготовилась, приготовилась с землей встретиться твердой, а вместо этого в д р у г и е руки падаешь, твои собственные по плечам проскользнут, чтобы удержаться хоть как-то. Пальцы по плечам пробегут, ладонями задевая, соскользнут совершенно неловко, совершенно неловко по груди проведут, по ч у ж о й. И вот теперь откровенно радуешься, что темно, что повязка на лице скрывает щеки достаточно надежно. Ты и, правда, королева-девочка. Не иначе. Смущаешься ты именно как девчонка, теряешься как подросток, ощущая как его руки талию обхватывают, руки твоего вроде как м у ж а и от этого еще более неловко. Поистине удивительная ночь. Поистине, ты не станешь ни о чем жалеть.
Слова в горле застревают, даже забываешь как-то попросить: «Отпустите», ты просто дыхание задерживаешь отчего-то, в животе шарик надувается невольно.
Раз. Он говорит, а ты замираешь, снова в глаза глядя пристально, только теперь чувства вновь… другие.
Два. Ён усмехается за спиной отчего-то лукаво, берется за мешок с рисом, вытаскивает легко удивительно из телеги.
Три. Икнешь забавно. Тебе уже 21 год. А на вид не дашь и 17. Повзрослей. Он всего лишь… упасть не дал.
— Вы… — теряется точно также как и он и точно также взгляда избегает. Наверное, со стороны это выглядит забавно. А еще забавно, что говорить начинаете одновременно и не знаете что сказать. — Спасибо… Да. Да! — зачем-то два раза, когда отпускает резко, а она отойдет быстро и поспешно, попятится куда-то спиной вперед, продолжая упорно взгляда избегать.       
Избегать взгляда получается ровно до тех пор, пока не хватается в каком-то безумно пламенном желании действительно помочь и быть полезной за мешок с рисом. Ухватится за край, и твою руку белую, все еще лишенную грубости, все еще отдающую слабо ромашкой и куда сильнее палой листвой и влажной землей, в которой ты имела несчастье испачкаться еще с вечера, накроет другая ладонь. Касание пальцами едва-едва, а ты вздрогнешь.
Что я знаю о вас теперь?
Вы помогаете людям, рискуете ради этого.
Вы хороший человек и глаза у вас все такие же сияющие, как и раньше.
У Вас теплые руки. Я никогда не брала вас за руку, я никогда бы не посмела. А вот теперь поняла, что у вас теплые руки безумно. Мои же вечно холодные какие-то.
Кашлянешь, поспешно перехватывая за другой край, помогая оттаскивать молча. И пока таскаете разглядываешь это место невольно, содрогаешься невольно. Ты знаешь значение слова «тяжело», но никогда не осознавала его в полной мере, наверное. Покосившиеся заборчики, пепел в костре, пустые миски. Передернешь плечами. Хорошо философствовать постоянно, хорошо читать умные книжки, хорошо цитировать что-то постоянно, но в итоге… как трудно сталкиваться вот с такой реальностью. Вон и отец не посвящали ее в «сложности», она лишь о них знала. Лишь в последние годы, в переписке с братом, который быть может принцессу в ней увидел узнавала много нового. Как хорошо было бы… быть полезной. Вот как сейчас. За стенами дворца можно больше пользы принести. Никогда не задумывалась над тем, что пользу можно приносить и внутри находясь. Правда для этого… нужна, кажется ваша помощь. Ваше Высочество.
Еще один мешок, за ним следующий. Перехватываешь за другой край, выгибаешь спину. И вздрагиваешь невольно, когда слышишь: «Как думаете?...». Слишком давно не слышала этого вопроса. Слишком давно решила держать свое мнение при себе, а чужое принимать к сведению. Быстро и поспешно скользнет к его лицу взгляд внимательный, пока он говорит.
«А вам действительно… интересно? Вам действительно интересно знать, что я думаю?...»
— Мой отец когда-то пытался организовать что-то вроде… обучения. Для ребятишек крестьянских. Он часто сетовал на уровень грамотности у нас в стране, вот и пытался… — поставите мешок, ты голову слегка склонишь. Все еще немного непривычно в таком виде разгуливать.
Сегодня, пожалуй, рекорд наш с вами. Так долго вместе мы еще… не были. Я безумно довольна своей затеей. Тогда грустно наблюдать за всем… этим.
— Сначала все ходили, выучили с десяток иероглифов. А потом переставал ходить один, позже другой. А потом никого не осталось. И дело не в том, что власти запретили. Дело в том что… родители не видели в этом смысла. У простых людей, как я д у м а ю, — «Это всего лишь мои мысли, помните об этом». — слишком много проблем. Они заботятся о том, как прокормить своих детей и не умереть от голода самим. Так что… пока я могу сказать, что для начала людям нужно перестать голодать. Тогда они начнут задумываться о другом. Например, о… значении иероглифа «ван». Ведь на сытый желудок учиться всегда проще. Я, когда была голодной, не могла понимать того, что рассказывал мне мой брат… — поймет, что как-то заговаривается, поймет, что в воспоминания погружается и ненужные сравнения. Обрывается, славливает улыбающийся практически взгляд обычного серьезного Ёна, исправится поспешно, спросит одними губами: «Перестаралась?».
— И, потом… тот, кто может покорять сердца людей, однажды покорит весь мир. С сердец начать и стоит.
Он тоже выпрямляется и смотрит на нее, а ей все еще непривычно – пристально слишком. «Будто спросить что-то хотите».
Вы смотрели на меня также, когда мы танцевали. Но, Ваше Высочество, я хочу спросить у вас в таком случае: «Вы все еще не нашли то, что искали? А вы достаточно хорошо смотрите?».
Говорят, темнее всего под свечой.
— А вам интересно? — вопросом на вопрос, прямолинейно через чур, смело неожиданно, видимо понравилось свои мысли выражать и чувствовать заинтересованность в этом, отвечая таким же пристальным взглядом на его внимательный.
Ответить, впрочем, никто не даст. Не успеют.
Вздрогнешь от шороха, вздрогнешь и попятишься, а потом всмотришься – ребенок. Еще ребенок, ты в его возрасте не падала на колени, не умоляла о помощи для матери. У тебя был сытый вид и хорошая одежда. Боже, какой же хорошей жизнью ты жила. Худенький, растрепанный, волосы спутанные и грязные. Грязное личико, нос курносый, который утирает краем одежды серой, порванной в нескольких местах и болтающейся на нем, словно ветошь. Поднять с колен захочется, поднять мгновенно, отряхнуть и… для начала накормить. А может и напоить. С водой ведь, правда напряженно.
Странное чувство, когда становишься единственной надеждой для кого-то. Ваше Высочество, вы зря считаете, что вы этой надеждой стать не сможете.  Все возможно под луной.
— Все хорошо, не бросать же его. Я в порядке.
«Я, наконец, действительно в порядке».

Носом поводишь, чувствуя запах еды, будто подгоревшей, срывая с лица повязку. Мальчишка семенит впереди, спотыкаясь на каждом камни. Лапти соломенные совсем прохудились и потом совершенно также, не по размеру, как и вся его одежда, будто от отца доставшаяся, а он еще не дорос до нее. И худенький слишком. Ты буравишь его спину взглядом внимательным, не можешь даже толком по сторонам смотреть. Лопатки выпирают, ты видишь, что выпирают. Ты заметила \как обычно любишь детали замечать\, что волосы обработать бы, а колени разодраны, разодраны настолько, что посмотреть больно. Руки, которые в мольбе складывал с кожей жесткой, уже мозолистой. Это, наверное никуда не годится. Ты всегда знала, что на свете есть богатство и бедность, но когда это разделение детей касается… больно. Больно и стыдно за себя – слишком здоровую, слишком сытую. Даже за собственные руки стыдно, которые знают только работу с цветами и вышивку по шелку.
Взгляд серьезнеет, туманится, ноги идут чуть медленнее, но упрямее переступают. Крик слышишь, вздрагиваешь. Крик сдавленный, болезненный, а мальчишка только быстрее к двери шаткой, хлипкой \как и все здесь, впрочем\ устремляется, а вы проходите следом.
Пахнет потом, кровью немного. Затхлостью. Душно, здесь очень душно. Солома по углам, сухость. Во рту сухость появляется, закашливаешься судорожно, но не отступаешь. Женщин две, одна нависает над другой, тряпками сухими вытирая пот со лба, приговаривая что-то, успокаивающее должно быть, а тряпки пот не впитывают. Больно. Видишь что больно. Дети… ты никогда не видела, как они на свет появляются, лишь з н а е ш ь. Ты знаешь так много, а видела… крохи. У вас среди слуг рождались дети пару раз, но на ту половину матушка не пускала, мягко за плечи разворачивая, а потом показывая крохотное создание, завернутое в простое белое одеяльце, забавно кряхтящее.
Ты отступаешь, отступаешь, пока женщина \сестра мальчика мамы, очевидно\ отнимает кувшин с водой поспешно. Шаг нерешительный назад, а потом мальчика плечи сожмешь легонько. Что нужно говорить в таких случаях.
— Все хорошо будет. Ты был таким смелым, теперь все будет хорошо.
А под руками все те же костлявые плечики.
«А где твой отец?»
«На заработках, госпожа».
Госпожа. Принцесса. А толку никакого. Нигде.
Стон сдавленный прерывает другие твои вопросы, заставляя сглотнуть. Вода спасает. Вода – жизнь. И спасает жизнь чужую. В данный момент. И отчего-то волнуешься, волнуешься за человека незнакомого тебе, но волнуешься.
Выдохнешь, выдохнешь счастливо почти, словно ребенок радуешься, руками всплескивая глаза прикрывая, когда через еще пару схваток длительных, потуг услышишь детский, пронзительный крик. Наблюдать за этим не страшно. Страшно то, что могло не случиться.
Это, пожалуй самое настоящее ч у д о.
— Родился. Слава небесам, — прошепчешь, прошепчешь радостно.
Сердце трепещет, трепещет отчаянно громко, кажется и другие могут услышать как колотится, как колотится в груди. Вода нужна, нужна, чтобы отмыть, растереть, тогда кожа розовый оттенок яркий приобретает, а ты все еще стоишь и совершенно глупо улыбаешься, будто это… если не твой, ребенок, то по крайней мере твой родственник.
На этом ребенке не написано какое состояние у его родителей. Это просто ребенок. Просто чудесный малыш, крохотный. Загипнотизированно, завораживающе. Это чудо рождения. Это чудо… которое ты никогда не испытаешь, увы. И это неожиданное осознание вырывает из пелены мечтательности, влюбленности в эту ночь. Из всего вырывается.
Так может…если как женщина состояться не удалось и не удастся… так может удастся как человеку?
Стряхнешь с себя нерешительность, подойдешь ближе к роженице. У нее лицо уставшее, вымученное многочасовыми родами, губы потрескавшиеся, кое-где кровь на них от трещин. Под подозрительным взглядом второй женщины за руку возьмешь, двумя пальцами на запястье пульс нащупаешь.
Разумеется быстрый. Дворцовые лекари говорили, что по пульсу можно определить совершенно все. У нее получается, возможно не так, как у них и далеко не с первого раза, но получается.
— Вам бы пить больше теперь… Много воды потеряли… — задумчиво, рассуждая снова скорее сама с собой по привычке, забывая о том, что п и т ь слово для них слишком желанное, слишком много означающее. Они и без тебя знают, что пить надо. — Кровь хорошо кровохлебка восстанавливает.
— Барышня, а на что нам ее покупать, когда на чашку воды не хватает? — сварливо заметит женщина, а мать новоиспеченная лишь улыбнется слабо и грустно.
Везде чувствую это обреченность во взглядах. Везде это чувство, что выхода н е т. А если я найду? А если я сейчас наконец смогу быть полезной?
— Не волнуйтесь. Я знаю место… где лекарств много и достану их вам. Бесплатно.
И это место, которое вам может показаться кущей райской для меня все еще… камера пыток. Но находясь в этой камере пыток я, оказывается, могу кого-то… почти что спасти.
— Вы приходите к книжной лавке где-нибудь к вечеру, вам все… передадут.
«Найду способ, как вам помогать, потому что сама выбраться не смогу».
Ты так задумалась над этим, сильнее руку к тебе протянутую сжимаешь, протянутую с надеждой, что даже не сразу вопрос различаешь. Сердце бьется тревожно, с этим осознанием, что можешь позаботиться хотя бы об этой семье. Не спасти страну, нет, ты всего лишь женщина… а нет, ты девочка всего лишь. Но хотя бы им. Не услышишь это: «Не желаете подержать?».
Растерянно оглянешься, поймаешь взгляд принца, переведешь на вторую женщину, которая лишь плечами пожмет, собирая в кадку грязное тряпье в крови и со всей осторожность ставя кувшин почти что пустой на столик – не разбить бы. Взглядом говорит: «берите, чего на меня уставились».             
Мальчишка улыбнется, держится около матери, жмется, но улыбается.
Как же можно… не ж е л а т ь? Как же можно не хотеть коснуться едва-едва, запах почувствовать новорожденного, сладким кажущийся. Пусть даже не своего, пусть своего на руки не возьмешь н и к о г да.

Ваше Высочество… не стоит вам извиняться. Все дело в том, что во дворце я поняла для себя слово нельзя. Но и слово «никогда». Тоже. И сначала оно пугало своей вечностью непоколебимой. А потом пугать перестало. А потом я смирилась с этой участью, перестала в будущее заглядывать и спрашивать себя: «А что?...», «А если?...». Не корите себя. За нашу несчастную судьбу.

Тебе ребенка передадут, завернутого в холщовое грубоватое покрывало желтое, а малыш будто выпутаться пытается, кряхтит умильно, щурит глазки и без того полуприкрытые, пальчики совершенно крохотные в кулачок сомкнуты. Барахтается забавно, а ты улыбнешься. А ты отчего-то… почти что заплачешь, когда на руках оказывается. Малыш, совсем кроха, хныкал до этого, а теперь успокоился, глаза закрывая окончательно и утихая, а ты пугаешься, что что-то не так, но женщина лишь махнет рукой с рукавами до локтя закатанными, рукой с кожей покрасневшей \очевидно прачка и много с кипятком работает\: «Нормально все. Пущай спит». Так отчего же, вглядываясь в слегка сморщенное детское личико хочется… плакать? То ли от умиления, всматриваясь в него, боясь шевельнуться лишний раз, ощущая на руках тяжесть приятную и ощущая всем телом т е п л о, которое крохотное тельце излучает. Ты замираешь, ты совершенно теряешься, мир существовать перестает, ты счастлива так, будто сама только что родила, правда? Ты счастлива так, а он кажется таким хрупким с этими крохотными ножками и ручками, с этими забавными губками надутыми и едва заметным темным пушком на головке, которая покоится на твоих руках. Ты не знаешь, ты не уверена делаешь ли все правильно, поэтому и не двигаешься, лишь покачиваешь тихонько, следуя какому-то инстинкту, пусть детей таких маленьких и на руках не держала. Ты улыбаешься, но почему сердце сжимается и рвется от чувств совершенно противоположных?
Ты же говоришь, что со своим «никогда» смирилась. Ты же говоришь, что не больно, что жизнь твоя ничего не значит и что ты «в порядке». Так почему, когда держишь на руках этого ребенка так… тоскливо. Тоскливо, но все равно будешь улыбаться.
А потом станут рассказывать, а потом могут гордиться.
«А тебя сынок на руках… королева держала».
А что толку. Если это, возможно последний раз, когда ребенка на руки взяла? Королева или и вовсе богиня? И поэтому хочется, чтобы мгновение не заканчивалось вовсе. Остановите время, пожалуйста. Я еще хотя бы секунду, еще хотя бы немного… его подержать.
Малыш вроде как спит, а ты все еще ничего не замечаешь. Голоса какие-то приглушенные. Даже смутиться привычно забываешь, когда сзади окажется, когда из-за плеча выглядывает, все того же малыша разглядывая.
И пока не отбирают, пока суетятся около матери, ты все еще можешь насладиться. Мгновением. Тепла. А то замерзла совершенно в этом дворце. В этом доме с низким потолком и комнатками, которые никогда соперничать с твоими не смогут по размеру и убранству внутреннему; в этом доме, пропахшем сеном, сухостью и глиной; в этом доме, в котором простота граничит с бедностью ты чувствуешь себя… в тепле, пусть зимой он всеми ветрами продувается наверняка, пусть щели в полу между досками и настилом огромные. В этом доме ты счастливее, чем во дворце. Просто ты все еще… странная.
С запозданием слышишь «мальчик», улыбнешься уголками губ, все еще не сводя взгляда восхищенного с лица младенческого. Все дети несомненно… ангелы. Мальчик… сын… сынок. Малыш, ты даже не представляешь, даже представить не можешь, как тебя бы ждали за стенами огромного дворца. Но… может быть ты вырастешь чуть счастливее, как бы эгоистично это не звучало. Свобода хуже сытой клетки. Но свободны ли… эти люди, Воль? Свободен ли хотя бы кто-нибудь?   
— А как назвать собираетесь? — взгляд, наконец, поднимет.
Женщина посмотрит на своего рука в чужих вроде бы руках. В руках человека, которого сегодня впервые увидели, а ты не можешь показать как благодарна просто за то, что на руках дали подержать. Что дали тихонько укачивать, что дали в личико вглядываться в носик крошечный. Вы вроде как впервые увиделись, а успели с п а с т и. Разве смогли бы вы тоже самое во дворце ощущать? Разве смогли бы вы быть так счастливы?
Осознание, что не твой и своего не увидишь грустной делает, но улыбка с лица не слетает. Ведь как же можно грустить, когда на руках, на твоих руках, которые только знали что поглаживать головки цветочные и кормить птиц, ч у д о. Истинное чудо.
Насколько хорошо быть матерью? Насколько моей матери было счастливо? Насколько большое это счастье… родить ребенка?
— А вы дайте ему имя. Он же и родился благодаря вам.
Благодаря Вам, Ваше Высочество, если честно. Я всего лишь… оказалась рядом. Взгляд переведешь, задумываешься на мгновение какое-то.
— А если Сону?
— По благородному больно, барышня.
— А разве у имен есть статус? Пусть будет Сону. У него очень даже благородно-невинный вид, — ты отчего-то шмыгнешь носом, улыбнешься.
Улыбаешься вот этому ребенку и только ему, а он тебя и не запомнит, а тебе так хочется улыбаться именно ему.
— Сону, — наклонишься осторожно, поцелуешь едва-едва, нежно губами касаясь кулачка малюсенького. — Вырасти здоровым.
«А я помогу».
Наконец можешь внятно слова различать, наконец можешь слышать то, что тебе говорят. Воль как-то пропустила момент, когда так близко оказались, когда он первым с ней заговорил вновь.
— Любите детей? — обернется к нему, в глаза глядя. Это просто вопрос, это вопрос который ни к чему не обязывает. Просто… любопытно. И, возможно это не имеет никакого значения, но мне кажется, что л ю б и т е. И это уже… хорошо.
Вы может думаете, что у вас никогда их не будет. Но это ошибка.
У н а с. Их не будет.
Трон не живет без наследников. А без бездетных женщин… вполне спокойно.
— Он прелестный… очень прелестный… просто чудо, — задумчиво, мечтательно, продолжая разглядывать, а потом все же… все же отдавая матери. Из своих рук, на грудь кладя. — Я передам все, как и обещала.
Я хочу помочь, если не всем, то хотя бы вам.

Вы уже будете выходить, уходить прочь, теряясь в предрассветных плотных и густых сумерках, окутываемые звуками постепенно оживающей природы и запахами у т р а, которое вот – вот и наступит. Уже уходите, как мальчишка следом побежит, ухватится рукой цепко за край одежды – развернешься. Присядешь на корточки, потреплешь по грязной щеке сухой.
— А вы не соврали? — насупится совершенно неожиданно, а ты хохотнешь. Забавный. Хмурится.
— Разве он не похож на Вас, когда хмурится? Смотрите, — повернешься к принцу, потом снова к мальчику. Милый, если бы ты только знал, с кем… сравниваю. Гордился бы всю жизнь? Или же не так уж и важны правители в жизни… людей простых? — Знаешь, я не умею врать. И вообще… я на самом деле. Самая настоящая принцесса. «И я сейчас вру, потому что я не настоящая, любой тебе во дворце скажет». А принцессы не врут. Я обещаю, что все с твоей мамой будет хорошо. А ты приходи завтра за лекарством где-нибудь во второй половине дня. Я все сделаю. Обещаю, — мизинец протянешь. Скрепишь. Также делали с Воном. Также делали… с Гоном. Глупые обещания, которые никто даже исполнить не смог. — Молодец, — по волосам грязным и засаленным потреплешь, взлохмачивая шевелюру и без того лохматую, будто гнездо птицы свить в нем решили.

«Тебя хотя бы как зовут?»
«Тэк»
«Ну и будем знакомы. Тэк. А я… Воль».

А у простого народа фамилий быть не может. Этим только мы хвастаемся.

Прохладно-терпко, полной грудью вдыхая воздух свободный, прислушиваясь к тишине почти что звенящей, которая окружает здесь тебя, которая не прерывается ни смехом наложниц, ни окриками придворных драм, ни ударами гонга. Просто тихо. Просто хорошо. Просто хорошо идти куда глаза глядят, срывая цветы гипсофилы и гречихи, растущих около дороги, вдыхать аромат, улыбаться чему-то своему. Улыбаться почти что счастливо, только проблема есть… я стала улыбаться как вы. Вроде бы улыбаешься, а в глубине радужки печаль засела, взгляд рассеянный. Но здесь хорошо, здесь безумно хорошо. Только ночь закончилась.
— Приятно быть… нужной. И сделать что-то хорошее. Что-то действительно стоящее, так? — обернешься, обернешься порывисто, волосы выбиваются из пучка на голове, а пара шпилек потеряна безвозвратно, пройдешь спиной вперед несколько шагов, впрочем не смело, впрочем отвернешься.
Скажите… вы смотрели на меня? Вы хоть раз смотрели на меня и… не важно. Не важно. Гон смотрел. Да только нет толку вспоминать. Я та, кто жизнь испортит. Я та, кто безнадежна.
А ночь волшебная. Вдыхай полной грудью. Живи эти жалкие часы до рассвета. Солнце… никогда так не хотела, что ты не всходило вовсе.
— Пора д о м о й, — повторяешь слово «дом» по буквам и кривишься. — А я соскучиться не успела. Всегда любила долго гулять…
Грустно. Вы как тот зимородок, что добровольно возвращается в клетку клювиком заглотнув воздух за решеткой. Да, вне дворца существовать мы не можем… вернут. А кого-то могут и… убить. 
Жеребец вороной прекрасный. На конюшне, на которые с Гоном ходила таких не было, оно и понятно они птицы не императорской крови были, а этот… королевский.
— Нет… не приходилось.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2AUXt.gif[/float]Гон обещал научить. Не успел, впрочем. Я не думала об этом ровно до этого момента, ровно не до этого момента, когда снова чувствую руки на талии, когда впервые самостоятельно в седло забираюсь. Удержишься, почувствуешь дыхание в районе затылка и радуешься, что сидишь спиной. Так и правда безопаснее.
Спиной чувствуешь, сердце бьется чуть быстрее положенного, крепче ухватишься, чувствуется как покачивается, как конь послушно поворачивает туда, куда его направляешь. Слушается. Но не потому, что заставляете. С животными так не работает. Тут тоже… нужна любовь. С принуждением тоже будет. Но не тот результат. Птица никогда, если вырвется не вернется обратно к жестокому хозяину. А к любящему… прилетит сама. Не по принуждению, а по желанию. Может поэтому нам «не суждено», нам не «быть», нам не «вместе» - потому что принуждают. Я бы сказала, потому что не сами встретились, но вспоминаю, что с а м и. И не важно это.
Ты впервые за долгое время чью-то спину позади ощущать и знать, что не упадешь. И что никто не столкнет и не подтолкнет. Ты действительно устала… справляться сама и подниматься самостоятельно.
«Единственный, кто может вам помочь и вас защитить – ваш муж».
Но сегодняшний день ведь… закончится. Уже закончился. А вернувшись во дворец мы снова незнакомцами станем? А не можем… теми, кто может поговорить? Мы могли бы стать друг для друга людьми. Я бы этого хотела.
Лишь крепче держишься, лишь громче дыхание по коже, постепенно теплеющей бледной. Практически объятия.
Иллюзия точнее.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2AUXu.gif[/float]Протянешь руки, протянешь обе, снова опираясь на плечи, оказываясь на земле и кивнешь еле заметно. Нужно благодарить. Ноги немного дрожат – слишком крепко, пожалуй, бока сжимала. А вокруг улочки знакомые, а вокруг рыночки, запахи. Ткани развеваются разноцветные, посверкивают нефритовые статуэтки ящерок прямо в глаза. Здесь жизнь кипит. Ты уже и забыла, что так вообще… бывает. Тут все суетливо, отличается от суровой выдержанности дворца. Тут все проще.
— Мне кажется… — растягивая слова и потирая шею. —… торговаться вы не умеете.
Ты тоже не умеешь, а вот твоя матушка отлично с этим справлялась, когда делала покупки всегда лично. Ты лишь наблюдала, как она спорит с хитроватыми плутами, которые себя купцами называют. Они хорохорились, упирались, заявляя, что их товар самый лучший на свете белом, но как только она пожимала плечами и отходила к другому мигом сбавляли цену, боясь покупателя потерять. — Мне кажется… мешок с сеном не может столько стоить. Зато ваш конь наелся. Парам… — цокнешь языком, последний фыркнет забавно, опаляя теплым мягким дыханием с запахом сена кожу лица. Ты усмехнешься. — Умница, — руку протянешь, прикоснешься к морде под первыми лучами солнца сверкающей. Вороной, с отливом вороной. Таких и не видела никогда. А ты не боишься, что укусит, ты не боишься животных. Люди… оказываются страшнее. Люди пугают сильнее. — А еще мне кажется слишком рано…
Ты будто засыпаешь, постоянно слова тянешь. Солнце начинает согревать постепенно, а ты напоминаешь себе котенка на солнце медленно засыпающего. Потянешься, поглядишь сверху-вниз на мир в н и з у. Если так подумать, то во дворце все также. Смотришь на мир сверху вниз, находясь где-то в поднебесье. Но небеса эти обманчивые.
Поводишь плечами почти что лениво, разглядывая его, стоящего против солнца. Щуришься. Щуришься, а потом хмуришься, когда кровь замечаешь. Хотела было спросить: «Поранились?», но язык прикусываешь, склоняешься над едой. Молча двигаешь к себе тарелку с манду – горячие, крупные, мясистые. Ты не спала, ты не ела еще с завтрака, удивительно как держишься на ногах. Наверное воздух за дворцом… целебный, не иначе.
— Но лучше раскрыть их, чем остаться слепым… — не обращаясь к нему конкретно, просто приступая к трапезе, манду разглядывая довольным взглядом, все еще затуманенным. Не удержалась. Высказалась снова. — Никогда не бывает поздно…
Но не в нашем с вами случае, разумеется. Да мы и… не начинали. А может быть стоит. Может быть уже и начали. Осторожно откусываешь кусочек от горячих, отдающих паром и специями манду.  Подцепит палочками, подождет пока сок случайный стечет в миску, откусывает снова, тщательно пережевывает забавно вытягивает губы пухленькие, дует со всеми предосторожностями, прежде чем следующий кусочек в рот отправить. Пожалуй, твой м у ж наестся куда быстрее, чем ты, съев свою порцию быстрее, а ты по привычке осторожничаешь, держишь спину ровно, будто сзади как минимум несколько придворных дам стоит, одна из которых ненавязчиво ударит ладонью по спине – чтобы не горбилась. Поднимает голову от миски, встречаясь с лицом совершенно забавным, совершенно простым.
«Вы такая милая…»
А у тебя кусок в горле застревает неожиданно, ты закашливаешься, а рука в воздухе с палочками и остатками манду застывает. Взгляд удивленный, чувствуешь неловкость эту странную, превращаешься в ту самую Сон Воль, которая на праздники не хотела идти. Воду из кувшина глиняного наливает \даже в закусочных воды не так много, кувшин лишь на половину полон\. Просто неожиданно. Неожиданно слышать это от в а с.
— Перец… все дело в перце… — выпиваешь залпом, продолжаешь покашливать. Самой отчего-то смешно становится. От самой себя, от своего кашля и от этого почти что комплимента, но до того забавного, что тянет улыбнуться теперь. И только успокоилась немного, снова к его лицу все с теми же забавными щеками набитыми до отказа. Так и хочется… коснуться рукой и хохотнуть. Впрочем, с последним ты таки справляешься. Ты хохочешь неожиданно громко, неожиданно на всю террасу открытую, неожиданно совершенно открыто. Может быть дело в том, что здесь смеяться громко м о ж н о и никто не подумает, что это недопустимо. Что это неприлично – здесь никого это не волнует. И смеешься, в нос залетают запахи перца и листа лаврового, а ты продолжаешь смеяться переливчато. Смеяться так, что в уголках слезы заблестят. Ты выглядишь почти счастливой. — Знаете, мне кажется комплименты не ваш конек. Или это был не комплимент? Но не переживайте, я тоже не умею их делать, — пожимает плечами, ноги перекрещивает, продолжая за этим грубым деревянным столиком сидеть. Облокотится на локти. Снова взглянет на лицо, на котором мгновенно вопросительное выражение застынет. — Простите-простите. Просто… это впервые, когда мы завтракаем вместе, вы знали? — все еще улыбается, вполне открыто, вполне дружелюбно. Ни тени грусти, ни тени осуждения. Констатация факта, причем достаточно приятного. — Я и забыла, когда ела с кем-то. Придворная дама Шин не считается, она никогда не ест, — пожимаешь плечами снова, прежде чем, будто подражая ему, все еще улыбаясь так, что снова ямочки на щеках заиграют, отправляя половину манду себе за щеку.
Иногда можно и детьми побыть. Никто не станет нас судить.

Брошки, цепочки и кольца. Шпильки, заколки с камнями искусственными, которые: «Это сущий сапфир, голову на отсечение даю!». Ты не так уж и часто по этим рыночкам бродила, тут ведь слишком шумно. А теперь радуешься, что здесь так народа много даже утром ранним. Что здесь так шумно, что здесь так… ж и в о.
«Самая свежая рыба, подходите! Только сегодня получили! Дороже трех нян не возьму!»
«Малахитовые шкатулки с гор Яксан!»
Ты теряешься в этом гуле шумном, в этом рое из голосов, в этих крикливых продавцах, в этих товарах. Вряд ли ты расстраиваешься из-за того, что вы опоздаете во дворец, потому что это не большая цена за глоток… жизни.
Останавливаешься около заколок и украшений, задумчиво пальцем проводишь по выступающим вперед лепесткам изящным. Взгляд грустнеет, взгляд туманится. Когда-то в другой жизни, когда пташка свободной была. Голоса слышишь два знакомых, юношеских и звонких. Один только спокойнее другого, слегка насмешливого.

Вон шагает важно, запрокинув голову к небу, заводит руки за спину, а Воль идет рядом с Гоном и то и дело тычет пальцем брату в спину, чтобы тот отмахнулся и потерял весь свой гордый вид. А потом вновь робко жмется к Гону, незаметно под локоть возьмет. Брат заметит этот маневр и закатит глаза, цокая языком: «Надоело смотреть на ваши довольные лица».
— Так женись сам, — она предлагает простодушно и улыбается уголками губ, а Вон развернется, утягивает от Гона прочь, хватает за нос совершенно бессовестно. — Маленькая еще, а туда же. Научить бы тебя уважению!
Воль смеется, смеется, а потом поспешно прикрывает рот рукавом – никто не должен смеяться так открыто при людях. Ты же девочка благовоспитанная. Не смейся. Но все равно не можешь прекратить, прячешься за широкую спину Гона от несносного брата совершенно. Подходите к украшениям, разглядываете, Вон улыбается прикладывая к ней то одно, то другое, а потом качая головой: «Не подходит».
— Но мне кажется тебе все идет в любом случае.
— Да неправда… — смущаешься, задумчиво разглядывая все эти цепочки, шпильки и прочее.
— А я согласен. Все к лицу. Я бы выбрал…

+1

10

—…заколку с птицей, – задумчиво повторяешь слова, сказанные голосом, который начал постепенно стираться из памяти. И грустно не от этого голоса уже. Грустно от той себя, той невинной хрупкой девочке с глазами-океанами, с глазами в е р ы. Грустно от того, как всего за несколько лет можно убедиться. Разучиться делать многое, в том числе и верить.
Впрочем, как оказалось, не всем.
Ты поглядываешь на задумчивое лицо наследного принца, каждый раз вспоминая как-то запоздало, что муж. Женщина расторопная, быстрая, лукаво посверкивая глазами в их сторону тронет за рукав, окликнет голос чуть хрипловатым \им приходится зазывать себе покупателей громким голосом, неудивительно, что последний садится бессовестно\. Зазывает, спутывает их очевидно с парой, стараясь угодить, а ты мягко покачаешь головой.
— О, боюсь, что вы ошибаетесь. Мы… — кинешь быстрый взгляд и отвернешься. — друзья.
На самом деле много хочешь – друзьями не становятся за один день. И мужем и женой не становятся за один день.
Каждый из нас думал о чем-то своем. Вы хмурились, а я задумчиво лица людей рассматривала, а улыбалась отчего-то. Я даже не скрывала, что грустно. Что возвращаться не хочу, убежать не могу. Его голос тебя из раздумий вывод, впрочем такой же задумчивый.
Ты слышишь обрывки разговоров, в которых как обычно излюбленной темой является нечто щекотливое и как следствие запрещенное. Люди любят обсуждать и осуждать тоже, увы. Ты искоса наблюдаешь за принцем, так, чтобы голову не поворачивать, так, чтобы это не было слишком навязчивым. Не можешь чувства прочитать, эмоции смешаны. Наверное, неприятно, когда тебя осуждают постоянно. Наверное, тяжело, когда на тебя вечно тысячи глаз направлены и за тобой следят, а когда падаешь – подняться уже не дают. Обо мне, по крайней мере за стенами дворца не судачат.
— Людские сердца… это еще и самая изменчивая вещь на свете. Если постараетесь — непременно добьетесь успеха. И… Нет-нет. Размышления… мне всегда интересны. Это то, что вам следует обо мне знать.
Вы ведь многого обо мне не знаете. А я почти ничего не знаю вас, но я запоминаю все, что вижу. Ведь у меня так безбожно мало на это времени. Или же… вы дадите мне еще время? Почему-то кажется, будто что-то изменилось. Ощущение это хрупкое, на самых кончиках пальцев. И только хочешь высказаться сама, о том, о чем думаешь и задать очередной интересующий только тебя вопрос – как на противоположном конце улице слышатся крики грозные, окрики. Отпихнут какую-то женщину с корзиной прочь, расталкивая толпу, направляясь очевидно прямо к ним. Смотришь снова против солнца, по голосам впервые ничего разобрать не можешь, оборачиваешься к принцу лицом и читаешь то, чего боялась. Дворец без нас, увы, не может. И ищет. И находит. А мы… сбегаем. А мы так хотим сбежать.
Ты даже не замечаешь, как рука в руке, ты только чувствуешь, как сердце начинает бешено и испуганно стучать, как сознание услужливо рисует картинки, что могут сделать с тобой, когда поймают. Трусихой была – такой и осталась, поэтому бежишь и стараешься на отставать, бежишь и стараешься не задерживать, а он настойчиво тянет за собой, а он за руку держит крепко.
Это тот самый раз, когда вы сами взяли меня за руку, когда не отдернули своей. Это тот самый первый раз.
И в какой-то момент страх отходит, в какой-то момент не страшно совершенно, потому что ты еще наверное никогда так быстро не бегала, потому что ветер в волосах продолжает путаться, растрепанных, потому что шпильки скоро потеряются окончательно и все. Но именно сейчас, именно на волоске находясь от вполне ощутимой опасности в виде стражи дворцовой ты чувствуешь себя ожившей. Ты чувствуешь, как сердце стучит, ты чувствуешь как дыхание сбивается. Ты чувствуешь касание теплой руки. Ты жива. Поэтому… не страшно. Успеваешь, вместо того, чтобы под ноги смотреть в лицо его вглядываться, оборачивая голову без всякого стеснения – все равно не заметит.
Я странная, все же.
Вы – обеспокоены и серьезны.
Я – смотрю и улыбаюсь, удивительно спокойная и умиротворенная.
Смотрю на вас тогда, когда вы не видите. Это уже привычка, простите.
А голоса все ближе, в одном узнаешь начальника дворцовой охраны – высокого и мрачного человека, определенно видевшего на своем веку слишком много ужасов – есть от чего мрачнеть при каждом слове все больше. Лошади фыркают, цокот копыт по камню. Заметили? Нет? Будто мы государственные преступники, будто убили кого-то. Наверное и за убийцами такую охоту не открывают, как сейчас за нами.
Ты неловко как-то заваливаешься на бок, тебя вовремя утягивают в щель в каком-то переулке между домиками, что близко построены. Ты не успеваешь толком выдохнуть, как тебе рот прикрывают, а твои глаза взметнутся вверх почти что возмущенно.
— Я же не ребенок, я знаю, что нужно вести себя… тише, – неразборчивым шепотом, поводя плечами, которые, только сейчас у д е р ж и в а ю т его руки, а через ткань черную и грубую ощущаешь прикосновение этих рук, которые сжимают. Уже не нерешительно, а крепко. Совсем также, как и руку назад. Ты затылком прижимаешься к стене дома, прикроешь на секунду глаза, давая себе передышку, а потом упираясь взглядом в его лоб \а вы голову опустили\.
В такие моменты принято смущаться окончательно, потому что б л и з к о. Потому что теперь не отвернешься, потому что теперь не спиной, потому что глаза не могут врать, потому что во взглядах принято теряться, но они у нас не прямые. Я могу рассмотреть родинку маленькую, еле заметную, я могу смотреть на вас прямо ровно столько, сколько вы не можете смотреть на меня. Но когда пересекаемся, я снова и снова, я бесконечно повторяю, что я… люблю ваши глаза. Я снова и снова вспоминаю, хотя пообещала, что не стану предаваться пустым воспоминаниям, которые делают больно. Не буду причинять себе боли таким образом, хотя бы таким. Мурашки по спине пробегут, а пальцы дернутся невольно, подушечки по ладони чужой проведут слегка шершавой. Едва-едва. Это то, что ты любишь. Это что-то неуловимое на кончиках пальцах, это что-то то самое, что-то хрупкое, что начиналось. Это чувство… это потому что вы мой… муж? Или просто потому что п р и я т н о?
Выдохнешь тихонько, веки опустятся, ресницы трепещут длинные. Ты… принцесса своего мира, в котором нет других людей и мужчин тоже нет. Ты в этом не понимаешь ничего, ты знала лишь одного того, кому кольцо вернула. Именно поэтому быть может принимаешь все слишком близко к сердцу. Может быть и не стоит.
— Они… — тихо, отчего-то сипло почти что неслышно, а теперь оба друг другу в глаза смотрите. Близко-близко, утонуть можно в темноте чужих глаз. Близко-близко, можно твои собственные янтарно-ореховые рассмотреть, в которых неожиданно солнце то самое потухшее снова загорается. Еще пара мгновений, все договорить фразу не можешь, а пальцы непослушные снова коснутся невзначай, а ты, наконец, окончательно осознаешь, что неловко. И что время свой ход снова замедлило.
Я уже и не думаю о том, что вы не узнаете. Я уже и решила, что это был всего лишь один день. Но у вас все же теплые руки. У хороших людей должны быть теплые руки. Когда я целовала руку королевы – ее руки были холодными. Когда Мин касалась моей руки со свадьбой поздравляя, то ее руки тоже были холодными. У меня руки прохладные, совершенно не такие как ваши. Но я никогда не думала над тем, как приятно держать кого-то за руку. —…наверное ушли.
И вам, наверное, пора. Вы просто товарищи по несчастью. Да-да. Вы просто можете попытаться стать друзьями. Тогда не будет так одиноко. Давайте… считать так.
Ловишь его взгляд снова, теперь будто бы уже привычней и спокойно, внимательно смотришь. Внимательно слушаешь, усмехаешься. Вспоминаешь тот театр одной актрисы, вспоминаешь и улыбаешься.
— Вы не высокого мнения о себе. Но, Ваше Высочество… разве друзья не помогают друг другу? У меня никогда не было друзей. Позволяйте иногда людям делать что-то для вас тоже, — кивнешь, то ли ту мазь вспоминая, то ли себя. И снова ни тени упрека, просто ее рассуждения. Просто ее мысли. Выбирается следом, выдыхает, прислушиваясь к сердцебиению. Вроде бы ровное. — Думаете, вернется? Я думаю вернется, — догадываясь о мыслях. — Все возвращаются к тем, кого любят. А я думаю, что он вас любит.
Да-да любит, а из любви уже и преданность вырастает. Уважает. Животные не так уж и глупы… Как мы думаем. Услышит, отыщет и вернется.
Воль идет следом, пропуская сквозь пальцы солнечный свет, уже привыкнув к одежде в принципе удобной \удобнее, чем все твои бесконечные юбки пышные\, с запозданием понимая, что во дворец днем уже и правда в таком виде не придешь, тогда точно вопросов не избежать.
— Тогда… я выберу что-то попроще. Чтобы… у нас хватило денег.
Ты прыснешь в кулачок, потому что так забавно. Когда наследные принц и принцесса подсчитывают последние монеты, подсчитывают чтобы хватило. Когда у тех, у кого как все думают денег немерено не могут себе позволить ханбок купить подороже. Но это и правда ваш первый подарок мне… первый ведь?

Воль не спится, не спится в этих покоях, в которых вроде бы воздуха предостаточно, а все равно не хватает. Кто-то будто бы шевелится, кто-то будто к двери подходит, а ты пугаешься, мгновенно глаза раскрывая и спрашивая надтреснутым голосом: «Кто там?». Ответа нет, потому что никого там нет. А тебе все еще страшно. Кажется, что кто-то с факелами ворвется, кто-то снова раздевать начнет, дергая за пояс ханбока. И не спрячешься, не прикроешься. Ты больше не читаешь стихов, ты больше не позволяешь кому бы то ни было кроме пары приближенных к тебе помогать себе раздеваться на ночь, у тебя каждый раз мурашки бегают, когда кто-то прикасается. Это говорят пройдет, это говорят все нервы.
«Вы плохо спите в последнее время, Ваше Высочество. Я велю приготовить чай с хризантемами».
«Лучше вы сами его сделайте».
«Хорошо».
Дама Шин после той ночи не изменилась, оставшись холодной и строгой к подчиненным, говорящая по существу, но говорящая правду. Ты встаешь с подушек, откидывая одеяло и прикасаешься к горлу – хочется пить и хочется на воздух. Но если окно открыть – заметят непременно и спросят в чем дело. Поэтому лишь продолжаешь неприкаянно ходить по комнате, обхватывая себя руками. Не знаешь куда спрятаться, а все еще хочется. Ногой неосторожно горшочек керамический задеваешь. Вздрагиваешь, отскакиваешь в сторону – слишком легко пугаешься, а потом сама себе усмехаешься горько. Трусиха. Какая из тебя принцесса. И только потом понимаешь, что напугалась своему подарку.
Ты его обнаружила в оранжерее, цветы. Живые цветы. Присядешь за столик, взмахнешь рукавами, чтобы не запачкать. Обмакнешь кисточку в тушь, стараешься все сделать как можно аккуратнее, чтобы не запачкать ничего. Выводишь иероглифы. Иероглифы китайское, слово японское, а читаешь на своем родном языке.   
— Вечность… Жизнь.
Ты не знаешь, кто тебе подарил эти цветы. Просто знаешь, что тебе и все. Не знаешь и даже не догадываешься, но тебе безумно нравится. И как-то спокойнее становится, когда смотришь на веточки тоненькие, на цветы переплетенные с этими ветками в одну гармоничную цветочную песню. Ты даже поблагодарить никого не можешь, лишь шептать в пространство покоев своих: «Спасибо». Спасибо какому-то незнакомцу, который… подарил тепло. Это не бездушный подарок. Это не то, что есть у всех и каждого в большом количестве, а тем более у нее, особы… королевской крови.
Ты снова встанешь, сядешь напротив, осторожно скользя пальцами по лепесткам цветка, поглаживая будто. Взгляд серьезный, потерянный немного. Я так боялась, что в моих глазах обреченность появится, а она… появилась.
— Почему я такая несчастная принцесса? — с подарком разговаривая, вглядываясь в плавность линий, невесомо губами прикасаясь. — Не увядай только.
Я могу целовать только… цветы. Зато они не предают. И не причиняют боли. Только разве что розы могут уколоть. Но они ведь не специально. Они защищаются как могут, чтобы их не срывали.
А вы, Ваше Величество? Так меня боитесь, что боль причиняете? Но у меня даже колючек нет. Я словно камелии, которые так люблю – роза без шипов. Стоит ли мне их отрастить?
— Кто бы не подарил… спасибо. Вот говорю и мне не страшно. И не одиноко. Мне очень нравится, — обращаясь снова к своему собеседнику молчаливому. — Мне всегда нравились подарки от души. Спасибо…
Сегодня ты тоже не уснешь.


Из лавки выходишь снова в своей привычной одежде д е в у ш к и, расправляя руками ярко-синюю юбку. Затянешь ленту потуже на ханбоке атласную, оставшимися шпильками кое-как заделываешь волосы в какую-то нехитрую прическу, большую часть и вовсе распуская. Не принцесса. Не похожа. Никогда не буду. Смотришь вопросительно, ожидая чего же… одобрения?
Скажите «прекрасно» — мне достаточно.
Скажите «хорошо» — приму это.
Ведь все это… принято говорить.
А мне интересно, что вы думаете. Впрочем, обо мне вы думать… не должны.
Вы ведь никогда не полюбите меня. А друзьям комплименты не делают.
Чем больше ожидания, тем сильнее разочарование. И я не жду многого. Достаточно того, что вы уже делаете. Не хочу стать жадной.
Что за глупое упрямство. Ты кашлянешь, легко перепрыгивая через последнюю ступеньку, словно совсем уж девчонка непоседливая, забавная. Совсем… забылась, забыла о том кто ты есть. И кем придется притворяться всю жизнь.
А не попробовать бы тебе? Настоящей стать? Принцессой. Если не женой.
Выпрямишься, наблюдая за тем, как глаза радостно блеснут, как Парам вздымая копытами пыль придорожную мордой уткнется. Улыбаешься отчего-то, видя эту картину. Конь фыркает довольно, прислушиваясь к голосу хозяина.
— Иногда и одного дня для дружбы достаточно. Я уверена, что вы хорошие друзья… а у меня тоже дома была, нет, не лошадь конечно. Птичка. Она залетела к нам в окно раскрытое, крылом ударилась. Я ее вылечила, а она улетать не захотела. Улетала по ночам, всегда возвращалась по утрам. Хвин. Она была белой-белой, как снег первый. Пела красиво. Я даже не знаю, что она была за птица. Так что, — обернешься порывисто, обернешься к нему, рассказывая о себе, рассказывая впервые за это время, потому что всем остальным твои рассказы были не интересны. Соль разве что, но ты отчего-то старалась принцессу лишний раз своими историями не нагружать. — Откровенность за откровенность. 
Забавные у нас отношения.
И снова позволяешь себе помочь, снова чувствуешь руки, которые поддерживает. И тебе снова это нравится.
— Я думаю, что не буду ни о чем жалеть.
Я наконец-то могу сказать сама себе, что хорошо постаралась. Ты хорошо постаралась, Сон Воль.

Обернешься, обернешься поспешно под руки практически уводимая парой служанок. Обернешься, замирая и жмурясь болезненно. Вас снова… у д а р и л и. Снова будет долго заживать, снова на губах ссадина появится, потому что ваш отец бьет через чур больно. Но ведь ничего плохого… мы не сделали. Интересно, ударили ли бы меня, если бы увидели? С людьми не должны так поступать, нельзя бить человека просто… т а к.
— Спасибо… — глядя в его сторону, отходя все дальше, в клетку вспархивая свою собственную, а глаза темнеют, солнце потухает постепенно. —…я чувствовала себя живой.
Но я все еще хочу помочь вам. Но я могу так мало.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2AUXs.gif[/float]Вечер тяжело-душный опускается на дворец, птицы постепенно затихают, зато повсюду слышится смех наложниц. Девичий, открытый и кажущийся невинным. Время ужина. Ты от ужина отказываешься, слишком усталая за сегодняшний невероятный день, пожалуй, слишком погруженная в своим мысли с н о в а. Они… не сказать, что тебя не любят, но и будто опасаются. Опасаются л ю б и т ь, потому что известной персоне это совершенно не понравится. Так и вышло, что ты оказалась в зоне отчуждения, а это, наверное неправильно. Девушки на улице расположились, подцепляют палочками рис, кто-то спорит с тем, что ей досталось больше сушеной хурмы. Евнухи смотрят строго, прикрикивают, чтобы не кудахтали слишком много. В центре этой гущи – наложница Хэ, красивая удивительно статная, с глазами кошачьими, губами такой формы, будто кисточкой нарочно нарисовали. Взгляд влекущий, кто же от такого взгляда… отмахнется. Все крутятся вокруг нее \напоминают тех дочерей министров, которые вокруг Хван Мин вились\ и спрашивают, спрашивают все об одном и том же. Ты останавливаешься в отдалении, тебе просто л ю б о п ы т н о.
— Когда родите сына станете наложницей первого ранга.
—… и будем называть нашу Ран «Ваша Светлость»! Ран, скажи, а какой он?
— Ран, а покои большие?
— А за что дама Шин наказала?
— Будто вы ее не знаете, — пренебрежительно, поджимая губы, передергивая плечами, жестом человека зазнавшегося. — вертится везде коршуном. Наш «комнатный палач». Когда стану женой Его Высочества – в первую очередь от нее избавлюсь.
Ты усмехнешься, цветок в руках невольно сожмется, невольно лепестки начнешь обрывать. Говорят так, будто… тебя здесь и нет. Ничего нового, конечно. Ничего нового, но впервые так… раздражает.
— Но, Ран… у него же… жена есть, – голоса нерешительные кто-то подаст.
— А как называется жена, которая никогда не была с мужем? Я готова поспорить, что наша будущая королева даже не знает…   
Цветок оборванный на земле оказывается. Несколько шагов делаешь размеренных в их сторону. Как только ее видят, вскакивают все со своих мест, кланяются. Хорош тот поклон, который говорит об уважении. А поклон из правил этикета – не говорит ни о чем. Кивнешь, кивнешь мягко, поинтересуешься хорошая ли еда. Те ответят нерешительно, что да, еда н е п л о х а, поблагодарят тебя за что-то, тебе непонятное. И хочешь уйти было, хочешь промолчать, проглотить снова, показать, что все равно, да только кто-то совершенно страх потерял, да только не уважают тебя здесь. И не будут. Фальшивка. В их словах есть доля истины. И когда отворачиваешься звенит голос дерзкий, почти что насмешливый:
— А я слышала Суа сегодня будет проводить время с Его Высочеством.
Остановишься. Это было адресовано всем наложницам, но обращено тебе и ты отлично это понимаешь. Дернется дама Шин, сдвигая брови, окрикивая. Дернутся евнухи, побледневшие от ужаса ситуации. Остановишь всех рукой взмахом. Впервые так уверенно. Впервые так властно, что самой непривычно. И они подчиняются, подчиняются мгновенно. У них доля незавидная – им бы выживать. Дама Шин кивнет еле заметно, а глаза красивые молнии пускают, губы стягиваются в тонкую линию.
«Я не могу всегда полагаться на Вас».
А ты подходишь прямо к Хэ Ран, подходишь. Подходишь ближе, а она голову таки с к л о н я е т.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2AUXv.gif[/float]— Наложница Хэ… — осторожно за подбородок возьмешь, пальцами проводя по изящным и красивым лица очертаниям. — Услышала ваш разговор, случайно. Во дворце ведь… такая хорошая слышимость. Так вот… — отпустишь.
Она выше тебя. По росту. Но все еще… не по статусу. И в лице медленно будет меняться с каждым твоим словом. — Если вы родите Его Высочеству сына, то осчастливите всех нас. Для страны это будет великим днем. Я лично, — улыбнешься уголками губ, а самой от себя… неуютно. Но впервые, впервые за эти четыре года жалких ты голову не склонишь. Впервые не проглотишь, а… выплюнешь. — Вас поздравлю. Но позвольте дать совет. Одно дело зачать ребенка, другое дело – выносить и родить. Поэтому, стоит остерегаться и быть осторожной. Потому что наши сегодняшние союзники… окажутся врагами на следующий день, — голос понижается, глаза в глаза. Не шутишь. У нее затрясется нижняя губа. Ты отлично знаешь к т о ее союзник. — Вы ведь правы. Я не разбираюсь в мужчинах по всем вам известной причине. Я не умею смеяться, когда этого хочет мужчина, я не умею льстить, когда этого требует ситуация, я не умею ублажать по первому зову. Как называется такая жена? «Королева-девочка». Все мы знаем это прозвище. И я знаю. Я не разбираюсь в тонкостях обольщения и соблазнения, но зато хорошо знаю, что морозник плохо влияет на кожу, например, а вы ведь такая… красавица. Дам еще один совет. «Прежде чем дергать тигра за хвост, посмотри, какие у него зубы»— смотришь в это лицо, неожиданно бледнее обычного которое. Смотришь, улыбнешься. Противно улыбаться так… приветливо-обманчиво. Противно, но ты у с т а л а проглатывать все это раз за разом. И именно сегодня, после того, как ощутила глоток свободы, как ощутила себя человеком, после того как была счастлива по-настоящему…Все эти плевки в твою сторону кажутся чем-то невыносимым. — Хорошего вечера. Всем вам, — обернешься к притихшим совершенно наложницам.
Суа – с личиком кругленьким, миниатюрная с родинкой над верхней губой. Сущий ребенок. Такая же как ты. Только наивности больше. Испуганная почти всей этой сценой и ненужным упоминанием своей персоны. Кивнешь и ей.
Ничего не меняется. Дама Шин прожгет такое чувство дыру на лице наложницы Хэ, молча следуя за Воль вглубь сада, а Воль молчит, выдыхая судорожно. Почему так задело? А не должно? Почему из-за какого-то одного дня тебе вдруг становится небезразлично, что о тебе говорят?
Ваше Высочество, я надеюсь вы будете в порядке. Я очень хотела, чтобы в наших жизнях изменилось хотя бы что-то.
Свобода хороша всем, но с другой стороны для нас похожа на яд. На опиум. Попробуешь один раз и расставаться с ней… невозможно. Одурманивает.
— Добро пожаловать домой, Сон Воль. Ваше. Высочество, — почти что сплюнешь, обращаясь к самой себе. 
Я, конечно в порядке. Но здесь, Ваше Высочество все еще невыносимо.
— Надеюсь, о Вас позаботятся...
Девушки с обманчиво-ласковыми руками.

Ты чувствуешь на себе внимательный взгляд дамы Шин, которая не заговаривает первой никогда так просто, но спросить определенно хочет и очень многое. Вздыхаешь, по волосам еще раз проводят гребнем, служанки мучаются битый час – запутались.
— Дама Шин, вы можете сказать мне все прямо, не молчите только.
— Вы рисковали всем, Ваше Высочество. Когда из дворца сбежали.
Очень прямо. Резко. Правдиво, впрочем.
— Чем? У меня что-то есть разве? И потом… я ведь была не одна. Со мной был мой… муж.
Та вздохнет еле слышно, качая головой, а весь вид ее, брови нахмуренные говорят о том, что «с вами невозможно разговаривать».
Ты смотришься в зеркало. Смотришься внимательно. Ты невысокая. У тебя кожа чистая, бледная и родинка на шее с правой стороны небольшая – тонкая черная точка. У тебя волосы длинные, густые, отливающие темным-каштаном и необычно теплые глаза. Можешь назвать себя… красивой?
— Дама Шин?
— Да, Ваше Высочество?
— Я привлекательна?
Та головой качнет едва заметно, изогнет бровь. Мне показалось или вы усмехнуться надумали? Вы мне здесь почти что как старшая сестра. Не знаю, что бы делала без вас. И кому доверяла. Ведь кажется даже эти служанки… да все здесь подчиняются королеве.
Ваше Высочество – вам воевать за власть в стране, а мне что же… за дворец? Воевать за клетку, как иронично.
— Вы красивы, Ваше Высочество. Но вы мне все равно не поверите, так что и разговор наш бессмысленен.
— Значит, я красива, но не привлекательна?
— Завтра вы хотели посетить гончарную мастерскую дворца. Мастера керамики…
— Так да или нет?
— Нет. Но на этот вопрос не я должна отвечать.
— На этот вопрос мне никто не ответит.
— Потому что вы его не зададите.
— Вы в последнее время стали больше говорить…
— А вы – спрашивать.
Мне нужно будет передать травы ко второй половине дня. Стоит послать кого-то из прислуги. Я их приготовлю, объясню кому отдать. Человек не умеет читать, так что нарисую картинку – когда и что принимать.
— Я поняла Вас.
«Я поняла вас» - значит не только то, что поручение исполняется. Но и то, что о нем никто узнать не должен. Я хочу хоть что-то суметь сохранять в т а й н е.
Мне нравится, что вы так говорите. Только вам я доверять могу. Только вы говорите правду какой бы она ни была. Только ваши советы работают. Даже последний… сработал неожиданно.
Проведешь руками по плечам. Умоешься водой, которая настаивалась на цветах фиалок и лепестках гибискуса. Предварительно, как обычно принюхаешься, а дама Шин убедится повторно, взмахом руки отсылая служанок-наложниц восвояси, удаляясь сама неслышно, мягко. И уже на выходе обратится к тебе, внимательно глядя на твое лицо.
— Сегодня я снова вспомнила о том, что я служу… будущей королеве. Не давайте мне это забыть. И другим не давайте.
Дверь задвинется, оставляя тебя в одиночестве, оставляя тебя теряться в воспоминаниях.
Вспоминаешь ребенка, которого на руках держала. Вспоминаешь воду на дне кувшина. Вспоминаешь чувство нужности. А еще… это, конечно глупо, но вспоминаешь как тебя за руку взял, вспоминаешь касания осторожные. Вспоминаешь и улыбаешься едва-едва уголками губ. Поглядишь на ханбок простой, ярко-голубой, отдающий сапфировым светом. Подарок. Ваш. Подарок. Первый.
Станут ли эти девушки заботится о ваших ссадинах, доставшихся не по справедливости, а не о собственных жизнях?
Не забудем ли мы кем являемся? Нет, никто не даст.
Я хочу… попробовать хотя бы стать настоящей и приносить пользу. Реальную. Не цветочную. После сегодняшнего дня. Еще больше.
Нет, Ваше Высочество моя жизнь не радужна. У вас, наверное… губа разбита снова. И не только губа. Сходили бы к лекарям, по крайней мере. Я бы тоже самое сделала для брата. И… для Гона. Сказала бы…
–…будьте осторожнее.
Потому что, если вы не знали – мое существование здесь во многом зависит от Вас.

+1

11

— Посол приезжает уже скоро?
— Да, Ваше Высочество.
— Кто из ведомства моего отца будет заниматься подготовкой?
— Я слышала, господин Чон ответственен за все, а также ваш брат.
— Да, отец сказал Вону этим заниматься, чтобы показать уважение… к императорской семье. После последнего раза за ним пристально наблюдают. Болван…
— Ваше Высочество.
— Ну что? Я хотя бы раз за пять лет могу выругаться?
— Нет.
— Вы невыносимы.
— Да.
Ты усмехнешься, расправляя рукава. По каемке рукава светло-зеленой тянется узор сложный из листьев, переплетающийся с золотыми нитями. Шуршат тяжелые юбки, к которым привыкла и веса их почти не ощущаешь на себе, в состоянии порхать вполне свободно и даже будто бы непринужденно. Усаживаешься перед подносами с едой, ешь неторопливо, в голове вертится приблизительный план действий на день, но с едой торопиться нельзя – не принято. И только за едой ты успеваешь хотя бы немного расслабиться. И дать себе передышку, потому что передышки ты себе не давала. Ты раньше только цветами интересовалась, рыбок подкармливала в саду. Ты читала книги, вышивала и пыталась никому на глаза не попадаться, пыталась выживать и никогда не пробовала жить в этом… месте, которое домом не станет, как бы не старалось. Заняв голову проблемами различными – жить становится проще. А все началось с одного ребенка и его брата с матерью. Все началось именно с него.
Королева поджимает губы. Королева недовольна. Королева не понимает.
— Позволительно ли для женщины… заниматься такими вещами? Вам стоило бы задуматься о наследнике – это и есть ваша прямая обязанность. А дела государственные оставьте мужчинам.
— Простите, Ваше Величество, что свой прямой долг выполнить не в силах. Но не знала, что раздача лекарств стала государственной проблемой. К тому же, я не трачу на это деньги из казны. Я трачу на это свои личные сбережения, которые мне выделяют.
— Вздумали дерзить?
— Как я могу?
Ты говоришь тихим голосом, будто подражая кому-то \вам и подражаю, Ваше Величество\ и улыбаешься вежливо, а самой хочется голову поднять и высказать все, что накопилось за эти пять лет. Но продолжишь улыбаться, продолжишь взгляд опускать, избегая прямых. Королеве впервые нечего сказать и от этого раздражается еще больше, ты чувствуешь как лицо гладкое покрывается морщинами, как пальцы с кольцами раздраженно сжимают край юбки.
«Почему Император женился на королеве, дама Шин?»
«Потому что ему нужно было влияние ее семьи».
«Почему вы не уехали из дворца?»
«Потому что хотела дождаться… это не важно».
«А если для меня это важно?»
«Вас ждет Ее Высочество».

Дама Шин зорко поглядывает на служанок, одна из которых задевает поднос, опрокидывается чашка с фруктами свежими. На дворе весна сладко-терпкая. Всем голову кружит. Воль не просит окна открыть, а раньше непременно попросила бы. Не хочется слышать одно и то же и тратить на это свое время, поэтому просто продолжаешь есть. Дама Шин требует быть аккуратнее, говорит холодно, обращаясь к провинившейся служанке: «Собери».
— Ничего страшного, я все равно уже сыта, выпью чай и стоит отправиться в ведомство. Он уже там, должно быть.
Дама Шин на «ничего страшного» не реагирует, а значит девчушке достанется. Очень часто заставляют подносы с едой на выпрямленных руках держать насколько часов к ряду так, что потом руки не сгибаются, но зато вроде как аккуратнее становятся. Дама Шин просто несгибаема, а у тебя сегодня удивительно хорошее настроение. Махнет рукой, чтобы чай в чашках подавали. Засуетятся, очищая стол для чаепития. Приятных запах чая зеленого \очевидно мелисса тут замешана\ по комнате разносится. Служанки голову склонят отходя с подносами в сторону, ожидая, когда она этот чай выпьет. Принюхаешься, улыбнешься уголками губ. Приятно. Ничего подозрительного не чувствуешь, да и дама Шин за это время научилась тебе доверять в плане выбора напитков. Да и год ты этот прожила удивительно спокойно, будто бы в покое оставили. Может дело в том, что королева остыла с идеей немедленного появления на свет наследника престола, может просто устала от того, что все наложницы отправлялись восвояси, а теперь девушки откровенно говоря ничем не заняты. Кого-то тебе удалось привлечь к своей «забаве», как презрительно скривив рот, назвала всю эту деятельность королева.
— Все доставили?
— Да, люди благодарили Вас.
— Да не так уж это и много…
Не заметишь, как служанка, та самая, которая до этого тарелку с фруктами опрокинула, голову ниже опустит.
Не заметишь, как в привычный и приятный запах закрадется нечто опасное.
Не заметишь, зато услышишь грохот, шаги поспешные и громкие голоса. Различаешь сразу несколько: придворная дама Но, которая разве что еще не умерла от ужаса и неожиданности ситуации, напуганный и высокий голос. Евнух Ким пытается спокойно что-то втолковать, но любой голос прерывается единственным… я ведь ваш голос с самого начала запомнила. Было бы странно, если бы спутала с каким-то другим. Нет, ваш голос не забудешь. Не спутаешь. Потому что он ваш.
Удивленно опустишь руку с чашкой, дама Шин нахмурится, а в следующую секунду дверь распахнется, впуская ароматы  со двора, ароматы ранних цветов и теплеющего солнца.
— Ваше Высочество, нельзя ведь, без предупреждения…— гарем успокоится не может, успеваешь в щели разглядеть слетевшихся на шум девушек, покинувших собственные покои. Евнухи сдерживают, но отлетают к стене слишком уж л е г к о \у кого-то даже шапка упала\.
У него взгляд практически безумный, будто случилось что-то ужасное и непоправимое. У него дыхание тяжелое, будто отбивался от кого-то по всей дороге сюда. А вы все правила нарушаете. Ради…чего?
Слова в горле застревают, когда падает перед ней, взволнованный до ужаса.
Я никогда не видела вас… таким. Что, случилось? Что случилось, Ваше Высочество? Что могло…случиться?
— В-все…в порядке? Что-то произошло?
Чай пропитывает одежды синие, шелковые. Чашка фарфоровая разбивается со звоном, а служанки осколки собирать начнут. Вглядываешься в глаза все еще перепуганные, пытаешься поймать взгляд, а твое запястье все еще крепко держат.  Не отпускает.
— Чай? — все еще ровным счетом не понимая ничего, обескураженная слишком, чтобы понять очевидное. — Но мелисса хороша для утра… — сама нахмуришься в ответ ему.
Хмуритесь оба, а вокруг вас целая толпа придворных столпилась и каждый успевает что-то прошептать другому. Кто-то отвернется, кому-то покажется, что что-то происходит «этакое» и смотреть на это не полагается – таковы правила. Когда король со своими женщинами – отворачивайтесь.
Ты не понимаешь, а дама Шин выглядит неожиданно бледнее обычного \у нее всегда кожа казалась прозрачной какой-то\.
Твое запястье наконец отпускает, а ты все еще чувствуешь, как крепко пальцы его сжимали.
Служанку выводят под руки, хватают грубо, а она лепетать что-то начинает про то, что «не хотела» и «простите».
— Да что происходит? — ты хмуришься, голос прорывается громче, голова в бок склоняется. Не понимаешь, не хочешь понять.
— Я знаю… — но даже договорить ничего не успеваешь, как встает и уходит также неожиданно, как и появился, оставляя что ее, что всех слуг и весь внутренний двор в смятении невероятном.
Дама Шин медленно склонится над лужей, два пальца опустит, а потом принюхается, на язык попробует. Бледнеет. Остановит стражу со служанкой, хватая не менее грубо, впрочем. Глаза сверкают лихорадочным блеском, на лбу складки появляются. Сегодня я увидела вас, Ваше Высочество в таком смятении. Сегодня я увидела вас, дама Шин в таком г н е в е. Что же сегодня за день… такой.
— Кто… приказал? Кто? — по щеке ударит с размаху, стража переглядывается, а она не отпустит. Не отпустит, продолжая пытливо вглядываться. Служанка плачет уже, трет одна ладошка о другую, умоляя не казнить, обещая, что все выдадет. — Можжевельник… как же… бессердечно.
Я не знала. Я не знала, что эти слухи про вашего ребенка не слухи, а правда.
Я не знала, что вы его из-за чая потеряли.
Из-за чая. С можжевельником.
Кто-то ощупывает, спрашивает что-то, а ты будто оглушенная чем-то, ты слишком сильно… потерялась в том самом взгляде до такого живом и до такого близком, который увидела впервые, что ничего слышать и воспринимать не можешь. Даже той опасности, вблизи которой оказалась. Ты только понимаешь, что тебя кажется только что с п а с л и. Впервые. Спасли. Удержали и не дали упасть. Это все, что можешь понимать.
— Спасли.
Повторишь, прежде чем подскочить с места собственного, порывисто, так, как было недозволено и так, так уже и не делала никогда.  Оттолкнешь опешившую окончательно даму Но, протиснешься мимо слуг многочисленных и полетишь практически. Оглянешься, оглянешься глазами напряженно не замечая его н и г д е, но все равно бежишь. Бежишь практически наугад, подбирая руками юбки пышные, подбираясь сама, а волосы до этого так ровно причесанные развиваются во все стороны. Звенят украшения на волосах, придержишь и снова побежишь.
«Спасли» - прошепчет ветер тебе в лицо, пока ты по дворцовым дорожкам бежишь, останавливаясь лишь потому, что умудрилась запнуться и потерять туфлю.
«Спасли» - прошепчут губы, а шепот сорвет все тот же ветер, когда за угол завернешь и где-то вдалеке разглядишь силуэт.
Я научилась узнавать вас… со спины. Может быть потому, что раньше слишком часто ее видела \а теперь я все чаще могу видеть ваше лицо, я даже могу разговаривать с вами и нам уже… не неловко\.
«Спасли» крикнет сознание и прошепчет сердце, когда пытаешься восстановить дыхание сбившееся, когда юбки вновь подбираешь, чтобы сделать последний рывок быстрый, когда очень хочешь… д о г н а т ь.
Просто позвольте же мне.. .сказать. Прошу вас.
— Ваше Высочество! — крикнешь на выдохе, нагоняя, но не рассчитав скорости врезаешься в спину, утыкаешься носом, ударяешься лбом. Безумно г л у п о. Но знакомо. Однажды так уже сделала, только сама уже об этом забыла и больше себе не напоминаешь. — Ваше… Высочество… — уже по какой-то привычке за рукав хватает. Ткань скользкая, выскальзывает, но ты не теряешься, не теряешься как раньше, снова глядя в глаза своими, теперь отчего-то сияющими.
Прошло пять лет, блеск в глазах должен был потухнуть, они должны были стать непроницаемыми, но может быть еще все же… не время. Не время, поэтому продолжаешь вглядываться и улыбнешься. Будто тебе снова… семнадцать. Хотя нет, в семнадцать ты такого себе бы не позволила. Потому что как только  из-под ладоней влажных выскальзывает ткань одеяния, ты без зазрений совести за ладонь хватаешь. — Я…
А что ты? Что ты вообще хотела сказать? Зачем неслась сюда? Зачем сейчас задыхаешься от этого быстрого бега, почти полета? Ты даже толком не решила, что говорить, ты даже не хотела ничего говорить, ты просто вдруг захотела… о с т а н о в и т ь. — Как глупо… сама остановила, а ничего сказать не могу… давно так… быстро не бегала… отчего вы… так быстро ходите всегда… — выдыхаешь куда-то в безбрежную небесную голубизну, в этот радостную весну выдыхаешь и легкие наполняя терпким ароматом чернозема и молодых ростков. Сердцебиение утихомиривается немного. — Я хотела спросить… скоро ведь приезжает посол из Мин, это важное событие и… я собираюсь навестить отца, все равно за это отвечает во многом его министерство. Я слышала… — пауза, взгляд светлый, взгляд солнечный \прочитайте, прочитайте, что он сейчас… благодарный. Вам\ —…что вас поставили главным ответственным за всю эту церемонию и праздник в честь его приезда. Ведомство будет помогать и я подумала… — окончательно дыхание выровняется. — Не хотите пойти со мной? Я бы хотела… вам помочь. Не каждый день такое происходит, а две головы лучше одной.
Я бы могла сейчас сказать, что у вас есть Ён. Что министерство Церемоний будет вам содействовать и моя помощь возможно вам и не понадобится вовсе. Вы быть может намереваетесь сказать, что справитесь сами. Не говорите так. Мне ведь вдруг совершенно хочется. Снова. Вам помочь. А быть может, я просто благодарна, но одного слова «благодарю» слишком мало. Слишком уж коротко.
— Да и… оставлять вас наедине с моим братом. Не хочется. Со мной будет безопаснее. Можете воспользоваться мной, как… — слегка брови нахмуришь, выдохнешь. —… как щитом. Не буду врать мой брат ужасный болван… простите, Ваше Высочество, выскользнуло, — прикроешь рот рукавом мгновенно, потому что это уже совершенно ни в какие рамки не влезает. — Вы же мне доверяете? Я же не шпион? — подшучиваешь как-то неловко и хохотнешь, впрочем тоже как-то неловко.
Это так странно-непринужденно, может потому что речь не готовила, может потому что совершенно спонтанно и непосредственно. Ты уже и разучилась, кажется так.
Ваше Высочество, я уже говорила вам. Не отталкивайте чужую искренность. Не уходите от меня тогда, когда дали надежду на… протянутую руку. Не знаю почему я снова придаю этому такое большое значение. У нас ведь с вами все равно не будет детей, а вы все равно испугались. Я как-то думала, что здесь на меня всем… все равно. Что всем, кроме моей семьи наплевать – в каком я состоянии. Но благодаря вам, после той вылазки, после той ночи и утра последующего за ней, жизнь казалась чуть менее невыносимой. Я не хочу делать шаг назад. Я хочу делать шаг вперед.
— В таком случае, если вы согласны, то встретимся в ведомстве с завтрашнего утра. Простите, я задерживаю, пожалуй.
Ты еще какое-то время в спину будешь смотреть, а потом вновь не удержишься и снова окликнешь:
— Ваше Высочество!
Обернется. А ты улыбнешься. Ты все еще не разучилась, оказывается.
— Спасибо! И… не хмурьтесь!
Ты говоришь какую-то нелепицу, потому что не готовилась. Ты совершенно на себя уже привычную не похожа. Но с кем же я настоящая? Со стенами дворца? Королевой? Или… вами? Что-то мне подсказывает, что все же… с вами.
А вы когда-нибудь… улыбнетесь мне?
А я когда-нибудь… назову вас по имени?
А мы с вами все же станем… друзьями? Из нас вышли бы… хорошие друзья.
Мне все еще предлоги приходится находить, но я все еще не могу вас отпустить просто так. Не ищите в этом особенных причин. Просто вы… кто-то хороший.

Клонят цветы голову вниз, пока осторожно водой поливаешь так, чтобы поток не сбил. Подол у платья грязный, землей покрытый влажной. Пальцы цепко ухватываются за сорняки, вырывают с корнем. Выдыхаешь довольно. Здесь становится неожиданно душно, но дверь всегда держишь закрытой – это не только твое помещение, пусть наследный принц здесь появляется все реже и реже. Зато ты успевала углядеть его фигуру где-то в библиотеках дворцовых, успевала разглядеть лицо учителя Има \мудрых людей я знаю и узнаю\ и его макушку рядом с его. По старой привычке не надоедала, по старой привычке о себе знать не давала особенно, возвращаясь к своим обязанностям невидимки. Но тот день… вряд ли получится из головы выкинуть, вот и обязанности никак выполняться не хотели. И теперь вместо столкновений в садах отдаленных, когда кивали друг другу головами, слегка склоняя их, говоря сухое: «Доброе утро» и удаляясь в противоположные стороны друг от друга, вы останавливались и тема для разговора находилась удивительно легко, будто так всю жизнь и было. И теперь, когда дверь скрипнет, ты удивленно, но радостно, а не испуганно взгляд  поднимешь, поднимаясь с колен и отряхивая ладони конечно же снова безбожно грязные – показать стыдно. Но не прячешь – вам не стыдно. Прядь за ухо заведешь и кивнешь, глядя ему в лаза открыто совершенно.
— Очень хорошо, что пришли. Цветы ведь, знаете ли, тоже скучают. Мне так матушка говорила.
Ты просто кивнешь, ты совершенно простая и ты можешь быть такой только за этими дверьми.
А ты до дикости нежная с этими цветами, твои пальцы, как лепестки роз, аккуратные и ласковые, когда этих же роз касаются. И особенно аккуратно относишься к азалиям вроде бы скромным на внешний вид, просто потому что… доверили. Тебе доверили. А ты почему-то считаешь, что это важный. Ты каждый шаг считаешь важным. Вы поймите, что если я найду человека, то мне дышать проще. Если нескольких – то вдвойне. Если я перестану быть для вас обузой, а вы для меня – чем-то роковым, быть может будет и проще. На самом деле… мы почти стали чем-то. Чем-то другим. Мы почти сделали это, но почти недостаточно. Почти – это самое грустное слово в мире. Потому что «почти» никогда не будет достаточно.
Воль присаживается рядом, поливает розовые кусты с предельной аккуратностью все такой же, поглядывая на него, не менее серьезного. Поглядываешь, улыбаешься.
— Всегда любила цветы. В нашем доме очень красивое дерево росло - магнолии, на нем такие цветы к лету распускаются… Если вы заметили на помолвке, хотя… — обернешься на него, усмехаясь как-то лукаво. —… вряд ли вы тогда заметили, вы были немного… рассеяны.
Он обернется к тебе, а ты пожмешь плечами, прибивая руками землю к корням.
— Что? Или вы думали, что запах рисового вина такой незаметный? Да все в порядке, мой брат иногда похуже вас приходил домой! Я ведь знаю, что вы не хотели нашей свадьбы, но теперь нам приходится терпеть друг друга и… сломаете же! — пододвигаешься ближе, мягко как-то отбирая стебель растения себе и снова в глаза глядя. А потом пальцами в лицо брызнешь водой холодной. Ребячишься будто, хохотнешь тихонько, когда вода как-то неудачно попадет за воротник.
Матушка говорила так: «Вырастешь, как только свой ребенок появится, а до этого – останешься сама дитем». Поэтому, хотя бы здесь, за закрытыми дверями… хочешь побыть другой.
Увидишь, что хмурится, увидишь и совершенно неожиданно коснешься складок между бровями пальцем указательным, так неудачно в земле испачкавшимся. Ты так из раза в раза поступала с Воном. Может потому, что я хочу приблизиться.
— Не хмурьтесь, — пожимая плечами в ответ на взгляд удивленный, на тебя брошенный в который раз за этот день. Твой собственный серьезнеет на миг, а потом легонько, по-дружески \по крайней мере Вон также обращался с Гоном и своими друзьями, когда их встречал\ хлопнешь по плечу, оставляя бессовестно грязный след и мгновенно меняясь в лице. — Простите, испачкала. Но вы же простите, так? Я же тоже вас прощала. Так поступают друзья, так что вы должны это сделать для меня.
Я называю вас на «вы».
Я не называю вас по имени.
Но я говорю о дружбе. Я серьезнею, снова отряхиваю руки.
— Не удивляйтесь, никогда не знала, как нужно себя вести с друзьями, потому что у меня их не было. Мы выйдем отсюда и станем… принцем и принцессой. Мы выйдем отсюда и я перестану дурачиться. Но вы, все же, не хмурьтесь. И…— со взглядом встречаясь и улыбаясь, — … вы пропустили сорняк.


Придворная дама Но со вздохами дает распоряжения относительно беспорядка в гареме. Служанки собирают осколки разбитые. Посмотрит на дверь распахнутые.
— Что же творится то, с приходом весны, как думаете дама Шин? Один приходит без предупреждения в покои, а другая за ним срывается сломя голову… Молодость, мне бы мои годы…
Дама Шин стоит спиной. Уголки губ вверх взметнутся. Голос спокойным останется.
— Кто знает… что же это… происходит?...
— Деток бы понянчить.
— Не будем торопить события. Мне кажется, они и без нас справляются отлично.

Ты не видела его очень давно. Особенно после того, как оказался в немилости у императора за слишком смелые речи и за слишком ярую поддержку этих речей среди молодых чиновников  в Сонгюнгване — даже писем получать не могла. А замечаешь еще издали, высокий, широкоплечий – ее брат и в улыбке расплываешься. И он замечает тебя, замечает губы в улыбке расплываются, а потом улыбка сменяется почти что на лисью, когда лицо на лицо наследного принца скользнет — не самый добрый знак. Обнять при всех – невозможно, немыслимо, поэтому он лишь голову склоняет, а в глазах продолжают искорки озорные играть. «Взрослый ребенок», как отец говаривал. А в самом ведомстве тебя хорошо знают, кланяются тебе и улыбаются открыто – любимая дочка их любимого министра, как же может быть иначе. Торопливо справляются о здоровье, торопливо отходят и посматривают с подозрением на наследного принца. Согласитесь, Ваше Высочество, когда-то вы практически моего лица не видели, а лиц моих родственников и подавно. Не думаю, что вы здесь частым гостем были, а я здесь… с детства почти как дома.
Вон, ответственный \или безответственный\ за всю помощь держится рядом, даже через чур рядом.
— «Являйся чаще, о, хотя б во сне!» — декламирует громко, в глаза глядя. Не в твои. В его. — Так приятно, что вы почтили нас своим присутствием, Ваше Высочество. У нас много дел, а Во… Ваше Высочество, а вы с нами пойдете?
— Да.
«Да, потому что оставлять вас наедине все одно, что согласиться для тебя на дополнительную ссылку».
— Тогда стоит поторопиться. Ведомство окажет Вашему Высочеству всяческому содействие, я лично окажу вам… содействие. Нужно будет поговорить с приглашенными артистами и чтобы вы на них… посмотрели. Только там будет много кисэн, так что, быть может, разумнее, если проверю я. А то…все мы мужчины. Желания у всех одинаковые. А я не все вытерпеть смогу. 
— Вон! — вырывается совершенно возмущенно, звонко, а он усмехается, вперед устремляясь, снова руки за спину закладывая.
Петляете по дворцовым дорожкам, прочь от главного дворца. И пока разбираетесь с гончарами и мастерами по керамике с тем, какие лучше использовать материалы и сколько необходимо изготовить новой посуды, какие лучше сосуды под вино использовать, а какие под воду обычную, Вон встрепенется. Взгляд изменится вновь, а ты остановить не успеваешь.
— «Пробудившись - снова пью, охмелев - ложусь я снова», — зыркнет чуть поверх головы \а Вон выше ростом\ наследного принца, обращаясь будто к самому себе.
Вон на самом деле до сих пор злится. Вон будто между строк читал в моих письмах. Ты закатываешь глаза, неловко упираясь взглядом в землю. А потом вскидываешься, не давая высказаться дальше.
— Вон, цитировать Пак Хё Гвана сейчас совершенно неуместно.
Тот руки примирительно поднимает, прежде чем завести беседу с мастером, а ты качнешь головой. Именно поэтому отец за него беспокоится. Бесстрашный слишком, а за бесстрашием часто кроется безумие. Пока следуете к беседке, где репетиции проводятся, где слышится щебет девичий неприлично громкий, тронешь за рукав. Тронешь, продолжая идти, сверлить взглядом затылок брата.
— Мы совершенно не похожи, но… не обращайте внимания. Он просто злопамятный.
—… и хорошо слышит еще! — послышится веселый голос впереди. — Кстати, Ваше Высочество – скажу как родственник родственнику, пусть вы с нами не роднитесь, ваше право, мы не настаивали, мы… лицом не вышли. А вы знаете, что ваша жена меня обзывала болваном, а вас защищала цитатами Лао Цзы? Очень… страстно.
— Вон! — сзади подходишь, пытаешься дотянуться до лица, чтобы рот прикрыть слишком болтливый. А он все такой же высокий. Мой брат, мой любимый брат. Тот, кто вызывает улыбку против воли. Тот, благодаря которому оживаешь немного, оживаешь и вспоминаешь какой… можешь быть.
Вон махнет рукой, на сцену, которую только устанавливать начали.
— Согласно церемониальным традициям вон там, — головой кивнет на возвышение там, где лестница высокая кончается. — будет сидеть Его Величество и Королева. Справа от него — ваше место, чуть н и ж е. Хотя человека… возвышает не место, понимали ли бы это… некоторые.
Вон, ты ведь тоже многого не знаешь. Вон, почему у меня всегда сердце так сжимается, когда ты это говоришь? Я уже узнала, что такое дворец, я уже узнала… какой осторожной нужно быть. А ты все упрямишься.
— Так вот, посол будет сидеть здесь вместе с главным министром соответственно. По рангам будут рассажены  остальные министры и чиновники. Предложения какие-то есть?
   
Ты следишь за кисэн, следишь внимательно, а они улыбки бросают, а они глазами лисиц посверкивают в вашу сторону. Следишь за танцем и за принцем одинаково внимательно, как-то по инерции повторяя движения рук случайные, а потом через плечо заглядывая, в бумагу, на которой примерная схема движений расписана. А я и не знала… что разбираетесь.
— Я что подумала… было бы неплохо, чтобы музыкальные выступления чередовались с танцевальными. Так – ничего приедаться не будет. А если этот танец так важен, может пустить его в конец? И было бы хорошо, поклонись главная исполнительница послу. Так… жест доброй воли, но приятно. Я слышала посол достаточно… самолюбив.
Со взглядом встречаешься. Пожимаешь плечами. Я же обещала помочь. И я хочу вам помочь. Я все еще хочу быть полезной.

От печенья пахнет патокой, пахнет орехами и еще чем-то сладковатым, но не слишком приторно, впрочем. Теплые еще, ароматные достаточно. На кухне сейчас дворцовой все через чур взбудоражены всеми этими приготовлениями, а спуску никому не дают.
«А его Высочество?...»
«В библиотеке».
Где библиотека – ты можешь найти с закрытыми глазами, пусть в последнее время там появляться просто некогда. Ускоряешь шаг, дверь скрипнет, скрипнут половицы. Пахнет бумагой, пахнет свечками и тишиной \если у тишины есть запах – вот он\. Запах книг почитаешь за лучший запах, всегда так считала. Осмотришься, пройдешь осторожно вперед. Все еще много дел, а время поджимает. Нужно расписать все, зарисовать движения окончательно, а еще неплохо бы с документами разобраться. И всем этим, Вы занимаетесь в одиночку \судя по стопкам на столе\. Ты заворачиваешь, заворачиваешь к очередной полке, где в мягких обложках с китайскими черными иероглифами книги стоят \расположение многих ты знаешь наизусть\. Заворачиваешь и лицом к лицу сталкиваешься с принцем, снова едва носом в грудь не упираясь, но вовремя уворачиваясь.
— Простите, Ваше Высочество. Я… — замнешься на мгновение, выдохнешь, а потом снова посмотришь в глаза спокойно. —… была на кухне. В принципе все хорошо, решила принести попробовать, что получается. Вы должны быть в курсе, а вашим подданным будет приятно.
Приоткроешь ткань с подноса, который держишь. Печенье медовое – никто не делает его лучше, чем на дворцовой кухне. Здесь ведь и ингредиенты лучшие. Мнется, медленно, а ты качаешь головой и бровь выгибаешь, стоишь на своем. Упрямишься. Быть может и не голодны… быть может.   
— Они же старались. Считайте, что это печенье людская искренность. А отвергать людскую искренность… не стоит, Ваше Высочество, — глаза серьезнеют, глаза напоминают о том,  о чем сама когда-то говорила.
Подождешь пока прожует, протянешь следующее, а краем глаза замечаешь книги, которые держит.
— Может, вы не были голодны, но наверняка вам часто разбивали сердце, — поймаешь удивленный взгляд. — Помочь голодающим очень легко. Но утешить тех, кому разбили сердце трудно, потому что они говорят, что всё хорошо. А вы очень часто говорите, что все хорошо.
«И не улыбаетесь так, как улыбаться… должны».
—…кстати, может вам помочь? Уже ведь вечер. А читать я, к счастью умею, как и писать.
Нос чешется от туши, а ты внимательно заглядываешь в то, что переписать стоит. В рисунки случайно засматриваешься и отмечаешь вслух непосредственно: «Вы ведь хорошо рисуете! Все движения должны быть понятны!». Свечка горит, воск капает бессовестно – следующую зажигаешь. Привстанешь, когда понадобится другая книга, до которой, впрочем, не дотянуться никак — ростом не вышла. На носочки встанешь, потянешься рукой, потом другой – все равно никак. Прикусишь губу от старания, а потом чужая рука потянется \все же, вы Выше\, потянется опережая все твои неудачные дальнейшие попытки. Обернешься удивленно, а потом кивнешь просто:
— Вон бы сейчас пошутил по поводу моего… роста. Спасибо, — улыбнешься едва-едва.
У нас все просто должно быть, если друзья. У нас все… без намеков должно быть, если товарищи.
Еще одна свечка, еще одно обсуждение предстоящей церемонии, а Воль кивает задумчиво, записывает что-то – запястье побаливает. Время идет, глаза слипаться начинают. Протираешь – бесполезно, все равно спать хочется. Подпираешь голову ладонью, отвечая все реже на вопросы, а потом голова и вовсе клонится, клонится ниже, глаза прикрываются окончательно, а головой падаешь на книги раскрытый с громким «бух». В своих покоях я всегда ворочаюсь до последнего и сплю плохо, просыпаясь постоянно. А вне своих покоев могу спать… как убитая. Щекой бороздишь по бумаге мягкой, губы вытянешь слегка. Волосы на глаза падают, падают на лицо. Сквозь дрему, сквозь пелену сна забывчивого не видишь и не чувствуешь. Взгляда чужого… чужого ли?   
Ваше Высочество, мы по крайней мере начали друг другу… доверять. Мы, по крайней мере… стали друг для друга людьми. И я благодарна судьбе за это. Не знаю, насколько долго это продлится. Так друзьями… мы можем стать?
Я иногда… очень этого хочу. Мне иногда очень вас… жаль.

Выдыхаешь возмущенно, оказываясь на свежем воздухе. Пар клубится, вырывается изо рта белоснежными облачками. Клубится в воздухе, от чужих дыханий, от людей, которые мимо проходят. Руки в кулаки сжимаются. Ветки подрагивают, ветки покрыты снегом, льдом поддернуты. Кутаешься в тяжеловатые на вид, но достаточно теплые одежды, отсроченные мехом белоснежным. Вокруг белым-бело от снега, даже несмотря на то, что вечер – светло, будто днем. Дама Шин сзади остановится, молчит, а ты продолжаешь вдыхать и выдыхать морозный воздух ночной, продолжаешь сжимать и разжимать кулаки. Дернешь за завязку на горле. Не развязывается. Только сильнее узел затянется.
— Она человек? Разве она человек?
— Тише, Ваше Высочество.
А ты не хочешь быть «тише», потому что сегодня тебе действительно обидно, только не за себя. Впервые не за себя.
Сегодня… день памяти первой королевы. Сегодня – взгляд его было не поймать, а так хотелось подойти и сказать тихо «Все в порядке», но разве этого может быть достаточно. Разве этого может быть достаточно, если вы потеряли м а т ь, пусть и ребенком еще? От этого ведь еще больнее – не помнить человека, который, возможно л ю б и л. И как должно было быть неприятно слышать презрительное и холодное от королевы, сказанное будто невзначай, будто бы и не вам. Королева… не любит нас обоих, но все терпят.
— А я… промолчала. Трусливо.
— Это к лучшему, что промолчали.
— Не знаю, дама Шин… не знаю…
Пройдешь по дорожке – снег похрустывает, поблескивает под туфлями, руки прячешь под одежды верхние, пытаешься согреться, но внутри, как вспомнить лицо королевы – холодеет все.
Единственные раз, когда удалось поймать ваш взгляд — в этот момент. Я не видела вашу улыбку, а вот вашу боль… замечала.
Под покровом снега дворец выглядел почти угрожающе чистым. Словно завернули в белоснежную бумагу рисовую, как подарок.
Все изменилось не только на вид; запах тоже стал другим — бодрящий аромат холодного воздуха смешивался с кисловатым запахом влажного снега. Зима также приносит ленивые ветры, которым невдомек, зачем огибать человеческие тела, когда можно пройти прямо сквозь них. Ежишься.
Зимой во дворце тихо особенно, особенно когда снег идет. Так тихо, что можешь услышать эхо собственных шагов, разгуливая по опустевшим дорожкам, припорошенным все тем же снегом холодным, по опустевшим садам и заледеневшим прудам \лишь одно озеро все такое же, только вода будто гуще стала, похожая на расплавленный темный металл\.  Дорога, по которой она шла, казалась чьим-то неудачным наброском. Солнце по-прежнему таилось за горизонтом, посему и голые кроны деревьев, объятые инеем, и сугробы с выглядывающими из них холмиками будто бы надгробиями, и даже бесконечное количество снежинок, что кружили вокруг — все было серовато-белым. Так рисуют многие художники – тушью по белому полотну. Зимой во дворце будто спокойнее. И будто бы… еще более одиноко. Зимой случается все самое страшное и все самое… удивительное.
Ты остановишься, еще издалека замечая стайку придворных, евнухов. Замечаешь мостик красный, перила которого также снегом припорошены. Ты можешь разглядеть его профиль, задумчивый, а подойдя ближе практически неслышно, не позволяя слугам себя приветствовать – взгляд поймаешь, прежде чем упереться своим в затылок. Сидите на этом дощатом мостике, перекинутом через пруд \сейчас\, увы, замерзший. А летом в этом пруде карпы плещут разноцветными хвостами и их подкармливают крошками, но не слишком рьяно – карпы это гордость королевской семьи. Стоят слишком дорого. Вздохнешь, взглядом покажешь даме Шин за собой не следовать, а она отошлет от тебя твою собственную процессию и хвост.
Подойдешь. Доски скрипнут тихонько, но сегодня ведь удивительно т и х о.
— Вы, наверное, хотели бы побыть в одиночестве, — молвишь негромко, а он не оборачивается, продолжая сидеть к тебе спиной. Вздохнешь, снова клубок пара вырывается изо рта. А потом садишься к нему р я д о м, облокачиваешься спиной о его спину. Почувствуешь тепло еле-еле, почувствуешь, как вздрогнет. Но не отодвигается. — Я закрою уши. Так что теперь я ничего не слышу. А вы можете… ругать кого хотите, я все равно не узнаю. Можете даже меня – я не услышу и никому не скажу. А если захотите – можете ничего говорить. Можете делать то, что можно делать в одиночестве. Просто иногда даже в одиночестве нам нужен… собеседник. Так что сегодня я побуду таким собеседником. А вы… говорите, что хотите. Говорите о том, что болит. И не бойтесь показаться слабым ведь я… все равно не услышу, — прижимаешь ладони к ушам плотно, прислоняясь затылком и прикрывая глаза.
Спина к спине.
Дыхание к дыханию.
Одиночество вдвоём. Как-то так.
Снег на макушки будет медленно падать. Время замедляется, а ты не следишь за его ходом. Улыбнешься мимолетно и грустно. Не встаешь, пока не почувствуешь, как он зашевелится.
— Вам бы пойти выспаться. Замерзните.


Окутывает запах трав еще до того, как подойдешь к постройке, запрятанной среди тенистых деревьев, которые сейчас только начали листвой молодой покрываться. То и дело шныряют туда сюда лекари и помощники, кто-то в ступках расталкивает травы в мелкую кашицу, а то и вовсе порошок, вытирая пот со лба. Кто-то слушает указания, которые лекари раздают, а главный лекарь \тот самый, который тебя осматривал, а сейчас с удовольствием на вопросы отвечает\ проверяет травы, принюхивается, откладывая те, что уже не могут использоваться для врачевания. Вокруг главного суетятся остальные, бегая то за тем, то за другим. Пахнет пижмой, пахнет засушенными пучками лаванды и корнями имбиря пахучего. Видишь женьшень, чувствуешь, как на языке оседает горьковатый запах полыни и сладкий запах мать-и-мачехи. Улавливаешь запах мяты сильный и меда. Растертые семена и ягоды, толченые корни и кора деревьев различных. Иглы, поблескивающие отсветами серебряными, все идеально чистые и тонкие – для иглоукалывания. Мази и отвары здесь готовят на любой вкус. А сегодня какой-то переполох.
Еще издалека слышишь голос взволнованный, почти что отчаянный: «Ваше Высочество, прошу Вас, смилуйтесь и дайте обработать». Еще немного такое чувство и главный лекарь расплачется, как минимум. Пройдешь внутрь, парочка поклонится мгновенно и снова скроется по своим делам, а главный лекарь продолжает колдовать над кем-то. Подходишь ближе, узнаешь со спины в н о в ь. Главный лекарь трясет подбородком, волосы белоснежные трясутся. Увидит Воль, поклонится подойдет к ней, за руки удерживая.
— Ваше Высочество, как хорошо, что вы пришли! Мне ваша помощь нужна. Его Высочество на тренировке… поранились, — посмотрит опасливо в сторону твоего мужа, а ты отчего-то усмехнешься. — Нужно обработать раны, а он отказывается! Может убедите? Или сами справитесь? Вы ведь умеете, Ваше Высочество, а то, я боюсь так убедить и не смогу…
Смотрит почти что умоляюще, как тут не согласиться? Помнешься на месте.
Я бы с радостью согласилась, но у меня перед глазами неожиданно совершенно другая сцена появляется. Застреваешь на месте, кивнешь как-то неловко, сама не понимаешь почему все же соглашаешься. Обойдешь, сядешь перед его лицом и невольно нахмуришься. У вас снова губа разбита, у вас снова ссадина на виске и царапина на переносице. Цокнешь языком, кто-то из помощников молча и почтительно в мисочке подносят мазь – уже заранее заготовленную.
— Надеюсь, вы не против. Я постараюсь побыстрее вас отпустить. Только… пожалуйста не двигайтесь. В глаза она попасть не должна, вы же плакать… не хотите, — хмуришься слегка прежде чем мазь наносить аккуратно.
Аккуратно-аккуратно, сосредоточенно, в глаза не глядя слишком увлекаясь своими настоящими обязанностями, чуть нахмуриваясь. Переносицы касаешься, проводишь пальцами двумя, чувствуя, как начинает пахнуть еловой смолой \добавила ее в состав не так давно, а главный лекарь одобрил эту затею\. Пододвигаешься ближе, слегка голову к себе в бок разворачивая. Глаза серьезнеют, смаргивают, а он не двигается, пока касаешься. Аккуратно палочку возьмешь в руки, промокнешь несколько раз и коснешься уголка губ, которые еще немного и припухать начнут. У кого-то нежные руки, у вас же… губы чувствительные очевидно. Хотелось бы, чтобы к празднику успело все зажить. Касания осторожные, чтобы не сделать ничего лишнего, разглядываешь еще раз царапины и выдыхаешь удовлетворенно отодвигаясь.
— Вам бы осторожнее быть. Это же лицо, в конце концов. Я знаю, шрамы награда для мужчины, но это же ваше л и ц о. Может объясните мне, почему мужчинам постоянно нужно... причинять боль. Себе, — наконец посмотришь в глаза, мазь закрывая, крышечка щелкает. Протягиваешь. — Как ваш… друг, хочу сказать, что не все женщины так считают. Насчет шрамов. Когда-нибудь вам ведь захочется кому-нибудь понравиться? Вот и вспомните мой совет, а сейчас вам лучше… принять это от меня, — кивнет на ту самую мазь, которую когда-то оставила молча, которую когда-то оставила и обещала, что больше по таким пустякам не побеспокою. — Ён говорил мне, что ваша почти закончилась. Ваше Высочество… я не без греха, я, как и мой брат, злопамятна, но… — улыбнешься просто, по плечу слегка хлопнешь. С н о в а. —… я не гордая. Так что если понадобится – просто попросите. У меня или… у главного лекаря. Удачи вам.
Встаешь, голову склоняя слегка, отвлекаешься на свои дела, переговариваясь негромко с главным лекарем по поводу своих лекарств в город. А краем глазом следишь. За ним. Искоса. Следишь. Зачем-то.
Пальцы покалывает.
Отчего-то.

Соль хмурится \вы с ней так похожи, когда хмуритесь\, когда ты договариваешь до конца. Откладывает вышивание, внимательно смотрит на тебя, а лицо симпатичное до нельзя выражает лишь одну эмоцию: «Ты серьезно?». А ты кивнешь только. Вполне.
— Соль, помоги мне. Если попросишь ты – тебе не откажут.
— Ну не знаю, я могу поговорить с отцом, но… королева ненавидит, когда что-то в обход ей происходит.
— Я подумала, что в этом дворце можно попробовать… жить. И потом, у всех праздник, почему бы не устроить праздник и в гареме? Это всего лишь…

Разглядываешь сваи деревянные, разглядываешь доску посредине, закрепленную сверху крепкими веревками. Вокруг вьются наложницы, вздрагивают, всплескивают руками восторженно и перешептывается. А тебе нравится наблюдать за чьей-то искренней радостью. А у тебя с некоторых пор хорошие отношения с девушками складываются. А это всего лишь… качели. Такие устанавливают по весне на главных улицах столицы – толпами народ собирается и хохочет раскатисто и гогочет громко, когда на эти качели  забираются парами и раскачиваются так, что юбки пышные начинают развиваться. И наверняка все эти девушки – вчера еще девочки, которые мечтали купить себе красивых лент и в волосы их вплетать – помнят об этом развлечении, в общем невинном. Благо у короля было… благодушное настроение. А королева испепеляла качели взглядом – удивительно как не сгорели еще.
— Братец! — Соль рукой взмахнет, снова вся в бело-желтом, снова вся нежная и аккуратная, но такая же звонкая. — Ты ведь должен попробовать!
Воль посмотрит на наложниц притихших, переведет взгляд на качели установленные уже в землю, проверит рукой крепко ли канаты держат – крепко вполне.
Да-да, Ваше Высочество. Остался последний день. У Вас дел много, ужасно много, да и у меня т о ж е, раз решила помогать, но мне однажды сказали, что в самый разгар событий стоит остановиться и понаблюдать за полетом бабочки. Чтобы мысли в порядок прибрать.
Воль забирается на доску плоскую, ухватится руками за веревки. Перекинется корпусом.
— Соль права. Это ведь тоже… к празднику. Вам стоит проверить. Или… боитесь? — голову на бок наклонит.
В детстве ты частенько Вону говорила: «а что, боишься?», он мгновенно раздувался от какой-то важности и утверждал, что: «мужчины ничего не боятся».
Держится крепко за веревки обеими руками, поджидая, когда все же подойдет \Соль подзывает, тут вообще сложно отказать\. Хочешь было место уступить, но Соль качнет головой и не дает: «Тут же место на двоих. И потом на таких качелях вдвоем качаются».
— Обычно… проигрывает тот, кто первым соскочет.
Ты всегда обычно со стороны за таким наблюдала, как бы брат или Гон не уговаривали. Все ведь смотрят. Только дома, только в одиночестве, которое тогда было чем-то приятным. А сейчас привыкаешь к этим любопытным взглядам. Подождет, пока оттолкнутся и закачаются качели. Раз. Два. Корпус отклоняешь назад, а потом наклоняешься вперед. А потом ловишь взглядом его, улыбнешься. Улыбнешься уже привычно, в общем, удерживаясь крепче. А вы оба оказываетесь неожиданно… упрямы. Еще выше, так, что ветер в ушах теплый зашуршит.
— А вы определенно не любите проигрывать. Я запомню, — громче, ветер перекрикивая, а потом таки равновесие теряя, потому что… просто с его взглядом сталкиваешься совершенно вдруг, едва ли лбом не касаясь лба и все твое приподнятое, дружеское настроение исчезает. Покачнешься, заваливаясь куда-то, покачнешься опасно уже, еще немного и упадешь, чувствуешь только ладонь на пояснице – притягивают обратно, покачнешься уже в другую сторону, утыкаясь со своим ростом в грудь и выдыхая. Дали бы упасть, соскочить – и все бы закончилось. Или все закончится, когда вы захотите?
— Хотела пожелать удачи… я знаю, как вы старались, знаю, как никто другой, — еще один круг, чуть замедляясь. Обсуждать это раскачиваясь… странно. — А еще мне кажется, что мы упадем сейчас.
Смех вырывается случайно, тогда, когда оказываешься на земле, когда оказываешься чуть ли не объятиях, но тебе не неловко, а смешно. Щекочет что-то живот, щекочут волосы лицо, поднимаешься, выпрямляясь первой, руку протянешь.
— Не проиграйте завтра. Мой… — шепотом. — Друг.
Я думала, что в этом дворце можно жить.
Я ошибалась.
Он не для жизни.

+1

12

Воль понимает, что что-то произошло. Понимала это еще тогда, когда поймала этот довольный отчего-то взгляд королевы, хотя что она, что министр Хван не должны были сегодня радоваться – все с л и ш к о м хорошо организовано, а она улыбалась. А ты еще с тех пор, как она с улыбкой протягивала тебе чай и с такой же улыбкой смотрела, как ты, ребенок еще по сути от боли корчишься, захлебываясь собственной кровью, поняла, что улыбки Её Величества не сулят ничего хорошего. Воль понимает, что что-то произошло, когда ловит взгляд Ёна совершенно безрадостный. Руки юбки сжимают праздничный ханбок шуршит под пальцами. Поднимется со своего места, спускаясь по ступеням поспешно, пока принц занят разговором с одним из наместников провинции. Спускаешь быстро, торопливо, ухватываешь Ёна под руку и отводишь от взглядов внимательных подальше. Как можно дальше.
— Что-то произошло? Совсем скоро должно быть выступление кисэн.
— Главная исполнительница… пропала.
Ветер в ушах прошелестит. Кровь в венах заледенеет, а у тебя вся краска с лица слетит совершенно, ты побледнеешь, похожая на то самое белое полотно, растянутое над сценой деревянной.
— Как пропала? — тупо переспросишь.
— Ее везде искали, но найти не удалось, Ваше Высочество.
Ноги подкашиваются. Скользишь взглядом по толпе, скользишь беспорядочно. Вон посол Мин, сидит, нахохлившись будто, потирая подбородок двойной и сощуривая глаза-угольки, причмокивая губами. Ждет. Вон Император – выше остальных сидит, разговаривает с министром, но ты видишь, ты видишь как внимательно смотрит в затылок собственного сына. Видишь королеву, которая продолжает улыбаться и, кажется щебечет довольная как никогда. И понимаешь. Понимаешь две вещи. Во-первых, все подстроено. Подстроено не без помощи недоброжелателей. Потрясешь мешочком с золотом, подставишь нож к горлу и простой человек и простая кисэн не выстоит – сломается и сбежит, подводя всех и вся. Вы, Ваше Величество… знаете в этом толк. Излюбленный ваш прием, не иначе. Во-вторых… у них нет права на ошибку. Они не могут споткнуться.
— Мы можем извиниться, потянуть время, а я постараюсь ее найти. Из под земли достать, если понадобится.
— У нас нет времени, сам ведь знаешь… — совершенно не замечаешь, как переходишь на сближающее «ты».  — Задержку посол воспримет как неуважение, да все хорошее, что было смажется. А если мы ее не найдем, а если ее и в живых… нет? — холодно слова прозвучат слова, а ты из-за угла выглянешь и снова со взглядом королевы столкнешься.  — Нужно что-то придумать и как можно скорее. Я точно знаю, что осталось всего три выхода. И заключительное выступление.
Конечно же, ты хорошо об этом знаешь, ты ведь ходила со своим… мужем бок о бок, заглядывала в свитки рисовой бумаги и запоминала расстановку. Ты ведь сама советовала, чтобы музыкальные выступления чередовались с танцевальными, чтобы ничего не приедалось, а люди не заскучали. А также, самую красивую часть оставить напоследок. Этакий… выстрел в центр мишени завершающий. Конечно же ты помнишь все наизусть. Думай. Хмуришь брови. Думай. Так, что складка между ними пролегла. Если бурю переждать не удается… следует ее пережить.
— Невозможно ли подыскать замену?
— Нет, только она знала все движения, которые нужны и никто больше... Ну, наследный принц конечно же и… - Складка разгладится, а осознание придет совершенно неожиданно.   — Ты все таки очень умный, Ён! — почти что радостно хватая за руку, заставляя то ли опешить, то ли смутиться, а может и то и другое. 
— Что вы… собираетесь делать?
— Самую безумную вещь в моей жизни. Ён, — поспешно обернешься к нему снова, уже полностью поглощенная тем, что придется в жизнь воплощать. — расскажи все наследному принцу, но желательно незаметно. И коротко. Расскажи не сразу, чтобы не успел… помешать, если решит. Скажи, что все в порядке и мы в любом случае нашли замену. Мне же нездоровится и пришлось с праздника удалиться. И это следует сказать достаточно громко, чтобы услышали.
— Хорошо, Ваше Высочество, но… кого мы нашли? Кто будет танцевать?
А ты уже отбегаешь в сторону комнатки, которую выделили для артистов и которая сейчас уже практически опустела.
— Я, — просто улыбаясь, просто пожимая плечами. — И еще передай моему… мужу. Чтобы доверял мне. И что… друзья помогают друг другу. А еще, что… он должен мне одно желание.
Ты не даешь себя образумить, остановить. Прости, Ён, ты всегда был рассудительным и я тоже, но других вариантов нет. Нет, потому что только я движения з н а ю. Нет, потому что только себе могу доверять в этом дворце. Нет, потому что кто-то, кого за эти пять лет я ненавижу решил нож в спину очередной воткнуть. Прости, Ён, возможно наследный принц возмутится, возможно скажет, что это безумие и опасно. Но я все придумала. Сейчас. Если остановлюсь, если голос разума послушаю, если послушаюсь тебя – начну сомневаться, а это недопустимо. Поэтому – не останавливай, а дальше будь… что будет.

В комнатке и правда никого, но на всякий случай проверяешь поспешно и быстро каждый угол – ни души. Никто не должен знать, ни одна живая душа, а иначе – катастрофа, а иначе за такие проделки как минимум – публичный позор и ссылка, а как максимум… что делают за оскорбление чести императорской семьи? Что сделают тебе, у которой даже сына н е т? Но сейчас об этом даже задумываться не смеет, усаживается около зеркала, торопливо вынимает шпильки из своей прически, а волосы копной тяжелой падают на плечи, закрывают плечи. Всмотришься в зеркало, отчаянно надеясь, что без помощи служанок, к которой привыкла ты справишься и с макияжем и с прической. Времени у тебя… в обрез. Пальцы по столику шарят, находят пару заколок красивых, с камнями искусственными, поблескивающих розовым в пламени свечном. Заколки с цветами \лилии кажется\ не разберешь – красивые, аккуратные и ладно. Еще одна заколка около виска, чуть выше уха – сирень, все те же камни лишь напоминающие драгоценные. Пальцы подрагивают, пальцы покалывает, подушечки зудят, когда проводишь по волосам несколько раз гребнем. У кисэн прически сложные обычно, но на сложную у тебя времени, увы, нет, поэтому что-то простое подойдет. Большую часть волос непослушных оставляешь струится по спине волнистыми слегка прядями, а сверху таки умудряешься слегка неаккуратно заплести  и заколоть шпильками – должно продержаться.
Ханбок легче обычного и гораздо более открытый, нежели какой-то другой из тебе привычных. Накидка прозрачная сиреневато-розовая и, как выясняется, которая ничем не застегивается на груди, а платье кажется непозволительно открытым тоже.
Это носят кисэн. А ты…
Находишь заколку последнюю, закрепляя посредине, соединяя концы. Ткань приятно к телу льнет, а юбок хоть и много, но они легкие, воздушные почти, соединяющие в себе оттенки сиреневого и насыщенно-фиолетового. Посмотришь в зеркальце на себя, осторожно прикусишь губами лакмусовую бумажку, а губы мягкий розовый оттенок приобретают. Вроде бы неплохо. Не хватает чего-то. Услышишь первый удар гонга. Дернешься было к двери и только тогда вспоминаешь, ч т о забыла. Твое лицо не для толпы. Твое лицо вообще никто кроме мужа и приближенных короля видеть не может. Тебя ведь не должны узнать.
Давно не носила вуали?
Второй удар гонга. Выйдешь осторожно, теряясь среди стайки кисэн, которые под конец выступления должны показаться.
Третий. И замолкают все, только лишь звук гонга еще продолжает все тише и тише звучать в окутавшей тишине. Все ждут. Кто-то с нетерпением, кто-то со злорадством, кто-то с волнением. Кто-то с надеждой.
Я даже не думала о том, как справлюсь. Я даже не думала о том, что вокруг меня так много людей, а я ведь совершенно точно не танцую прилюдно. А я когда-то пообещала, что не стану танцевать ни для кого, кроме любимого. А я, наверное, боюсь, только права сейчас такого не имею. Мне сейчас трусихой быть  н е л ь з я.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2AWd9.gif[/float]Вуаль, что сзади завязана и надежно половину лица скрывает с н о в а легко ветерок колышет. На лицо свет фонариков падает, а вокруг все еще много людей. И все смотрят будто выжидающе. Голова кружится слегка, подбираешь юбки. Шаг. Медленно. Еще один. Плавно. Изящно. Этому учили во дворце – с этим проблем быть не может, ходить так сродни чему-то привычному. В музыку стараешься вслушиваться мелодичную и переливчатую, слыша струны каягыма и барабаны, что медленно бьют. А еще флейту тихую. Слышишь, поддаешься, окончательно на свет выходя и по центу сцены останавливаясь. Повернешься в профиль, замирая, ожидая, когда сменится музыка. На самом деле коленки все еще дрожат до тех самых пор пока…
Ты улавливаешь выражение лица королевы и оно стоит всего. Видишь эти глаза удивленные, обескураженные. Видишь, как переглядывается с министром Хваном, а тот лишь хмурится. Но ты ищешь не эти глаза.
Видишь Вона, стоящего около сцены и видишь, видишь испуг и непонимание. Брат единственный, кто под любой маской ее узнает. Но сегодня ищешь не его глаза, нет.
И как только музыка заиграет другая, как только рука плавно вверх поднимается, на птичье крыло похожа, развернешься и, наконец, найдешь и почувствуешь е г о взгляд. Вот теперь можно не дрожать. Вот теперь я уверена, что все делаю п р а в и л ь н о.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2AWdd.gif[/float]Раз. Прокружишься на месте, словно только и делала каждый день, что кружилась. Руки вновь тебе помогают, вновь пальцы изящно до невозможности цепляют воздух. Один круг, второй. Остановишься ровно в центре. Взгляд. Глоток воздуха.
Два. Спиной развернешься, покачивая плечами, рукой будто волну. Вспоминаешь невольно, как завидовала птицам, как представляла, как чайки выглядят, которые над м о р е м летают. Покачиваешься в такт музыке неспешно льющейся, а спиной все равно взгляд ощущаешь. На самом деле на тебя здесь все взгляды направлены, а ты только один чувствуешь. Е г о.
Три. Легко прокружишься от центра чуть вбок, снова развернешься, натыкаясь на довольный взгляд посла и кланяешься также плавно, как и всегда это делала. Он милостиво кивнет в ответ. Знали бы вы… кто перед вами танцует наверное лопнули бы от гордости. И не важно впрочем. Ты помнишь все движения, только с третьим шагом вновь… забываешься.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2AWdb.gif http://funkyimg.com/i/2AWdc.gif[/float]И в какой-то момент перестает существовать богато украшенная сцена, все люди, лица которых расплываются в одну безликую массу. А ты снова превращаешься в ту девочку, что беспечно танцевала в родительских садах, под лунным цветом танцевала в белом ханбоке, босая, воображая себя птицей, которая садилась ей на плечо каждое утро.
И рукава-крылья за тобой вьются, струятся каждый раз, когда взмахиваешь рукой, когда прокручиваешься на одном месте, когда пробегаешь легко, всегда на носках, когда слегка поворачиваешь голову – ищешь. Ищешь в толпе безликих. Его лицо. Движения то плавные, будто усыпляющие, тягуче-размеренные, то порывистые, где пылкость на кончиках сомкнутых пальцев.   
И даже оказываясь вполоборота взглядом находишь его взгляд, следишь за ним, удерживаешь, пока шея повернется, пока голову склонишь, наклоняя корпус. Опускаешь в такт тело медленно, а потом подрываешься вверх, руки расправляя. То медленно, то быстро, повинуясь какой-то невидимой силе, повинуясь какому-то волшебству скрытому, повинуясь чему-то уже казалось давно забытому.
Перед тобой не сцена нет. И даже не дворик тот самый. Как только отбегаешь назад в тени оказываясь, а потом вперед снова, снова на цыпочках, приподнимаясь и рука, которая до этого шлейф придерживала аккуратно теперь отпускает его, платье струится свободна, вперед протягивается.
Этого не было в запланированном танце, но она и не вспомнит об этом. Рука тянется, а пальцы снова изящно перебирают воздух, а рука снова протягивается словно… в мольбе. А ты всем существом неожиданно почувствуешь ветер, неожиданно услышишь волн шум. Ты никогда моря не видела, но видишь перед собой волны плещущиеся, которые к берегу накатывают. Подпрыгнешь снова, будто от них убегая, кружишься на месте то быстро, то медленно, то порывисто, то плавно.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2AWde.gif[/float]Ты вроде бы снова та беспечная девочка, ты вроде бы ничего не боишься, только… тебе говорили, что танцем можно жизнь показать, можно историю рассказать. Руку вновь протягиваешь, теперь соединяешь с другой, теперь протягиваешь о б е. Взглядом удерживаешь, ресницы трепещут, вуаль чуть ветерком подернется.
Ваше Высочество, о чем моя история? Мне кажется, что протягиваю вам руку, но в последний момент соскользнет, а я лишь по воздуху провожу. Я пытаюсь протянуть вам свою руку, но ускользает. Все так было.
Я так хотела найти смысл, искала его везде \пробегаешь по кругу, рукой касаешься нежно каждого из фонариков, а те качнутся мягко\, но не нашла, а никто не помог.
Я вижу вашу спину, стараюсь догнать \к краю сцену подбегая почти\, но останавливаюсь, потому что не успеваю. Не догнать. Не удержать.
Глаза серьезнеют, взгляд туманится. Перед взглядом все смазанное, только его лицо там, высоко где-то четким остается. А ее глаза сверкают. Неужели… решила заплакать прямо сейчас?
Ваше Высочество, о чем наша история? О несчастных сердцах? Об одиночестве? Руками себя обхватываешь, а потом снова руки тянешь, тянешь уже в последний раз, тянешь умоляя, тянешь обреченно, а потом опускаешь.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2AWda.gif[/float] Раз. Музыка сменится. Обреченно опускаешь.
Два. Выбегают на сцену остальные участники представления, окружают плотным кольцом. Цветы перед глазами мелькают и покрывала белоснежные.
Три. Тебя уже не разглядеть, а ты до последнего взгляд пытаешься удержать. И голову склоняешь медленно, взгляд опуская наконец, а перед ним уже спины замелькают. Уже и музыки не слышишь. И голосов восторженных.
Ваше Высочество, пусть мы и все еще обречены. Пусть и так. Пусть считали меня когда-то шпионом. Но за… азалии спасибо. И за доверие спасибо. А помните ту легенду про птицу? 
Еще одна была история. Я вам ее тоже рассказывала, когда прогуливались мимо озера однажды. А я заговорила первой \приучаете начинать разговор, приучаете г о в о р и т ь\. «Однажды муха-однодневка спросила у мотылька, тянувшегося к огню: " Ты же знаешь, что пламя - это всего лишь ловушка. Ты ведь живешь не один день, как я, зачем же тогда ты летишь на огонь, зная, что погибнешь?"
Мотылек ответил ей: "Огонь настолько прекрасен, что я не могу не лететь к нему. Красоты без боли не бывает."»

Не бывает любви без страданий. Не бывает красоты без боли. Не бывает счастья без тернии. Я может быть грудью на терновый куст сейчас наткнусь, но только сейчас я снова себя живой чувствую. И это того стоит.
Моя жизнь быть может и закончиться. На этой секунде, на этом моменте. Оборвется. Век бабочки скоротечен. Век птицы недолог. Но спасибо. Спасибо, что в этом безумно коротком моменте моей беспорядочной жизни. Оказались именно вы. И даже если это последний танец, который суждено станцевать. Знайте. Помните. Что это точно. Определенно. Для вас. Быть может это и жертва, быть может все бессмысленно. Но я снова могу вас спасти. Долг… это не из-за долга. Мне так хотелось стать вашим… другом. Что будет дальше – понятия не имею. Вряд ли эта моя жертва ради государства, политики, хороших отношений. Я всего лишь женщина и, увы, всего лишь человек. Который нашел в толпе безликих ч е л о в е к а. Я ведь знаю, что вы нуждаетесь в этом. 
Потом, я разумеется скажу иначе. Но вы не верьте словам. Глазам верьте.
Танец кружишься, а ты незаметно, как задумано было исчезаешь и только теперь кажется выдыхаешь, ноги наконец подводят, подкашиваются, а чья-то рука надежно и крепко подхватит. Вон. Зол. Взбешен. Но держит. Качнешь головой, а он уводит поспешно подальше. Чтобы магию не нарушать. Чтобы… я сознание не потеряла прямо здесь, наверное.

— Ты с ума сошла? — взгляд молнии метает, во взгляде вулканы горячие и потухать не собирается. Крепко сжимает плечи, встряхивает, забывает о том, что перед ним принцесса. Все забывает. Вон, а ты ведь все еще напуган, а ты ведь таким образом это скрываешь.
А она податливая, уставшая, без вуали, садится на стул не без помощи подоспевшей бесшумно и незаметно дамы Шин, которая тоже недовольна, которая тоже взволнована. А она не сопротивляется, ног не чувствует, но сердце продолжает колотиться б е ш е н о.
— Но… б р а т е ц… — на выдохе рваном, улыбаясь слабо, улыбаясь мечтательно. — Разве я не красиво… танцевала?
Он усмехнется горько, плечи выпуская из своей хватки, начиная по комнате расхаживать из стороны в сторону.
— А твой муж о чем думал? Или все в порядке? Он тебя отговорить не должен был? Нет? Я только уважать начал! Что ты улыбаешься? Думаешь сейчас время? Я думал за пять лет поумнела! Ты понимаешь, чем все могло кончиться?!
— Но, Вон. Разве я не красиво т а н ц е в а л а? — повторишь свой вопрос. — Я же… спасла невиновного человека. Человека, понимаешь.
— Бесполезно с тобой спорить.
— Обращайтесь вежливее. Это наследная принцесса, господин Сон.
Брат усмехнется, но спорить с дамой Шин, которая сейчас чуть ли не олицетворением строгости в этой комнатке артистов является.
— Красиво. Красиво ты танцевала. Но ты хотя бы знаешь… как я переживал? Несносная ты, – обнимет на этот раз, не встряхивая уже, просто обнимая крепко, а она в плечо ему дышит. А перед глазами все еще та самая сцена, а перед глазами… ваш взгляд. — Определенно утерла всем нос. Теперь то понимаешь… какая прекрасная? Как тебя можно не любить? — отпустит, по щеке похлопает м я г к о. — Твой муж все же… болван. Болван, дама Шин и не нужно меня прерывать, нас никто не слышит!
Сам болван, — сквозь слезы почти, а потом снова тянешься обнять. Не так уж часто удается тепло получить. Не так уж часто удается его получить.

«Но, Воль… ты танцевала так хорошо, так красиво,
что мне кажется перестаралась…»

Ты скользишь медленно, будто во сне вдоль озера, все того же, все такого же заросшего. Оно даже зимой не замерзает, вода остается недвижимой. А с приходом весны такое чувство заросло еще больше. А ты идешь, идешь в одиночестве, не желая в покои возвращаться, не желая вообще ничего. А ты все еще танцуешь где-то в душе, а у тебя все тело трепещет. Светлячки налетают, прокружишься еще раз, ладонь протянешь, а светлячок доверчиво усядется. Ты счастлива отчего-то, будто ребенок – куда только серьезность подевалась. Ты просто будто опьянела от всего этого. Ты не жалеешь ни о чем. Не слышишь шагов поспешных позади себя, кто-то под локоть дергает, на себя тянет, разворачивая. Потянется платье легкое, платье все то же – легкое, струящееся, соединяющее в себе нежно-сиреневый и лиловый, оттененное фиолетовым. И все те же заколки в волосах, только вуаль успела с н я т ь.
Сегодня все любят тебя за руки хватать.
Близко. Очень близко.
Я могу сказать… что вы взволнованы. Я могу сказать, что вы можете отпустить мою руку, уж больно крепко вцепились.
— Праздник закончился? Послу понравилось? Я, признаться, не успела его лица разглядеть… Вот ведь. Но он должен быть доволен! Перед ним танцевала особа королевской крови!
Она пытается шутить, шутить неловко и улыбаясь слабо, как-то задумчиво.  Но не помогает, видит как хмурится. И все еще держит. Ты голову склоняешь, переминаешься с ноги на ногу.
— Я знаю, что Вы хотите сказать, — серьезнеешь, осторожно из хватки выпутываясь, но не отходя, оставаясь близко, в глаза глядя. — «Опасно», «Необдуманно», «А если бы…». Но только если вы предложите мне вариант лучше… я соглашусь с тем, что дурочка глупенькая. Ваше Высочество, я рада… что в итоге смогла пригодиться. Вам. Только не чувствуйте себя… обязанным. Считайте, что я сделала это для себя. Не могла хорошо разглядеть лица королевы, а хотелось. Считайте, что я эгоистка, но мне нужно, чтобы у вас все было хорошо, потому что без вас… в опасности я. Так что не надумайте лишнего, — развернешься к озеру, пройдешь несколько шагов, к нему снова поворачиваясь, спиной вперед идешь. Под ногами галька хрустит.
— Но почему вы такой хмурый? Такая прекрасная ночь и все закончилось… Мне хватило бы «спасибо», но вы… знаете, вы совершенно не умеете делать комплименты. Впрочем, я вру, спасибо было бы недостаточно, — она остановится, подойдет ближе, подойдет б л и з к о снова, улыбаясь, к самому лицу пододвигаясь. Без смущения. К чему смущаться, если мы… товарищи? — Я забыла. Про желание. Вы должны его исполнить, раз я сегодня вас… спасла.
В лицо всматриваешься, за руку возьмешь легонько.
— Вы исполните все, что попрошу? Любое желание? Звезду с неба достанете? Впрочем… это обычно для любимых делают.  А если попрошу… отпустить меня? Наверняка вы это можете. Отпустить меня из дворца. Но чтобы я жила счастливо.
Я тоже хочу проверить кое-что. Я хочу знать кое-что. Я хочу знать, что нужна хотя бы кому-то в этом дворце. Кроме Вона, родителей, которые почти всегда недоступны. Я хочу знать, что все не зря. И это желание еще более невозможное, нежели звезда, пожалуй. 
Вид серьезный напускаешь.
— Хорошо-хорошо, — улыбнешься снова, наклоняясь к лицу еще сильнее. — Не поверите, но думаю без меня вам здесь будет одиноко. Никто не будет сорняки вырывать. И говорить вам… не хмуриться. Поэтому мое желание, то что я хочу попросить очень давно, то что я хочу увидеть очень давно… улыбнитесь.
Ты видишь удивление. Ты видишь непонимание. А ведь ты серьезна.
— Улыбнитесь по-настоящему. Не так, как обычно. Потому что вы всегда улыбаетесь… так, что мне становится грустно. Из-за вас. Нельзя так со мной. Улыбнитесь тогда, когда захотите улыбнуться. И тогда я поверю в чудеса. В этом дворце. Я пойму, когда ваша улыбка настоящая. И тогда… мы квиты.
Отпускаешь руку, на которую опиралась. От лица отодвигаешься. Волшебство закончилось. Сказка тоже. Пора возвращаться. И вам и мне.
Уходя, обернешься снова.
— А больше мне нечего у вас просить! Поэтому – помните. Улыбнитесь! Я очень хочу увидеть, как вы улыбаетесь! Спокойно ночи, Ваше Высочество.
Развернешься. Чтобы снова превратиться в птицу в клетке с т р а ш н о й. Чтобы снова стать «ее высочеством». Чтобы снова иронизировать \ты научилась ведь\, чтобы снова попасть… в опасность. Ведь ничего просто так не проходит. Это ведь… д в о р е ц.     

— Господин посол, вам понравился праздник?
— Разумеется, Ваше Величество, в этом году вы особенно постарались. Мне особенно по душе пришлось… последнее выступление. Было бы просто прекрасно встретить ту девушку очаровательную… еще раз.
— Может быть… я смогу вам помочь. Ради добрых отношений наших государств.


Придворная дама Ли появится из-за ширмы, голову склонит почтительно-уважительно и не поднимая спросит: «Вы чего-то желаете, Ваше Величество». Голос у нее все же неприятный, лицо и того хуже, но красавиц рядом с собой держать смысла нет – ты до сих пор, как только видишь придворную даму Шин от гнева закипаешь, но ее упорно во дворце держат, мол, служит исправно, мол уважают. А она для тебя как бельмо на глазу с этой ненавистной осанкой королевы, с этим взглядом, который хоть и опускает, но точно считает себя выше и л у ч ш е. А ты только сильнее бесишься – спишь и видишь, когда  от нее избавишься. Этот дворец… ты отлично знаешь, насколько он жесток. И если хочешь выжить в этом дворце – становись такой же. Поняла это однажды и следуешь этому до сих пор. Пальцы стучат по столику. Раз. Два. Три.
Смело. Смело переходить дорогу  е й. А министр Хван, интересно, куда смотрел, когда вообще позволил королю предпочесть своей дочери дочь министра и в половину не такого влиятельного. Мужчины.
Усмехнешься криво, усмехнешься почти горько. За все годы, проведенные здесь, ты не узнала любви, но зато познала куда больший спектр эмоций.
«Ваше Величество, вы никогда не любили меня, но и детей у вас никогда больше не было. Не могло быть у меня, значит и у других. Как иронично, что когда ребенок мне так понадобился, ваш сын упрямится. Я никогда не получала того, что хочу в полной мере. Может все потому, что он в а ш сын».
— Посол хочет увидеть ту кисэн, которая танцевала на сегодняшнем празднике. Не думаю, что наша пташка далеко улетела.
— Вы считаете…
Прерываешь резко, поднимая руку вверх. Взгляд леденеет, а придворная дама замолкает мгновенно. Боится. Опасается. Пока боятся – не укусят.
— Я не считаю. А знаю. Наш птенец оперился и снова вздумал мне мешать. Впрочем, могла бы стать… королевой, а то поначалу не рыба не мясо.
— Тогда почему просто не рассказать обо всем? Мы можем публично объявить о…
— Учить меня вздумала? — глаза холодные взметнутся к лицу скуластому. — Мне все еще нужен ребенок… А что-то мне подсказывает, что после всего, после всего того, что вижу… этот упрямый мальчишка… Желаю сегодня кое-что проверить. А когда ребенок появится, тогда и отправлю куда-нибудь подальше. А проучить сейчас… не мешает. А то еще чего недоброго решит, что я о ней забыла. Наш посол всегда был падок, на молоденьких девушек. Разбирайся с этим.
— Слушаюсь, Ваше Величество.
Исчезнет силуэт костлявый в проеме дверном, а ты вновь остаешься в одиночестве. Тебе удалось стать королевой крокодилов. Споткнешься – сожрут. Так что, во избежание подобного – ты сожрешь их п е р в о й.
«Посмотрим… кто вас спасет. А я останусь в выигрыше в любом случае».

Воль пытается идти степенно, не выходит. Остается в тени деревьев силуэтов, пока петляют дорожки дворцовые, пока не достигает своей половины, своих уже знакомых стен. Удивительно тихо. Выдыхаешь, зачем-то дотрагиваешься до заколки, до заколки простенькой, но которая напоминает о том, что сделала. Хотя бы раз… смелой себя почувствовала. А за смелостью скрывается… излишняя беспечность. Снова забылась, снова в руки себя взять забыла, снова забыла о том, что никому нельзя верить, если вышла на охоту на тигра.
Удивительно тихо внутри твоего дворца, ни души, а тебя это не смущает ни капли, а стоило бы, пожалуй, задуматься, но лишь порхаешь. Пританцовывая, заходишь, проскальзываешь в свои покои, оставаясь вроде бы незамеченной.
Я просто тогда понятия не имела, что меня уже давно заметили, к сожалению все, кто замечать не должен. А те, кому следовало бы… замечать не хотят.
Прикрываешь за собой дверь, стоишь спиной.
— Дама Шин, а знаете, кого я встретила… — обернешься радостно, собираясь рассказать, как обычно все и натыкаешься на взгляд, который предпочла бы забыть и никогда не встречать.
Холодок у ж а с а по спине пробежит, когда видит глаза недобрые, заостренный подбородок и лицо скуластое перед собой. Дама Шин позади стоит, бледная до прозрачности, суровая и серьезная. Хмурит брови.
Дама Ли окидывает взглядом фигуру внимательно. Фигуру все в том же платье, фигуру все с той же прической. Окидывает и улыбается недобро также, как и смотрит. А потом склоняет голову в у в а ж и т е л ь н о м поклоне.
Голос дребезжащий режет слух, кровь снова стынет в жилах. Ты поджимаешь губы, ты не дрожишь, хотя внутренне обрывается в с е. 
— Приветствую Ваше Высочество. Вам придется пойти со мной.
— Куда? Или вы думаете, что я пойду за вами куда угодно?
А она сделает к тебе шаг, а ты вжимаешься в дверь. Все еще помнишь т у ночь, все еще помнишь свой ужас, все еще помнишь то унижение. А теперь… а теперь, когда они с королевой все поняли – куда тебя поведут. Вот как… все закончится. А для ее семьи чем все закончится? Публичным порицанием? А Вон, планы отца, матушка…
Начинаешь в ту же секунду жалеть обо всем, начинаешь понимать, что брат был прав. Что слишком забылась, что слишком не подумала.
— Ваше Высочество…
— Если меня собираются в чем-то обвинять, то я хочу, чтобы это было справедливо. Я хочу видеть… своего мужа.
Да, Ваше Высочество. Мне просто… в этом дворце. Кто еще может помочь мне, кроме Вас? Вы сомневаетесь в своих способностях, силах и значении? Но вы нужны… хотя бы мне. Этого недостаточно? Вы можете п о м о ч ь мне. Но только… успеете ли? — Прежде чем меня отведут в министерство наказаний…
— Что Вы, Ваше Высочество… — улыбнется вновь, чуть шире и чуть насмешливее. Уверенная в себе. Разумеется, если позади тебя т а к о й хозяин. —… никто не собирается вас наказывать. Но пойти со мной вы должны, если не хотите, чтобы пострадал. Кто бы то ни было.
«Например ваш брат».
«Или ваш отец».
Дама Шин дернется — остановит.
— Хо Мин, так и будешь… цепной собакой?
— Лучше уж собакой, чем отверженной, Черён. Идемте, Ваше Высочество.
А у тебя безвольно руки опускаются вдоль тела, взгляд стеклянным становится. Вот оно – то самое чувство, когда понимаешь, что к о н е ц. И не поможет никто. А тебе ведь опять даже объяснить не могут – куда ведут.
Подтолкнет легонько в спину костлявыми пальцами и снова попытается под локоть взять.
— Не думаю, что вы можете прикасаться ко мне. Руки.
На свою казнь я пойду. Своими ногами.

Шаги поспешные, а обычно не спешит т а к, а сейчас запинается почти. Шаги твердые. Шаги уверенные. Огонек холодный в глазах загорается. Все мы одинаково ненавидим это место, но ты в особенности. А некоторые люди в этом месте… неисправимы. Ваше Величество, ваши методы раз за разом все хуже. Скоро совсем человеческий облик потеряете. Как я когда-то своего ребенка. Ваше Высочество, а ведь вы так… похожи на меня. Может поэтому, сразу как увидела говорила строже обычного, вела холоднее, чем с другими. Я так испугалась, когда увидела вас. Ребенка почти, которого в клетку к зверям бросали, а самый свирепому вы еще и не по вкусу пришлись. Ваше Высочество, как бы я хотела для вас другой участи, как бы я хотела для вас счастливой жизни. Я узнала, что такое любовь, а также узнала, что от любви до ненависти один шаг. А вам, ребенку с чистой душой, это чувство из груди вырвали. Я смотрела, следила за вами, говорила, что нужно измениться. Ваше Высочество, вы отлично справились, но я все еще не могу вам помочь. Никто не может вам помочь. Кроме одного человека.
Остановят еще перед входом во дворец. Главный евнух глазами смерит внимательными. Когда-то любимицей его была. Когда-то, когда… в жизни, которую не помнишь.
— Что привело вас сюда в такой поздник час, дама Шин?
— Мне нужно увидеть наследного принца, главный евнух.
— Черен, — руку тяжелую на плечо положит, брови седые нахмурятся. — случилось что-то?
— Надеюсь, что нет, если пропустите.
Подумает с минуту, а потом даст отмашку – путь свободен.
Перед покоями остановишься, дверь откроется. У тебя шаги плавные, у тебя шаги выдержанные, а спина всегда идеально ровная. Опускаешься, опускаешься в уважительном поклоне, но не дожидаешься, пока поднимут – встанешь сама. В другой раз – сухо произнесла бы, что «непозволительная дерзость», но не в этот. Времени мало, так м а л о. Дожидаешься, пока лишние люди покои покинут, к шагам прислушаешься отдаляющим.
— Приветствую Ваше Высочество. Простите, что беспокою Вас в столь поздний час, но кое-что случилось. И кое-что может случиться, — пауза, глаза поднимаешь.
А вы, Ваше Высочество, похожи на отца своего в молодости. Вы оба жуткие упрямцы. Вам такое сравнение, впрочем, не польстит.
— Сейчас вашу жену отвели в гостевые покои, где, насколько мне известно находится посол из Мин. Ваше Высочество, королева обо всем знает. Не мне рассказывать вам, насколько это опасно. Сейчас… я скажу вам кое-что. Это, скорее всего ловушка. Королева хорошо знает, что вы попытаетесь ее спасти, будет большой скандал. Пойдете туда – возможно испортите отношения с посланником, возможно, навлечете на себя гнев отца. Возможно все разрастется в государственный скандал. Не пойдете — будете жалеть всю жизнь, потому что человека так… легко сломать.
Посмотришь внимательно, сдержишься, чтобы не усмехнуться. Сломали тебя. Пытались надломить ее. Сколько раз ты наблюдала это – одно унижение хуже другого. А она, казавшаяся такой хрупкой ни разу вам не… пожаловалась. Я помню и вас, еще ребенком. Солнечным, улыбчивым ребенком. Видела лишь издалека. Дворец улыбок… не терпит. Так и не смогла донести это до вашей жены.  — Вам делать выбор, но я все же решила вам рассказать. Потому что никто кроме вас ей… не поможет. Не сможет. Но выбирать между человеком и политикой Вам.
«Ваш отец выбрал государство и политику в свое время. Какой же выбор сделаете вы?».
— Но… помните об одном. Вас она… спасла. И на задумалась даже, а стоило, наверное.
Никогда не говорила с власть имущими открыто с тех самых пор, когда лекарь, сдвинув брови сообщил, что ребенка потеряла. А этот ребенок наивный, эта девочка,  в свое время… вновь вывел на откровенность.
Голос не дрогнул. Голос спокойный, сдержанный. Только в глазах отражается… б о л ь.
Я сделала все, что могла. Я бы на колени встала. Я бы умоляла. Но решать все равно вам.
Выбирать… вам.                   


Покои гостевые не такие большие, как другие, но со своим уютом. Теплые, даже душные. С парой стражников около дверей, которых, впрочем, по какой-то причине отослали восвояси. А ты еще на подходе к покоям гостевым все… поняла. Поняла, впиваясь ногтями в ладони и не разжимая, не разжимая даже тогда, когда почувствуешь боль тупую – расцарапала, слишком сильно, до крови. Уж лучше бы… в министерство наказаний отправили, чем мучить т а к. Сердце, что билось птицей радостной  несколько часов назад не бьется теперь вовсе. Разве можно в этом дворце чувствовать себя счастливой дольше нескольких часов? Нет, дворец счастливых не прощает, слишком завистлив. В этом твой грех – в счастье излишнем. В нескольких жалких… минут, мгновений и секунд этого счастья мимолетного, которое сейчас просачивается словно песок сквозь пальцы. Дама Ли молчит, молчание гробовое – молчишь и ты. Молча проведет в комнату со столом накрытым, а как только ты развернешься к двери, в каких-то последних попытках сбежать — дверь перед лицо закроется. Последняя надежда закроется и выхода, увы, н е т.
Послышится кашель хрипловатый где-то сзади \слышала, посол любит курить, неудивительно, что в комнате так душно и пахнет слишком приторно-горько\. Смотришь в глаза узкие, маленькие, все теми же угольками горящие.
— Ну, что же вы, присаживайтесь-присаживайтесь, — он улыбнется до невозможности мягко, приторно почти, указывая на стул напротив себя за этим столом.
Не пошевелишься.
Посол тучен достаточно, немолод, продолжает подбородок потирать и смотреть насмешливо на нее, посмотрит немигающе.
— Или мне помочь вам… присесть?
Дернется бровь. Передернешь плечами. Противно находиться здесь, противно, когда т а к и м и глазами на тебя смотрят — все противно. Губы поджимаешь, а пальцы все еще в кулаках, а пальцы все еще болезненно впиваются в кожу рук.
— Мне кажется… господин посол, произошло недопонимание… — выдавишь из себя, голос пытаешься держать, а он дрожит. Улыбку вызываешь в ответ.
— Какое же? Разве это не вы так прелестно танцевали сегодня? Судя по платью – вы. Так что – никаких недоразумений между нами быть не может. Более того, я надеюсь, что мы… подружимся.
От этого «подружимся» холодок по спине, мурашки по коже. И как-то некстати вспоминаешь, как боялась чужих прикосновений, как не позволяла никому в первое время себя касаться. Как никому раздевать себя не позволяла.
Ваше Величество, вам так не по нраву пришлось, что на пути встала с н о в а? А не боитесь того, что произойти может. Ваше Величество, неужели вам ни капли… не жаль? Неужели я для вас настолько… не человек?
Посол покряхтит, со своего места поднимется и совершенно фамильярно за запястье ухватит, потянет. Больно. Противно. А ты даже закричать не можешь, ты ничего не можешь. Вот это… страшно.
На негнущихся ногах, под гипнозом каким-то присаживаешься на стул, отставленный специально для тебя. Какая… вежливость. Тарелка с фруктами стоит, закуски многочисленные, а тебя сейчас кажется глазами пожирают. Рядом нет дамы Шин, рядом никого нет. Нет, и не будет, наверное.
Взгляд безжизненный скользнет куда-то поверх лица, которое расплывается. Я так… устала. Ваше… Высочество, а ведь вам сюда нельзя. Придете – скандал. Не придете… сгорю, как тот мотылек-однодневка, летящий на огонь.
Посол говорит что-то, а ты молчишь. Молчишь, руки нежные, а теперь в кровавых отметинах от собственных ногтей теребят край платья, которое теперь кажется открытым настолько под э т и м взглядом, что кажется, будто его и вовсе нет. Снова чувствуешь себя незащищенной, обнаженной почти.
Сердце ухает куда-то глубоко вниз, каменеет совершенно, когда он, устав видимо от безразличия к своей персоне двигает свой стул к ней. Когда дыхание, с привкусом все того же вина опаляет кожу, опаляет мочку ухо. Все существо твое протестует против этого, сжимается, морщится. Ты не знаешь и понятия не имеешь – в курсе ли посол кто перед ним. Ты не знаешь, зато четко ощущаешь, как рука пухловатая оказывается на колене, выше слегка оказывается, тянется к бедру, а платье задирается безбожно з а д и р а е т с я. И ты будто просыпаешься.
— Руки… уберите.
Холодно, властно почти, заставляя, быть может, насторожиться. Быть может только на секунду. А потом видишь раздражение. Конечно же, те женщины, коей вы меня считаете отказывать не в праве, потому что их никто не спрашивает. Берете свое и все.
Руки сжимаются на запястьях. Кожа нежная – слишком грубо. Синяки, наверное останутся. Дернет на себя, а тебе снова страшно.
Его ненавидишь, жизнь свою ненавидишь, весь этот свет ненавидишь. Губы, отдающие запахом жареной свинины и вина по щеке проскользнут, останавливаясь где-то в районе шеи. Ты чувствуешь, как дернется та самая заколка, которая верхнюю прозрачную накидку сдерживала. Ты дернешься сама. Взгляд напуганный, взгляд безумный, взгляд обреченный скользнет на стол. И прежде, чем посол сообразить что-то успеет, хватаешь нож, нож острый для резки фруктов. Тебя как-то учили очищать яблоки от кожуры, мол, должна женщина уметь красиво нарезать фрукты, а потом мужа кормить. Хватаешь, отскакиваешь в сторону, приставляешь к горлу. К своему.
Ножи во дворце всегда очень… острые.
— Не… подходите ко мне. Подойдете — не сомневайтесь покончу со всем этим в ваших покоях. Только… не удивляйтесь последствиям.
Он будто напуган, но старается этого не показывать, усмехается недобро. А ты чувствуешь снова боль, от прикосновений боль, все еще огням горят на щеках, на шее, на запястьях и даже бедрах. Через ткань прожигают.
Делает шаг к тебе, а ты к коже сталью прикасаешься. Кровь пускаешь, а он отскакивает. Больно. Царапина на шее – чуть ближе… смерть.
— Вы… кое-чего не знаете. Мне… терять нечего. Двинетесь – перережу себе горло. Моя жизнь… не стоит многого, — придвинешь крепче, кровь капнет на рукав бордовыми каплями. Щиплет.
Ваше Высочество, я танцевала и протягивала руки. Моя рука всегда выскальзывала… из вашей. Или же я просто дотянуться не могла.
Ваше Высочество, не приходите. Почему? Потому что я вас не спасла, я вас подставила. Я все еще ни на что не гожусь.
Мне так жаль, что я мало в этой жизни… любила.
Ваше Высочество… спасите меня.

Прошу.

+1

13

Сон оглядывается с любопытством едва уловимым, руки за спиной держа по привычке. Ясная правда перед глазами — взгляды подозрительные. Не отличался наследный принц интересом большим к делам внутри дворца, а тем более к родным своей супруги. Однако он спокоен вполне, невозмутим снаружи и внутри. Лицо никаких эмоций не отражает, на первый взгляд, безразличное совсем. Встречается с глазами тёмными. Всматривается и уголки губ дёргаются к верху слегка.
– Мне нравится как умело вы делаете намёки. Слишком прямо? У вас хорошее чувство юмора. А у нашей страны есть будущее с такими учёными, – жаль, Сон, жаль, что ты не смог защитить это будущее.
– Ваш брат прав, будем смотреть правде в глаза, – улыбается открыто смотря е м у в глаза. Похождения принца великой тайной не являлись впрочем, что объясняет довольно многое, даже взгляды подозрительные. Сон спокоен всё так же, чаще прислушивается к разговорам, своих пару слов вставляет, раздумывает о чём-то молчаливо. Рядом слышит голос, теперь знакомый, слышит то, чего не должен пожалуй. Все умеют читать между строк, все умеют читать скрытый смысл, особенно когда его скрывают так п л о х о. Засмеётся, покачает головой, отходя в сторону.
– Неуместных цитат великих поэтов не бывает, – серьёзным становится вдруг, взгляд отводя. Ты справишься, ты сможешь, выдержишь. Усмехается, на рукав свой смотря и её руку, коснувшуюся ткани одежды, чуть ощутимо. Не ваш брат злопамятный, а судьба моя. Невозмутимым оставаться сложнее? Внутри что-то срывается, но ожидать чего иного не имело смысла, наивно слишком, думать что всё бесследно проходит. А они довольно близки, они брат и сестра, тебе знакомы эти чувства родственные.
– Не стоило . . . так страстно защищать меня, Ваше Высочество, – на неё посмотрит, сдержанно улыбнётся, поджимая губы. Забудь об этом, забудь обо всём. Только под завершение этого увлекательного путешествия по ведомству, вскипаешь внутри, стараешься виду не подавать. Стоишь позади них, осматривая установленную сцену. С каждой секундой и с каждым словом ты не меняешь отношение к этому человеку, ты ненавидишь с е б я.
– Вы хорошо поработали, Сон Вон. Если у меня возникнут предложения, я знаю где вас искать, а пока, меня ждут другие дела.
Кивнёт вежливо, пропустит улыбку сдержанную и покинет их довольно спешно. Дело даже не в том, насколько много знают другие. Он знает и достаточно. Он знает, что уважения вовсе не заслуживает. Человека возвышает не место. Тогда вы можете отобрать это место, я даже против не буду.

Пахнет в библиотеке деревом, краской и пылью, которая меж страницами жёлтыми укладывается тонким слоем. Запах книг сладковатый, самый яркий из всех остальных, а ему всё пахнет книгами по философии, будто других не существует. Засматривается на сборник стихов, взглядом пробегается по строкам мелких иероглифов, растворяется в мутноватой пелене библиотеки, под лучами уходящего на покой, солнца. Забывается, а потом вздрагивает, шустро книгу откладывая, когда двери скрипнули и шаги послышались. Опускает на неё взгляд, снова ни о чём не говорящий, снова молчаливый взгляд. Слушает, не думая перебивать, решает выслушать внимательно и до последнего слова. Знаете, во дворце мы так никогда время не проводили. Печенье. Посмотрит с равнодушием, быть может, вытянутым изнутри для чего-то, быть может, не хотел быть т а к и м. В последнее время тебе немало советов дают. Быть может, стоит прислушаться. Стоит научиться их принимать. Возьмёт всё же с подноса печенье медовое, мягкое-мягкое, тёплое ещё, на языке приятно тающее. Аромат мёда ему н р а в и т с я. Я недооценил вас, пожалуй. Вы слишком умная, Сон Воль. Да только вести на эти темы беседы он не готов и не желает, ничего не оставляя кроме взгляда удивлённого, а потом, обычного.

– Если вам заняться нечем, можете помочь, – пожимает плечами, за стол садится, силится сосредоточиться. Серьёзный чрезмерно, вздрагивает когда голос совсем рядом зазвенит, не обернётся, уткнётся ещё глубже в книгу раскрытую. Тебе приятно, конечно же, когда помогают. Тебе приятно время проводить с настоящим человеком, который не скупится на искренность. Взгляд невозмутимый скользнёт к фигуре в платье, к рукам, тянущимся за книгой. Вздыхает тихо, поднимается с места, чтобы п о м о ч ь. Близко совсем, глаза вблизи, аромат приятный, травяной, цветочный и ягодный — всё смешивается в мелодию душистую. Засмотреться так легко, как зачитаться держа в руках сборник красивых стихов. Книга. Опомнись. А потом время пролетит совершенно незаметно, за обсуждениями и кропотливой, совместной работой. Краем глаза заметит, что засыпает, устала должно быть. Недоуменно посмотрит, когда уснёт на раскрытой книге. Так п р о с т о. Откладывает своё занятие, над которым сосредотачивался до боли в глазах и висках. Подпирает голову рукой, всматривается в лицо гладкое, спящее мирно. Поздно довольно, сколько ещё рассматривать будешь? Зашевелится, сам усталость почувствует, но не оставлять же её здесь. На руках отнесёт, мимо взглядов удивлённых, мимо перешёптывания слышного, мимо позвольте вам помочь». На женскую половину конечно же, ему н е л ь з я. А сегодня очередное «нельзя» снова будет нарушено, когда свою «супругу» в спальню отнесёт.
– Спасибо . . . – прежде чем, опустить на постель мягкую, под проницательным и строгим взглядом дамы Шин. Спасибо. Луна этой ночью полная, серебряная монета словно. Спасибо. Запах книг и тающих свеч, сладкий вкус медового печенья на языке, мягкий, приятный голос покрывалом на сердце. Спасибо, Воль.

Руками отмахивается, не позволяет прикоснуться к себе, а всё потому, что настояли, вынудили. Её Величество внезапно решили что негоже наследному принцу с расцарапанным лицом расхаживать. Она решила, что может лишить его с в о б о д ы, если не явится к лекарю. А он бунтарь настоящий, он порой думает, что родился не в том месте, определённо. Бунтарём в народе быть — пошло бы куда больше. Смиловаться не желает, а королева видимо, всем свои условия поставила. Опускает веки, вдыхает аромат трав глубже и посчитав до трёх, раскрывает глаза. Точно чудо, точно волшебство — её лицо совсем рядом. Нахмуренная, серьёзная, такая разная принцесса.
– А если хочу? Если мне надо поплакать, сейчас самый подходящий момент, не находите? – сегодня ворчливый больно, руки на груди скрещивает, взгляд поднимает. Ей притронуться позволяет, даже больше, мазь нанести позволяет, замирая полностью. Руки у неё нежные. Сердце встрепенулось, птицы порхают внутри, щекотно перьями крыльев задевают, повсюду всё растворяется будто, суета напавшая, голоса в один сливающиеся, только её лицо перед глазами, чуть нахмуренное. Приятно когда кто-то о тебе заботиться, искренне. Глаза в глаза. Внимательно.
– А вы забавная . . . – кому же я захочу понравится? Серьёзен весьма, слушает молча, покачивается чуть, когда по плечу снова хлопнет. Глядишь, скоро привычкой станет. Держаться безмолвия — это его особенность странная. Ничего не говорить, только посылать взгляды говорящие, красноречивые. Посмотрит ей в спину, снова поглубже закапывая, запирая чувства, которые могли эмоциями на лице отражаться. Ты можешь что угодно делать, но всё же ей доверяешь, ей позволяешь себя касаться. Неоспоримо.
Поднимается, медлит почему-то, осматривает кто чем занимается, просто чувствуя её нахождение здесь. Поймёт что чувствует, поймёт что л у ч ш е не чувствовать. Пройдёт мимо, мимолётный взгляд на неё кидая. Мимо. Лучше ничего не чувствовать.
Вы не знаете, а я постоянно думаю обо всём, что вы говорите. Ни одно слово м и м о не пролетело. Всё со мной осталось.

Весенние дни тёплые и солнечные, душа зацветает мелкими, нежно-розовыми цветами, проникается ароматами сладкими, свежими. Запах юного солнца витает в воздухе, его лучи ещё нежные, очень ласковые, и Соль в бело-жёлтом кажется этим солнышком весенним, лёгким, ещё не пускающим жару нестерпимую на землю. Его настроение сегодня приподнятое весьма, окружающие успевают только удивлённые взгляды бросать, прежде чем принц выдаст шутку очередную. Щебетание девушек кружится где-то рядом, улыбки яркие, ленты разноцветные, парящие на потоках слабого ветра. Охотно подходит ближе, не скрывая улыбки, не понять, настоящей или грустной всё же. Осматривает внимательно, словно собирается дать оценку новому построению, сплошную радость вызывающему повсюду.
– Рано вы начали записывать меня в ряды боящихся. Давайте проверим, – смотрит пристально, озорство запрыгает в посветлевших глазах. Хватает толстую верёвку, удерживает, чтобы остановить. Загадочная улыбка тронет губы, взгляд сменится, став проникновенно-таинственным. Ему иногда нравится играть и что-то своё доказывать. Отстаивать. Запрыгивает, снова оказываясь очень близко, снова улавливая аромат приятный. Оба упрямые, оба свободу любящие, оба ветром подгоняемые. Из стороны в сторону, дух захватывает, когда качели сильнее раскачиваются, когда кажется что можно вспорхнуть и чистого неба дотронуться.
– Вы тоже не любите, я тоже запомню, – взгляд скользнёт на её лицо, взгляд с её глазами встретится и заиграет. Тебе только поиграть дай, Сон. Упасть не позволит, всем своим видом показывает что ситуацию под своим контролем держит. Теперь не только ситуацию, теперь её д е р ж и т. По лицу тянется удовлетворённая улыбка. Если я не хочу всё заканчивать, почему должен?
– Я не один старался, вы же мне помогали до поздних ночей. Давайте поделим эту удачу на двоих, – теперь серьёзный, взгляд отводит в сторону. Но падение неминуемо, падение благо успешное, не очень твёрдое и неприятное. Ощущает тяжесть на груди, слабо, но довольно улыбается, веки опуская. У п а л и. Вместе. Ладонь невольно скользнёт по её спине, ветер нежно окутает лицо, хорошо станет. Одно мгновение, голубое небо, тепло на сердце и аромат пьянящей весны. Было х о р о ш о.
– Давайте не проиграем, вместе, мой . . . – за руку берётся, поднимается на ноги. – друг.
Мы были близки.
Достаточно ли?
 
Мне жаль, что нам пришлось всё это пережить.

Утро этого дня выдалось весьма суматошным, последние штрихи длительной подготовки, последние капли какого-то терпения, потому что далеко не каждый с первого раза тебя послушает. Время принимать гостей, время выпрямлять спину и держать уважительную улыбку на лице. Ему необходимо вести беседы с различными людьми, различными положениями и чинами. Ему необходимо терпеть взгляды восхищённые, завистливые и презрительные. Кто-то даже удивления не скрывает, ведь полагали что наследный принц ни на что негоден. До сих пор полагают, когда косятся взгляды в сторону Её Высочества. Наследника у принца до сих пор н е т. Столь любопытная тема для многих обсуждений и светских сплетен, которые так любят, дамы в особенности.
Праздник начинается, организаторы всё ещё глаз не спускают с каждой детали, с каждого задуманного действия, а он наблюдает внимательно со своего места. Ему совершенно всё равно сейчас на всё, лишь бы мероприятие благополучно завершилось. Чувствует едва взгляд пристальный, прожигающий, взгляд отца, словно только и ждёт, когда что-то пойдёт не так.
А вы многих недооценили, Ваше Величество.

Вовсе не понять, почему так напрягается, почему ожидает что сорвётся всё в этот миг. Плечи чуть приподнимаются, брови опускаются, почти исподлобья глядит на сцену, где вот-вот должна главная танцовщица появиться. Гонг ударит три раза. Он ничего не замечает вокруг, ни взглядов, ни эмоций на лицах, лишь в одну точку смотрит, ожидая, теперь неизвестно чего. Она появляется, музыка плавно вливается, гармония с движениями создаётся. А сердце твоё почему сжимается? Сердце твоё глупое, о чём пытается поведать тебе? Когда встречаешься с её взглядом, когда головокружение лёгкое ударяет, крепче подлокотник кресла сжимаешь, в сторону наклоняясь невольно. Всматривается, только глаз рассмотреть не может, следит за движениями плавными, изящными, красивыми необычайно. Этот танец красивый, если бы не фатальные последствия, этот танец красивый, если бы танцевала где-то в саду, где-то вдали от этого довольного взгляда. Ты хмуришься, хмуришься сильно, но признай, сам заворожен, сам влюбляешься в постановку эту, прекрасную. Она, словно птица порхает, казалось, свободно и легко, воздушно. Она, словно цветок, распустившийся сладко-пьянящей весной. Раскрывает лепесток за лепестком неспешно, плывёт, а у тебя внутри всё сжимается, высыхает до болезненности. Почему же? Вздрогнешь когда рядом кто-то зашевелится, наклонится к плечу.
– Её Высочество . . . плохо себя почувствовали и покинули праздник. А ещё, танцует сейчас не та . . . кого вы представляете, возможно, – последнее очень тихо, тихо, Сон едва разобрал слова, а когда осознал, дёрнулся невольно, взглядом стреляя Ёну в лицо. Тот голову низко склоняет, словно извиняется. Ты ведь осведомлён, что движений никто не знает, кроме в а с. Ты ведь, чувствуешь что на сцене не та девушка, на сцене т в о я супруга. Наследная принцесса. Голова кругом, сердце колотится, пальцы подлокотник сжимают ещё крепче, до костяшек белых.
– Как . . . – тебе чудится, или ты задыхаешься? – это могло случится? – выпускаешь на выдохе едва слышном, взгляд машинально скользит на сцену, где представление продолжается. Поистине дорогое представление. Грудь вздымается от вдохов глубоких, всё сжимается ещё плотнее, ещё больнее, в узел тугой закручивается. Ён, почему ты позволил этому случится? Почему? Почему же? Я никогда бы не посмел сомневаться, что танцуете вы превосходно, прелестно, порхаете бабочкой и завораживаете, завоёвываете сердца и восхищённые взгляды. Но какова цена этого танца, Ваше Высочество?
Сон забывается, исчезает, теперь ничего не чувствуя. Музыка плывущая плавно, звенящая ручейком лесным, отделяет от м и р а. Движения рук невероятно прекрасные, тонкие и изящные, уносят в поля бескрайние, в поля цветов, над которыми бабочки суетятся, пчёлы жужжат. Трава тянется к небесам голубым, трава изумрудная, и ветерок лёгкий клонит к земле. Уносит на волнах ветра, на волнах восхищения глубокого. Почувствуй свою несостоятельность, почувствуй бессилие, ведь ты ничего не можешь теперь. Парализован. Под гипнозом. Момент сладостно-горький, момент, поражающий своей ядовитой красотой. Она тянет к нему руки словно, она рассказывает свою историю, он поймёт, он прочтёт. Чуть наклоняется вперёд, чуть тянется к ней, совершенно того не замечая. Не хмурится, а складки меж бровей пролегают от волнения. Вы, Ваше Высочество, попали мне в глаза. Вы накрыли их пеленой прозрачной. Вы были необычайно прекрасны и необычайно опасны для моего сердца. Я не желаю снова заболеть этой болезнью. Эта болезнь, любовью называемая. Не желаю. А вы тянете свои руки ко мне, а моё сердце отзывается, глупое. Где-то вдали, где-то за границами, где-то в полях необъятных среди колосков янтарных, я протягиваю вам свою руку, я возьму вашу руку, возьму крепко. Где-то не здесь, В о л ь. Потому что здесь наша история об одиночестве, несчастных сердцах и обречённости. Наша история здесь как никогда печальна. Сердце трепещет. Бьётся закрытой птицей в клетке. Вы сделали это . . . для меня? Так прекрасно танцевали . . . для меня? Я никогда не смогу отплатить. Не в моих силах. О чём вы попросите взамен? Вы не представляете, насколько я беден.
Он до последнего силится не отпускать её, до последнего выглядывает, а перед глазами мелькают спины, мелькают краски, а она растворяется. Его весенняя сказка отцветает.
Значит, вы решили стать тем мотыльком, не боящимся огня?
Замирает вновь, наблюдая как она кружится в этом наряде, созданном не для принцессы, не для будущей королевы. Наблюдая, как светлячок сияющий жёлто-зелёным светом, опускается на раскрытую ладонь. Совсем недавно, эта ладонь тянулась умоляюще к нему. Мне так жаль, что я не могу протянуть свою руку. Мне жаль. Счастлива. Она счастлива. Он держаться более не в силах, срывается, подходит спешно, беря под локоть и разворачивая к себе настойчиво. Крепко. Близко. Опасно.
Ему определённо не до шуток, он хмурится сильно, не сводя взгляда пронзительного с лица. Плевать мне было на его довольство. Только вы, наверное, меня не поймёте. Рука соскальзывает, воздух тёплый с запахом озера и синих лотосов, рассекает. Смотрит всё ещё, слушает и верит с огромным усилием. Я бы хотел не думать. Остаётся на месте, шевельнуться не может, ничего более не может, лишь глядеть, заглядывать в душу через глаза глубокие, сияющие сегодня, тёмно-ореховые. Какой же вы, бесстрашный мотылёк. Снова близко, снова дыхание её улавливает, снова сердце сжимается, больнее прежнего. Запах огня где-то за спиной, зловещая усмешка где-то в кустах. Неизбежно. Прохладные пальцы коснутся руки, он чуть голову склоняет к плечу.
Просите меня, отпустить вас? Если вы всерьёз этого желаете . . .
Лучше бы отпустил.

Не двигается, выдерживает этот взгляд, совсем близкий, выдерживает мгновение когда она непозволительно близка. Не поверите быть может, но я измучен.
– Как бы я не хотел . . . вас отпустить не могу, – иначе сам кинусь в пламя пожирающее, потому что в вас надежда засияла.  – Ваше желание выполнить будет очень сложно. Я давно перестал верить в чудеса, и вам посоветовал бы, – волшебство закончилось. Волшебству здесь не понравится, оно расправит свои крылья прозрачные и взлетит п р о ч ь. Сказки здесь живут лишь на страницах книг, и даже в детских сердцах они в ы м е р л и. А вы первая, кому удалось оживить сказку и протянуть руку призрачному волшебству. Однако всё закончится. Он ни слова не выронит больше, он сам развернётся пропадая. Хотелось бы бросить то самое, будь что будет, хотелось бы поверить её словам. Да только не бывает так.

Воль, а что есть плохое предчувствие? Когда что-то неизвестное изнутри раздирает, когда что-то саднит, когда покоя душа найти не может, метаться ей остаётся из угла в угол. Плохое предчувствие, когда ощущение не отходит, словно на тонкой нити что-то болтается и вот-вот оборвётся. Ты хотела помочь мне, но цена этой помощи может оказаться высокой. Смогу ли я принять столь дорогую помощь? Что-то беспокоит меня.

Он оборачивается на неразборчивый шум за тонкими дверьми, смотрит пристально ожидая определённо того, кто в это мгновение войдёт. И, словно всё подыгрывает мыслям нерадостным, чувству нехорошему, зудящему словно рана. Одно действие, казалось невинное и на чьё-то благо может обернуться чем-то р о к о в ы м. Одно действие может отнять ч е л о в е к а. Когда-нибудь придётся выбирать, рано или поздно, а тебе прямо сейчас Знаешь ведь, что дама Шин держится манер и строгих правил дворца, и когда нарушает хотя бы мелочь какую-то, имеешь все основания подозревать что, произошло что-то нехорошее. Произошло, Сон. Взгляд медленно меняющийся, плывёт вниз, замирает в одной позе, в полуобороте. Ему достаточно услышать одну лишь фразу, одну чтобы кулаки крепко сжать, чтобы дёрнуться, но остановиться, дослушать до к о н ц а. Королева обо всём знает. Её взгляд спокойный и сдержанный, её тон ровный, голос не смеющий дрогнуть, а глаза всё выдают. Глаза в ы д а ю т, его тоже. Глаза рассказывают обо всём, намного красноречивее любых слов. Они отражают душу и то, что творится в ней. Кое-что он знает об этой женщине, кое-что выловил из слухов и сплетен, кое-что позволили знать. Но до конца не позволяют, не позволяют узнать обо всём. Значит, о тебе мне тоже многое не говорят? Что тебе пришлось терпеть всё это время, Воль? Тишина опускается плавно, глаза в глаза, брови его сдвигаются, складки тёмные пролегают, взгляд словно темнеет, темнее ночи за стенами и окнами. А зажигать огни в моих глазах может лишь один человек. Я даже отрицать это не смею.
– Вы . . . – поднимет голову, отворачивается с трудом, словно окаменел. Быть может, внутри окаменел, быть может, сам в изумлении и оцепенении, только не показывает, не может. Трусливо. По каким-то причинам, перед этой стойкой женщиной, не может свою трусость выплёскивать наружу. Впрочем, ты будущий король и права не имеешь отныне, делать это перед своими поданными. Пытается выдержать тон, такой же ровный, такой же непоколебимый и сдержанный.  – свободны, – последнее слово выдавленное, отпускает, не смотря на неё более. Двери закроются, оставляя наедине. Двери закроются, оставляя с чудовищами воображаемыми, которые со всех сторон обступают. Боль ударяет по голове, словно раскат грома и молний за спиной. А знаешь, почему? Ты уверен, что во всём виновен. Ты уверен, что обвинять должен лишь себя. Время и д ё т. Срывается, к двери кидаясь, да только необдуманные действия к большей беде приведут. Скандал государственный. Беда. Беда для всего н а р о д а. Ты мог бы без танца выжить, мог бы гнев отца выдержать, мог бы наказание принять. Но есть кое-что, к чему не позволишь притронуться. Она и народ твой. Не бывать этому.
Кто-то останавливает, кто-то стеной вставший перед носом. Толкает внутрь покоев, двери закрывая. Голову склоняет, а ты медленно теряющий рассудок, ты вот-вот и снова обезумевшим станешь. Замираешь, взглядом скользя по фигуре, смотря в глаза, спокойные точно море в безветренный день. Большие и глубокие глаза, которым привык доверять. 
– Не стоит спешить, такие действия едва ли помогут кому-то из нас. Все оказались в опасности, – да, Ён, все оказались в опасности из-за меня. 
– Я знаю этого человека, я знаю, если он позвал к себе женщину . . . оставить её там до утра я не могу. Ён . . . она же, будущая королева, она моя жена, – голос всё же д р о г н у л. 
– Тогда переодевайтесь. Прямо сейчас.
Ён всегда уверенно говорит, никогда не колеблется.
 
«Отправьте к гостевым покоям стражу».

Говорят, мой отец однажды отрёкся от одного человека ради блага всего народа. Мудрые наставники в пример ставят, называя этот поступок благородным, достойным уважения. А что если, я иначе думаю? Что если, неспособность защитить одного человека, является показателем с л а б о с т и. Что если, вы, Ваше Величество, трусливый и бессильный правитель? Вы беспомощным были, вы беспомощным остались, не заметив как власть над вами оказалась в руках не человека, а существа дикого. А что если, я не хочу идти вашим путём? Быть может, вы сожалели, быть может поэтому выбрали именно её.

Бесшумные, мягкие, но быстрые шаги по дорожкам каменным. Тени чёрные. Стража настораживается, за оружие хватаясь, быть может, не без основания. Глаза выдают злобу, отражают ненависть, бурлящую внутри. Пальцы крепче сжимают рукоять красную. Сколько эта ночь кровавая жизней отнимет? Быть может, ей ещё сказать никто не успел, что каждое действие здесь дорого стоит. Стоит не страданий и мучений, а ж и з н и целой. Он вперёд смотрит решительно, непреклонно, словно отмирает всё остальное, остаётся лишь цель перед глазами. Справляется ведь, с луком отлично, привык прямо в цель попадать, и сейчас поражения не потерпит. Если не пропустят, всё равно пройдёт. Ён впереди, спина его широкая, объятья плотно чёрной тканью. Взмах один, второй, острое лезвие сверкнёт под блёклыми огоньками факелов горящих. Двери сам распахнёт, по коридору шагая широко и решительно. Стражи здесь отчего-то много, кидаются все кучей, слишком много для одного Ёна. Сон меч лязгающий вынимает, успевает перехватить, удержать удар, а ещё секунда и голова с плеч. Смотрит свирепо как-то в глаза охранника, не желающего сдаваться, давящего оружием своим на его. Кто большей силой обладает, тот обычно в ы и г р ы в а е т. Дрожит едва заметно, хмурится сильно, краснеет постепенно, а тот не отступает, слишком хорошо натренированы стражники во дворце. Силой не взять. Рискованное действие, лишиться опоры, одну ногу поднять и ударить в живот коленом. Шустро отбегает в сторону, от лезвия тонкого, смертельно о с т р о г о. Тот пополам складывается, корчится от боли вероятно, а ему от новых нападающих отбиваться. Ты ещё не был в бою настоящем, вот и побываешь, почувствуешь как это, когда кто-то пытается тебя у б и т ь. Ён путь к двери освобождает, гул борьбы где-то за спиной, обернёшься резко, скользя остриём по шее, оставляя линию алую, спешно расплывающуюся узорами тонкими из крови ч у ж о й. Тело падает около ног. Таков закон. Ради спасения одного, должны погибнуть многие. Мы должны оставить как можно меньше свидетелей, Ваше Высочество. Двери распахиваешь мгновенно встречаясь взглядом с гадким, раздражённым.
Прости, Воль, прости, я не увидел тебя с р а з у.
Руку вытягивает, ближе подходит, подставляя острый клинок к шее, едва-едва касаясь. Играешь с огнём, сам пылаешь ненавистью, крепче рукоять сжимаешь. Молнии между глазами сверкают, напряжение сковывает, разливается свинцом по плечам и спине. Медленно оборачивается, следующую картину наблюдая. Воль. А тебе . . . очень больно было? Дёргается, не замечает, как острия кончик ещё б л и ж е, жалкие миллиметры, коснётся кожи вот-вот. Глаза расширяются от изумления, негодования сильного, загораются вновь эмоциями, не самыми выгодными для него сейчас. Сделать бы всё т и х о. А она нож около шеи держит, на рукава кровь, на коже светлой, царапина алая. Трясётся весь, с немалым усилием голову поворачивает, сдерживается. Одни глаза сверкают, одни глаза видны, а лицо скрыто чёрной тканью, надёжно. 
– Не двигайся, если . . . жить хочешь, – голос не твой, голос сиплый, грубый неожиданно. Тот не двигается, замерев в испуге, сопровождающие посла недоуменно, кто-то перепугано, наблюдают, на своих местах замирая. На шум, видимо, выползли. 
– Стой на месте, если пошевельнёшься, без головы останешься. Это касается всех, всех . . . – оборачивается вновь, Ён появляется, осторожно берёт за руку, осторожно вырывает из пальцев острый нож. 
– Ваше Высочество . . . не бойтесь, – шёпотом, почти не шевеля губами, дабы не заметил никто. Опускает на плечи накидку плотную из чёрной ткани, лицо прячет. Сон кивнёт, чтобы уводил побыстрее отсюда. Б ы с т р е е. 
– Есть кое-что, на что вы не можете свой глаз положить, не всё, что существует здесь, может принадлежать вам. Запомните это, – сквозь зубы цедит опущенным тоном, сипло. Медленно опускает руку, не сводя взгляда гневного с лица посланника. Отступает назад. Кто-то двинется, мгновенно среагирует, готовый удар нанести сверкающим, острым лезвием. 
– Стоять! – вырывается тоном приказным, вырывается словно ты уже здесь п р а в и ш ь. Никто не видит, но под маской чёрной ухмылка прячется, ухмылка насмешливая до боли. Глаза усмехаются открыто. Шаг назад. Кто-то дёрнется — убьёшь. Не запугиваешь. Всерьёз действовать в согласии со словами собираешься. Двери закрывает, резко поворачивается к спине Ёна, стремительно удаляющейся по коридору в полутьме. Нагоняет, а рукоять меча всё ещё держит к р е п к о. Друг за плечи её придерживает бережно, мягко, направляя. А ты, признаться честно, теряешься. Ты не знаешь, что сказать. Ты потрясён слишком.

А что он сделал? Прикоснулся к тебе, на что права не имеет? Он смерти заслуживает, несомненно. А ты себя защищала? Ты того не заслуживаешь. Воль. Мне впервые так страшно было, когда увидел нож в твоих руках. Ты чуть было не . . . сделала это?

Идут быстро, молча, до самых покоев. Сон шёпотом тихим-тихим просит сестру привести, зная что она единственная, с кем Воль подружилась здесь. Внутренний голос подсказал, что надо так. Теперь наедине остаются в комнате просторной. Теперь. Позади стоит, подходит ближе, ещё ближе, чуть б л и ж е. Постепенно успокаивается, постепенно отходит тот гнев испепеляющий, пожар устроивший внутри. Потухает. Однако тебе ли не знать, что безопасности в этом месте не существует. Тебе ли не знать, как о п а с н о. Когда она обернуться попытается, остановит, плечи сожмёт, заставляя всё же спиной к нему стоять. 
– Не оборачивайтесь, – вырвется громче обычного. – Не надо. Я хочу чтобы вы остались здесь, у меня, на эту ночь, – крепче сжимает, совершенно неосознанно. А это так трусливо, так горько и забавно, что в глаза посмотреть не может. Боязно. Не может, потому что знает наверняка, что сделать захочется. Утешить? Обнять? Вообразить себя м у ж е м хотя бы ненадолго. Почему же, тебе так страшно это сделать?
– Вы сказали, что сделали это для себя. Эгоистично, я бы хотел в это поверить, чтобы отпустить вину, но не могу. Мне очень жаль, что из-за меня . . . вы страдаете. Мне . . . жаль, – руки скользнут, отпустят, мгновение назад сжимающие надплечье так сильно. Голос глохнет. А он в растерянности, он не знает что должен сделать сейчас.
– Я попрошу лекаря явиться. Вас будут охранять. Не уходите отсюда. Знаю, возможно, не имею права просить вас о чём либо, но . . . сейчас прошу. Останьтесь здесь.
Мне безумно жаль, мне больно, если поверишь. Мне больно видеть кровь на рукавах, мне больно знать, что с тобой могли у с п е т ь сделать в гостевых покоях. Но это всё, на что меня хватило. Я тоже бессилен. Прости.
Соль ворвётся птичкой трепыхающейся, маленькой, не дожидаясь ничего, кинется к Воль, обнимет крепко. Сестрёнка. Пока бежала сюда, успела слёзы пустить, глазки покрасневшие, личико милое, опухшее немного. Это ведь, лучше чем одиночество, это ведь, правильно? Ты пытаешься угомонить свою резвую совесть, которая грызёт крысой мерзкой, которая не даст, не позволит и двинуться с места. А теперь, можно? 
– Позаботься о ней, пожалуйста.
Принцесса кивнёт, носиком шмыгая. Засуетиться в своей привычной манере, залепечет что-то, и сомнения в её заботе не останется. Оставит свою спальню, удаляясь в кабинет небольшой, закрытый от глаз и ушей посторонних. Ён постарался.
– Я сейчас хочу спросить себя, а что это было? – избавляется от маски на лице, нервно, раздражённо, сверкая взглядом сурово-серьёзным. 
– Можете ответить себе? – прикрывает двери, как всегда невозмутимый, спокойный. Сон расхаживать начнёт из стороны в сторону, что говорит о его беспокойстве сильном. 
– Иначе было бы хуже. Если отец узнает что Воль танцевала, наказания не избежать?
– Вы знаете ответ. 
– Знаю! Но как так вышло, что два человека, которых я ненавижу особо, вдруг в курсе всего? Времени нет, если не сделать что-то сейчас, утром будет поздно. 
– Два человека . . . 
– Их нужно заставить молчать. А остальные должны считать, что танцевавшая кисэн мертва. Только . . . Ён, что мы можем? 
– Договориться с посланником куда легче, чем заставить молчать Её Величество. 
– Я поговорю с ней. На колени встану. Придумаю что-нибудь.
– Вы полагаете, ей нечего скрывать от вашего отца? Единственная проблема — это время, за ночь мы вряд ли сможем найти доказательства. 
– Но я должен спасти её, теперь моя очередь.
А голос твой дрожит.

«Я попробую узнать что случилось с танцовщицей, вероятно, кто-то из приближённых к королеве, знает всё. Если хорошенько надавить, сломаются. А вы отправляйтесь к посланнику».

Около гостевых покоев довольно шустро прибрались, поставили охранников пару, теперь они не надвигаются с мечами острыми, теперь они даже посмотреть в глаза не смеют. Выпрямляют спины, затаивают дыхание, когда м и м о проходишь т ы. Что за игра забавная, и чем она закончится? Мне страшно не будет, если ты в порядке. Я обещаю справиться, если ты в порядке, Сон Воль. Тебя никто больше не тронет. Мне не страшно. Шаги неспешные, головы все склоняют, евнух громко оповестит о приходе Его Высочества. Двери расходятся перед глазами и снова, снова этот взгляд похотливый, мерзкий, жадный ко всему. Посланник заметно напряжён, сидит за столиком, постукивает пальцами в кольцах тяжёлых, по столешница гладкой. Смотрит бесстрашно-пристально, не шевелясь. Сон вскидывает брови, впрочем не удивляясь. Склоняет голову в знак у в а ж е н и я. Да только взгляд предательски способен выдавать, только ухмылка едва заметная, губы покосившиеся странно. Словно они без слов поняли друг друга. Опускается. Взмахом руки заставляет всех удалиться. Натягивает теперь улыбку, будто вежливую, приветливую — фальшивую. 
– Я услышал, что здесь произошло, поэтому, прошу извинить за визит в столь поздний час. Вы, должно быть, устали. Не думаю, что вам интересны внутренние дела двора, правда же? Вы должны следить за тем, что происходит на мировой арене, – голос удерживает ровным и спокойным, а глаза тёмные поблескивают, невозможно невозмутимым остаться. Посланник всматривается внимательно, недоверчиво.
– Произошло огромное недоразумение. Но вы можете гордиться, перед вами танцевала . . . наследная принцесса, – говорят, откровенность — сильное оружие, ты неуязвим теперь, но и опасность не миновала. Опасности лишь больше, лишь сильнее её угроза. Шире усмешка на старом, морщинистом лице.
– Разыгрываете меня? 
– Что вы, как смею? Мою супругу увели отсюда мои же, личные телохранители. А теперь я перед вами. Говорю же, внутренние дела двора вам вряд ли интересны. Стоит ли мне спросить, чего вы желаете . . . за молчание? – голову чуть склоняет, наклоняется чуть ближе, в глаза смотря.  – Вам была оказана честь, не забывайте. Её Высочество даже мне никогда не танцевала, а здесь, перед всеми, в первую очередь, перед вами. Но я не хочу, чтобы неприличные сплетни ползли по дворцу, а потом по всей стране.
– А почему же, меня должны волновать ваши желания? 
– Потому что половину дани, получаемой Чосоном, вы забираете лично себе. Думаете, столько лет прошло и никто не заметил? Я не пытаюсь угрожать вам, я спрашиваю, чего вы хотите за молчание. 
Минута молчания затягивается, напряжение схватывает крепко, за горло. Глаза прожигают насквозь, он держится, отвечает таким же взглядом пристальным, горячим. Пытается глубже всмотреться, пытается прочесть размышления скрытые, пытается понять, получится ли. 
– Я хочу наложницу из вашего гарема, хочу сам выбрать. Зачем же скрывать, ваша супруга красива, и танцуют прелестно. Я очень расстроился сейчас. Такая женщина во дворце моего императора стала бы бесценным украшением . . . – улыбка приторная, загадочная, а глаза чёрные, сияющие мягко, смотрят слишком заговорщически. Сон не замечает, как сжимает ладонь с н о в а в крепкий, стальной кулак. Незаметно. «Не много ли для вас? Не жирно для вашего императора?»
Я тогда осознал, что никому не могу отдать тебя. Я тогда понял, что сделаю в с ё, абсолютно всё, чтобы ты осталась рядом. Прости, я не могу отпустить тебя, Воль. Я могу защищать тебя, пока сам ж и в. 
– Знаете, я насторожился. Вы всерьёз подумали о том, чтобы забрать Её Высочество с собой? Это же невозможно. Я сам ценю её, как человека, украшающего наш дворец. Её ожидает огромное будущее в этой стране, в этом дворце, она ведь, станет королевой, – улыбкой отвечает на улыбку, отвечает такой же приторной, притворной, до нельзя фальшивой.
– А наложницу вы сможете выбрать, я позволю вам. И ваш секрет останется втайне, по крайней мере, я не буду поднимать этот вопрос, обещаю. Надеюсь, мы поняли друг друга и наши отношения не пострадают? 
– Я тоже буду надеяться на это, Ваше Высочество. Посмотрим, как закончится моё пребывание здесь, посмотрим, смогу ли я покинуть вашу страну в хорошем расположении духа.
– Мы сделаем всё возможное, не сомневайтесь.
Не сомневайтесь, я сделаю всё возможное, чтобы вас погубило собственное государство. Я сделаю всё возможное, чтобы вы ответили за свои вольности этой ночью. Всё дело в том, что вы не имели права прикасаться к н е й.

Он покидает гостевые покои торопясь, словно бежит от верной смерти. Противно, до крайности противно, скверно, хочется отмыться от запаха неприятного, тошнотворного. Эту гнилую улыбку он видит каждый год, каждый год понимает всё больше. Ведь когда-то был неопытным, мальчишкой наивным, ничего не ведающим в подлости и жадности человеческой. А теперь, насквозь видит то, что другие упорно не замечают. Или, делают вид? Быть может, ты первый, кто смелости набрался? Первый, кто в глаза врагу посмотрел не дрогнув, не моргнув, бесстрашно. Таких невольно уважают, таких невольно страшатся. Теперь ты свою истинную сущность показал, разрушил в его глазах образ вечно гулящего, пьяного и глупого принца. Ведь именно таким вы запомнили меня.
Но праздновать победу было слишком р а н о.
 
«А что с нами будет теперь?»

– Выходит, вы к своей супруге неравнодушны, дорогой мой, – тонкие пальцы опустят на поднос из золота вылитый, маленькую, фарфоровую чашу. Взгляд надменный, тёмным вороном порхнёт вниз, на принца наследного, павшего на колени, о своей гордости позабыв. Хохотнёт звонко, головой покачает, все украшения зазвенят, эхо раскинется по углам просторных покоев. Он крепче сжимает пальцы на коленях, крепче затягивает в узел тугой пылкость свою и чувства бурлящие, способные вырваться неожиданно в любой миг. Теперь твоя очередь терпеть унижение, теперь унижаешься добровольно.
– Вы бы не решились на колени становиться, только ради народа. Здесь замешаны ваши чувства, не иначе. Так почему же, ваша супруга девственница до сих пор?
«Потому что вы не знаете, что такое человечность».
– Играете в рыцаря благородного? Хотите, чтобы я молчала? Мне невыгодно молчать, сами подумайте, у принцессы нет детей, нет наследника, кто её защитит? Вы? Вы сейчас бессильны, она ведь, вас спасала, так трогательно. Нужна ли такая принцесса двору? Это ведь, такой хороший способ избавиться от неё.
– Чего вы хотите?
Отдать ли мне свою душу всем вам, чтобы вы забыли о ней?
Рассыпется в хохоте громком, неприличном, задрожат украшения тяжёлые. А в глазах злоба загорается, в глазах далеко не то, что видеть желаешь. Она никогда не станет снисходительной, она никогда не смилуется над ч е л о в е к о м. 
– Чего я хочу? Ладно, я подумаю, ступайте.
– Вы же . . . нечестны со мной сейчас.
– Я честна, полностью. А ещё устала, поэтому идите, сами поспите, день был нелёгким.
Ваша ухмылка, ваш взгляд хищный, ваши пальцы тонкие, постукивающие по столу, всё предвещало беду, всё предупреждало о чём-то. Я всё же, ненавижу вас.

Двери скрипнут, посмотрит устало на прислугу, переступит порог, отмахиваясь от евнуха, в лицо заглянувшего. Одного жеста достаточно, поймёт, оставит поклон низкий, прежде чем, удалиться. Ён, вероятно, до сих пор и щ е т. А его силы где-то на пределе, руки опущены, обессилен вдруг. Гордость свою задавливать, душить крепко, оказывается непросто. Отбиваться от стражи дворцовой, оказывается тяжело. Удерживать удар смертельный — сил нет. Тишина встречает объятьями распростёртыми, он и позабыл, о чём шёпотом горячим просил одного человека. Неосознанно уже проходит в свою комнату, вздрагивает когда взглядом утыкается в эту картину, невозможно умиляющую. На его постели расстеленной, сестрица посапывает, а рядом с ней ж е н а. Впервые, в твоих покоях, на твоей постели, твоя жена? Нравится тебе видеть это? Нравится? Опускается плавно на пол, склоняется, присматривается находясь в нескольких сантиметрах от н е ё. Сколько же, вам довелось пережить здесь? Дама Шин лгать не умеет, а глаза всё выдают. Это был не первый раз? Зачем же, вы помогли мне?
– Зачем . . . – шёпотом вторит, едва шевеля губами засохшими. Руку протягивает к шее в нерешительности заметной, только н и к т о не видит, никто не пытается заметить. Тянет пальцы к царапине схватившейся, кровь уже не течёт тонкой струёй, а сердце его будто кровоточит сильно, израненное временами и жизнью, не самой пёстрой, не самой завидной. Его жизнь никогда не отличалась чем-то хорошим, никогда. Только боль могла утихнуть ненадолго, могла улечься под тяжестью рисового вина, под руками женскими, ласкающими, всегда казалось, приятно. До момента рокового. До момента, когда спросит у всей вселенной необъятной: зачем?
– Прости . . . – слеза одна скатится, упадёт, разбиваясь о покрывало тяжёлое. Подушечками пальцев, невесомо совсем коснётся ранки тонкой на шее белоснежной. Рука задрожит, выдох шумный, обречённый вырвется. Ещё с минуту будет всматриваться в её лицо светлое, прекрасное совершенно, спокойное удивительно во сне, который потревожить боится. И не станет, когда опомнится, руку отведёт медленно, попытается поменяться в лице. Если смотреть так, навлечёт беду, если позволять дрожать и шёпотом молить о прощении, это не останется скрытым надолго от всевидящего ока. Каждая секунда роковая, каждое чувство человеческое — роковое. Как я могу исполнить ваше желание? Как я могу улыбнуться вам, здесь, где улыбка значит смерть?
– Дождись, я выполню твоё желание, обещаю, – я надеюсь, вы ничего не слышите, я надеюсь, вы можете крепко спать этой ночью.
Когда я буду праздновать свою победу, когда я смогу защитить тебя, тогда у меня будут все основания выполнить твоё желание, Воль.

Подступает сумрачно-тихое утро с оттенком сапфировым, холодное, леденящие утро. Сон уснул в каком-то дальнем углу на полу прямо, ничего совершенно не чувствуя. Осознал как никогда ясно, что страшно бывает, что страшно перед неизвестностью, перед усмешкой её плутоватой. За спиной отца такие действия устраивать опасно. Позволять королеве судьбам и  жизнями распоряжаться, опасно. Хорошее расположение духа посланника под сомнением огромным, так как нрав вспыльчив весьма. Всё на тонкой ниточке болтается, всё разрушится дуновением слабого ветра. А это утро вовсе не приветливое, солнце скрывающее в серых облаках. Утро с глазами серыми, предвещает что-то недоброе. Он просыпается сам неспешно. Этой ночью все возможные и невозможные правила дворца нарушены. Дворец будет мстить. К счастью, дама Шин явился к заре, Соль зашевелилась, разбудили. Не хотела отпускать подругу, смотрела с недоверием, его никто и не заметил, вероятно. Воль увели, правил ведь придерживаться н а д о.
– Иди к себе, – поднимается с пола, растрёпанный весь, видно, уставший.
– Всё хорошо, братец?
– Иди, не спрашивай ничего, я хочу поспать.
Нет, спать ты не будешь, кое-что другое тебя ждёт этим хмурым утром.
 
«Ваше Высочество,
Его Величество приказывает явиться немедленно».

И тогда шторм грянул, тогда страх сковал так сильно, что двинуться с места не мог. Не за себя страх, а за всё, за всех, потому что его едва ли тронут, правителя будущего. Что могло произойти? Взгляд растеряно-перепуганный по комнате шарит, прыгает, евнух Чон одеваться начнёт помогать, в достойный вид облачаться, после ночи безумной. Сон молчит, не шевелится. А потом идёт, ступает очень нерешительно, смотрит вперёд, сквозь, совершенно опустевшими, вымученными за года долгие, глазами. Все раны, казалось затянувшиеся, раскрылись. Все раны с н о в а кровоточат. Идёт всё же, идёт будто на собственную казнь. Двери перед ним открывают, видит отца, видит её и вдруг понимает всё. Не хвалить позвали, не поощрять и новые поручения доверять. По глазам читает, ведь они — зеркало души. А душа отца взволнованна, разгневана и трепыхается под пристальным, хищным взглядом ведьмы. Она губит всех постепенно, она усмехается словно не виновна ни в чём, словно разговора того и не было. Ты не надеялся, кажется. Ты слишком устал. Склоняется, склоняется до самого пола, на колени становясь. Приветствует. Сегодня иначе нельзя, сегодня каждый взгляд, каждое слово, каждое действие стоят дорого, играют слишком большую роль.

– Что же, я доволен тобой, ты со своим заданием справился, праздник удался.
– Благодарю вас, Ваше Величество.
– Да только есть то, что мне непонятно. Где твоя супруга?
Ответить не успеет, двери снова раскроются, обернётся, больше всего боясь увидеть её. То, чего боишься и происходит, ведь так? Заводят Воль, ожидают когда поприветствует, а Её Величество улыбается широко-фальшиво, однако как не заметить, ей лишь одно удовольствие эта сцена доставляет. Она свой театр строит, свои постановки делает и занимая первый ряд, наслаждается. Женщина, прогнившая насквозь, женщина, человеком подавно не являющаяся. Любопытно становится, знает ли она сама, ради чего всё ещё существует?
Сон хотел бы иначе смотреть, но понимает что не может, что права не имеет, взгляд пристальный на себе чувствует. Поэтому, прости, Воль. Смотрит равнодушно-холодно, демонстративно отворачивается, всем видом пытаясь показать, что видеть её не желает. Отец замечает, замечает и злиться куда больше, сильнее. А вы думали, я буду человеком с вами? Вы думали, я покажу то, чего ожидаете? Вам доверять нельзя, а я глупый слишком, попытался.
– Почему твоя супруга, наследная принцесса, будущая мать великого Чосона, танцевала перед всеми в одеждах этих женщин развратных? – голос глухой гремит, эхом раскатывается по всему залу, по всем углам, под потолком и даже за стенами тонкими. Сон вздрагивает, неожиданно это, неожиданно громко, оглушающе. Теряется на мгновение, в поиске ответа, сжимает ладони в кулаки, взгляд застывает. Нужен ответ. Ответ. Никто не позволит дать ответ. Кажется, никому не нужен ответ. Всё решено. 
– Неужто я ошибся? Ошибся в твоей супруге? Я не могу закрыть глаза на это, ты знаешь, что мне придётся сделать? Стража!
– Ваше Величество, прошу вас, смилуйтесь!
Отец зовёт стражу, ты знаешь зачем, ты знаешь куда отведут и что сделают. Ты всё знаешь. Он разозлён всерьёз, раскрасневшийся, а голос громче обычного, гремит угрожающе. Ты знаешь, настроен решительно и решение принял, а она усмехается довольно. Падаешь на колени внезапно перед ними, склоняешься, ладонями в пол деревянный упираясь. Тоном поднятым, умоляющим, вырвется. Словно, это был не ты, наследный принц, Ли Сон. Это был другой Сон, впервые появившийся в этих стенах. Впервые готовый отстаивать с в о ё. Отец помедлит, посмотрит внимательнее, королева насторожится.
– Прошу вас, отец! Моя супруга, Сон Воль, ни в чём не виновна перед вами! Я . . . я заставил её, я заставил её танцевать.
Трясёшься, голову не поднимаешь, склоняешь только ниже, опускаешь себя ещё ниже. Терпеть унижение оказалось не так страшно, как кое-что и н о е. 
– Зачем вы так, наследный принц? Зачем своего отца обманываете?
– Прошу вас, поверьте мне, Ваше Величество! Я заставил свою супругу исполнить этот танец, чтобы спасти праздник.
– Спасти праздник?
– Да, вы можете не верить мне, но танцовщица исчезла, а я не мог позволить празднику не завершится как было задумано. Прошу вас, поверьте мне!
– И ты действительно не врёшь?
– Никак нет, Ваше Величество! Прошу вас, накажите меня по всей строгости закона! Моя супруга не виновна, отпустите её. Умоляю вас, смилуйтесь, – взгляд медленно поднимает, взгляд разбитый вдребезги, глаза покрасневшие, безжизненные. Он никогда так не умолял, он никогда так низко не склонялся, никогда не позволял голосу подняться. А сегодня мольбы рвутся изнутри, сегодня он готов всё отдать и всем пожертвовать, только бы Воль оставили в покое. Сколько ещё вы будете мучить её? Сколько? Вы ненасытная, Ваше Величество.
– Хорошо, если ты готов быть наказан как полагается, я смилуюсь над твоей женой. Но запомни, ты не должен пожелать об этом, иначе . . .
– Я никогда . . . не буду жалеть об этом, Ваше Величество.
– Уведите Её Высочество к себе. Об этом никто не должен узнать, ни одна живая душа. Вы услышали меня, королева? Об этом все должны забыть.
А я не посмотрю на вас, Ваше Высочество. Я буду избегать вас, потому что теперь дружить нам слишком опасно. Не считаете ли вы забавным это? Её Величество только и ждёт, когда мы сблизимся. Поэтому, мы не можем.

«Ён, я не знаю когда мне вернут мою свободу, поэтому, ты не останавливайся. Проведи расследование, докопайся до правды, чтобы мы могли доказать виновность Её Величества. Пусть теперь всё утихнет, посланник покинет Чосон, но я не желаю останавливаться. Мы начали войну, давай закончим её. И я прошу тебя, присмотри за Её Высочеством. Кроме тебя, никто не сможет защитить её».

Выпороть. Пятьдесят ударов. Лишить всех средств и поставить стражу около покоев. Не выпускать наследного принца и никого не пропускать внутрь. Лишить всех книг, бумаги и чернил. Это заточение в башне тёмной, это наказание суровое на самом деле. Месяц. Тридцать дней. Тридцать дней мы не будем видеться с вами, мы не сможем поговорить как друзья, вы не сможете улыбнуться мне и по плечу хлопнуть. Тридцать дней словно преступник государственный, но я знаю что ваше наказание было бы суровее. Я знаю, ради чего и для чего проведу тридцать дней в заточении. Я буду молить небеса о том, чтобы они присмотрели за вами. Ведь мне больше ничего не остаётся кроме как молиться.

– Как ты поживал всё это время? – отец опускается на подушки мягкие, интересуется будто искренне, смотрит будто с сожалением на него.
– Так как вы отняли у меня всё, я много думал.
– Ты действительно заставил свою жену танцевать?
– А вы поверите, если скажу «нет»?
– Если нет, как это могло случиться?
– Её Величество оказали мне услугу. Танцовщица была отравлена. Вас это беспокоит куда меньше, я смотрю. Разбираетесь в одном, а виновных поискать даже не пытаетесь.
– Хорошо, я поверю тебе, если ты принесёшь мне доказательства.
– Если не принесу, снова выпороть прикажете?
Промолчит, кашлянет взгляд отводя, а Сон будет всматриваться как никогда пристально.
– Через неделю я отправляюсь на охоту, хочу чтобы ты был рядом.
А потом скажет что пора идти, дела важные, государственные ждать не будут. Вздох тихий послышится в покоях, вдруг опустевших. А ты привык к пустоте, привык к обществу из самого себя и евнуха Чона, которому позволено было появляться. Иначе дикарём бы стал, не иначе. Охота. Любопытно, на кого будут охотиться: на зверей или. . . на людей?

Последний месяц весны сладкой и душистой наступил незаметно, или время взаперти проскользнуло шустро? Вишни и абрикосы отцвели, плоды ещё молодые, зелёные и твёрдые появляются на ветках тонких, юных и старых, крепких. Сады распускаются кронами зелёными, цветами пёстрыми, солнце тепло изливает на землю в обилие, освещает ярко. Утро приветливое, хмурые тучи всё реже появляются на небе. Купол голубой, голубой словно море, и как барашки на волнах пенятся, так и облака пушистые, белые, плывут.
Прогуливаешься и вдыхаешь аромат цветущих кустов, пионов пышных, трав, густо посаженных. Петляешь по тропинкам, выходишь к озеру не очень глубокому, чтобы всмотреться в его мутноватую гладь. Рыбы сверкают чешуйками под лучами солнечными, сверкают боками ярко-красными и золотистыми, плюхаются обратно в воду. Кувшинки распускаются, нежно-розовые с тычинками оранжево-жёлтыми, лотосы голубые, а над ними бабочки порхают, пока те не закрыли свои лепестки многочисленные. Лотосы распускаются пышно под вечер, а по утру прячут внутри свою красоту. Быть может, лотосы правы, быть может, никто здесь не достоин любоваться их красотой с ароматом сладким. Складывая руки за спиной, Сон продолжает прогуливаться неспешно, вдоль озера, от которого прохладой тянет ещё с ночи. Словит взглядом шевелящийся подол платья из пышных юбок, догадается вдруг, почувствует с кем встретиться, глаза подняв. Не ошибся ведь, не ошибся к сожалению. Первые секунды будет смотреть с грустью, а потом с холодом. А это лишь игра, лишь притворство, равнодушный взгляд — он не хотел, но думал что так надо, так правильно. Медленно приближается к ней, словно вернулись в прошлое, в самое начало, когда сталкивались в садах и желая доброго утра, расходились каждый своей дорогой. Так будет и сейчас? Снова? Склоняет голову вместо приветствия по п р а в и л а м. Говорить не хотелось, в горле пересохло отчего-то, солнце слишком слепит, хочется глаза закрыть. Знаете, мне больно всё ещё, больно смотреть на вас, зная чуть больше, чем прежде. Знаете, мне так хочется верить, что вы в порядке и никто не тронул вас за эти тридцать дней, моего отчуждения от всего мира.
– Я всё же, не смогу выполнить ваше желание, но я благодарен вам. Мне довелось о многом узнать, даже о том, какой может быть жизнь, благодаря вам. На какое-то время мне вправду показалось, что мы . . . сможем стать друзьями, – вы слушаете меня? Если слушаете, не верьте. Или, я о невозможном прошу? – Но я ошибался. Думаю, нам не стоит . . . сближаться. Берегите себя, Ваше Высочество, – снова голову опускает, снова не посмотрев в глаза, даже лица взглядом не коснувшись, проходит м и м о. Словно чужие, словно незнакомцы, а ведь мало отличаются от тех. Показалось. Показалось. Показалось, что дружба имеет право на существование между ними. Показалось, что сердце встрепенулось, сжалось, а потом забилось быстро, когда касался пальцами раны на шее. Показалось, что огонёк вспыхивает внутри, когда смотрит в глаза. У нас нет будущего, я уверен в этом до сих пор. Виноваты обстоятельства. Поверь, Воль, не было бы глаз всевидящих, глаз Её Величества, всё было бы иначе.

И что же теперь с нами будет?

– Я почти у цели, – делает свой ход в игре, поднимает взгляд невозмутимый на принца, чрезвычайно задумчивого сейчас.
– Ненавижу тебя! Кто так играет? Падук — игра для умных, ты знаешь?
– А вы глупый?
– Это ты глупый, решил выиграть у наследного принца? Слишком велика честь. Ладно, пошутил я.
Ён усмехается мельком, возвращается в облик серьёзно-спокойный, снова делает ход и снова смотрит спокойно, но внимательно.
– Я понял, сколько ещё тебе до цели? Больше месяца прошло.
– Нельзя торопиться, иначе всё раскроется. Некоторые люди помогают мне, к тому же, мы задействовали теней, так надёжнее.
– Отлично! – восклицает неожиданно, радуясь словам друга, или успешному ходу — не понять. Падук — это хорошее прикрытие порой. Но ушей здесь нет, его кабинет, его оранжерея, единственные места пожалуй, защищённые.
– Знаешь, чего хочется? Напиться, давно не напивался.
– По какому поводу?
– Я глупость ляпнул своей жене, впрочем, это звучало очень живо и реалистично. Но знаешь, раньше я мог говорить что угодно, мог врываться к ней пьяным, или заявляться на важные мероприятия после пьянства, свободно. А сейчас . . .
– Стыдно?
– Ненавижу себя. Раньше я ненавидел всех, а сейчас себя.
– У вас есть основание вести себя так.
– Ходи давай, мне ещё готовиться к уроку завтрашнему.

Ночь наступила, темнотой разлилась по дворцу. Прохладой навевает из открытого окна. Цепляет пальцем кончик сухой, пожелтевшей страницы, местами порванной. Он вроде бы повзрослел, а книги на философские темы полюбить не смог. Пробегается взглядом по иероглифам мелким, шустро, с явным отсутствием интереса. Мыслями находясь где-то вдали, где-то в саду того ясного утра. Листая всё снова и снова страницы памяти, возвращаясь к фразам, тогда оставленным, машинально страницу книги переворачивает. Прошло чуть больше недели, они виделись лишь пару раз и он избегал усердно её глаз, избегал моментов, когда заговорить могли. Королева наблюдала недовольно, пыхтела казалось, от злости. Её планы срывались снова, её основной план — наследник, терпит огромную неудачу. Ничего не сделаешь, Ваше Величество, здесь все обречены, даже вы. Отрывается совсем от книги, взгляд поднимая. Перед глазами до сих пор тот танец волшебный мелькает, движения плавные, напоминающие что-то, или кого-то. Из своего тайника маленького достаёт заколку женскую, рассматривает словно впервые, а на самом деле, посчитать будет непросто, в какой это р а з. Странно, но когда я смотрю на эту заколку, у меня появляются силы и желание бороться. Как только ловит тихий топот за дверью, прячет быстро, возвращается к книге, утыкаясь почти носом в выцветшие страницы, деревом пахнущие.
– Ваше Высочество! Беда! – евнух руками взмахивает, трясётся весь, голос дрожит, лицо искривленное в гримасе чрезмерно обеспокоенной и перепуганной. Тон этот, громкий и взволнованный не оставляет равнодушным, трогает почему-то, заставляя мгновенно взгляд перевести, насторожиться.
– Что произошло? Ну же! Говори!
– Там . . . беда! Дворец Её Высочества горит!
Дворец Её Высочества г о р и т. Секунда — не верит, отрицает, секунда — осознание больно ударяет, глаза раскрываются широко, хмурится невольно.
– Воль . . . – шёпотом очень тихим, одними губами почти и с места подрывается, отталкивая мужчину, который в поклоне согнулся глубоком. Воль. Там же . . . моя Воль. На этот раз никто не пытается остановить, на этот раз бежит ещё быстрее, спотыкаясь на ровных местах, на крутых поворотах. На этот раз сердце колотится бешено, норовит из грудной клетки вырваться, и перед глазами н и ч е г о, только танец тот, и её голос в ушах.
Воль, если ты там, дождись меня, прошу.
Слуги оборачиваются, глядя в спину недоуменно, кто-то попытается якобы образумить, кто-то побежит в том же направлении, потому что дворец от пожара надобно с п а с а т ь. А кто-нибудь будет спасать её? Он не задумывается вовсе, просто бежит, забываясь напрочь, окончательно. Он теперь не вспомнит беседу в саду, не вспомнит взгляды холодные и равнодушные, ничего не вспомнит, зная лишь то, что должен убедиться — она цела и невредима. Она ж и в а. Пожалуйста, пожалуйста, Воль. Как только добегает, снова запыхавшись, снова дышать трудно, вздрагивает от внезапной вспышки ярого пламени. Устрашающе. Всё пылает, всё сгорает и надвигается какой-то б е д о й.
Осматривается в напавшей лихорадке, в поиске чего-то, и натыкается взглядом на ведро из досок сколоченное, с водой холодной. Пахнет озером. Наверное, кто-то притащил да забыл, что воду на огонь вылить нужно. Поможет ли? Лучше ему догореть, лучше оставить, только . . .
– Её Высочество . . . внутри . . . – тоненький голос служанки перепуганной, где-то рядом. Не думает, хватается за ведро, на себя воду выливает, холода не ощущая даже. Девчушка испуганно наблюдает, пятится назад. Срывается с места чтобы позвать на помощь. Рядом почему-то ни души. А он знает лишь то, что должен помочь выбраться, и более н и ч е г о. Помните об одном. Вас она спасла и не задумалась даже. Голос не дрогнувший эхом в голове, голос, вселяющий уверенность. Рвётся вперёд, двери распахивает, удивительно ещё не сгоревшие. Внутри пламя неспешно пожирает предметы разные, цепляется за деревянную мебель, ткань лёгкую, за всё, что горит л е г к о. Ползёт по стенам, что-то ломается, трескается, он едва успевает отпрянуть в сторону, едва не сталкивается с другой, горящей стеной. Жаром лицо обдаёт, тепло окутывает, а скоро станет невыносимо ж а р к о.
– Воль! Сон Воль! – ты даже не знаешь в какой она части, в какой из комнат, не знаешь куда бежать и просто срываешься, быстро, лихорадочно все двери открываешь, ловко от язычков огненных отпрыгивая и перепрыгивая где приходится. Дожидаться пока ответит бессмысленно совершенно. Услышала ли? Воль, по имени тебя зову, впервые. Воль, отзовись же! Пробивается на шум еле слышный в барахтанье огня. Бежит по коридору, а полы скользкие, уносит куда-то, теплее становится. Дёргает дверь — не открывается, ещё раз — тщетно. Шум за дверью, шевелится кто-то будто или тебе мерещится? Продолжает дёргать, да всё бесполезно, не открывается. Причина неизвестна и раздумывать времени н е т, сгореть можно заживо, сгореть вместе, сгореть и не сказать кое-что важное. Нет, Воль, нет, этого не случится, это невозможно. Ищет предмет какой-то потяжелее, цепляется взглядом за вазу большую в углу. Тяжёлая, дорогая, но цена её жизни более велика. Её жизнь вовсе не оценивается. Бесценна. Это он хорошо осознал, уяснил, когда беседу с посланником вёл. И сейчас я не собираюсь сдаваться! Двумя руками обхватывает, поднимает, чуть разгон взяв, насколько возможно в наступлении армии языков огненных. Ударяет по двери, пламя извивающиеся оранжево-красными змейками помогает, выбивает т а к и. Только осколок отлетит, рассечёт ладонь — не страшно, не больно, больнее будет п о т е р я т ь её. Вбегает в комнату, горящую со всех четырёх сторон, оглядывается всерьёз взволнованно. Пламя как зверь, пощады не знающий, безжалостный и дикий, на своём ходу пытающийся испепелить в с ё. Жарко. Воль. Перед глазами поплывёт немного, но Воль увидит, кинется не думая, хватая за плечи.
– Воль! Ты слышишь меня? Видишь? Воль! – ты не знаешь что здесь произошло, не знаешь, пыталась ли она выбраться, смотришь обеспокоенно, внимательно, но времени снова н е т. Время снова подталкивает своей быстротечностью, предупреждая, давая возможность спастись. Время и пламя в сговоре — смертельно опасная смесь. Нужно уходить. Прямо сейчас. И тебе всё равно было на правила, на манеры, на дворцовый этикет и положение вас обоих. Тебе плевать искренне на всё. Сам не ожидал, сам не знал что так можешь.
Подхватывает на руки, берётся покрепче, к двери направляясь. Но перед глазами с потолка видимо, что-то упадёт, остановится резко, от падения пламя угомонится — переступит быстро, а позади опоры начнут валиться, поедаемые озорными, пылкими язычками. Теперь жарко, теперь жар кожу разъедает, дым въедается, дышать здесь н е ч е м.
– Ещё немного . . . всё будет . . . хорошо, – сам задыхаешься, сам едва ноги переставляешь, понимаешь что дыхание придержать бы, иначе не выбраться. Лицо наливается красным, перед глазами пелена мутная, в уголках слёзы, всё от д ы м а едкого. Пробирается по коридорам горящим, а выход главный завален, пламя пожирает мгновенно, вспыхивает, наваливается новыми, огромными волнами. Есть ещё один выход. Последний выход. Когда жизнь на ниточке тонкой, когда секунда и всё может закончиться, о чём ты думаешь?
Боком толкает дверь низенькую, тоже из досок, тоже мгновенно воспламеняющуюся. Успевает выбежать, прежде чем волна огненная накроет, успевает отбежать на расстояние безопасное, прежде чем кислород в лёгких закончится. Подкашивается, горло раздирает, саднит, привкус горелого, дыма чёрного на языке. Он понимает что не может дальше, но отпустить не успевает, вместе с ней на землю опускается, держит всё ещё в своих руках, к груди прижимая. Откашливаться неприятно, больно, в груди резь ощутимая. Непривычно. Всё равно что растение комнатное на морозы выставить, оставить в леску диком. Вопрос лишь в том, сможет ли пережить, сможет ли в ы ж и т ь. У тебя неплохо получается, Сон. Переживёшь холода, привыкнешь. А пока, дышит глубоко, откашливается тихо. Одежда высохла почти, нижняя немного влажная, капли пота стекают по вискам. Живой выбрался, а прийти в себя быстро не может. Но всё ведь, обошлось, она тоже ж и в а.
– Почему ты . . . – опомнись, Сон. – вы, не выбрались сразу? Почему остались там? На этот раз я тоже ничего не узнаю? – не выпускает из рук, всматривается в лицо, такое близкое сейчас, такое прекрасное в с е г д а.
– Почему вы не говорите мне ничего? Наверное, я не заслужил вашего доверия. Но я рад . . . что с вами всё хорошо, – нахмуренный взгляд скользнёт, коснётся губ, голос заглохнет. Можно ли рассматривать так открыто? Чьи-то губы, например. Качнёт головой резко.
– Забудьте обо всём. Даже если мы не сможем стать друзьями, я буду волноваться за вас, буду присматривать за вами лично, потому что . . . никому больше не могу это доверить, – посмотрит чуть ниже, там где едва заметен след той ночи на шее, тонкий-тонкий, почти сливающийся с бледной кожей.
– Вам было . . . очень больно? – сожаление в голосе, сожаление обо всём. – Ваш дворец сгорел. А я не могу доверить вас кому-либо, кроме себя самого. Поэтому, вы будете жить со мной. Я даже не пытаюсь шутить.

Я не знал, что нам предстоит пережить.
Я не знал, что вам доведётся ждать меня ещё долго.
Я не знал, и знать тогда не желал.

+1

14

Воль осторожно опускается на мягкие подушки большие, придерживая рукой живот, округлившийся окончательно, слегка тянувший куда-то вниз, заставляя спину и шею постоянно ныть, а ноги со временем отекать, как бы не старалась от этого избавиться протираниями и воду выводить лишнюю – все разводили руками, мол, особенность такая. Это ведь твоя не первая беременность, а ощущения всегда разные. Проводит руками по животу, чувствуя под пальцами знакомое покалывание, чувствуется, как внутри ребенок доверчиво шевельнется, упираясь обеими ногами в живот, вполне ощутимо ударяя куда-то в поясницу, заставляя ойкать и усмехаться. Тебе всегда нравилось это состояние, всегда казалось чем-то волшебным, даже несмотря на больную спину, тошноту в первое время, отеки и извечную головную боль. Тебе просто н р а в и т с я.
Послышатся крики где-то снаружи, оглянешься любопытно на дверь, различая в них повышенный голос дамы Шин \я замечаю у нее седые волоски в прическе строгой, понимаю, как быстро проходит в р е м я, но, стоит сказать она стареет слишком медленно, оставаясь все такой же, какой ее помнила\ и звонкий голос дочери, еще пары слуг, хрипловатый слегка \и тут надо бы нахмуриться, если он опять умудрился простудиться\ голос сына.
Свежий ветерок ворвется вместе с ними, вместе со всей этой шумной толпой. И тогда как дама Шин остановится, склоняясь в том же поклоне \вы так любите правила, а я уже давно говорила, что вы могли бы и не делать этого\, то дочка – пока еще невысокая, пока еще можно считать малышка, у которой недавно выпал первый зуб, бросается к тебе, вырываясь из рук служанок. Подхватываешь, чувствуя родное сопение у самого уха, а та льнет к тебе, зарывается в волосы и посверкивает глазами-вишнями на слуг, мол, не подходите.
— Что случилось, дама Шин? — спросишь мягко, поправляя растрепавшиеся совершенно волосы черные и уже длинные.
— Её Высочество отказалась сегодня причесываться, а потом сбежала, — ответствует, а в глазах неожиданное тепло светится. Наши дети своеобразные баловни судьбы не иначе.
— Ну что же это такое, мм? — со строгостью притворной, похлопывая по пухлой нежной щечке. — Разве тебе не хочется быть красивой? Хочешь, чтобы я тебя расчесала?
— Да! — опять звонко, кивая утвердительно, вытягивая губки в трубочку и забавно морща курносый нос. — Я хочу, как у Чжона прическу!
Ты спрячешь улыбку за маской серьезности, кто-то из служанок подаст гребень поспешно, проведешь по волосам спутанным несколько раз.
— Тебе нельзя, ты же девчонка, — ее брат, разумеется выше по росту, важно-надутый, но еще такой ребенок внешне, а когда старается изображать взрослого и того забавнее становится.
Мальчик с глазами отца и губами матери, каждый во дворце спешит угадать на кого похож, а споры не утихающие разрешаешь обычно своим спокойным: «На себя похож». Мальчик, который целует лошадей в нос, а те забавно фыркают в ответ, обдавая теплым дыханием. Мальчик, который забавно втягивает щеки, когда пытается вытянуть из манду весь бульон, стараясь при этом пропихнуть в рот как можно больше. Мальчик, который когда-то был единственной надеждой, светом и смыслом вообще в с е г о. 
— Евнух Чон обещал показать мне пруд с лягушками. Он говорит, что там большие водятся, вооот такие! — руками проводит по воздуху, будто лягушки в пруду как минимум размером с неплохую собаку. А глаза при этом сверкают искренним совершенно энтузиазмом. — А еще я поймаю водяных драконов! И тогда засухи не будет, у нас пойдет дождь. Если их словить, посадить в кувшин, продержать день и тогда точно-точно дождь пойдет! И тогда людям будет, что попить!
Он определенно доволен своей идеей спасения человечества, ты же определенно довольна своими детьми – шумными, непоседливыми, которые обступают с двух сторон, а дочка сядет перед тобой с довольным лицом ожидая, когда с ее прической закончишь.
— Что, не можете с ними сладить, дама Шин? Со мной было проще? — усмехнешься, аккуратно заколку маленькую в волосы вставляя.
— Ну, Ваше Величество, вы были одни, а их двое.
— Ну, скоро будет трое, — взгляд по животу скользнет, как раз в этот момент, будто на голос отзываясь снова ударит ножкой несильно твой т р е т и й ребенок.
Иногда старшие облепляют, наблюдают с большим интересом, когда появится контур пяточки маленькой или же со всей детской серьезностью прислушиваясь ушками к животу, будто стараясь услышать, как сердечко бьется.
«Мама, а кто родится?»
«Как будет небесам угодно».
«Я хочу брата, пусть это будет брат! Я буду учить его читать! А еще драться на деревянных мечах. Я даже на коне своем дам покататься! Только коня не отдам».
«Я тоже хочу… коня!»
«Милая, у тебя много красивых платьев, а коней оставь брату».
А Воль ерошит волосы на голове, ощущая тепло, разливающееся по всему телу, как только с детьми рядом находятся. Они называют тебя «мамой», тогда как должны: «Ваше Величество», так п о л о ж е н о, но тебе не нравятся все эти ранги, они ведь твои дети. Только лишь на официальных церемониях вы поддерживаете весь этот официоз, а внутри своей семьи есть «отец» и «мама». Есть мы.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2B8AG.gif[/float]— Мама-мама, а если я буду красивая, то я понравлюсь Хёку? Когда я вырасту, выйду за него замуж, — вертится у тебя под руками, пока ты отвлекаешься на Чжона, выбежавшего на улицу и успевшего вспугнуть стайку птиц, на крыльце примостившихся. К тебе в последнее время так много птиц слетается, совершенно вольных, разных, которых прикармливаете здесь,  во дворце семечками пшеничными и ячменными.
Воль бросит взгляд на даму Шин лукавый, в котором всполохи играют. Качнет головой, вспоминая серьезного мальчика, сидящего обычно в отдалении от остальных детей, красивого, статного уже не по возрасту.
— Любят не за красоту, поверь мне, — поцелуешь в лоб, устало выгибаешь спину. Большой срок  уже становится совсем тяжело.
— А ты за что полюбила нашего папу, он же красиивый, — дочка тянет гласные, шепелявит забавно, снова надувает щеки, так и хочется ткнуть невзначай пальцем.
— Когда она успела вырасти без моего разрешения, мм?
— Дети иногда задают очень сложные вопросы, верно, Ваше Величество?
— Если честно, то безумно.    
За что полюбила? Когда полюбила? После чего именно? Я знаю лишь, что сделала это первой, потому что всегда была… благодарна. Мне стоило бы над этим задуматься. Возможно, ты не был моей первой любовью, но ты был той, которая сделала все остальное. А твой ребенок смотрит на тебя, доверчиво ожидая очевидного ответа на поставленный вопрос.
Тогда…
— Ну, для начала… он меня спасал. Очень храбро.
Ты ― мое спасение. Ты наполнил меня яркими красками, мою угасающую жизнь, возвращая стимул когда-то бороться, не заледенеть окончательно. Каждое мое действие обрело смысл и просыпаться по утрам не так тяжело, как было раньше. Нет больше той душащей тишины или же темноты. Я не отпущу тебя. В моей жизни было не так много счастья и радости, которую ты мне даришь. Я не отпущу тебя. Без тебя у меня дрожат руки. Я не отпущу тебя. Без тебя я слышу бессмысленный шум, который создает окружающий мир и все кажется мне бесполезным. Я не отпущу тебя. Я не отпущу нас. Я просто все еще… не могу вас отпустить, Ваше… Величество. Потому что ты мое спасение. Потому что ты меня спасал.


Вздрагивает, когда двери распахнутся, чувствуя предательскую дрожь в коленях. Чувствуя наконец, что вот так держать у горла холодный и острый нож все же больно, а кровь все еще т е ч е т. Посол, и без того напуганный ее странным поведением теперь бледнеет на глазах, а краска отливает от тучного, вспотевшего лица. В Мин все уверены в том, что в государстве, что гораздо меньше по размерам все принадлежит и м. Что они могут брать, что принадлежит им по праву. Забирать девушек в качестве дани, забирать золотые слитки из год в год, из года в год, повышая, при этом, свои аппетиты. Ее отец занимался дипломатией в своем министерстве, Воль слишком часто слышала слова Вона возмущенные о том, что Чосон свободным должен быть и усталые слова отца о том, что очередную войну с китайской империей им не пережить, а если проиграют – последствия будут еще более плачевными, а дань еще огромней. Когда-то нашему государству удалось отбить право по крайней мере на престолонаследие. На королевскую власть, которая сейчас становится невероятно… хрупкой. Прямо у тебя на глазах.
Воль узнает по голосу, даже несмотря на то, что тот кажется каким-то незнакомым, неожиданно севшим, грубым и резким. Даже несмотря на маски плотные, все те же черные повязки, закрывающие большую половину лица. Лязг мечей ты слышала еще за дверью. Стоны чьи-то… предсмертные слышала.
Что же
Ты
Натворила?
Хотела спасти, но подставила? Хотела помочь, но в итоге вынуждена сама умолять о том, чтобы отсюда забрали, потому что невыносимо.
А вы пришли.
Я не звала, даже слова не произнесла ни одного, я не раскрыла ни кто я, ни то – могу ли вообще так разговаривать с послом.
А вы пришли.
Я испортила все, навлекла на наши головы чуть ли не государственный скандал, обо мне королеве известно, которая этим воспользоваться постарается, которая этим у ж е пользуется.
А вы пришли.
Воль не дышит почти, замирая на месте, а рука с этим злосчастным ножом медленно опускается, оставляя саднящую боль у горла – жжется. Не замечает, что рукава прозрачные все того же платья через чур открытого в крови, кровь где-то на груди остается, а в глазах предательски темнеет – так всегда, когда кровь откуда-то идет, но она на ногах удерживается, не желая падать, желая до конца выдержать. Ей так хотелось, чтобы спасли ее, а теперь страшно. Страшно наблюдать за тем, как клинок, который гораздо острее, чем тот ножичек и горлу посла направлен. Последствия себя ждать не заставят, а все из-за тебя. Пришли. Спасли. Пришли. Ко мне.
Не стоило, Ваше Высочество, не стоило того, но… я так рада, что пришли несмотря на то, что ждет впереди. Пришли. Не отрывает взгляд от спины его, слыша где-то над ухом второй голос. Ён. Прости, что не послушала, прости, мне казалось это единственный возможный выбор и он казался правильным. Вы пострадаете из-за меня? Из-за меня, из-за того, что не подумала хорошо, из-за того, что слишком много на себя взяла?
Пальцы дрожат, все еще сжимая нож, а у тебя его вырывают настойчиво, забирают из окостеневших пальцев и говорят тихо: «Не бойтесь».
Я не этого уже боюсь, нет. Мне больно от того, что натворила, больно от того, что здесь произошло \эти прикосновения мне и вовсе омерзительны были, забыть бы их, да не выйдет\, но еще больнее и страшнее мне думать о том какой ц е н о й. Черная ткань покрывает, а ты чувствуешь железный запах на кончике языка. Кровь. Не твоя, но слишком явно ощущается, пока по коридору проходишь, направляя мягко руками надежными Ёна и где-то позади все еще чувствуя взгляд своего… теперь я, наверное и о дружбе зарекаться не смею, я ведь так… ошиблась.
Воль вздрагивает, когда натыкается на что-то в этом темном коридоре \в чей-то сапог ударилась\, под черным плотным покрывалом бледнеет, а они настойчиво идут вперед, как можно быстрее, ничего не говоря, ничего лишнего не объясняя, а она и не спрашивает. Со временем вернулась боль и у горла, и по всему телу \точно синяки останутся\, вернулось холодное осознание реальности, с которой справиться не в силах совершенно – принять такую реальность себе дороже.
Закроются двери, осторожно стянет с себя покрывало черное. Дрожишь. Ноги подкашиваются. Голова кругом, а вокруг… это же ваши покои, Ваше Высочество. Слишком тихо, слишком никого, но с л и ш к о м ощущаешь на себе взгляд и понимаешь, что оставили тебя здесь пока еще не совсем одну. Понимаешь это и хочешь развернуться, хочешь или разрыдаться или хотя бы поблагодарить, хочешь сделать хотя бы что-то, а губы лишь шевелятся беззвучно.
Воль силится обернуться, а голос уже совсем близко останавливает. И руки теперь на плечах… другие. Ткань тонкая совсем, с пятнами буровато-красными от засохшей уже крови пропускает предательское тепло через чур, пожалуй, сильно. «Не оборачивайся», воспринимаешь как приказ как минимум, к тебе обращенный и обернуться не смеешь, дыхание где-то на шее ощутишь, плечи еще сильнее сдавливаются, еще крепче, будто боясь отпустить.
А вы… не отпускайте, не отпускайте иначе упаду наверняка. Не отпускайте, мне больно. Мне страшно. Мне противно из-за самой себя, абсолютной дурочки. Было бы может и лучше, если бы сгорела, как тот мотылек из легенды. Увидела огонь – достаточно, а я все еще жива с опаленными крыльями.
Тепло разрывается, руки наконец отпускают плечи, а ты слышишь его «жаль» и «это из-за меня». Нет, нет, если бы я только подумала, прикинула риски лучше, если бы только посоветовалась с кем-то, у меня было так мало времени. Я ведь теперь даже попросить у вас ни о чем не смею. Нет. Но вы ведь снова меня… спасли.
— Останусь… — треснутый голос, а Воль все еще не может обернуться, замирает, прикусывает нижнюю губу вновь, чтобы слезы предательские то ли облегчения, то ли страдания наружу не показались.
Останусь, пока мне некуда идти, а вы приютили.
Останусь, если вы просите.
Останусь, а мне кажется, что мы видимся вот так в последний… раз. Отчего?       

Соль суетится рядом с лекарями, которые аккуратно дотрагиваются до шеи. Мазь щиплет нещадно, а тебе все равно, взгляд на дверях остановившийся слишком красноречиво об этом рассказывает. Она ждет. Ждет, пока лекари исчезнут из покоев, пока Соль осторожно повяжет на шею платок – чтобы не видно было этой царапины на нежной светлой коже. Ждет, а в глазах появляется выражение отчаянья.
— Я… никогда больше не буду танцевать, Соль. Ни за что.
— Не говори так. Я не знаю всего, но ты танцевала прекрасна. Ты ведь… помогла…
— Слишком дорогая у меня выходит п о м о щ ь, будем честными. Как я могу просить о дружбе, когда сама все рушу? Как Соль? — прорвется отчаяньем, прорвется горько, а слезы предательские наконец потекут по щекам буйным потоком. Не желаешь успокаиваться ничего не желаешь, после того, как человека подставила. Что скажет теперь посланник? Чего хочет добиться королева? А Его Величество? А отец с Воном, что с ними теперь станется?
Голова кругом, пока чьи-то руки заботливые укладывают голову на подушку и голос мягкий и какой-то грустный прошепчет: «Тебе бы поспать. Все будет хорошо. Мой брат на то и мой брат – он справится со всем». А ты, будто следуешь своей странной привычке засыпать крепко и быстро где угодно, кроме собственных покоев.
Не дождалась, а так хотелось.
Ей снился странный сон, в котором снова близко-близко мелькало его лицо, в котором слышала голос едва-различимый и пыталась понять, о чем же ее он спрашивает. Воль во сне отвечала: «Чтобы улыбнулись…» и пропадала снова, потому что в этом сне ей постоянно чудилось эхом мягким: «Зачем?». Вокруг лепестки летали, будто бы, пахло той самой весной и вишней цветущей. Будто кто-то касался. Сон слишком неразборчивый, укрывающий покрывалом легким. Сон слишком хороший на самом деле, чтобы оказаться правдой. Елозит щекой по подушке, натягивает на себя одеяло чуть сильнее, даже во сне спрятаться пытается.
— Я подожду… — забавно, совершенно не подходит под ситуацию такое поведение, чмокнув губами, разговаривая с кем-то невидимым из своего сна. У тебя есть странная привычка во сне разговаривать, Воль.

И снова платок на горло завязывают, одевают со всеми предосторожностями, а ты не жива-не мертва с лицом суровым, мертвенно-бледным, впрочем, позволяя делать придворным дамам и служанкам с собой все, что понадобится.
— Стоит ли нам попрощаться, дама Шин?
— Не говорите так, Ваше Высочество.
— Он, наверное, не захочет меня знать… после этого, да?
— О ком вы?
— О принце. Об одном хорошем принце… все, пожалуй, кончено. А еще даже не начали толком.
Воль для себя решила, что все кончено еще тогда, когда из главного дворца пришло сухое известие о том, что ее желают видеть Их Величества. Не стоило и надеяться на то, что Королева почувствовав свой долгожданный шанс, который ты ей с такой любезностью предложила – его упустит. Она прощалась мысленно со всеми, успокаивая себя тем, что если все закончится, то она хотя бы станет свободной. Живой или мертвой, конец всегда был одинаков. А королевский дворец утопает в блеске насмешливого солнца и лживых улыбок, слишком, пожалуй, довольных, как только ты с ними взглядом встречаешься внимательным. Поклонишься, достаточно сдержано, уважительно, выпрямляясь и встречаясь взглядом с его спиной, пройдешь по взмаху руки ближе, на этот раз наконец глазами встречаясь и… видишь взгляд равнодушно-прохладный. Отрешенный, который отворачивается от тебя слишком быстро и будто бы через чур показушно.
В другой раз Воль все поняла бы, привыкшая читать между строк и видеть тайные смыслы. Поняла бы также, как его улыбку, которая всем кажется вполне довольной, а ей одной печальной всегда, даже когда он себе это позволяет. В другой раз, а сейчас разум слишком занятый чувством собственной вины, снедаемый собственной совестью говорить лишь: «Все правильно». Ты виновата сама. Ты заслужила, чтобы на тебя смотрели вот т а к. Дело именно в тебе. В тебе.
Грохочет голос грозный на этот раз, темнеет лицо, хмурятся брови. Тон возмущенный, а королева, наверное, довольна. Воль не дрожит на этот раз, опуская взгляд ниже так, что ресницы трепещут слегка. И сказать нечего в свое оправдание, ведь все это… правда. Танцевала перед всеми в одежде кисэн? Танцевала. Опозорила? Опозорила. Силится только сказать, прежде чем стража по первому зову двинется к ней, чтобы не трогали семью, что отец и брат ничего знать не знали, а все это лишь ее способ привлечь к себе внимание. Она едва не скажет, что наказания заслуживает, как вдруг услышит е г о голос, прорывающийся прямо в сердце, прямо в душу и заставляющий болезненно сжаться, болезненно нахмуриться и выдохнуть.
Отчего…
Не надо… так…
Видеть вас на коленях – больно на самом деле, потому что человеческое достоинство стоит обычно слишком много. Но слышать ваши слова еще больнее. Слышит и не верит своим ушам. Чувствует, но не понимает что именно, просто сердце из груди р в е т с я. За тебя в этом дворце никто толком не заступался, ни у кого не было такой власти, а тебя все больше к земле придавливало с каждым новым разом. Тебя никто в этом дворце т а к не спасал, за тебя никто не умолял.
«Я заставил ее».
— Нет… — шепчешь, шепчешь тихо, никто даже не слышит, слишком пораженные развернувшейся сценой.
«Моя супруга не виновна, отпустите её».
Ушам не веришь, не веришь тому, что слышишь совершенно. Кто-то, наконец-то попробовал тебя защитить, но какой ценой. Наказанием для себя? Но вы не виноваты, виновата я, не надо, нет, нет, нет! Слова дамы Шин как-то некстати всплывают в голове. «Он единственный, кто может вам помочь».
Воль трясется, трясется  подбородок, а взгляд пытливый и умоляющий все еще на его лице. Казалось, что ненавидит, казалось, что бросит. А он… что же. Глупое-глупое сердце, ты кровоточить начинаешь. Разве я того стою, Ваше Высочество? Кто я, в конце концов? И разве теперь смогу требовать… от вас вообще чего-либо? Нет, ни за что не смогу.
— Нет, Ваше Величество, все не так, это я виновата, танцевала я, значит и наказывать должны меня! Меня, не его! — отчаянный крик, о помощи крик, на колени падая так, что кажется разбивает. Волосы касаются пола, а взгляд встречаешь один внимательный, другой – равнодушный.
— Собираетесь друг друга выгораживать передо мной? Не стоит.
А ее уводят, а она вырваться пытается, но куда там.
Это не ваша чаша, не вам предназначалась. Вы ценнее меня, так почему столько раз рисковали из-за той, кто вам навязана лишь, которая стоит мало, которая всегда об этом знала. Так почему, скажите мне, Ваше Высочество?
— Вы ведь этого не делали! — крик в пустоту двора, крик отчаянный.
А сердце… трепещет.
Вы заступились за меня перед теми, кто пугал меня все эти долгие пять лет. Вы сделали так много, что я никогда не смогу отплатить.
         
Воль приходила каждый день, останавливаясь ровно настолько близко, насколько стража позволяла. Ничего не передавала – нельзя, наказание ведь. Ничего не спрашивала – все равно не ответят. Пятьдесят ударов… больно, наверняка останутся царапины, обработать бы, но неужели даже лекарей не пускали. Она приходила каждый день, зачем-то оставляя где-то около, где дозволено, то книги, то мази, то какие-то безделушки, скользила взглядом по окнам и исчезала. Она приходила каждый день, встречалась взглядом с Ёном и уходила молчаливо. В это время написала так много писем, что не успевала сжигать. Благодарила, задавала вопросы, рассказывала о себе, сжигала все это и снова, будто по какому-то замкнутому кругу двигаясь.
Ён хорошо играет в бадук, оставаясь рядом с ней и будто приглядывая \а то вдруг натворю больше безобразных дел, а то вдруг еще кто-то пострадает из-за моих ошибок\. Передвинет черный камень \а они в бадуке ходят первыми\ на пересечение клеток.
— Вы никогда не ощущали себя фигурой в политической игре? Будто тебя двигают по клеткам все кому не лень?
— Думаю, это ощущал не я, Ваше Высочество.  Вам стоит изменить правила игры, пока они не обыграли вас.
— Не лучше ли сказать это моему м у ж у, который сыграет вместо меня?
— Лучше играть вместе с вами, чем вместо вас. 
Воль усмехается слабо, берет в ладонь горсть черных камней, задумчиво вглядываясь в поверхность доски для игры. Осталась еще пара дней и Вас должны отпустить, Ваше Высочество. Осталась еще пара дней и все решится, а я все еще даже вам спасибо не успела сказать.
Я летела к вам почти что на крыльях, летела снова, забывая о правилах приличия, потому что Вас наконец-то отпустили, а я наконец-то могла вас поблагодарить. Меня это чувство б л а г о д а р о с т и захлестывало, также, как захлестнуло чувство, будто пощечину дали, когда услышала роковое, напомнившее: «Я вас не полюблю никогда». Ваше. «Лучше нам не сближаться». Грудная клетка все еще опадает тяжело, сердце все еще вроде бы бьется, но теперь, скорее как-то отчаяннее. Ты понимаешь, что вы сейчас снова вернетесь к началу, оттуда, откуда начали когда-то. Ты понимаешь, что заслужила. Ты. Принимаешь. Удар.
— Да, Ваше Высочество… — бесцветно, почти тускло, улыбаясь слабо, пряча за спину пестрый цветочный букет. — Я тоже думаю, что нам следует так поступить, ведь так будет лучше. Вы… правы. Хорошего дня. Отдыхайте.
Это невыносимо на самом деле, снова в спину смотреть, снова провожать, только теперь незнакомцев разыгрывать в разы тяжелее, когда у з н а л и. Воль сожмет в руках подол платья. Выдохнет тяжелее, все слова, которые собиралась сказать выскочили из головы, оставляя за собой только п у с т о т у. Требовать дружбы с вами… грешно. Лучше бы нам никогда не пытаться. Я собираюсь со всем… смириться.

— Дама Шин.
— Да, Ваше Высочество?
— У нас осталось вино?
— Почему вы…
— Сегодня я хочу выпить. Выпить и все забыть.
— Вы встретились…
— Это не важно, просто принесите мне чашку. Мне хватит.
Тебе хватит, потому что обычно ты не пьешь вовсе, а от вина часто воротит. Но тебе необходимо забыться на короткое время, пусть сама и говорила, что алкоголь не спасает, что спасает только время. Вон был бы в ужасе, отобрал бы и чего недоброго дал подзатыльник. Вона здесь нет, так что никто запретить не может… напиться.

***

Дым едким горючим оседает в легких, жжет нёбо, горло раздражает. Ты вскидываешься с постели, на которой так неудачно задремала, предаваясь каким-то неспокойным мутным сновидениям – поздно. Просыпаться неожиданно трудно, а голова тяжелая, мысли мутные. Кашляешь. Никто не разбудил, когда свечка, стоящая на все том же письменном столе в другой комнате опрокинулась, задевая свитки бумаги, которые в свою очередь все остальное воспламенили. Горели шкафчики маленькие и деревянные шкатулки. Горели свитки рисовые, горели шелковые покрывала, а ты просто задыхаешься в этом дыму, просачивающемся сквозь закрытую дверь, чувствуешь жар от огня, который п о в с ю д у и никак сообразить не можешь – что произошло.   
— Там… — задыхаешься вновь, приступ кашля удушливого не дает продолжить, прикладываешь руку к горлу и стучишь по грудной клетке, будто пытаешься дым из легких выбить – тщетно. Жарко нестерпимо и дышать с каждой секундой все невозможней, все болезненней. —… кто-нибудь есть? — повышаешь голос до всех возможных в данной ситуации амплитуд, но никто не отзывается.
Треск слышится повсюду, рушится что-то, а Воль на ноги поднимается, покачиваясь и все еще прикрывая нос ладонью, дергает – что-то будто мешает, не открывается. Отойдешь, толкнешь плечом – тщетно. Может быть, толкает слишком слабо, может быть и правда что-то мешает.
Воль силится позвать на помощь с н о в а, но слова в горле застревают вновь, когда заходится в кашле, когда в глазах темнеет, опускаясь на пол и чувствуя, как все жарче, как лицо опаляется жадными языками пламени, которые, кажется, ближе некуда. Опускаясь на пол, по которому дым едкий стелется обмякает. И в разуме воспаленном мысль промелькнет шальная… а может так… л у ч ш е? Может быть и звать не стоит. Ты неожиданно устала, ты неожиданно не можешь рукой или ногой двинуть, кашляя все тише, а взгляд продолжает мутнеть. Сосредоточиться – невозможно.
Но, что если вот она… твоя судьба – сгореть. Грудью на тернии, крыльями – на огонь. Ведь бабочки, и правда, так мало живут. Перед глазами вся жизнь пролетает. Земляничные поля и кольцо железное. Ленты: красная и синяя, которые «переплелись» нечаянно. Свадьба, оранжерея, одежды черные и ребенок совершенно очаровательный, которого Сону звали, печенье медовое и качели, которые в воздухе п а р и л и. А потом словно быстрее события мелькают, быстрее и болезненнее, где каждый момент хуже предыдущего.
«Думаю, нам не стоит . . . сближаться».
Чем больше стараешься – тем больше теряешь. Хочешь лучше – получается хуже. Нужна ли тебе… такая жизнь? Так может и пытаться не стоит? Может оставить как есть, заснуть… сдаться. Так хочется спать. Загипнотизировано почти наблюдаешь за языками пламени, прорывающимися и будто бы в какой-то транс вводящими. Голова к груди клонится, тело тяжелое на пол падает. Дернется палец указательный. И на помощь уже не зовешь, отчего-то кажется, что не придет н и к т о. Отпусти. Сдавайся. Смотри, какой огонь красивый.
— Красиво…
Веки отяжелевшие прикрываются, а ты медленно проваливаешься в какую-то пропасть красно-оранжевую, все еще покашливая слабо, а тело дергается слегка при каждом новом порыве. Впервые желания спасаться н е т. Ты не пытаешься, ты просто себя в руки судьбы отдаешь, прошепчешь в последний кажется раз: «Будь что будет», расслабляясь, задыхаясь от этого запаха удушливого.
«А как же родители? Как же Вон…» - мысль птицей вспорхнет в голове, но подняться уже не сможешь, своими силами никогда. Ноги будто свинцовые, тело окончательно дымом заполнено и головы уже не поднять.
А у судьбы были очень… сильные руки.
Я слышала будто бы во сне. Я услышала нечто удивительное, заставляющее сердце, которое биться вроде бы не хотела – стучать почти бешено. Я свое имя услышала, имя данное при рождении. Имя мое. Произнесенное, кажется, вашим голосом. Это был удивительный сон. «Воль». Вот что вы говорили в этом сне. В этом сне вы трясли меня за плечи, в этом сне вы брали меня на руки \я не знала, что это не впервые\, в этом сне вы снова спасли меня. А еще было очень жарко. А еще я не хотела, чтобы этот сон заканчивался.   
Глоток кислорода, воздух свежий заполняет легкие, заставляя все же раскрыть глаза, заставляя снова судорожно закашляться, ощущая копоть на всем лице, ощущая, как от одежды нестерпимо пахнет гарью. Все еще плывет перед глазами, далеко не сразу понимаешь, что кто-то плечи сжимает, что кто-то из рук не выпускает. Далеко не с первого раза понимаешь о чем спрашивает. Мутит слегка, дернешься – не выпускает.
— Простите… — устало, глухо, все еще чувствуя, как горло что-то раздражает чувствительное не в меру.
Почему не выбралась? Потому что в какой-то момент смысл борьбы потеряла, потому что в какой-то момент решила, что так лучше будет. Потому что устала пытаться бежать, а на деле оставаясь на месте стоять. Я у с т а л а. А вы меня, и правда, спасли? Щуришься, но на лице дыхание ощущаешь, но не можешь в глаза не смотреть, чего так долго не делала. Руки на плечах, все еще сама держишься, все еще сама отпустить не можешь.
Не надо, Ваше Высочество. Не надо хорошо ко мне относиться, я ведь запутаюсь. Я ведь в себе запутаюсь. Я ведь не пойму как к вам относиться должна, если т а к смотреть будете, если все еще спасать собираюсь, что моему сердцу прикажете делать? Не испытывать благодарности? Ничего вообще не чувствовать? Если вы так поступаете, как же мне считать вас незнакомцем, если я вас у з н а ю, а значит привязываться начинаю, потому что вы хороший человек.
Отчего-то засаднит. Засаднит горло, сердце засаднит и глаза защиплет. То ли от дыма, который тут повсюду – запах смолистый и отвратительно резкий, то ли от того, что расплакаться захотелось резко, словно малому ребенку.
— Я не знаю… что вам сказать.
Говорить все еще тяжело на самом деле, а волосы кажутся до невозможности липкими и сухими \кажется в некоторых местах обожжённые пламенем\, все еще мутит, но ведь смысл вопросов понимаешь.
Доверяю ли я вам? Вам я как раз доверяю, я себе не верю, я в себя не верю. После того, что случилось, после того, как «помогла» так неудачно, так, что подставила, так что люди погибли.  Вы заслужили больше, чем мое доверие, но разве могу я вам рассказать в с е? Разве наши отношения это… предполагают? Все, что я могу сказать как незнакомец на вашем пути, который случайно споткнулся: «все в порядке».
Воль хочет сказать свое «все хорошо», но не успевает, потому что чувствует взгляд, потому что слышит вопрос, все еще в руках находясь, все еще поддерживаемая. Сглатываешь слезы предательские. Молчишь.
Да, мне было очень больно. Очень больно, когда видела, что знать меня не хотите.
Очень больно, когда старались как можно быстрее от меня уйти и не давали шанса узнать.
Очень больно было, когда тот «чай» пила, от которого после несколько дней откашливалась  маленькими кровяными сгустками.
Очень больно было, когда унижали перед столькими людьми и вопрос этот: «Девушка?». Когда прикасались ко мне – больно, раздевая не спрашивая.
Очень больно было, когда видела детей на руках у бывших знакомых дочек-министров, а теперь жен и матерей. И понимания, что своих никогда на руки не возьму – больно становилось еще сильнее.
Очень больно было, когда видела, как вас бьют по лицу.
Очень больно было, когда… подставила вас и когда к своему горлу нож поднесла. А еще, когда кто-то к а с а л с я снова \за это время я возненавидела касания\.
Больно — когда совершенно «случайно» закрывали в амбаре расторопные служанки Её Величества, оставляя в кромешной тьме наедине с крысами и шорохами незнакомыми.
Больно — когда все самые благие намерения превращались в прах.
Даже когда вы сказали, что лучше нам ни друзьями не быть, ни близкими — больно было.
А еще, когда пострадали из-за меня – тоже больно.
Видите… какая я неженка?
— Я… в порядке, — отвечаешь сдавленно, продолжая в глаза смотреть, продолжая теряться в словах, во взгляде, даже заспорить не успеваешь. Дама Шин где-то рядом со всем, но на расстоянии держится. Все, кто понабежал, чтобы потушить жадное пламя, сожравшее дворец в мгновении ока, головешки лишь оставляя от своего буйного пиршества, подойти ближе не решаются. Головой покачаешь, будто своим ушам не веришь, посмотришь недоверчиво, выгибая бровь, а в следующий момент закашливаясь судорожно. — С  толку сбиваете, Ваше Высочество. Я так запутаюсь. Не друзья, а… заботиться хотите, это слишком сложно для меня. К чему… это даже не смешно.
Еще неделю назад вы говорили мне, что нам не сближаться лучше - а теперь заботиться обещаете. А забота о близости не говорит? Чего же вы от меня хотите?
Дама Шин сзади подойдет, склонится в поклоне, беглым взглядом фигуры окидывает, распоряжения служанкам дает. Ты ожидала, что она заспорит, что скажет, что жить им вдвоем постоянно – недопустимо, против правил, которые она так хорошо знает, но она молчит, а лицо непроницаемо, будто молчаливо с этим всем соглашается. А королева как же? А жить… как же?
Воль встать попытается, но ноги непослушные, совершенно случайно снова за плечо хватаешься пальцами тонкими, извиняешься снова и снова вглядываешься в лицо, будто проверяет на всякий случай: серьезно ли? И лишь потом понимаешь, что все еще держишься, что отпускать все еще не хочешь и руку отдергиваешь, будто твоя рука как минимум человека прокаженного. Нельзя. Вы сами так решили, а ты смирилась, ты постаралась с этим смириться, потому что п р а в и л ь н о, потому что слишком эгоистично дружбы требовать после всего, что натворила, после всей своей «помощи», но когда вы так говорите, когда вы говорите т а к и м тоном, когда смотрите на меня так я, право слово, теряюсь сама в себе и не понимаю ничего.
Когда наконец ощущаешь, что мир перестал кружиться перед глазами, ощущаешь, что тошнить перестало посмотришь на даму Шин почти умоляюще, а она лишь качнет головой. Он вперед уйдет, а ты волей неволей за ним, все еще не понимая, что происходит, а ты нагнать толком не можешь, потому что ноги, несмотря на то, что твердую почву почувствовали все равно отяжелевшие.
— Ваше Высочество… вы уверены? — а вы все ближе к е г о дворцу. Дама Шин тенью где-то позади. — Разве это будет не затруднительно? Разве вам не будет неловко? А как же… — сглотнешь, снова откашливаешься, —… ночи? Наложницы. Я не имею ничего против, это ваше личное дело, но это слишком.
Тебе ли не знать, что все наложницы отправлялись обратно, а в последнее время и вовсе никуда не отправлялись. Но ничто не вечно, а дворец будут ремонтировать достаточное продолжительное время. Да и не было такого… никогда.
Остановишься, переводя дух, пытаясь то ли вразумить, то ли убедиться в том, что не передумает. Как подумает о том, чтобы жить во дворце королевы, так мурашки стайкой перебегают от одного плеча к другому. Так страшно становится, что снова поблагодарить хочешь, но вы же договорились остаться незнакомцами, в начало вернуться. Ты совершенно не знаешь, что тебе делать. На самом деле… разумеется, с вами спокойнее, чем там, где королевская кобра посверкивает глазами-рубинами где-то на золотом троне. 
— И как мне к вам относиться? Я совершенно запуталась… — себе под нос, провожая взглядом и беспомощно глядя на даму Шин.
Что же… выбора все равно нет.
Но это тоже своего рода пытка – незнакомцев играть, находясь в одной комнате, ничем не разделенной. Не можем же мы вечно и там друг друга избегать, верно?

А она хорошо эти покои знает, еще с первого раза, еще тогда, когда привели в свадебных одеждах. С собой ты только даму Шин и взяла, заявляя что вполне достаточно и никого стеснять не хочется \а на деле просто так гораздо удобнее и тише, когда нет этого хвоста бесполезного, а нужный человек – рядом\. И пока служанки, которых вызвали платья раскладывают, спешно заказанные из королевской швейной мастерской, пока тут в покоях, обычно достаточно тихих \особенно в последнее время\ переполох, суета, а ты оглядываться продолжаешь, чувствуя, как от волос травами пахнет, а от рук снова – персиковым маслом и ромашкой немного. И даже так от запаха гари отделаться не выходит, все равно где-то, будто в сознании он застрял. Стараешься какую-то картину разглядывать, а тебе неловко. Вечно эта неловкость, когда вот так. И как только хочется подойти, подойти и сказать, улыбнуться и сказать: «Женщинам всегда нужно слишком много вещей, а вы снова нахмурились», делаешь шаг, порываешься, забываешься и… одергиваешь себя. Нельзя.
«Думаю, нам не стоит . . . сближаться».
Мне даже казалось, что друзьями можем быть. Казалось.
«Моя супруга, Сон Воль, ни в чём не виновна перед вами!»
Не думаешь ли ты, что просто права не имеешь. Не думаешь ли, что твоя дружба кроме боли ничего не принесла? Так остановиться… пора. И руки как-то безвольно повиснут, отвернется, стараясь поближе к даме Шин держаться, только и она тоже, под конец, под вечер поклонится, исчезая за дверью, кивнув мягко и предупреждая, что собирается прийти к утру.
Все тот же белый нижний ханбок, который удалось достать после пожара одним из первых, в отличие от всех остальных платьев, драгоценностей и прочего. Она и не жалеет особенно, но уж больно… вид неловкий. А впрочем… мы же незнакомцы. Мы же… никто.
Ночью вам все же придется друг друга терпеть.
Вы не подумайте, Ваше Высочество. Мне ваше общество в душе приятно, только мое, вам вряд ли по душе придется. Но ведь сами предложили.
Хмурится, склоняя голову на плечо, снова не понимая ничего. Невозможно постоянно в неловкости жить. Невозможно, если сами предложили. Невозможно, а ты все равно не понимаешь ни-че-го.
Воль скользнет глазами на все тот же каягым в углу, на доску для игры в бадук, на постель со все теми же шелковыми подушками, овитыми шелковыми нитями, на стол письменный, достаточно аккуратный на вид. Ты на пол присядешь, расправляя подол белый, поведешь плечами.
— Ваше Высочество… — обратишься, спустя молчание минутное, молчание поистине неловкое, когда не знаешь за что взяться. — А я обычно перед сном… — начнешь, но язык прикусишь быстро, снова и снова напоминая себе, что как друзья вести себя не можете, а каким же незнакомцам будет интересно слушать о том, чем ты там перед сном занимаешься. Какие книги читаешь, за какое вышивание берешься и какие песни вспоминаешь. Это все… неуместно и забываться не стоит, но…
Лицо грустнеет само по себе, а ты даже не замечаешь этого изменившегося выражения лица. Взгляд к окну скользнет, открыть захочется, там же, наверное, звезды, в последнее время дождей не было и небо чистое такое, светлое, звездное по ночам. Интересно, а здесь можно? У тебя сразу служанки набегают, у тебя сразу голос за дверью интересуется: «Ваше Высочество, вы не спите?».
— Скажите мне, прежде чем уснем, — пододвинешь подушку к себе, вновь собираясь в уголку пристроиться и не отсвечивать лишний раз. — почему вы меня спасли? — и голос заглохнет снова, улыбка грустная скользнет по лицу. — Вы уже мне ничего не должны. Мы с вами… незнакомцы, мы с вами ни друзьями быть не можем, ни… мужем и женой. кем бы то ни было другим. Так почему? Вы ведь рисковали собственной жизнью, Ваше Высочество. Снова. А ваша жизнь… для всего Чосона важна.
«По крайней мере куда важнее моей».
— Вы спасли меня не раз, не два. Не дали выпить тот чай, тот чай… с можжевельником. Если пить его слишком долго – можешь и вовсе без детей остаться. Если выпить беременной – выкидыш случится. Вы меня спасли, пусть и знаете, что у меня… детей быть не может.
«Только как вы думаете, что хуже – не иметь детей, потому что не можешь из-за отвара или же… не иметь или, будучи здоровой?»
— И все это не дает мне покоя, Ваше Высочество. Только не говорите, что там поступил бы любой на вашем месте человек. Там стояло много людей вокруг, но никто не рискнул. Поэтому я запуталась… кто я. Со многими вещами… тяжело смириться, но я почти смогла, — теперь смотрит прямо на него, смотрит спокойно, а голос ровный неожиданно.
Не верьте – очень хотелось дрогнуть. Но мы ведь сами все решили. Наверное, будет лучше ничего не менять, верно. Только все еще из головы выбросить невозможно ваши слова: «А я не могу доверить вас кому-либо, кроме себя самого». Невозможно забыть, как было просто приятно разговаривать с вами, потому что так вину меньше ощущала за то, что на пути появилась, за то, что роковой стала, еще за много всего. Так хорошо было быть вашим другом, только сама все перечеркнула. Только невозможно все вернуть? Друзьями быть не можем. А кем могли бы?
Я действительно не знаю «почему». Чуть было не спросила: «зачем», но сдержалась. Чуть было не сказала, что для вас и вовсе было бы выгоднее, если бы мы развелись, разве я не права? Разве вы не устали? А вы спасаете. А вы рискуете. А я запуталась. В этом разговоре этот вопрос лучше не задавать, слишком неуважительно, слишком обидно будет звучать. Я благодарна вам тысячу раз, но действительно не понимаю… для чего. Ради чего, если не близки, не будем. Если я делаю шаг – а вы отходите назад. Если дружба для многих означает близость, если кто-то навязывает, а кто-то заставляет. Может у нас и вовсе… будущего нет. А вы все так отчаянно и вечно так неожиданно… спасаете, даже с мыслями собраться не даете. 
Поднимается со своего места ближе подойдет. Здесь, у этих покоев меньше глаз подозрительных, а значит и ушей. Осторожности ты научилась лишь однажды вновь о ней забыла и поплатилась всем, что так старательно выстраивала.
— То, что я сделаю тоже сделал бы любой человек, испытывающий чувство благодарности, — настойчиво ладонь раскрывает, до этого в кулак сжатую, разглядывая царапину глубокую. Кожа рассечена, царапина длинная, через всю ладонь – то ли от осколка какого, то ли еще от чего. Ты заметила почти сразу, как только смогла мыслить здраво, как только внимание переключила. Как только увидела, как рукой трясет почти незаметно. Не для всех, Воль всегда слишком легко детали замечала. — А испытывать благодарность нормально для всех… людей. Какими бы незнакомыми они ни были, какие бы отношения у них не были. Поэтому, позвольте сделать хоть что-то. За то, что снова спасли, за то, что готовы терпеть меня здесь такое продолжительное время. Это просто… человеческий жест. Об остальном… не волнуйтесь. Я не перейду границы, которые нельзя. Просто пока мы под одной крышей, будем считать, что мы соседи. Это закончится, как только мне будет где… жить. Я не буду просить ни о дружбе, ни о чем-то д р у г о м, — ты подцепляешь всю ту же мазь свою на кончик мизинца, осторожно по царапине проводишь, хмуришься – глубокая и должно быть очень больно.
«А пятьдесят ударов розгами – не больно?»
«А стоять на коленях – не больно?»
«А терять того, кого любишь и жениться… не больно?»
Ну, тут боюсь нам было больно в д в о е м.
Выдыхаешь удовлетворенно, посмотришь внимательно, а потом отойдешь, возвращая мазь, которую по запаху различишь  с легкостью.
— Спокойной ночи, Ваше Высочество.
Это будет долгая история.
Это будет время, когда нам бы сблизиться пришлось поневоле, потому что мы спим в покоях… одних и тех же.
Это будет время, когда я могла улыбнуться как могла.
Это будет время, когда я еще была той Воль, которая могла ж и т ь.
Но если подумать… это были моменты моего последнего счастья. Как я тогда считала.

Привычно одеваться в своих покоях, совершенно не привычно – в его. Дама Шин разбирается с завтраком, а ты одеваешься, путаешься в тяжелых платьях, в многочисленных юбках, в ханбоке собственном и волосах. Она привыкла будто специально просыпаться позже, нежели он, хотя зачастую ты просто лежишь с закрытыми глазами, привыкшая с петухами просыпаться, привыкшая с утра гулять по саду, только бы в покоях собственных не находиться, в которых так плохо спится. Здесь будто бы спокойнее, спится легче, крепче. Проснется рано – боится лишний раз разбудить, а позже просто стала спать чуть дольше, дожидаясь пока проснется принц, пока встанет и только тогда поднимаясь самостоятельно.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2B8LP.gif[/float]Плечами поведет, перекидывая волосы на одну сторону. Неудобно жмет что-то где-то на пояснице, спускаешь платье с плеч, ежишься от того, когда последних коснется сквозняк случайный. Плечи белоснежные, почти, кажущиеся такими хрупкими иногда. Нащупаешь на спине – ткань в комок свалялась, расправишь. Руками придержишь, снимая верхнюю рубашку, оставляя юбку под грудь завязанную. У позвоночника линяя ровная, родонк пару на лопатках и чуть ниже, смотришь на себя в зеркало и пытаешься разобраться со злосчастно-задранным платьем.
Я не говорила, что по утрам бывает задумаюсь так, что не слышу ничего, что вокруг меня происходит? Я не говорила, что взгляды со спины чувствую всегда, потому что мне от них не по себе обычно? Я не говорила, что забываюсь, что покои не только мне одной принадлежит.
Обычно – он уходит раньше, не возвращается до вечера, в котором ты обычно молчишь, уходишь сама в оранжерею, библиотеку или лекарскую, возвращаясь позже и поспешно, в каком-то углу сбрасывая одежду верхнюю, оставаясь все в том же белоснежном ханбоке укладываясь спать, чтобы лишних вопросов не задавать и пытаться играть в тех самых с о с е д е й. Обычно – никто ничего не забывает, а тут какая-то спешка, а тут важное что-то в покоях осталось. Не следует тебе одеваться с а м о й.
Кто-то из нас забыл, что покои не его собственность, слишком задумавшись. Кто-то из нас слишком привык жить в одиночестве.
Воль замирает как-то неловко, боится не то что пошевелиться, но и обернуться. Действительно… королева-девочка. Каким-то образом ваш взгляд я и со спины чувствовала.
Не-лов-ко.
О чем я и говорила.
— Вы должны были предупредить! — порывисто, совершенно непосредственно, поворачиваясь лицом, а потом спиной с н о в а, потому что стоять лицом, которое спешно покрывается краской – еще более нелепо. Щеки алеют, Воль глаза прикрывает от какой-то безысходности своего положения. Понимаешь, что все еще смотрит, а у тебя пальцы двигаться перестали, теребят в руках всю ту же злосчастную рубашку верхнюю. Видно слишком много. Видно больше дозволенного, отчаянно, больше, чем вообще когда бы то ни было.
Ну и выйдет у нас быть… соседями?
Вы муж и жена, но ты отчаянно смущаешься, показываться в т а к о м виде.
Хочется буркнуть, будто невзначай, хочется нахмуриться также и сказать: «Ко мне каждую ночь никто… не приходил», но не говоришь этого потому что все слова в горле встали каким-то комом.
— Вы бы не могли мне помочь… — сморозила глупость очередную, мысли скачут, сердце стучит, а вы оба будто застыли в одних позах, а твой голос становится каким-то детским, каким-то не таким. Голос становится выше и тоньше. Она даже не сразу сообразила, что из груди вырвалось по привычке, будто перед ней дама Шин как минимум, а не супруг. Супруг. Я запуталась. Я путаюсь в чувствах, в мыслях, в выражениях и, наконец, просьбах. — То есть я имела в виду… отвернуться! Отвернитесь, мне же… неловко, Ваше Высочество, — исправляешься поспешно, когда слышишь ушами шаг в свою сторону, поворачиваешься, наконец, надеясь, что щеки красные не слишком с и л ь н о.
Мужчины и ты – словно другая вселенная. Ты признаешь свое поражения в общении с ними, ты в этом, увы, не разбираешься. Пытаешься оставаться спокойной, почти беззаботной, а взгляд не знаешь куда девать, глаза по комнате бегают, как-то нелепо, стараясь с его взглядом не встречаться, хотя обычно наоборот стараешься поймать, уловить мимолетно хотя бы \ведь так важно в глаза смотреть – ведь так хочется узнать, что д у м а е т е, мне же все еще интересно, Ваше Высочество\. Дернется в сторону, уступая место, отходя от стола письменного, к которому ему, собственно и нужно, нога подвернется, ойкнет, как девчонка \до наследной принцессы, до королевы – слишком далеко, пожалуй\. Перед вами я зачастую выгляжу как ребенок, если не считать тех моментов, когда на кону что-то с е р ь е з н о е. 
Слышишь, как что-то падает со стола с глухим и невнятным «дзынь».
Я была слишком занята собственным платьем и оголенными плечами, всей неловкостью ситуации, смущенная и потерянная под вашими глазами, чтобы у в и д е т ь. Мне интересно, почему судьба так игралась с нами, почему не намекнула обо всем сразу, зачем нужны были эти с л у ч а й н о с т и.
Шпилька, которую он поспешно с пола поднял ускользает от твоих глаз, совершенно нечаянно, ты только успеваешь разглядеть что-то в руке блеснувшее. Спрячет, а ты улыбнешься уголками губ, забывая о том, в каком ты виде здесь, подбирая собственную рубашку с пола тоже.
— Девушки?
Совершенно вопрос некстати, совершенно лишнее, пожалуй любопытство, а она снова забывается.
Я не могу не интересоваться вами, я не могу не пытаться сблизиться, хоть убейте. Посмотрите на нас – разве мы… враги друг другу? Разве в этом дворце не слишком тяжело жить в одиночестве?
Обхватываешь себя руками, все еще прикрываясь и осторожно отходя назад, освобождая на этот раз проход.
— Вы только забудьте об этом… иначе я сгорю со стыда. И не смотрите на меня так, вдруг я подумаю что-нибудь не то?
Вдруг я подумаю, что чего-то стою, захочу большего. Если ни на что не надеешься – не разочаровываешься и не так больно падать. Поэтому, не смотрите на меня так, не относитесь хорошо, не давайте забыться ведь… мне приятно.

Ты любишь читать по вечерам, вдумчиво с расстановкой, отмечая особенно понравившиеся места, записывая их на бумаге, а после и вовсе выучивая. Опираешься спиной, удобно размещая книгу на коленях. Он же, по вечерам уходит в собственный маленький закуток, в котором стараешься не беспокоить, ведешь себя достаточно тихо, спустя какое-то время переставая избегать, убегать, просто привыкнув к тому, что вас двое. Ты знаешь, что королеве все это вроде как не нравится, что пару раз тут оказывались ее люди, но они исчезали также быстро – как и появлялись. Никто не любит шпионов. Интересно… на что же вы надеетесь, Ваше Величество, когда сами своими руками все рушите. Чего добиваетесь?
А ночь волшебная, ночь пахнет сумерками, звездами и располагает к себе. Воль переворачивает очередную страницу, но строки не ложатся в голову, путаются и не запоминаются. Может быть во всем виновата как раз ночь – звездная, теплая, манящая почти. А может быть, все дело в том, что ей часто кажется будто смотрит на нее, сидящий напротив м у ж, но как только сама глаза отрывает от книги встречается лишь с затылком. Книга закрывается, откладывается в сторону – к остальным. У тебя здесь целый уголок собственный появился из каких-то книг, записей и прочего только твоего, исключительного твоего.
— Я ведь могу открыть окно? — спрашиваешь прямо, потому что гостья, потому что распоряжаться здесь все еще не можешь. Ветерок прохладный ударит в лицо, приносит запахи листвы, мягкие ароматы мяты, растущей прямо под окнами и пряные – мелиссы. — Столько звезд… — вглядываясь влюбленными глазами в это черное, бархатное будто полотно, с прикрепленными к нему гвоздиками-бриллиантами звездами. — Придворные астрономы говорили, что сегодня будет звездопад. «Великое падение звезд, которого еще не бывало».
Они приходили к тебе лично, рассказывая о светилах и созвездиях так, будто ты и не слышала об этом никогда. А Воль с детства сидела вместе с Воном над картами звездного неба, тыкала пухлым пальчиком и спрашивала громко-звонко: «А это какое?». Брат надувался от важности, пододвигал ее ближе и рассказывал, что вот это: «Лебедь», а вот это: «Большой пёс». Воль хмурилась и утверждала, что странные точки совершенно на лебедей и псов не похожи, а брат взъерошивал волосы, щелкал по носу и проводил собственным пальцем контуры, объясняя: «Почему т а к, а не иначе».
А еще придворные астрономы говорили о том, что эта ночь лучшая ночь для того, чтобы завести ребенка. Воль выслушивает все внимательно и сосредоточенно, вежливо кивая головой на заверения ученых-астрологов, считающих жизни людей, глядя куда-то в небо. У тебя и имя то… звездное.
Пожалуй, об этом я говорить не стану, остановимся на звездопаде.
Может быть взгляд у тебя был слишком говорящий, может быть небо и правда красивым оказалось – отвлекаешь. Отвлекаешь бессовестно. Но уже в любом случае ночь, скоро нужно будет спать ложиться, наконец. Мы же все… люди. Или же… сам захотел, останавливаясь где-то за ее спиной у все того же раскрытого окна.
Звезда промелькнет в небе, сорвется, падая вниз поспешной быстрой, сияющей линией – только успей поймать.
—  «А вы видели, как падают звезды, покидая родной небосвод?...» — завороженно наблюдая за открывшейся глазам картиной. — «Без оглядки и без сожалений, без истерик и криков души», — забываясь в который раз, когда прекрасное видишь, когда на душе неожиданно спокойно \а в последнее время именно так и только так, это, наверное, мои мгновения счастливой относительно жизни, чтобы было что вспоминать п о с л е\. Воль улыбается едва-едва, следя за еще одной звездой, что пламенно и резко срывается с неба п р о ч ь. Стихотворение очередное само пришло в голову, совершенно нечаянно.
На самом деле перед вами их читать… неловко. На самом деле я уже этого очень давно не делала, все это было ни к чему, все это во дворце… сплошные глупости, да и только, да и дел появилось много, а юношеская романтика исчезала. А вот сейчас… захотелось. Снова. Я и не заметила на этот раз, что за спиной стоите. — «…И лишь только мгновения счастья вспоминаться теперь будут ей».
Воль считает звезды про себя, на каждую упавшую вздрагивает, только желания загадывать как-то забывает, а зрелище это восхитительное по истине.
— А вы видели, как падают звезды?…  — развернется к нему лицом, ударяясь предварительно затылком в спину \скажите мне, как близко вы стояли?...\. Взгляд по лицу скользнет, на глазах задерживаясь, взгляд по губам, а ночь продолжается. Секунда. Вторая. Третья. Отпрянешь поспешно, потому что выражение лица меняется, потому что мысли и строчки стихотворения забываются. Впрочем, они там грустные слишком, Ваше Высочество.

||Где-то там, за простором бездонным,  где никто никогда не найдет,
Там мерцает звезда отрешенно, вспоминая последний полет.||

И я свой вспоминаю постоянно. После которого также сорвалась с небосклона и упала, разбилась о землю, погасла. Но я ведь… летала. А вы смотрели точно также, как смотрели когда-то… когда-то так давно, что вы меня и не помните.

Ее сон вроде бы крепкий, но неизменно чуткий, пробуждается мгновенно, если слышит голоса или шорохи, если шаги слышит за дверью или… стоны чьи-то во сне, тяжелые. Воль поднимается со своего места, откидывая одеяло в сторону, протирает глаза, привыкая к темноте лишь постепенно. Тонкая полоска света лунного падает на постель, падает на пол, а дорожка до самой двери пролегает. Хмуришься, всматриваясь в темное пространство покоев, пытаясь понять что происходит, поднимаясь на ноги.
Пусть мы спим в разных концах комнаты, пусть может быть и не стоит, но вы ведь сами когда-то тогда, еще при пожаре сказали мне, что будете волноваться обо мне. А я буду… волноваться о вас.
Воль подходит ближе, присаживаясь рядом, вглядываясь в нахмуренное как-то болезненно лицо, понимая, что сейчас ему снится кошмар, также, как и ей когда-то часто они снились, а потом она просто вечно плохо спала. Я и не знала… что вам тоже. Этот дворец уж точно не место, для ярких сновидений, верно? Рука дрожит – сожмет в своей, поглаживая как-то по инерции, как делала ее мать, когда Вон запугал Воль страшными легендами о водяных и вурдалаках. Это получается как-то случайно, само собой. По подушечкам пальцев, по самым кончикам струится тепло. Быть может руки и у меня и правда… нежные. 
Не получается у меня… близкой вам не быть. Вы поймите, я в каждом действии порой вижу свое отражение, Ваше Высочество. Ты поглаживаешь по руке, а сама в лицо напряженное всматриваешься, склоняешься чуть ближе, за плечо потрясешь слегка.
— Ваше Высочество, проснитесь.
Не выходит.
Чуть настойчивей, сжимая, а лицо близко-близко, просто так… наверное было удобнее.
— Проснитесь, вам… — а он раскрывает глаза в этот самый момент так резко, что отпрянет тут же, но рука все еще сжимает его, непреднамеренно. Взгляд от лица, отклоняется, встречаясь с его. Поспешно отпускает руку, отходит назад, ожидая, пока с постели поднимется. — Вам снился дурной сон, Ваше Высочество. Я подумала, что лучше будет вас разбудить. От кошмаров лучше просыпаться, чем находиться в них…
…оставит на столике чай с хризантемами и лавандой, который хорошо справляется с бессонницей. Молчаливо, ненавязчиво. Если вам можно волноваться и заботиться обо мне. Значит и мне т о ж е. Хотя бы пока мы… соседи. 

На дворцовой кухне столпотворение привычное и суетливое. Носятся туда сюда служанки с закатанными до локтя рукавами и руками такими же красными и грубыми что и у тети Тэка - не в пример твоим белоснежным и нежным, не знающим подобного тяжёлого труда. От больших жбанов с соевым соусом, кипящих котлов исходит аромат тонкий мяса и томящихся в них же овощей. Хрупкие на вид маленькие служанки, согнувшись в три погибели, размешивают что-то, отдающее сушеными фруктами. Новенькие раскладывают хурму по тарелкам и осторожно посыпают сахарной сладкой пудрой, режут зелёный лук и то и дело получают окрики недовольные от заведующей всем этим делом женщины высокой и тучной. "Это ты так мне предлагаешь подавать. Да меня мигом во дворике вздернут и поминай как звали". Но самый большой переполох, пожалуй, устроила здесь Воль. Закатав рукава точно также, как и другие, обнажая все те же аристократичные руки белоснежные в слишком необычном для них наряде такой же служанки с серьезным видом нарезающая овощи.
Вокруг нее суетятся все кто только может. Причитают придворные дамы, причитают кухарки и за кухню ответственная. "Ваше Высочество да давайте я сама лично всё вам сделаю. А если порежетесь?"
А Воль лишь мягко качает головой, но место около стола уступать упрямо не собирается.
Да, возможно урокам домоводства она предпочитала уроки каллиграфии, но только матушка всегда говорила: "Еда, приготовленная своими руками, ближе к сердцу ложится" и подталкивала дочь к мягкому тесту. Воль чихала от муки белой, похожей на снег, мгновенно сама становилась в этой муке измазана, но все с тем же рвением с каким изучала трактаты мудрецов, помогала готовить еду матушке на церемонии и просто... Для души.
"Женщина должна уметь хотя бы это"
Звучало наставительно, когда ее выдергивали из мира грез и стихотворений на кипящую и шумящую кухню.
Воль научилась этому, воображая, что ей однажды как отец матери ее муж: "То, что готовит моя женушка самое лучшее". Ты слишком много всего придумывала, представляя себя то заботливой женой, то матерью пока с умным и важным видом готовила блинчика из овощей и принюхивалась к запахам головок чеснока и красных перцев. Вон ее стряпню обычно нахваливал, уплетая за обе щеки даже тогда, когда откровенно было не вкусно. В голове прозвучит довольное брата: «Ты станешь самой лучшей женой на свете, если будешь так готовить!».
Вот и сейчас под удивлённо-испуганными взглядами прислуги ты г о т о в и ш ь. Режешь овощи, следишь за тем, чтобы суп не перекипал.
— Для кого же вы так стараетесь, ваше Высочество?
Воль убирает непослушные, слегка кудрявившееся волосы на висках , вытирает капельки пота со лба.
— Для хорошего человека.
Просто сегодня последний день. Просто нужно... Попрощаться.
И поэтому ты прямиком с утра легко и как то непринужденно из покоев выпорхнула, ещё где то с рассветом. Вдыхая воздух утренний полной грудью, думая о том, что написать в письме вону. А к обеду, окончательно определившись с блюдами отправилась прямиком сюда - устроив на кухне настоящую катастрофу.
Прикусываешь язык от старания излишнего пытаясь не прогадать с количеством соли и получше очистить рыбу.
— Пахнуть же будет, Ваше Высочество!...
— Ничего страшного, — в голосе снова зазвенят нотки металлические, не терпящие ни возражений, ни продолжения разговоров. Отвлекают.   
Ты всегда считала, что твои руки не особенно стоят того, чтобы их беречь, так что даже если пропахнут рыбой - не страшно.
И снова порываются все сделать за тебя, но не пускаешь в своем упрямом желании все сделать самой.
Просто ее собственный дворец, наконец, в порядке.
Просто пора снова... Стать почти что чужими.

Им не в первый раз за это продолжительное время было есть вместе. Сначала каждый завтракал и ужинал по отдельности \то ли мы старались, чтобы так получалось, то ли… оно само собой\, а в один прекрасный день он предложил первым \быть может мой желудок урчал слишком громко\, а она согласилась легко кивнув головой. Признаться честно, за это время ты начала забывать о том, о чем повторяла себе когда-то изо дня в день. Слово «незнакомцы» должно было прочно засесть на языке, впечататься в сознание, да только… никак не выходило. С каждым днем, с каждым новым вопросом, с каждым предложением опять же вечерами: «Вы же умеете играть в бадук, я тоже немного умею, мы часто играли с Ёном, пока вас… не было», которые все чаще не врознь, а вместе это слово стиралось, рассыпалось на глазах и от этого еще печальнее на самом деле возвращаться будто бы домой. Когда-нибудь все должно было закончиться, что поделаешь?
— Не знаю, съедобно ли это, я не готовила слишком давно, — когда сядешь напротив, пожмешься плечами. — Признаться честно, этого мне будет не хватить. Совместных ужинов. К хорошему быстро привыкаешь, — берешься за палочки, осторожно отправляя в рот мелкие рисинки, взгляд грустнеет на долю секунды, потом только становится безмятежным снова, за его реакцией уже наблюдает.
Я переживала понравится ли в а м? Я гадала по выражению вашего лица достаточно ли солено, не пресно ли; не слишком ли жирным вышел суп и насколько острыми вышли закуски. Я гадала, смотрела на вашу реакцию, сама вкус еды не чувствовала. В последний день хотелось сделать что-то важное, в последний раз сделать что-то хорошее, отблагодарить в последний раз, вырвать для себя кусочек теплоты, человеком себя почувствовать, отправляясь в место своего заточения, которое восстанавливали достаточно долго и достаточно тщательно. Королева будто бы махнула рукой, о наследнике речь не заходила, а это хрупкое ощущение покоя не могло не радовать. Очистишь мандарин один, подождешь пока очистят тебе \вот зачем, скажите мне, я привыкла ко всему этому, если дальше с н о в а… все вернется на круги своя?\, Воль подберется кашлянет, притрагиваясь к горлу, которое всегда слабым местом было. Где-то в уголке рта останется случайное рисовое зернышко – а она и не заметит, совершенно непосредственная, совершенно домашняя.
Я сама не знаю, почему я могу выглядеть перед вами т а к. Я сама не знаю, как так получается, когда давно привыкла держать осанку, голос, взгляд и эмоции. Взгляд заметишь, ответишь своим удивленным. Никак не можешь понять что не так, пальцами проводишь то по щеке, то над верхней губой. Смотрит, куда показывает он, наконец разбираясь с несчастной рисинкой и усмехаясь своей недогадливости.
— Это немного, но это моя благодарность с н о в а. Мне было радостно побыть вашей… соседкой все это время. Я даже думаю, что буду скучать. У вас здесь, тише, воздух лучше, перешептываний меньше. Я благодарна за это время, пусть мне и придется прощаться. Я бы хотела спросить, неужели нельзя, чтобы так было всегда, а потом… да, Вы уже сказали мне однажды, что н е т. За пределами этих покоев нам даже все это время удавалось разыгрывать людей незнакомых. Я была счастлива з д е с ь. Так что… давайте поужинаем в последний раз, попрощаемся и… скоро праздник урожая, я хочу пойти с Соль. Вы могли бы пойти с нами, вдруг вашу сестру у к р а д у т?
Я не знала, договариваясь об этом, что я сама не приду. Я не знала, что дальше моя жизнь оборвется, я не знала, что дальше я себя потеряю и все лишится смысла, веры и надежды. Я даже в Вас… верить перестану.
Однажды ты проснешься с ужасным чувством пустоты в груди. Словно что-то забыла.
Однажды ты откроешь глаза и не увидишь ничего. Словно потеряла зрение.
Однажды ты не услышишь никаких звуков вокруг. Словно потеряла слух.
И только тогда ты поймешь всю ценность того, что имела.

+1

15

— Я этого не делал, отец.
— Тогда почему эти письма нашли у тебя?
— Может я и не сторонник нашей власти, я всегда хотел лучшей жизни для людей. И устраивать кровавую бойню сейчас, призывая к бунту я бы не стал!
— Вон…
— Я не стану скрываться. Я ведь этого не делал, отец.
— Никто не станет в этом разбираться, сынок я прошу тебя.
— Хотел Воль увидеть. Не судьба.

Она подцепляет твой подбородок тонкими холодными пальцами, всматриваясь в лицо внимательными спокойными глазами, в которых играет какое-то победоносное выражение. А Воль все еще на коленях, все еще перед ней с глазами, которые от слез покраснели, а слезы все еще падают беззвучно, стекают по щекам, собираются на подбородке. Губы шепчут одно: «Пожалуйста». А к кому обращаешься? Разве… к человеку?
«Все расследование на письмах строится, расследование должно быть справедливым, прошу вас».
«С вашим братом, Ваше Высочество все решено. Через три дня его казнят. Ваш отец уезжает в свой родной город из столицы и оставляет пост министра. Вам бы поблагодарить меня за то, что вступилась за Вас».
«Почему?» - усмехнешься горько, сквозь эти бесконечные слезы отчаянья.
«Потому что Вы мне еще нужны. А вот имя вашего брата я бы не советовала вам произносить. И плакать при мне не стоит. Как и во дворце. По предателям не плачут, Ваше Высочество».
«Он мой брат».
«Осторожнее с высказываниями».
Я просила отца не уезжать, а в итоге мне даже с ним попрощаться не… дали. Я лишь увидела его спину, сгорбленную слегка, когда в последний раз выходил из главных ворот, а я не успела удержать лишь крикнула жалко: «Отец». Он вроде бы как… услышал. Даже… развернулся, но ворота уже закрылись. Меня убивало то, что я не могу увидеть Вона, который был близко как никогда, но в камеру и тюрьму никого не пускали. Я, словно птица израненная билась грудью о решетку клетки собственной, но никто не выпускал. А я жалко на что-то надеялась.

— Ваше Высочество, вставайте. Хватит, вы ведь заболеете.
Воль не чувствует ног. Пошел второй день, как ты сидишь здесь, на коленях, чувствуя только твердые камни под ними и хлещущий беспорядочно дождь. Стоять на коленях перед императорским дворцом, стоять упорно, а ведь понимаешь, что безнадежно. А ведь понимаешь, что бесполезно, что с ударом скорбного колокола где-то около министерства наказаний все закончится, но все равно стоишь. Перед глазами темно, колени уже и вовсе не разогнуть, а ливень все идет и идет. Вымокла до нитки, но стоишь. Дама Шин где-то рядом, пытаясь прикрыть плащом – тщетно.
Удар первый. Даже попрощаться не успела и не дали.
Удар второй. Этого не может быть и это несправедливо.
Удар третий. Я где-то потеряла сердце. Верните мне его.
— Ваше Высочество…
— Я хочу к нему… — прошелестят губы упрямые, в глазах потемнеет окончательно, а ты даже подняться не в состоянии без посторонней помощи, как-то нелепо заваливаешься, падаешь в чьи-то руки и не слышишь больше ничего, оказываясь в агонии, оказываясь где-то между жизнью и смертью.
«Это нервное, Ваше Высочество» — сквозь свое безумие, стоны слабые голоса могла различать, метаясь по собственной постели.
А вы были здесь? А мне казалось я, вас, даже звала.
А потом снова чернота.
Она просыпалась среди ночи, порывалась пойти к б р а т у, ее мягко укладывали обратно, ко лбу холодное полотенце прикладывая. Она забывалась и вспоминала вновь, снова впадая тогда в какое-то беспамятство, а вся жизнь начала напоминать какой-то из кругов ада. Послушно открывала рот, безралично глядя на людей, пытающихся накормить, поднять с постели и вывести на свежий воздух.
«Вы не выходили из дворца уже месяц, Ваше Высочество, стоит прогуляться».
А ты в один прекрасный день проснулась и поняла, что больше дышать не хочешь. Что вся твоя жизнь, в которой нельзя ни плакать, ни имя брата произносить, ни любить, ни быть любимой, ни быть б л и з к о й – настолько бессмысленна, что с пугающей ясностью сообразила – все ведь просто. Просто нужно… умереть.       
Осень — всегда война. Если зима для нее была чем-то вроде затишья, надгробной песни и умиротворения, словно плачь по погибшим п о с л е, то осень, увы – всегда войной. Крадущийся ноябрь исподтишка грозит октябрю. Внутри осени всегда война. Сентябрь ненавидит август и крадет тепло и солнце. Октябрь ледяными ливнями и ночными заморозками расправляется с сентябрем, сдувая ветрами золото листьев с крыш. Бесконечные битвы, выигравший рано или поздно все равно падет. Небо хмурится, плачет дождями. Люди болеют, злятся, грустят. Дни сокращаются, темнеет слишком быстро. Осенью она всегда грустила больше обычного. Это же осенью она… проиграла окончательно, сломалась, позволив осенней войне закружить себя и унести. Да-да. Сегодня. Это сегодня случится непременно.
Дама Шин медленно отпустит локоть, который придерживала, будто беспокоясь о том, что упадешь или вовсе – рассыпешься жалко. Окружающие, встречающие тебя на прогулке нелепо отводят взгляд в сторону, кланяются и стараются поспешно раствориться в среди дворцовых построек, среди каменных стен и бесконечных садов – только бы не смотреть в глаза. Говорят, нагоняешь тоску \слышала краем уха, как об этом судачила стайка наложниц и не могла не согласиться\. У тебя жалкий, все еще болезненный вид, глаза, в которых давно утонуло солнце, потемневшие и мутные, как все та же вода в озере, около которого так любила прогуливаться неспешно, декламируя под нос очередное стихотворение самой себе \ведь никому здесь стихи не нравились, разве что Ёну\. Это озеро  называли «Озером вечного спокойствия», это озеро никогда не замерзало, а вода, похожая на расплавленный металл манила темными глубинами, заросшими густой порослью пожелтевшей растительности. И без того бледная кожа после болезни стала и вовсе прозрачной, запястья тонкие, кажешься еще более хрупкой, нежели обычно, будто в росте уменьшилась. Только в глазах угас даже лихорадочный блеск, только все тело будто окаменело, а все пышные одежды, скрывающие твою болезненную худобу, выглядят ужасно нелепо. Где-то позади служанки оставлены, даже даме Шин не позволяешь идти рядом, привыкнув к чувству пустоты в груди и одиночеству за спиной, что черными крыльями укрывает. Ты хочешь попрощаться с тем, что действительно любила одна. А ты любишь это озеро, нагоняющее тихую грусть и медлительную меланхолию особенно осенью. Ты избегаешь общества людей, ты даже с Соль не могла нормально поговорить, в итоге оставив принцессу в расстроенных чувствах, в итоге незаметно самой для себя чуть было не доведя до слез своим видом отсутствующим и фразами холодными, как все тот же ветер осенний. Но ты упрямо не хочешь смягчать смысл своих слов. Ты упорно не хочешь извиняться, подводя черту невидимую, стены выстраивая громоздкие и крепкие, а теперь решив прекратить все это. И будет лучше, если в последние дни никому не будет ж а л ь, будет лучше, если никто не станет скучать. Как наивно. Не осталось человека в этом мире, который вообще бы по тебе скучал.
Мне интересно… каково быть там, за горизонтом, где-то среди облаков и птиц? Вон, братец, каково там? Ты подожди меня. Я скоро.     
[float=left]http://funkyimg.com/i/2B8LQ.gif[/float]От земли пахнет палой листвой, прибитой к почве дождями. Влажный воздух пахнет перегноем, а дорожки осенними листьями устланы, словно покрывалом. Листья по воде плавают, в воздухе кружатся – словишь один на ладонь. Листок буроватый с прожилками желтыми, уже совершенно сухой и оторвавшийся от ветки. Такой… одинокий, потерянный. Тебе весь мир уже давно кажется исключительно черно-белым, ты не замечаешь, что мир все еще красочный, багряно-золотистый, яркий на самом деле. Для тебя вон та ива, склонившаяся к воде – серая, а вон та роза, что зацвела посреди осени, будто ошибившись временем года, спутав осенний ветерок с весенним — черная вовсе. А небо сероватое, от моросящего вечно мелкого дождика, кажется до нельзя давящим. Задыхаешься, прикрывая веки, прижимая к груди руки, чувствуя, как сердце гулко в груди бьется. Разве это жизнь, так почему все еще стучишь, глупое несчастное сердце? Руки холодные до невозможности, леденеют кажется еще сильнее, когда стылый осенний ветер забирается за воротник платья. Ты не слышишь, как кто-то окликает и говорит, что не гоже стоять под всеми ветрами \возможно, дама Шин это были вы\, не слышит шагов, не замечает одежд з н а к о м ы х, ничего не видит, наблюдая за собственным отражением, расплывающемся в этом озере. Просто так оказалось, что я стою на вашем пути – не обойдешь, не свернешь, пройти мимо – слишком невежливо, когда вокруг случайные слуги и люди с м о т р я т. Осталось немного, осталось совсем немного и этот фарс уже никому не понадобится. Вся моя жизнь… ф а р с. Осталось немного и у нас не будет причин сталкиваться вот так, натужно вытягивать из себя слова сухих приветствий. Не будь здесь свидетелей, мы, пожалуй, просто кивнули бы друг другу и прошли м и м о, каждый в разные стороны? Нет, я не права? Хотя бы кому-то все же есть до меня д е л о. Так давно вас не видела, я за пределы своего дворца не выходила толком. А так, нужно хотя бы поздороваться. Давайте сделаем это в последний раз.
— Добрый день, Ваше Высочество, — все, на что хватает сил, все, на что хватает взгляда, который даже на лицо не поднимешь, просто проскользнешь им м и м о, скользнешь как-то неловко по плечу, а свой собственный стеклянный и мутный не поднимешь. Поклон уважительный, руки сложены на юбке пышной, но которая теперь тоже лишь тяготит, увы. Несколько шагов в сторону, уступает дорогу, давая уйти, улететь давая. От меня только птицы не улетали, а все люди… разлетелись, словно дикие лебеди. Ничего в руках не удержать – вырываются, вырываются с силой. Лучше, пожалуй, не держать.
Я задыхаюсь, с меня довольно. Как только мимо пройдет что-то в сердце кольнет, кольнет тихонько, обреченно, но ощутимо. Осознание, что в последний раз видишь, осознание, что в последний раз говоришь, осознание, что не увидишь больше никогда и на этот раз это не пустые слова, не красивая метафора. Что не поздороваешься больше, даже мимо больше не пройдешь. Больше вообще ничего не будет, и ты не собираешься жалеть. И все же, саднит где-то в груди, саднит все сильнее, саднит настолько, что обернешься и окликнешь хрипловато, но достаточно громко:           
— Ваше Высочество… — взгляд глаза в глаза, как когда-то в еще одной жизни \кажется, будто я кошка и у меня их девять. Пора покончить с этим\. Взгляд ясным становится на короткое мгновение, будто солнце выглянуло робко из-за туч. Снова подходишь ближе и молчишь какое-то время, продолжая в глаза всматриваться. Кто-то из евнухов отвернется, а тебе хочется усмехнуться горько. Никогда наши взгляды не значили больше, чем мы в них вкладывали. Никогда наши разговоры не выходили за рамки дозволенного и как бы не пыталась приблизиться – мы оказывались все дальше друг от друга с каждым шагом вперед – делали шаг назад. Вот и сейчас, насмотревшись достаточно дрогнут ресницы, взгляд помутнеет вновь, но опустишь снова, рука, что до этого удерживала слабо за одежду повиснет вдоль тела вдоль тела. Прежде чем попрощаться, я хотела хотя бы запомнить человека, перед которым чувствовала вину. Перед которым чувствовала себя счастливой пару жалких мгновений своей беспорядочной жизни, перед которым я смеялась, но никогда не плакала. Насмотрелась вдоволь. А теперь о т п у с к а ю.  Я знала, что это невозможно, но все-таки мечтала о счастливом конце. Однако, как и ожидалось, это оказалась трагедия. Солнце испуганно прячется за тучи. Голос глохнет, а плечи опускаются, тело податливое и мягкое, покачивающееся под ветром осенним. — Если поранились все же идите к лекарю. Если больно – не терпите. Я думаю, мазь вам понадобится еще, поэтому просто попросите, когда это будет нужно. Сейчас осень, я слышала вы кашляете. Хорошо помогает отвар из душицы, малины и мать-и-мачехи. Захотелось вам это сказать. Будьте в порядке. «Будьте в порядке даже тогда, когда меня рядом н е т. Будьте в порядке и станьте счастливым. Улыбнитесь однажды той, которая заслуживает. Станьте сильнее. И помните о том, что вы хороший человек. Я рада, что познакомилась с вами. Я не хотела причинять вам зла, я просто хотела ж и т ь. А собираюсь умирать. Я не скажу вам ничего из этого». — Хорошего дня, — пауза небольшая. — Прощайте, Ваше Высочество. Я не смею Вас задерживать.
Прощайте, мой несостоявшийся муж. Прощайте, мой… друг, который не смог им стать из-за меня. Прощайте, у вас очень красивые глаза. И очень теплые руки. Вы не виноваты, Ваше Высочество, что это случилось с нами. И вы не виноваты в трагичности судьбы. Вы не виноваты. Не вспоминайте обо мне. Ни за что не вспоминайте. Если вдруг успели запомнить.
Ты голову склонишь слегка на этот раз, звякнут теперь вновь кажущиеся тяжелыми украшения, ветерок зацепится случайный за волосы, потеребит мягко. Выпрямишься, мимо пройдешь, а он пройдет мимо тебя. В разные стороны. Только, когда на достаточное расстояние отойдешь развернешься отчего-то, взгляд в спину бросишь, а губы сухие и странного н е ж и в о г о розоватого оттенка улыбнутся отчаянно. Твоя фигура в водной глади растворяется, подергивается на зеркальной поверхности случайной рябью от листочка с дерева упавшего.
Увы, мы так и не стали близки. Увы, мы так и остались теми незнакомцами по разные стороны комнаты, залитой лунным светом. Увы, я не успела узнать Вас достаточно. Но так будет легче – не о чем будет жалеть, по крайней мере хотя бы одному из нас. И лучше.   
— Простите за все.
Но я собираюсь облегчить всем нам жизнь.

Шуршит рисовая бумага, дрожит рука, замершая над полотном, а с кисточки еще немного и капнет капля туши. Прикусывает нижнюю губу, брови чуть нахмурятся. Тебе есть что сказать, что написать, только этого слишком много. В какой-то момент не хочется писать уже ничего, а в какой-то – хочется исписать несколько свитков, рассказать обо всем. «Быть может, я хочу, чтобы меня пожалели». Свеча догорает, а перед тобой все еще чистый бумажный лист, а у тебя растертая жидкая тушь засыхает постепенно. Неосторожно задеваешь краем рукава белоснежного, который в миг покрывается случайными черными мазками. Кружится голова, в висках постукивает, а мысль в голове вполне ясная кружится: «Сегодня. Непременно сегодня». Ты написала столько писем, но никогда не писала прощального. Слышишь неразборчивое шуршание за дверью – следят, ожидают, когда свет потухнет – никогда не оставят в покое. Служанки, евнухи, придворные дамы более низкого ранга. И душно становится от одного осознания, что так было всю твою жизнь, все эти шесть лет беспросветного заточения в стенах из золота и, кажется к р о в и. Душно и жалко, на что ты потратила годы своей жизни и насколько бесполезной. Снова рука замирает над бумагой, снова брови хмурятся на бледном лице, кажется капли пота холодного на лбу выступают. Решительно, плотно поджимая губы, стягивая в тонкую линию.
Один иероглиф за другим, изящно выводя сложные забористые линии. Обмакнешь, снова пишешь, поддерживая запястье правой руки, что держит кисть. Не останавливаясь, не раздумывая особенно. И, кажется, кто-то прошепчет мягким шепотом слегка насмешливым, но всегда добродушным, но всегда любящим: «У тебя очень красивый почерк, Воль». И добавит еле слышно: «Глупышка ты».
Поставим точку  в этой сказке, которая никогда про нас не была. Ваше Высочество, я не знаю, почему писала именно Вам и почему не отправила никакое из писем. Быть может, потому что это было неуместным. Мы ведь… увы, никто. Не друзья – это невозможно, слишком опасно. Не муж и жена – это невозможно также, потому что как и пообещали друг другу в первую ночью, разойдясь по разным углам – не любим и не любимы. Не товарищи, ведь помочь Вам я ничем не смогла, а в свое время только усугубила ситуацию, наивно приняв безрассудство за смелость. Это письмо я не стану сжигать. Быть может, его найдут утром, когда меня уже здесь не будет. Быть может и чуть раньше, где-то перед рассветом \а вы знали, какие красивые рассветы над дворцом зажигаются? Не знали, наверное, какая глупость\, но меня не будет здесь также. Ваше Высочество, просили меня не верить в чудеса. Я и не стану.
Рука протянется к конверту шелковому, свернет письмо в несколько раз, подождав пока подсохнут чернила. Свеча догорела, полумесяц выглянул из-за тучи, сверкнув где-то за окном серебристым призрачным серпом заостренным.
Догорела свеча. Догорела жизнь.     
А тебе даже не страшно.
Наверное… это и есть самое страшное – не бояться умереть, потому что все равно. Потому что не жива.
Поднимается, разгибая колен, юбки зашуршат по полу. Оставит письмо на все том же низком столике, оглядит покои свои в последний раз, попрощается тоже. Правда… здесь ты никогда не чувствовала себя в безопасности. Даже сейчас слышишь, как кто-то за дверью перетаптывается с ноги на ногу. Недолго осталось. Недолго.
Раскроешь дверь, служанки поспешно отскочат назад, все голову склоняют, а ты усмехаешься до невозможности криво, разглядывая почтенное смирение на лицах. Сделаешь шаг по коридору в сторону выхода, понимаешь – собираются следовать за тобой, а это… недопустимо.
— Я собираюсь прогуляться перед сном. Одна, — в голосе звенит и разбивается лед, лицо все еще пугающе ничего не выражает. Они останавливаются, но не отходят от тебя, как-то неловко переглядываясь. — Никто не слышал, что я сказала? — повышаешь голос на полтона, всегда знала, что люди боятся, когда на них голос повышают, сразу сжимаются как-то, особенно во дворце, будто боятся, что еще немного и ударят.
— Дама Шин просила не оставлять вас одну… — пропищит высокая, худощавая девушка, стоящая одной из первых, перебирая пальцами край передника.
— Вы служите мне или даме Шин? — голос теряет признаки живого человека, теряет последние эмоции, оставляя за собой холодную властность. Даже в последние мгновения этой чертовой жизни ты должна доиграть свою роль до конца, а то все не выходило. Они тем временем вздрагивают, переглядываются, находясь в замешательстве. Воспользуйся пока не поздно, а то… не отстанут, не отпустят, а тебе нужен воздух, а тебе нужно прочь отсюда, а ты больше жить не можешь. Не хочешь. Смысла не видишь. И позволить не можешь стайке служанок о с т а н о в и т ь. Дама Шин, разумеется, будто чувствовала, дама Шин всегда понимала больше, чем вслух говорила, но только… даже вы, мой друг и советник… не остановите. Не хочу. Довольно. Хватит. — Если кто-нибудь пойдет за мной, если кто-нибудь ослушается того, что я сказала – ударов палкой вряд ли получится избежать. Думайте сами, — практически цедишь, выплевывая фразы из себя, а в глазах боль, в глазах отчаянье, скрытое за маской холодной отрешенности. Никто не замечает, а ведь ты так отчаянно у м о л я л а себя спасти. Ты ведь на самом деле, признайся, хочешь оказаться спасенной, а убивает лишь то, что некому.
Ты знаешь на что давить – наказаний боятся все, простодушно считая, что ты его непременно в действие приведешь и, наконец отступают, освобождая тебе дорогу… быть может в рай, быть может в преисподнюю прямиком.
Шаг по полутемному коридору собственного дворца. Отчаянье.
Второй, выходя на крыльцо и зябко поеживаясь – осенняя прохлада никого не жалеет. Замерзаешь.
Третий, спускаясь по деревянным ступеням вниз, прислушиваясь к собственному одинокому эху шагов. Ты все пугающе продумала. И дороги назад нет.
На столе останется письмо лежать, запечатанное надежно, но не спрятанное от посторонних глаз, предназначенное только одному человеку, имя которого все теми же изящными иероглифами на конверте выведено. Чье имя вслух никогда не произносила.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2B8LN.gif[/float]«Ваше Высочество, я все же побеспокою Вас в последний раз. Если вы читаете мое письмо, значит меня уже н е т, вы можете считать, что я и вовсе вам приснилась. Была ли я для Вас ночным кошмаром, которые мучали Вас \увы, не знаю, мучают ли теперь, не могу знать и не имею права поинтересоваться\ или была легкой дремотой, которую стоит лишь рукой смахнуть – забудешь? Мне столько хотелось сказать вам, я писала вам письма еще тогда, еще когда приняли ту чашу, которая мне предназначалась. Не стоило, Ваше Высочество, ведь я никогда не цеплялась за эту жизнь, ведь моя жизнь в этом дворце никогда не стоила м н о г о. Но вы спасали меня не раз, не два. Спасибо. Я не смогу сказать этого лично, потому что при личной встрече мы ограничиваемся лишь приветствием. Жизнь наша словно сон: правильная и неправильная, любовь и ненависть. Все это умирая с течением времени, спокойно уходит без следа. Я постоянно беспокоилась, что могла оставить Вас с ненавистью, а не с любовью, не позволяя Вам отдохнуть. Когда Вы отказались от всего и встали на колени перед теми, кого ненавидите из-за меня. Когда Вы взяли меня с собой, позволив глотнуть свежего воздуха и позволив мне почувствовать себя живой. Когда Вы спасли меня из горящего дворца, тогда, когда я решила, что не должна оставаться в живых — мое сердце билось в эти моменты и билось достаточно сильно. Спасибо. 
Противоположность любви – это не ненависть – это отказ от кого-то. Не думайте, что я отказываюсь от вас, или же бросаю – но вы сможете справиться со всем и без меня, потому что если не будет меня… незаменимых нет, Ваше Высочество. Королева оставит Вас в покое. Вы не будете испытывать неловкости, натыкаясь на меня в саду или же во дворце. Вам не придется испытывать никаких затруднений. Может быть Вы разозлитесь, но потом поймете – я была права. Есть многое о чем я бы хотела вам рассказать. Это хорошее и не слишком, веселое и не очень, но я лишь скажу вам, что… помню, как мы впервые встретились. И я всегда знала, что у Вас красивые глаза. Вы невысокого о себе мнения, о вас говорят все кому не лень, все осуждают, но… вы все равно выросли хорошим человеком. Просто всем нам бывает больно и я бы хотела, чтобы когда больно в а м, то рядом с вами был тот человек, которому вы улыбнетесь, все же. Не вспоминайте обо мне. Ни хорошим, ни плохим словом.
Прощайте. Будьте здоровы. Попытайтесь изменить ход вещей. Не нужно смиряться с плохими вещами, как сделала я.  Мир может измениться, если изменятся правящие им.
Я не смогла вынести всего этого. Ни смерти Вона, ни постоянного страха за собственную жизнь. Я трусиха, чтобы продолжать жить. Знаете, признаться честно. Иногда мне очень хотелось, что меня обняли В ы. Я обычный человек,  мне так хотелось хотя бы раз. Чтобы меня о б н я л и.
Ах да… Я была в оранжерее… азалии засыхают. Цветы тоже, скучают. Простите, не смогла позаботиться».

Я не удержалась, не удержалась от старой привычки, которой обещала не следовать – стихи. Я записала их на отдельном листе рисовой бумаги, положила также в конверт. Пожалуй, теперь мне нечего сказать.
Не мои, я, увы не настолько талантлива – стихи чужие. Автор неизвестен, говорят сгинул где-то, спился, после того, как любимая умерла. Говорят тоже… с обрыва спрыгнула. В этой красивой и печальной истории \почти что легенде\ он так любил ее, что не смог без нее жить. А тебе в свое время просто в душу строки запали, заставляя грустить… о многом.
Ты думала, когда читала эти строки то о серьезном, чуть смугловатом юноше, с глазами темными-ониксами, подбородком упрямым, от которого отчего-то пахло земляникой и скошенной травой. Который с мечом управлялся лучше многих, которого лошади с полу слова понимали.
— А если бы он вернулся опять, что сказать я ему бы могла?
Что я ждала, я хотела ждать, пока не умерла.

Ты думала, когда писала эти строки в письме посмертном, в письме хрупком, о человеке с глазами-звездами, с улыбкой грустной и болезненной, с голосом холодным, но теплыми руками. Который так неплохо рисовал, и который так пытался когда-то тебя… спасти.   
— А если бы он заговорил со мной, не узнав моего лица?
— Вы стать могли бы ему сестрой, он наверно страдает сам.

Ты вспоминаешь кольцо на веревочке тонкой, которое в пряные и сладкие семнадцать лет прятала надежно у самого сердца, улыбаясь невинно самыми уголками губ, как только прикасалась пальцами и чувствовала, как трепещет сердца, а щека горит от прикосновения чуть сухих тонких губ к своей нежной кожи. Кольцо, которое дрожащими руками протянула ему в последний день и попросила забыть, а он упрямо сверкая глазами-угольями возразил рьяно: «Невозможно» и добавил: «Я вернусь, я заберу тебя и надену это кольцо на твой палец». Он говорил до невозможности громко, пламенно, держал за плечи и встряхивал слегка, в невозможности отпустить: «Это место убьет тебя, убьет м о ю Воль». Ох, Гон. А ведь ты был прав…
— А если он спросит, где вы тогда? Какие нужны слова?
Отдайте моё золотое кольцо, не нужны никакие слова.

Ты вспоминаешь дом родительский, с раскидистым деревом магнолии, аромат от которой мягким облаком укутывал. Вспоминаешь цветы, которые матушка заботливо рассаживала, поливала и заботилась самостоятельно, словно о детях. Кабинет отца, с картинами, вазами и бесконечными книгами, а еще голос брата насмешливый, теплый и улыбку такую же, которая солнечным зайчиком скакала по лицу твоему, когда ловил в объятия, щеки оттягивал и хватал не больно за нос. Вспоминаешь птицу белую, которая каждый день прилетала к тебе, возвращалась, щебетала звонко, рассказывая о том, в каких небесах летала. Вспоминаешь, как танцевала такой же белой птичкой по двору, обласканная юностью и лунным светом. А теперь дом твой… п у с т.     
— А если он спросит о том, почему Ваш дом опустел теперь?
— Покажите ему открытую настежь дверь.

Вспоминаешь азалии красные, пурпурные, растущие в оранжерее, вспоминаешь, как головой поникли. Никогда не смела расспросить: «Какой она была?». Какой была девушка, которую любили Вы, которой, наверняка улыбались и о которой так долго… скорбели? Вы очень сильно, должно быть, ее любили. Было бы лучше, если бы с вами такой человек оказался. Говорят, лучше не хранить рядом с собой вещи, которые вспоминать заставляют. Вот поэтому ты и воспоминанием становиться не хочешь. Как облачко – пролетишь и не заметит. Как эхо – растворится, не успеет услышать. 
— Теперь бы спросить ему осталось о вашем последнем дне.
— Скажите, скажите, что я улыбалась, чтоб не плакал обо мне.

Идешь по дорожкам знакомым, шагом твердым, озираясь по сторонам, а решительность холодная практически, умудряешься не попасться никому не глаза даже дамам придворным с фонариками на длинных шестах перед собой, которые несут с вечерним обходом – чтобы никакая наложница сбежать не надумала. Ваше Высочество, я в какой-то момент подумала, что вы снова придете и спасете меня. Ваше Высочество, а однажды я подумала, что мы сможем стать друзьями. Я даже хлопнула вас по плечу и назвала… другом. А однажды я очень близко оказалась, я хотела стараться стать ближе, но в этом дворце даже это… преступление. Бессмысленно было… ждать. 
— А если бы он вернулся опять, что сказать я ему бы могла?
Что я ждала, я хотела ждать, пока не умерла.

Выходишь за пределы женской половины дворца, платье белое треплет ветерок, за аркой прячешься каменной, прижимаясь затылком к каменной кладке и выдыхая рвано, когда где-то сзади слышатся шаги тяжелые, стук сапог и голоса уже мужские, низкие – стража дворцовая, которой тоже на глаза попадаться не стоит. Где-то впереди мелькает темными камнями с т е н а, высокая, дворцовая. Обойти нужно только – еще немного и караул сменится. Ты однажды забиралась, когда еще только во дворец попала, желая сбежать как можно дальше от надоевших душных покоев. Стена с одной стороны медленно разваливающаяся, старая – даже стража на другом конце стоит. Там не должно никого сегодня быть, а ты должна успеть.
Знаете, а ведь там была последняя строчка…   

—  А если он не вернётся опять?..
— А я знаю… что не вернется
.

—…жаль.
И как ты здесь оказалась? Здесь, где ты находишься, тебе… нравится? Нравится смотреть на мир сверху вниз, выкрикивая свои «жаль» в пустоту ночного далекого неба, которое тебя жалеть не стало, только лишь ударяло больно по темени и макушке, заставляя к земле пригибаться. А ты ведь так любила н е б о. Ты уже было покачнулась куда-то вниз, зацепляя пальцами каменные выступы, бороздя ладонью по камням. Нога одна соскальзывает, а ты отчего-то у д е р ж и ш ь с я и в какой-то момент промелькнет в голове страх. Умирать… страшно. Страшно смотреть вниз с такой высоты, понимая, что с тобой произойдет, как только спрыгнешь – а когда-то боли не переносила. Голос Вона снова прошепчет: «Неженка». Губы поджимаешь.
Братец, тебе ведь было гораздо больнее, нежели мне, верно?
Братец, у м и р а т ь? Насколько же это б о л ь н о?
Глаза прикрываешь, сглатывая подступивший к горлу комок, снова наклоняешься чуть вперед, камни случайные осыпаются, ветер в ушах свистит все также угрожающе, все также нашептывает: «Прыгай, ну же!». Не услышишь чьих-то шагов позади себя, дыхание прерывистого. Не услышишь, собираясь еще один шаг сделать, спиной разворачиваясь, наклоняясь, а рукава белоснежные, словно крылья по воздуху пробороздят.
Прощайте…  Я готова была это сказать с н о в а, только голос знакомый из забытья выводит, заставляя вздрогнуть, раскрыть глаза. Голос знакомый и чужой одновременно. Потому что дама Шин никогда не выглядела вот т а к. Дрожащая, кажущаяся неожиданно хрупкой, протягивающая руку, бледная, похожая на… т е б я.
— Не делайте этого… Ваше Высочество, — умоляюще почти, сипло, голос дрожит, только рука остается протянутой. — Это ничего не решит, это ничего не докажет. Не надо, Ваше Высочество…
Воль удерживается, отступая от самого края, на котором каким-то чудом удержалась. Стена неожиданно хрупкая – осыпается, а у тебя сердце начинает болезненно кровоточить, когда слышишь этот голос и руку протянутую видишь к с е б е. А тебе так ведь хотелось, чтобы кто-нибудь протянул. Сердце, которое до этого не билось вовсе, решительное сердце, решившие заглохнуть окончательно, теперь жалко трепещет. Волосы ветер развивать продолжает, а она все также на стене стоит, глядя на ладонь к ней протянутую немигающе.
— Я хочу к нему… — прошелестят губы, в тщетной попытке улыбнуться – не получается, почти безумно. — Я хочу к Вону, я больше никому не нужна здесь. Я хочу… умереть.
— Нет, — железно прозвучит, уперто, глаза красивые к ее лицу взметнутся, а на гладком лбу появятся складки. — Вы не хотите умирать. Если бы хотели – давно бы спрыгнули. Человека нельзя спасти, если он сам того не хочет, но вы все еще здесь стоите – вы все еще хотите жить. Спускайтесь, прошу Вас.
Воль машет головой, отрицая, не соглашаясь. Сжимает в руках белоснежную юбку, а в глазах неожиданно заблестят предательские слезы. Просто до сердца израненного, замерзшего коснулись. Просто рядом с тобой человек появился, а ты вдруг уверенность во всем потеряла. И только ветер шепчет: «Не поддавайся… прыгай». Ты подумай, Воль. Ты подумай – передумаешь сейчас, будешь всю свою жизнь страдать. Ты подумай и не слушай – делай, что задумала.
— Этот дворец… я ненавижу это место, оно у меня отняло… в с е. Подумайте, дама Шин. Никто не станет справлять по мне тризну – кто я такая, в сущности? Раньше, я держалась, потому что знала о том, что не могу подвести свою семью, что должна быть осторожной ради них. А теперь никого не осталась. Королева? Я никчемная королева, которая один глупый поступок за другим совершает. Мать? У меня и ребенка никогда быть не может, а значит с такой королевой, как я, престол погибнет. Конец все равно один, дама Шин. Не отговаривайте. Уходите, я не хочу… чтобы смотрели.
Голос удивительно спокойный, только горечью веет, а ты отвернешься от нее сама, выдыхая стылый воздух, пропахнувший осенью и печалью. Дама Шин стоит позади, всматривается в профиль утонченный. Рука остается протянутой – не отступает. Не отступится.   
— Ваше Высочество, а как же те люди, которым вы все еще нужны? Как же те люди за дворцовыми стенами, которым вы помогаете?
Тэк, мальчишка еще совсем, но смышленый, которого Вон на досуге учил простой грамоте, а в награду давал мешочки с рисом. Его младший брат, который теперь румяный пухленький карапуз в добротной одежде, которую уже два года присылали из дворца. Люди, которых удалось спасти. Улыбнешься чуть светлее, чуть грустнее станет. Но незаменимых все еще… н е т. Если не она, то кто-то другой. Справится. У нее больше нет сил, нет желания, ничего н е т.
—…а ваш муж?
Глаза серьезнеют, снова обернешься к даме Шин, снова взгляд скользнет на лицо. И зачем вы спрашиваете об этом, об очевидном, о таком понятном? Неужели же в этом есть хотя бы какой-то смысл? Воль усмехается. Хмурится. Качает головой, покачиваясь всем телом, разглядывая небеса, полумесяцем озаренные.
— Наша общая судьба закончилась. Я ничем не могу ему помочь. Я не могу быть ни источником его силы, ни источником его утешения. Я не та, кого он любит, поэтому волноваться… не стоит. 
Обманываешь, предательски обманываешь. Воль писала письма, Воль сожалела, Воль даже в эту самую последнюю быть может секунду жизни, вместо голоса Гона или даже собственного брата его голос слышала. Привязалась. И знаешь сама, что оставляя одного среди зверинца, опасно-скалящегося – поступаешь несправедливо. Обманываешь.
Теперь усмехнется твоя собеседница, вглядываясь в постепенно меняющееся выражение лица, будто знает – не прыгнешь. Потому что трусиха. Делаешь шаг, опасно поскальзываешься, камни более крупные из под ног осыпаются, а ты сама невольно беззвучно вскрикиваешь, почувствовав, что баланс потерян на миг, почувствовав холодный поцелуй смерти на виске. Дама Шин вперед рванется, но Воль опередит, выравнивается, выдыхая, усмехаясь. На дне глаз безумие поселится плохо скрытое.
— Вы можете ему помочь, Вы ошибаетесь, Ваше Высочество. Просто стоит дать себе шанс…
— Я не вижу смысла жить и продолжать. Все перечеркнуто, — прерывает, не давая закончить, находясь мыслями уже где-то не здесь, уже где-то очень далеко. Голос глохнет, затихая. Забывает, что все еще стоит в шаге о смерти. Забывает о том, что холодно, что больно. Слезы в глазах застывают, снова куда-то эмоции теряются. — Ты говоришь себе «Всё наладится». Но затем, все становится ещё хуже. Я просто хочу заснуть и никогда не просыпаться. Знаете, дама Шин… Иногда я думала, что повстречай мы друг друга в другом мире в другое время, какое это было бы счастье... Быть может, мы даже смогли бы стать… друзьями? — усмехнешься вновь, опустишь голову, уже и упасть не боясь уже ничего не боясь, во всем сомневаясь, чувствуя предательскую усталость во всем теле, чувствуя, как воспаленное \то ли возвращающейся болезнью, то ли собственными мыслями\ сознание постепенно отключается, а мысли все больше путаются. — Но сейчас, я не хочу… не хочу жить, не хочу! Я устала! Устала… устала… — переходит на нервный, надрывный к р и к, к концу голос вновь затихает, слеза одинокая скатится по щеке, скатывается к подбородку. 
— В те дни, когда меня сюда привезли, мне и самой не раз и не два хотелось убивать. А потом хотелось умереть. Я тоже… стояла там же, где сейчас Вы. Но... Настоящая месть - она не такая. Вынести всё до конца - выжить - пережить всех, кто сделал это с нами - и снова подняться. Вот это и есть - отомстить. Ваше Высочество, если вы это сделаете – вы ведь только подыграете и м. Подыграете и ничего не докажите, не сможете изменить! Станьте выше этих стен. Взлетите к небу, чтобы обрушить его на тех, кто отнял у вас брата, кто обращался с вами несправедливо. Разве вы этого не заслуживаете? Не можете найти смысла в жизни, так… отомстите, Ваше Высочество. Иначе смерть вашего брата напрасна. 
Голос холодным обухом бьет по голове, заставляя сморгнуть, выводя из состояния транса. Дама Шин все еще хмурится, вновь протягивает руку в ее сторону, в своих многочисленных попытках помочь в ы б р а т ь с я. Не шутит, не предлагает никаких благородных целей, а слово «месть» на языке застревает и режет холодным металлом губы.
Жить ради… мести. Говорят – нельзя, говорят это не жизнь. А ты вдруг с пугающей определенностью понимаешь, что тебе больше… незачем, остается только… либо прыгнуть туда, в зияющую бездну где-то под ногами, или же чужую руку в своей сжать, спуститься и подняться вновь.
Перед глазами королевы лицо, жалит тысячами иголок. В ушах скорбный звук гонга и дождь, что лицо заливал. Перед глазами другое лицо, другой взгляд, в котором ты отчего-то всегда читала такую же мольбу о помощи, как в своих собственных, будто в зеркало смотрелась.
Подбородок затрясется, затрясутся руки, все тело затрясется, потому что в голове голос брата все громче, только теперь будто и лицо видишь, расплывающееся перед глазами. «Не надо, Воль. Живи. Танцуй. Дыши. За меня живи» - поет ветер на ухо теперь совсем другую песню, принесенную откуда-то с запада. Оступишься последний раз, прежде чем дама Шин таки подхватит под острый локоть, потянет на себя, стаскивая со злополучной стены, подальше от выступа, подальше от края. А ты дрожишь, а ты, кажется… рыдаешь, утыкаешься в грудь, обхватываешь руками.
— Я так устала, я так устала… Мне так плохо, мне так… одиноко, — обнимаешь крепче, чувствуя снова чужое прикосновение, чувствуя, как похлопывает по спине как когда-то раньше.
— Я останусь на вашей стороне, Ваше Высочество. Я помогу Вам. Но только не забирайтесь больше так… высоко. Вы сможете взлететь выше той стены, на которую взобрались, чтобы спрыгнуть. Я обещаю.   
Голос мерный, но тоже дрожащий отчего-то. Голос тихий, но надтреснутый. Холодно. Холодно сидеть вот так на земле в полутьме, скрывающей теперь от посторонних глаз и всхлипывать горько и отчаянно, проклиная свою незавидную судьбу, проклиная все и крепче сжимая ткань чужой одежды. Не чувствуя ничего, кроме обжигающих слез, не чувствуя ничего, кроме обиды застилающей глаза и руки мягкой неожиданно, что продолжает поглаживать по спине. Голос скажет: «Давайте вернемся». А ты подчинишься, смаргивая последние слезы, ранящие своими холодными кристаллами. А ты подчинишься, но поднимешься с земли самостоятельно, выпрямляя спину, пальцем смахивая с глаз слезы. Подожмешь губы, кинешь быстрый взгляд на место, на котором стояла.
«Не стоит плакать во дворце, Ваше Высочество» - голос шипящий прорежется в сознании.
«Я не буду плакать при вас, ведь это доставляет вам удовольствие. Я буду жить вам назло настолько долго, насколько смогу и буду с удовольствием наблюдать ваш к р а х. А я сделаю все, чтобы вы его потерпели. Ваше. Величество. Королева. Вы еще пожалеете, что меня не выслали тогда, когда могли».   

***
ты не веришь условностям, ты сама — плохая примета,
твоя боль — твоя сила, ты — несчастная королева.

Горький опыт породил во мне холодность и недоверие к людям, возведение их мелких ошибок до страшных грехов. Временами я задумываюсь о том, как много потеряла в жизни, потеряв доверчивость, и как мало приобрела, приобретя осторожность. Но потом я мгновенно переубеждаюсь, вспоминая, что из-за каждого угла на тебя звери скалятся и каждый норовит воткнуть нож в спину. Я вспоминаю об этом и успокаиваюсь, непременно оглядываясь по сторонам – вдруг кто-то незнакомый идет за мной, а я ведь так не люблю, когда кто-то… в спину смотрит.  В конечном итоге, эти мысли стали весьма привычными для меня. Я потерялась в снежном январе. Потерялась в себе. Заблудилась в темных разлапистых елях сомнения. В белом инее надежд и острых гранях зазубренных снежинок воспоминаний. Темный лес, тени и искристый снег. Ледяное царство сожаления, где правит зима. В волшебном лесу нет жизни, она ушла в поисках весны. Поэтому, не было жизни… и во мне. Была лишь какая-то холодная решительность, с которой  я разбиралась со случайными мелкими проблемами, с которой я беседовала с чиновниками, мелькающих на важных мероприятиях. Я была невозмутимой, холодной и однообразной, будто из меня выкачали радость и оставили телесную оболочку. Некоторые думали, что меня ничего не расстраивало и не оскорбляло – я выглядела именно так. Бледная, будто часть крови из меня тоже выкачали.
«Будьте готовы к тому, что в вашей жизни всегда будет легион мышей и крыс, которые будут изумленно наблюдать за вами, раскрыв рты и осуждать за само ваше существование» — голос дамы Шин звучал твердо и решительно, когда они прогуливались по саду достаточно отдаленному от посторонних глаз.
«Королева знает, что достоинство и уважение к себе излучают красоту. Эта красота не зависит от представления общества о ней. Королева сама решает, каким образом она будет проявлять ее. Тогда вы станете такой королевой, которая сможет постоять за себя».
Воль запоминала и впитывала, рассеянно будто бы скользя взглядом по деревцам и кустам. Воль запоминала каждое слово, молча кивая пробегающим слугам. А однажды сказала «нет» королеве, когда той понадобилось ее видеть, очевидно чтобы отчитать за нечто, по ее мнению неподобающее. Воль тогда посмотрела на придворную даму Ли взглядом, который отчетливо рассказал последней о том, что от нее определенно избавятся в первую очередь и жалеть никто не станет.
— Передайте Её Величеству, что согласно правилам внутреннего двора – я не сделала ничего предрассудительного. А если она все же считает мою вину очевидной – ей стоит обратиться прямиком к магистрату. Я уважаю ее обеспокоенность, но, боюсь, что сейчас она неправа.
Так и не обратилась. Потому что знает, что не права. Потому что сказать впервые нечего, а Воль начинает выбиваться из рук, но сделать ничего не можешь. А Воль приходится быть еще более осторожной, еще более осмотрительной, ведь когда королева раздражена – жди беды.     
Ты вымуштровала эти «правила» еще давно, но аппелировать ими начала только сейчас. Ты не боишься снова выпить той чай, что пила больше шести лет назад. Откашливаешься, а дама Шин посмотрит внимательно с толикой обеспокоенности: «Когда вы простужаетесь, у вас всегда в первую очередь болит горло, Ваше Высочество». А ты пьешь отвары мать-и-мачехи, разбавленные сладким корнем солодки, в голове мелькала мысль, что детям такое будет пить гораздо проще, если заболеют. Только у тебя теперь немного д р у г и е заботы. 
— Сказать ученому Киму, что вы придете позже?
— Нет, в этом нет необходимости, мой кашель не мешает мне с л у ш а т ь.

Посеребренные брови и волосы, скрытые под шляпу, которые все ученые и чиновники носят. Рост невысокий и через чур, пожалуй, пухлые губы, которые тот растягивает в уважительной полуулыбке. Он склоняется, она кивнет головой, садясь за стол перед ним. Для всех – он тот, с кем наследная принцесса практикуется в ораторском искусстве и полемике, а также обсуждают стихи или же картины. И все готовы поверить в это, все когда-то выдохнули с облегчением, что любимая п т а ш к а начала оживать.
— Это те министры и чиновники, члены совета, которые находятся на стороне королевы, Ваше Высочество, — он указывает рукой на каждую из деревянных дощечек, прикрепленных к стене \стоит лишь убрать со стены картину массивную\ с именами.
— Министр Хван, министр Чон, чиновник О… слишком много, — она хмурится, вглядываясь в имена тех, кого когда-то помнила благодаря отцу. — А на нашей?
— Мы.
— Так мало?
— Благодаря остаткам влияния вашего отца, на стороне вашего мужа все же есть люди у власти. Не так много, но они есть. Королева не сидела сложа руки, Ваше Высочество. И, потом, перевес сил в политической игре не всегда свидетельствует о… постоянстве. Но сейчас дела обстоят так. Опасность представляет двоюродный дядя – двоюродный брат Его Величества. Он достаточно молод и амбициозен, к тому же королевской крови и у него есть дети. Если бы был ребенок…
—… было бы проще, знаю. Власть была бы подкреплена, как и наши слова, — бессовестно не давая старшему человеку договорить, подходя к карте ближе и проводя по дощечкам пальцами. — Но его нет, значит нужно справляться своими силами. Нам нужно больше сторонников. Здоровье Его Величества все хуже, а что с главным министром?
— Вероятнее всего, скоро он подаст в отставку. Он совсем стар и слаб, Ваше Высочество.
— Кандидатуры на пост?
— Министр Кан и… министр Хван.
Воль усмехнется вглядываясь в иероглифы, что выжжены на этой дощечке. Министр Хван. Отец Хван Мин, которая давно вышла замуж и вроде бы родила ребенка. Правая рука Королевы, «домашний палач» из «министерства Крови», которого к такой власти пускать нельзя совершенно – это будет конец всему. Его забавляет чужой страх, чужая боль, чужая с м е р т ь – о, как же должно быть было весело смотреть на мучения других людей, на мучения е ё брата. Словно большой черный паук с этими густыми черными бровями, прожигающий всех взглядом недобрым, обладающий через чур отменным здоровьем – плетет свою паутину, ликуя над каждой жертвой, что в эту ловушку угодила. Как же… жестоко.
— Нельзя этого допускать, ведь в таком случае вся верхушка будет принадлежать Королеве. Стоит поддержать министра Кана любым возможным образом.
— Ученые и министерство вашего отца всегда останутся на вашей стороне. Но нужно что-то существеннее. Политические игры опасны, Ваше Высочество… В них умирают люди, а наша страна не готова к междоусобной войне. Мы оправились от постоянных атак японских пиратов и набегов киданей. Жизни людей…
— Но люди умирают на улицах каждый день. Такова жизнь.
«Мой брат умер. Отец Тэка умер на заработках, я знаю. Любимая моего мужа умерла от болезни. Я тоже… умерла, но никто не заметил».
Ты не обращаешь внимания на взгляд внимательный, что направлен в твою сторону, не обращаешь внимания на то, как кашлянул негромко. Не согласен – хороший друг ее отца, когда-то наставник Вона, а теперь человек, помогающий ей разобраться в расстановке сил на доске, где каждый из участников или черный или белый камень. На карте политики, в которой никогда не была заинтересована, наблюдая со всем со стороны своего положения призрака дворцового, потерявшего и блеск в глазах и свежесть лица совершенно точно. Сейчас ты вроде бы тоже осталась точно такой же и никому необязательно знать, что что-то изменилось.
Отвечаешь холоднее обычного.
Не читаешь стихов, похоронив их вместе со своим прощальным письмом, которое отчего-то не сожгла, а надежно спрятала в шкатулку, под ключ, запрятав в далекий ящик.
Не танцуешь, как и обещала когда-то, как и обещала когда-то вслух и танцевать больше и не думаешь. Крыльев не хватает.
—  Репутация — краеугольный камень власти, Ваше Высочество. С помощью репутации вы можете внушать страх и побеждать. Стоит, однако, ей пошатнуться, как вы становитесь уязвимым и подвергаетесь нападкам со всех сторон. Сделайте свою репутацию непоколебимой. Всегда бдительно ожидайте возможных атак и отражайте их, прежде чем будете атакованы. Учитесь выводить из строя врагов, находя бреши в их репутации. Затем отойдите в сторону и предоставьте общественному мнению расправляться с ними.
Иногда я думаю, что ненавижу себя, во что я превращаюсь, крепче сжимая ладони в кулаки, проходя мимо, играя в «королеву», снова и снова возвращаясь ко временам своей невинности. Во всей моей броне практически ледяной, есть только одна существенная брешь.     
— Ваш муж…
—… осведомлен обо всем лучше меня. Именно поэтому я хочу знать все. Весь смысл наших занятий во мне. И учите вы меня. Для всех остальных мы обсуждаем стихотворения и картины.
А когда-то я это любила. А когда-то я могла днями и ночами читать стихи, кружиться и практически петь. В моей жизни нет ничего, что заставляло бы меня петь с н о в а.
— Думаю в стихах вы разбираетесь лучше меня. Что касается будущего… Есть только одна настоящая луна определенная судьбой быть подле короля, Ваше Высочество.
— Боюсь узнать, кто это.
— А если вы?
Неожиданно мягко качнешь головой \а то иногда мне кажется, будто все тело заиндевело и закаменело и все движения стали слишком р е з к и м и\, неожиданно мягко не соглашаясь, улыбаясь как-то грустно, задумчиво глядя перед собой, прогуливаясь мимо дворца неспешно. Мой муж… мне все еще столько хочется вам сказать, я все еще хочу помочь вам, Ваше Высочество теперь, когда у меня ничего не осталось за душой и перед глазами. Но перед Вами на самом деле несмотря ни на что я бы хотела остаться человеком, даром что изменилась т а к. 
Я ведь не живу. Я ведь д ы ш у. Легкие сжимаются и разжимаются, сердце стучит лишь только по привычке и из-за вполне очевидных мотивов. Я хотела отомстить, стать настолько сильной, что ранить невозможно. Я уже не королева-девочка, а просто: «Ее Высочество». Все говорят о наследнике, но в мою сторону никто не смотрит и я прохожу мимо, днями-напролет пропадая то в библиотеке, то на «занятиях» и только лишь вечерами с каким-то упрямым постоянством забочусь о цветах. Так… я чувствую себя человеком, так, я пытаюсь не потерять себя окончательно.
— Вы хороши во всем, отец доверял вам. Всегда.

Смотришь на мишень, а вокруг темнота, а вокруг уже скорее ночь. Женщинам не полагается стрелять. Женщина должна воспитывать детей, но если она этого не может, то почему… не попробовать? Получается отвратительно, впрочем, боковым зрением движение замечает, обернется опуская лук тяжелый, совершенно не для твоих рук.
Каждый раз, глядя друг другу в глаза, мы оба понимали, что когда-нибудь зайдем за рамки дозволенного.
Ну, а пока, мы делали вид, будто всё так и должно было быть.
— Доброй ночи, Ваше Высочество. Скоро королевская охота, слышала, будет нечто грандиозное. Впрочем, — усмехаешься, отдергивая руку, располосованную сорвавшейся тетивой. Больно. Тебе будто одного шрама, который уже и вовсе незаметен м а л о. Зато на сердце целая дюжина. — я в этом безнадежна, судя по моей м е т к о с т и. Скоро свадьба вашей сестры, верно? Я буду скучать по Соль… я надеюсь, она будет счастлива. Уходя из этого места. 
Счастливее меня. Только бы счастливее.
Воль смотрит на него с минуту, а на лице все та же маска, которую научилась надевать на себя. Мы то сближаемся. То отдаляемся. А вместе никогда не быть, мы знали это с самого начала. Но, Ваше Высочество в этой своей войне, открывшейся в сердце вновь, я знаю одно наверняка – мне не справится без вас. Я осталась жить с желанием стать сильнее. А быть может я осталась жить, чтобы не оставлять вас о д н о г о?
А может быть, я просто… все еще привязана к Вам, пусть я и безумно хотела вообще от всех чувств избавиться. Пусть я, как вы, и просили перестала в чудеса верить.
А может быть… вы мне…
—  Не смотрите т а к только. Выглядит, будто скучали по мне. Забавно. У нас обоих в последнее время много дел. Но мы ведь этого и… хотели когда-то, — задеваешь случайно край стола, с разложенными стрелами, от боли шипишь. Слишком нежные руки. —  А я может быть и скучала, — не давая уйти просто так, прямолинейно.
Потому что в этой войне… в одиночку не выиграть. Потому что, увы, в этой войне нам придется быть… спина к спине, Ваше Высочество. Мне нужно выиграть эту войну. Эту партию. А вам? И лучше мне в ней играть с вами, нежели вместо вас.
Вы просто… не уходите…
Я ведь где-то в глубине души… все еще боюсь. Остаться одна. Просто королевы не должны бояться вообще ничего. Единственное, чего боюсь сейчас… не смотрите на меня так, я ведь серьезно. Просто не смотрите вообще. Я каждый раз встречаюсь с этим взглядом и каждый раз ничего не понимаю, а мне нужен мой рассудок трезвым. Я, как и вы ничего чувствовать не хочу. Это слишком… затратно. 
— Раз уж вы здесь, могли бы стрелять научить. По крайней мере.   

+1

16

Для него едва ли что-то меняется, он эгоистично ни разу не ощутил какой-либо неловкости, чувствуя себя совершенно обычно. Вечерами внимательно прочитывает документы, которые наставник У предоставляет и требует подробного разбора. «Не стоит повторять ошибок предшественников, лучше подумайте над ними». Этим днём суетливо было в покоях, немного непривычно, но как-то и внимания не обратил. А сейчас, когда за окнами стемнело, всматривается в иероглифы крупные на пожелтевшей бумаге. Всматривается пристально, сосредоточенно, забываясь, наверное, что не один теперь. Слышит голос её, обращение к себе, взгляд, выжидающий поднимает. Недоговаривает. А он был готов слушать, он был готов узнать, чем же она перед сном занимается. Теперь внимательно смотрит на неё, разглядывает погрустневшее лицо. Потом слушает, потом забывается, молчит по своей особенности. Мысли и в его голове путаются, ответы так быстро не находятся. Взгляд её прямой, открытый, обезоруживает полностью. Дослушивает безмолвно. Наблюдает безмолвно. Позволяет ладонь раскрыть, или настойчивости поддаётся? Опускает взгляд. Больно, однако не настолько, чтобы отразить это. Держится мужественно. Только на последних её словах, на пожелании спокойной ночи, поднимается, за руку хватает к себе лицом поворачивая. 
– Может потому что, вы мне не безразличны, как человек? Все, кто там стоял, кто не рисковал, были скованны страхом, а мне повезло бояться чуть меньше. Если моя жизнь зависит от вас, я не могу стоять на месте, бездействуя. Вы спросили, смогу ли я вас отпустить из дворца. Не смогу, потому что вы нужны мне. Только . . . – пальцы разжимает постепенно, выпускает её тонкое запястье, взгляд мгновение назад, уверенный, отводит.  – не просите объяснений, я не смогу объяснить, я тоже запутался. Я не буду против вашей благодарности и человеческих жестов, – пока мы здесь, пока нас никто не видит и не слышит.   
– Вы . . . прежде всего . . . хороший человек, – совсем тихим, опустившимся голосом. Разворачивается, собираясь спать отправиться, но останавливается, вновь на неё глядя. 
– Это низко . . . лишать женщину того, чем одарили её небеса. Я . . . ещё довольно молод, чтобы говорить так категорично, – усмехается мельком, по-доброму. – Не говорите так уверенно, быть не может, – одними губами повторяет её слова задумчиво, под гипнозом словно.  – Я тоже хочу сделать что-то для вас, и всё, что могу пока — это помогать. Спите спокойно.
 
Я запутан бесповоротно и казалось,
Уже н и к т о не поможет.

Они приноровились словно жить вместе, спать в одних покоях, видеть друг друга каждый день, каждый вечер. Он вполне удобно себя чувствует всегда, не находя особых отличий, с ней или без неё. Когда она появилась здесь, стало уютнее, стало теплее, менее одиноко. Когда дыхание, размеренное слышит, с глазами красивыми встречается, книгу просит посмотреть, одиночество не бродит следом огромной, чёрной тенью. Всё становится удивительно привычным, кроме . . .
Где-то посреди коридора Сон резко тормозит, смотрит обеспокоенно на Ёна, а тот поторапливает. Учителя ждать не любят, опаздывать к старшим невоспитанно, а после занятий [хотя и взрослый уже, но общаться с ними любишь до сих пор] расписание длинное, до самого вечера. Кривится, взглядом по фигуре, вытянутой скользит, складки меж бровями возникают. 
– Мне надо забрать . . .
– Ваше Высочество, опоздаете. 
– Один мастер сказал, что может помочь, мне надо забрать . . . – отходит от Ёна, шагает широко, а потом вовсе на бег срывается, в свои покои возвращаясь. Двери сам распахивает, заходит, но очень скоро замирает посреди комнаты, пропадая бесповоротно. Соврёшь, если скажешь, что девушек не видел. А вид изумлённый обратное говорит, врёт немного.
Что с тобой случилось, Сон? Из головы всё вылетело птицами испуганными. Взгляд застывший, просто застывший, чуть удивлённый, чуть взволнованный, чуть восхищённый. В тебе мужчина неожиданно проснулся или . . . А другие варианты существуют? Кому-то должно быть, неловко, а ты стоишь, совершенно спокойный, словно так и н а д о. Глазами по плечам оголённым, невольно вышло, неосознанно. Наверное, спросить хотел, почему она здесь в таком виде, да только не успел — повернулась. Дёргаешься, взгляд отводя резко. Никакого стыда не осталось, рассматривать откровенно. А может, в вашей ситуации самый верный выход? Должны были предупредить. 
– Вы . . . тоже . . . должны были предупредить что будете здесь в таком виде расхаживать! – вырывается с запинками, так же порывисто, так же свободно и немного нелепо. Ты вроде бы не смущён, или тебя смущает её смущенность, а не плечи и ключицы обнажённые? Всерьёз собирается оказать свою помощь, даже шаг делает к ней. Настроен серьёзно, решительно. А она обрывает, а она поворачивается с н о в а, с щёчками розоватыми. Кивает в сторону стола, пытается не смотреть, пытается отвернуться, ближе подходя. Только вздрагивает опять, когда ойкает, поворачивает голову в её сторону, зажмуривается, забавно. В каком-то волнении вынимает заколку из шкатулки, в том же волнении выпускает из рук, наклоняется, подбирая и пряча поспешно. 
– Да, девушки которую я мечтаю увидеть в своём сне, – выдаёт неожиданно громко и чётко, наверное, чтобы внимание от заколки увести п о д а л ь ш е. Не понять, почему он так старательно её прятал, скрывал, боясь чего-то. Боясь, что объявится та самая девушка и разочарует? Меньше всего он хотел, чтобы владелица этой заколки была похожа на тех дам, любящих щебетать на праздниках и крутящихся возле к о р о л е в ы постоянно. Однако её глаза были необыкновенными. Таких глаз не бывает у тех, кого ты боишься.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2BboY.gif[/float] – Но не беспокойтесь, я решил, что буду полностью верен вам, даже в своих снах. У меня нет никого, так и знайте. Моё сердце, видимо, о другом сейчас болит. Да и . . . наверное, я не смогу полюбить кого-то снова, – наверное. Забывается так же, как и она, стоит рядом, смотрит куда-то сквозь пустеющим взглядом. А потом резко делает шаг вперёд, ещё один, приближаясь, пожалуй, переходя рамки всего дозволенного. Близко. Пусть она забудет обо всём. Пусть. 
– Как мужчина, должен сказать, что, – взгляд скользит плавно по шее, по плечам светлым, по коже белоснежной, словно из фарфора тонкого. Изящно.  – вы очень привлекательна, – шёпотом тёплым.  – Можете так думать, а память у меня хорошая, к сожалению, – улыбается, крепче заколку сжимает в ладони, а потом всё же, уходит.
По крайней мере я буду кое-что знать о вас, как о своей жене.
 
«Ён, я прошу тебя, убери этих людей отсюда. Я не собираюсь терпеть их здесь».

Сон всё меньше боится людей Её Величества, всё решительнее отгоняет шпионов, которые вечерами шныряют под дверью. Надоело. Поперёк горла её выходки, а значит терпеть более невозможно, нестерпимо. Правда, он не знал толком, что Воль терпела все эти годы подобное, и будет продолжать терпеть. Ему многое узнать предстоит, а пока, выполняет очередное задание наставника своего, вдумчиво и внимательно. Иногда отрывается, чтобы на неё посмотреть, а смотреть на неё, всё равно что живопись разглядывать. Красивая. Если подумать глубже — идеальная супруга могла выйти. Небеса одарили и лицом, и фигурой, и характером. Он твёрдо уверен, что помехой лишь обстоятельства являются. Если бы не дворец, если бы не королева, если бы. Быстро прячет глаза, быстро возвращается к своему занятию, дабы себя не выдать. Н е т. 
– Почему вы спрашиваете? Разве вы не живёте здесь? Вы имеете право открывать окна, как и я, вы же моя жена, – выдаёт неспешно, бессознательно, склоняясь над бумагами. Быть может, не всегда плохо говорить, что думаешь. Правда, запутываешь всех и себя ещё больше. А ещё говорят, существуют благоприятные дни для близости и . . . Мысли собственные обрывает, прислушивается к её голосу. Никто в секрете эти дни не держит, а она не сказала, сообщила только о великом падении звёзд. Всё дело в том, что вы тоже относились ко мне хорошо. Я не мог иначе, мне всегда хотелось ответить вам. Но, пожалуй, я не могу сделать то, что стало бы признаком благодарности за всё. А всё остальное будет пустым звуком? Отмахивается в мыслях, поднимается с места, подходит ближе, ещё ближе, замирая за спиной. Он не смотрит на звёзды, он смотрит на неё и прислушивается к мягкому голосу, дарящему душе удивительное успокоение. Он не соврёт, если скажет, что пропадает в ней иногда. Беспричинно. Как это положено называть? Нет, я не хочу даже думать об этом. Просто приятно общество человека, просто. Жестоко, но пытается отмахнуться, пытается вспомнить, что любить больше никого не собирается и не л ю б и т.
«Без оглядки и без сожалений, без истерик и криков души».
А я не знал, что эти строки о вас.
Она поворачивается, Сон смотрит пристально, мрачнеет отчего-то, хмурится. Три секунды вблизи. Три секунды. За её взглядом следит. Отстраняется спешно. А он смотрит, как смотрел однажды на девушку, которую мечтает встретить в своём сне. Судьба усмехается. 
– Нет, я видел вас. Я говорил, что не верю в чудеса, они здесь вымирают, как и желания. В детстве я пытался загадывать их, просил уберечь свою мать, да не вышло . . . а вы любите стихи, красиво их читаете, вас приятно слушать.

Этот сон надвигался штормом, надвигался чудовищем пожирающим. Даже не сон — кошмар. Этот кошмар, когда-то ставший явью, этот кошмар в котором снова и снова т е р я е т. Он теряет самых близких и непрестанно умоляет их не уходить. Качает головой, руки тянет, а они исчезают, они растворяются в тумане, в беспросветных лесах, в бездонной, чёрной пропасти. Он остаётся парить где-то в серых облаках, застилающих небосвод. Звёзды были жестоки. Каждый кошмар терзает, терзает лихорадкой, дрожью по всему телу, стонами сдавленными. Каждый кошмар сковывает цепями, не вырваться. Сковывает страхом, вынуждает ощутить его вновь. Зачем так жестоко? Зачем вновь окунать с головой в эту трясину? Не выбраться. Лицо болезненно хмурится, брови сдвигаются, сердце б о л и т. Трясётся весь и руки трясутся предательски, заметнее всего. Сквозь кошмарный сон тепло почувствует, что-то лёгкое и нежное словно коснулось самой души. Словно что-то мягко-настойчиво вырывает из лап беспощадного монстра кошмарных снов. Голос очень отдалённый, приглушённый, а прикосновение нежность расходится по руке и плечам. Настойчиво. Глаза раскрываются. Вырывает всё же, побеждает. Если бы подле вас был близкий человек, вам перестали сниться кошмары. Человек, который вас понимает. Учитель У, где же найти такого человека? А что если, он есть, только мне смелости не хватает? Что если, становиться близкими опасно? Этот сон всего-то лишний раз напомнил, насколько опасно. Смотрит на неё пристально, непонимающе. Поднимается, а дышать тяжело, дышать о ч е н ь тяжело.
– Спасибо . . . Воль, – прошепчет, пустой взгляд потеряется в темноте. Чай, помогающий с бессонницей бороться. А он подумал, что она помогла бы с кошмарами бороться. Только не посмеет заговорить об этом, не посмеет просить. Быть рядом. Глупое упорство. Добровольно отказываться от своего спасения — глупо. Ведь твоё спасение близко, только руку протяни, только окликни, она заботиться о тебе. 
– Спасибо вам, – повторит вновь, шёпотом.
Этой ночью как никогда хотелось оказаться в чьих-то тёплых объятьях.
Странно.

Сон потирает ладоши, улыбаясь как-то плутовато. Снова, хорошее настроение? Окидывает довольным взглядом накрытый стол, на неё поглядывает с нескрываемым интересом.   
– Вы умеете готовить? Не ожидал, вас, наверное, хорошенько подготовили . . . – к замужеству. Прерывается, качает головой, всё пряча за улыбкой чуть шире обычной. Кивает спешно, сам палочки берёт в руки, выбирая что на горку риса опустить. 
– Мне тоже будет тоскливо без вашего общества. Я слишком привык к вам, к вашим книгам в том углу, и к вашим забавным вопросам. Можно открыть окно? Это меня натолкнуло на мысль, что вам живётся не очень, в вашем дворце, – на серьёзный тон переходит, но всё равно улыбается глазами, стреляет взглядами и наконец, пробует что она своими руками приготовила. Для него. Заметно меняется в лице, заметно, но в лучшую ли сторону? Словно накрывает пеленой, ложится маска невозможно грустная, искренне-грустная. Складочки между бровями пролегают, сердце защемило. А знаете, это так похоже на то, что готовили о н и. Две самые главные женщины в моей жизни, когда-то. Видимо, в какой-то другой жизни. Знаете, вкус воспоминаний. Трогает до глубины души. Глаза вот-от заслезятся, сдерживается, моргает часто, пытаясь вернуть тот беззаботный немного, вид. 
– Всё хорошо, просто это . . . это очень вкусно, спасибо, – снова улыбнётся мимолётно, продолжая распробовать всё, что перед глазами. Надо ведь, попробовать в с ё. Ему, конечно же, нравится. Ему нравится перед ней открываться, позволять в душу заглянуть, точно зная, что плевка в неё не последует, и нож в спину она точно не вонзит. Я доверю вам. Я верю вам. Засматривается, взгляд внимательный на губах, просто зерно рисовое замечает в уголке. На своих губах показывает, улыбается невольно. Видеть её так приятно безумно. Видеть домашнюю, непосредственную Воль, которая на ребёнка милого порой похожа. Приятно. 
– А вдруг, мою жену украдут? Вы красивая, прекрасно готовите, у меня есть все поводы для волнения. Хотя, может . . . – так было бы лучше, встреть вы достойного человека.  – Сейчас предпринимать что-либо опасно, королева следит за каждым шагом, но в будущем, когда я получу большую власть, сделаю всё возможное, чтобы избавить вас от того, что беспокоит. По крайней мере, я хочу, чтобы вы себя так же чувствовали, в своём дворце. Я приму вашу благодарность.
 
А мне не хватило н е м н о г о веры.
А я на какое-то время позволил себя сломить.

– Ваше Величество! Я прошу вас, отмените свой указ!
Во дворце переполох, тебя только не хватает, на колени падающего посреди коридора. Ты обо всём узнал, но не поверил, ты клялся, что доверяешь тому человеку, больше чем себе. Тебе не поверили. Отец смотрит с высока, с высоты своего положения, едва сдерживается, кулаки сжимая. Отец тоже человек, который сломался под давлением этого зловещего взгляда. Она за его спиной стоит, настороженная, взволнованная чем-то. Смотрит на тебя ненавистно, смотрит словно ты м у с о р, валяющийся под ногами. Смотрит и взглядом пожирает, острым взглядом пускает стрелы, поражая я д о м. Ты всё равно на коленях, чувствуешь, как все внутренности сжимаются, высыхают, как сердце сухое быстро бьётся. 
– Я прошу вас, смилуйтесь! Этого человека несправедливо обвинили, неужели, вы сомневаетесь в этом? Вы готовы нести ответственность за это? Убив невиновного . . . – удар по лицу, меткий, словно хлестнули плетью. Он наклоняется, всматривается в твои глаза, тоже дикие, тоже безумные. Он видит себя в тебе и вероятно, молится ночами, чтобы ты не стал таким же глупым, бессильным правителем. Таким же, как он, твой отец. 
– Ты слишком молод, чтобы учить меня. Тот, кого обвиняет суд, должен понести наказание.
– А если его подставили? Если те письма кто-то подложил? Почему вы не желаете разобраться?
Ты трясёшься, какой-то порыв сдерживаешь, пальцами проводишь по полам гладким, они норовят в кулаки стальные сжаться. В последнее время, ты довольно часто стоишь на коленях, довольно часто терпишь унижение. Ничего при этом, не ощущая. Он посмотрит безжизненно, равнодушно, а ты испугаешься, словно она выпила всю его кровь. Словно она, выпила его жизнь и теперь правит здесь. Она. 
– Отец! Умоляю, позвольте провести расследование! Отец, прошу вас! Сон Вон невиновен, он не может быть виновным! – ты срываешься, срываешься на крик, на вопль о п о м о щ и. Только тебе никто не поможет. Её брату никто не поможет. Просто ты знаешь, как она его любит, просто ты уверен, что он не стал бы. Ты готов покончить здесь со всем, готов разбиться о скалы добровольно. Но . . . почему, Сон? Что тобой движет? Готов кидаться под ноги, унижаясь ещё больше. Тщетно. Голос рвётся, хрипит, потому что давно не к р и ч а л так сильно, так умоляюще. Он уйдёт, она опустится, усмехаясь мерзко и в глаза глядя. 
– Потише, мой дорогой, тише, вам нужен успокоиться. 
– Уберитесь с глаз моих, прошу. Я вас . . . ненавижу.
– Знаю, ты своей ненависти никогда не скрывал. Но поверь мне, не трогала я её брата. Думаешь, я единственная, кто на такое способен? Оглянись, милый, присмотрись. 
Отводишь взгляд, цепляясь за последнюю надежду, за одежды красные, плывущие в конце коридора перед глазами. Слушать не желаешь. Омерзительно. 
– Отец! Постойте! 
– Остановите наследного принца!
Ты срываешься вновь, ты бежишь за ним и руку протягиваешь, пытаясь плеча коснуться. Остановят. Стража кинется, точно волки дикие на свою жертву. Её стража. И тогда ты поймёшь, что безнадёжно, тогда поймёшь, что пойман снова и будешь посажен в к л е т к у. Пытаешься вырваться, они удерживают крепко, они сильные, они слушают лишь её приказы.   
– Вы думаете, вам это простится? Вы думаете, я не побоюсь убить вас собственными руками? Я клянусь, я сделаю это!
Тебя уводят, а на её лице проскользнёт мимолётных и с п у г, ты пообещал всерьёз, пугающе, угрожающе, и твоим глазам было сложно не поверить. Никто здесь не посмотрит, что ты наследный принц, что ты король будущий. Закинут в комнату тёмную, и все попытки выбраться тщетны, обрываются. Ты кричишь, ты бьёшься в истерике, ты задыхаешься, горло раздираешь, пить хочется, но всем всё равно. Никто не посмотрит на в а с. 
– Как же . . . как же . . . я . . . посмотрю ей в глаза?
Сможешь ли? Глупый, трусливый принц.

Тушь течёт по мягкой, тонкой кисти, капает на чистую, белоснежную бумагу. Снова задумался. Снова смотрит пустым взглядом в окно. Снова вспоминает всё. Его выпустили после казни, а на все мольбы даже о том, чтобы встретиться с Сон Воном, получал безмолвие в ответ. На все просьбы даже о стакане воды, получал холодный взгляд. Ему казалось, от него небеса отвернулись, не иначе. Все отвернулись. Теперь он будто избит, всё тело изнывает, душа разбита, осколки лишь остались и ранят больно. Снова задумался. Снова равнодушно мнёт бумагу и кидает на пол. Евнух Чон заметит, что бумага — дорогое удовольствие. Не услышит. Начнёт медленно выводит иероглифы, а рука дрожит. Немного неровно получается.

« Моя уважаемая супруга, я искренне прошу вашего прощения за то, что не явился к вам лично. Я клянусь, это письмо никто не прочтёт кроме вас. Я знаю, что сейчас вы скорбите. Быть может, мы оба считаем, что более никому не нужны в этом месте, в этом мире. Я вполне приму и пойму, если вы потеряли в меня веру, как в человека и будущего правителя. К сожалению, ваш супруг настолько жалок, что не смог повлиять на сложившуюся ситуацию. Моих сил недостаточно, я слишком слаб и признаю это. Однако, я хочу верить своим подданным, хочу верить вашему брату и сохраняю веру в его невиновность. Ваш брат никогда не заставлял меня сомневаться в своей рассудительности и мудрости, несмотря на нелёгкий характер. Эти слова едва ли утешат вас и изменят что-то, но я хочу, чтобы вы знали, я верю вам, и вашему брату. Не посчитайте это излишней смелостью или способом откупиться, однако я хочу сделать всё возможное, чтобы доброе имя вашего брата оправдалось и осталось чистым. Вы в праве мне не верить, свои обещания я держу с трудом, но мои намерения искренние и серьёзные. Я так же хочу сказать, что вы всегда были тем, кто поддерживает. Вы были некой силой, я сам не осознавал, что под вашим взглядом хотел меняться. Вы были моей силой.
Мне очень жаль, что это случилось. Примите мои соболезнования.
»

– . . . ваш . . . несостоявшийся супруг, глупый наследник . . . такой как я, погубит страну. 
– Ваше Высочество, не говорите так, прошу вас.
Усмехается безумно.

« Я не осмелюсь посмотреть вам в глаза. Прошу вас об одном одолжении. Когда мы встретимся, заговорите со мной первой »

– Как глупо . . . передай письмо Ёну и попроси его проследить, чтобы никто кроме Её Высочества, его не трогал
– Слушаюсь.

Моё сердце разрывалось, когда вы сидели возле императорского дворца под хлёстким дождём. Моё сердце сжалось невозможно болезненно, когда вы посмотрели на меня. Вы совершенно неправы, только нас вновь обступают обстоятельства. А вы, должно быть, письма ещё не прочли. Я не знал, что оно с запозданием дойдёт до вас. Просто, Ён очень старался дабы никто не прочёл, ведь я его попросил. А теперь, что будет?
Он спешит к отцу, которому внезапно п л о х о стало. Он видеть его не желает, но должен туда идти зачем-то, должен. Видел по пути её людей, её шпионов, все они обступили, спрятались в пылающих, осенних кустах. После заточения очередного, неожиданно следить начали. Ему страшно становится, страшно до колкости в груди, что подобное повториться может. И жертвой станет о н а. Воль, плохо со мной и без меня, пойми. Но сейчас, очень плохо со мной. Пока она смотрит, я боюсь приближаться к тебе. Воль, ты должна жить. Он всего лишь кивает, смотрит вперёд и проходит мимо, кулак крепко сжимая. Он видит, что она у б и т а я. Неживая, потухшая, поникшая, совсем не та Воль, которую знает. Громкий голос останавливает. Оборачивается. Неосознанно совершенно подходит ближе, словно сила притяжения, сила её глаз, которые прояснились сейчас. Посветлевшие, красивые глаза. Много ли слёз они выплакали? Много испытаний эта хрупкая девушка выдержала? Ты знаешь, много. Смотрит внимательно, смотрит неотрывно, ловя солнце в её глазах. Надежду на что-то попытается выловить, да только всё погаснет, всё обрушится камнями в пропасть. Мгновенно. Он насторожен, напряжён, сосредоточен. Он снова готов слушать и слушает. Удивительно мы существовали, чувством вины раздираемые. Удивительно судьба поигралась с нами, точно с куклами, за нити дёргая. Чувствует что-то, но разобрать не может, слишком приглушённо, тупо, словно боль тупая. Словно она прощается. Почему она прощается? Почему сердце сжимается сильнее, больнее? Почему хочется вдруг сказать те слова, часто пустые, но . . . всё будет хорошо. Почему? Застывает на месте, шевельнуться не может, а чувство нехорошее давит тяжело, давит камнем увесистым, большим. А если не смогу без вас? Не смогу быть в порядке, не смогу . . . Ничего вымолвить не успеет, только голову опустит, а она мимо пройдёт, первой. Почему ты глупый, не догадался? Почему не помог? Когда она так нуждалась. Она ведь, столько сделала для тебя, когда ты в заточении сидел, тридцать дней. Почему? Мы окончательно изодраны судьбой, измучены и готовы выдохнуть в последний раз. Наша судьба казалась трагичной, не сулящей ничего х о р о ш е г о.
 
Прощайте? Так жестоко, Воль.
А что если я скажу: ты мне нужна?

Ночь бессонная, размышления плавным, нескончаемым потоком — не остановить, глаз не сомкнуть. До приготовленной постели не дошёл даже, покинув место за рабочим столом, направился туда, где привык мысли в порядок приводить. Кто же мог знать, что сегодня не один из тех, кому не спится. Ещё издалека замечает тёмный силуэт, настораживается, неспешно ближе подходит, всматриваясь под прыгающими отблесками горящих факелов. Ближе. Узнаёт её, а руки совсем нежные, изящные большой лук держат. Что-то определённо меняется, меняется она, Воль, которую раннее едва ли представишь с оружием в руках. А теперь отчего-то восхищаешься. Смелости? Бесстрашию? Терпению? Немало оснований найдётся, те, кто выживает во дворце, достойны восхищения.
Он появляется из густой темноты, смотрит ей в глаза заворожённо, продолжает ближе подходить, словно не собираясь останавливаться пока голос не расслышит в шуме собственного ветра, в голове поднявшегося. Мысли п р о ч ь. Кивает уважительно.
– Вся эта королевская охота, скорее хорошо отработанное представление, а не отдых. Чего такого грандиозного может случится? – ты не знаешь, что самое грандиозное событие, тебя лично коснётся.  – Мне по душе охота с Ёном или с отцом, а не целой процессией. Но это . . . не важно, – взглядом скользит по её руке, невольно хмурится. Хотел удержать, оставить замечание строгое, мол беречь свои руки надобно, но тема, резко сменившаяся о другом напоминает. О сестре напоминает, а она брата лишилась и это намного большее горе. 
– Зря вы напомнили . . . – да, наверняка она будет счастлива где-то, а мы лишаемся ещё одного ч е л о в е к а. Однако Сон не отводит взгляда, Сон смотрит на Воль с проникновением и чуткостью, смотрит т а к откровенно, смело, забываясь, делает шаг вперёд. Сдвигает брови, между ними складки появляются, глаза в какой-то особенности темнеют, раскрываются шире в каком-то доверие. Глаза говорят ясно, нескрываемо, что она необходима ему. А остальное остаётся не значимым, остаётся под большими вопросами. Он тоже запутан бесконечными нитями, запутан собственными чувствами — кого ненавидит, а кого терпит, кому доверяет. Неизменное ощущение, словно долгие годы был слеп, а теперь прозревает.
Замечает лишь краем глаза задетые стрелы, улавливает отдалённо шипение, смотрит неотрывно, подходит ещё б л и ж е. Вы знали, что, прямолинейность, своего рода оружие? Вы знали, что она бесповоротно обезоруживает как врага, так и любого другого человека? 
– Может быть . . . мне тоже не хватало вас . . . и ваших . . . глаз, – серьёзен, только растягивает паузы между словами, и не потому что решительности не достаёт, а потому что засматривается, тонет в глазах, которых не хватало. Очень близко. 
– Вы сказали, что . . . безнадёжны. Думаете, получится научиться? Можно попытаться, – можно попытаться стать ближе снова, можно попытаться стать мужем для неё, можно многое попытаться. Происходит что-то за твоей спиной, назревает очередная война, а ты пока не задумываешься, не подозреваешь, кто твой союзник. Невозможно об этом думать, когда её глаза под твоим бережливым взором. 
– Становитесь в стойку. Дайте . . . – осторожными движениями забирает лук, замечает полосы красные, замечает следы на нежных руках, вновь кожи светлой касаясь невзначай. Хмурится ещё больше, но оставляет, безмолвно, поднимает руки, демонстрируя стойку верную. 
– Сделайте точно так же, – отдаёт обратно, вновь приближаясь. Расстояния, в особенности небольшие, случаются слишком опасными. Он дыхание затаивает, становясь совсем близко. Он смотрит с задушевностью непозволительной. Потому что, товарищи по несчастью? Потому что, она ему необходима? Всё беспричинно, всё запутывает ещё больше. 
– Выдыхайте, расслабьтесь, сосредоточьтесь на цели, но не перестарайтесь. Натягивайте. Локоть чуть опустите, – касается руки согнутой, несильно надавливает.  – Руку держите чуть ближе ко рту, – пальцы плеча касаются, забегают шустро, а потом плавно опускает ладонь, накрывая.  – Кисть немного расслабьте, не сжимайте так сильно, – другой, вытянутой рукой её тонких пальцев дотрагивается, прощупывает осторожно запястье, ощущая, как постепенно отпускает напряжение. Сам выдохнуть не может, сам словно учится, учится держатся рядом с женщиной. А вы всегда отличались от тех, которые являлись ко мне. Они не звались женщинами, они всего лишь развлечение на ночь. Забывается, увлекается всерьёз, скидывает все свои многослойные маски, сердцу позволяет биться чуть громче. Плечо поглаживает неосознанно, пожалуй, впадая в забвение, показавшиеся приятно-сладостным. Плохая была идея, учить вас. 
– И теперь . . . – переводит взгляд на её ровный, утончённый профиль.  – вдохните . . . – тихим, чуть опустившимся, совершенно особенным голосом. Выдерживает запинку в минуту, глядя на неё, пропадая куда-то. Это всё ты позже посчитаешь ошибкой, а спустя ещё длительное время, поймёшь, что был самым настоящим, самым живым человеком в тот миг.  – стреляйте, – смягчённый, низкий голос тишину вновь прерывает, взгляд, поверивший в то, что попадёт именно в цель, именно сейчас. Свободная рука, не дав другой соскользнуть, поднимется, ладонь второе плечо накроет. Выстрел. Стрела будто попала не в цель, а в его сердце, взывающее к подозрениям своим гулким стуком.   
– А вы способный ученик . . . с первого раза . . . – встречается с её глазами вновь, теряется вновь, и эта звёздная ночь пьянит, этот ласковый ветер пробуждает чувства, давно забытые, давно похороненные в самой глубокий, могильной яме. Такое может быть? Всего одна ошибка, а потом всё вернётся на свои места. Всего о д н а. Он на её губы смотрит, порывисто наклоняется, снова замедляется, отнимая сантиметры у расстояния с каждой секундой, с каждым ударом в грудной клетке. Чувство поглощающее, словно произойдёт что-то, словно ещё мгновение, ещё немного и случится. Сковывает, рассудок туманит, пеленой мутной закутывает, а руки крепче плечи хрупкие, женские удерживают. Расстояния почти нет, губы почти касаются, мир замирает, глохнет с шумом ветра, в голове и в кронах деревьев. Шаги позади спешные, шарканье обуви, человек, вероятно, затормозил внезапно, картину удивительную наблюдая. Сон просыпается, щелчок пальцев будто из гипноза выводит, взглядом успевает лишь зацепиться за её губы полные, пухлые, манящие такие этой н о ч ь ю. Неловко откашливается, неловко, лихорадочно, оборачивается, встречается с Ёном, застывшим в стороне. Обеспокоен, заметно. 
– Прошу прощения . . . 
– Ничего! Мы . . . мы готовились к охоте, Её Высочество ведь, стрелять не умеет, – едва успевает слова выхватить из быстротечного потока, успевает оправданием всему отыскать, а глаза бегают повсюду потерянно. Ты сам мальчишка, ты сам робкий, словно впервые влюблённый парнишка, но обо всём мгновенно забываешь. Та искра вспыхнула и потухла спешно. Для всего хватило ночи. Для всего не хватило долгих лет. Тебе понадобилось в р е м я. 
– Его Величество очень плох сейчас, просит, чтобы вы пришли к нему прямо сейчас.
Сон почему-то, смотрит на неё сразу же, словно в её глазах найдёт что-то, что необходимо сейчас. Волнением проникается. Беспокоится, как бы не упрямился, как бы часто не вторил ненавижу, беспокоится получая такие известия. Недолго раздумывая, срывается с места, останавливается резко, оборачивается. 
– Прошу прощения, мне нужно покинуть вас. Доброй ночи, не задерживайтесь надолго, – поклон неглубокий, уважительный. Мне хотелось немного исправиться, мне хотелось немного уважения проявить к вам, совершенно искренне. Не подумайте, что приличия ради. Впрочем, вы вправе думать, как желаете.

– Ваше Высочество, я отправлюсь с вами. 
– Нет, ты останешься здесь. Не беспокойся, это недалеко. 
– Ваше Высочество . . .
– Ён, я беру с собой свою супругу и не хочу, чтобы рядом был кто-то третий.
Мне приказать тебе или так послушаешь?

Юбки пышные шуршат, волосы чёрные, шелковистые красиво уложены, закреплены заколками и шпильками позолоченными. Под прямыми лучами солнца камни изумрудные и пурпурные отзываются яркими бликами, украшения увесистые звенят тихонько. Он бесшумно идёт позади, на расстоянии пары метров, зачем-то рассматривает причёску, узоры на одеждах дорогих. Никто не замечает — нечто удивительное происходит. Вероятно, приноровился ходить весьма т и х о. Служанка позади всё же расслышит, обернётся и вздрогнет, раскрывая широко глаза перепуганные. Подставляет шустро указательный палец к губам, хмурится, взглядом пытаясь сказать только попробуй голос подать. А прогуливаться в саду неспешно — приятно, приятно останавливаться возле распустившихся пышно, пионов, возле кустов с розами терпко-сладкими, а оттенок приятно напоминает цвет её губ. Безумец. Мысленно по щеке себя хлещет, качает головой, продолжает следом идти. Потому что здесь точно нет ушей и глаз, здесь точно никто не наблюдает, чтобы д о н е с т и. Всё же вся процессия тёмно-зелёная оборачивается, все кланяются низко, а он отводит взгляд неловкий в сторону.
– Я хочу поговорить с Её Высочеством . . . наедине, – последнее выделяет интонацией, мрачно смотрит на склонившихся дам и служанок, те, прежде чем отойти, обменяются взглядами, дожидаются кивка самой главной. Отходят. Выдыхает. Осторожно берёт под локоть, ведёт вперёд, осторожно отпускает, оборачивается. Н и к о г о.
– Мудрец стыдится своих недостатков, но не стыдится исправить их. Знаете, кому принадлежат эти слова? Уверен, знаете. А я всегда был плохим учеником в отличие от вас. Но эти слова посетили мою голову этим утром, – Сон, а ей интересно, что посещает твою голову, как думаешь? Голову держит опущенной, смотрит себе под ноги, а потом всё же поднимает взгляд на её лицо красивое, мягко солнцем освещённое. 
– Не бывает любви без уважения . . . я долго думал, что уважение играет не последнюю роль в каких-либо отношениях. Но, наверное, – усмехается горько, искренне горько.  – мои рассуждения вам знатно осточертели. Меня научили рассуждать и говорить, но действиям здесь не учат. Теория без практики — пустой звук. А я бы хотел попытаться просто . . . стать мужем, которого есть за что уважать, – снова не смотрит, снова отводит глаза, внутри комкается всё, неудобно отчего-то, плечи в напряжении приподнимаются. Быть может, причина всему, нелюбовь к себе? Быть может, осознаёшь яснее, что человек этот с т р а д а л из-за тебя, и продолжает. В последнее время, в особенности после казни Сон Вона, тебе не по себе. Тебе кошмары снятся всё чаще, монстрами зловещими обступают. Ночи, лишённые каких-либо сновидений можно вспомнить, можно посчитать по памяти. 
– Я всего лишь хотел сказать, что собираюсь завтра выбраться из дворца. Вы, слава небесам, выглядите немного лучше, но недостаточно. Вам нужен глоток воздуха, чтобы дальше дышать. Если желаете отправиться со мной, приходите ранним утром в оранжерею, я буду . . . ждать вас, – склоняет голову снова уважительно, снова не потому н а д о, а просто потому что хотелось сделать что-то. Ты не знаешь, что, ты не можешь прийти к верному выводу. Хотя и догадываешься, что кое-что, одна ночь всего-то может исправить многое. Я знаю, нам нужен ребёнок. Я знаю, так сможем выжить. Но я не могу так. Ты заходишь издалека.
Я буду ждать вас.

Должно ли сердце так сильно биться? Оно — птица, свободы жаждущая, птица, запаха молодых полей вдохнувшая. Пьянит, кружит голову, уносит вдаль, прочь от заточения в золотых прутьях. Глупое сердце, почему так долго ты оживало? Конь, уставший от тесных загонов, бьёт копытами по земле, после зимы, влажной. Рвётся вперёд, словно норовит вырваться из уздечки и поводьев — ему тоже свобода д о р о г а. Ласковый, весенний ветер с зимними отголосками подхватывает на свой лёгкий поток, проносит мимо просторов, засеянных пшеницей и ячменём, мимо полян, застеленных тонкими, изумрудными коврами из свежей травы, на которой поблескивают капли росы под первыми лучами солнца. Горизонт чистый, над верхушками гор синева сгущается, но полосы света всё выше, всё ярче, растекаются всюду, новый день приветствуя. Хотелось мчать не останавливаясь, не оборачиваясь, хотелось раствориться в рассветном солнце. А сердце трепещет, сердце, почему же? Потому что сегодня ты не один? Потому что, придя в оранжерею, увидел её? Потому что, вы вместе вырвались из заточения, вырвались на долгожданную свободу? Дыши, пока воздух чист, дыши пока можешь, пока не задыхаешься в нестерпимом жару. Позволь сердцу биться, пока удары не сократились, пока не заглохли в узкой, спирающей грудной клетке. Живи.
Вы до сих пор делите одну лошадь, а быть может, стоило научить, подобрать самую покладистую, спокойную для этой поездки. Ты не подумал, или не желал думать?
Поводья тянет на себя, усилием заставляя Парам остановиться. Он бы мчался дальше, к горизонту манящему, он бы мчался до последнего выдоха обессиленного. Сон знает, знает потому что они так похожи. Спрыгивает на землю, а вокруг тишина, вокруг трава прорывающаяся, бурьяны густо растущие, душистые травы молодые, кусты, пускающие нежные, светло-зелёные листья, цветы распускающиеся и деревья, постепенно облекающиеся в пышные, малахитовые кроны. Птица вспорхнула с ветки сухой, голой, блеснула жёлтыми перьями в золотистых лучах. Сон успевает только голову поднять, глядя пташке вслед, быть может с завистью, она одарена небесами, возможностью л е т а т ь. Поджимает губы, улыбаясь едва заметно, разворачивается, руки протягивает. А мы научились доверять друг другу? Крепко удерживает за талию, настолько крепко что забывается отпустить, когда она на земле стоит. В её глазах отблеск яркого солнца, в её глазах отражение жизни, когда всюду свобода. А можно ли, влюбиться в глаза? Если влюбляешься в глаза, душа тоже перед тобой открывается? Парам фыркает над ухом, пускает из больших ноздрей горячий пар, заставляет очнуться, руки отдёрнуть. 
– Простите . . . нам туда, – указывает рукой на тропинку, ведущую к верху, казалось, к небесам на которых рассеивается светлая пелена, раскрывая чистую голубизну. Тропинка извилистая, узенькая, он дожидается, когда она вперёд пойдёт, чтобы безопасность сзади подстраховывать. 
– Я понимаю вас, даже очень хорошо понимаю. Мы оба потеряли близких, и вы оказались намного мужественнее меня на самом деле. Мне понадобилось немало времени, чтобы понять . . . что от моей жизни должен быть какой-то толк, что мои близкие хотели бы видеть, как я живу, – говорить откровенно, не глядя в глаза, где-то за спиной, легче? Мелкие камни осыпаются, катятся вниз, а до обрыва пара метров. Он поднимает взгляд, внимательно смотря на неё, молчит недолго, раздумывая стоит ли продолжать. Стоит ли? 
– Вам, наверное, было интересно узнать о Чхве Су. Мы с вами оказались в одинаковых положениях. Вам не позволили попрощаться с ним, а мне не сказали, где и когда она умерла. Я тоже хотел . . . увидеть её в последний раз тогда. Но сейчас думаю, быть может, так лучше. Прощаться было бы ещё больнее, – когда-нибудь ты должен ей открыться, словно переходя на более высший уровень д о в е р и я. – Она была очень похожа на вас, такая же живая, такой же человек, заставляющий невольно жить других. Однажды ей хватило смелости надерзить Её Величеству, никогда не забуду . . . то выражение лица, ошеломлённое. Она не была той, кого одобряла королева, но у неё было достаточно смелости отстаивать и бороться за своё положение, – разве, не похоже на Вас? Опускает голову, невольно улыбаясь, но улыбка эта горькая, словно травяная настойка. Очень горькая. Они поднимаются на возвышенность, где холмы раскидываются, покрытые травой, и солнце кажется таким близким, таким ярким и досягаемым, как небеса голубые. 
– Иногда мне кажется . . . – глаза, просветлевшие поднимаются к небу. Останавливается, руки за спиной складывает.  – что вас небеса послали. Иначе, могут ли два человека быть похожими настолько? – поворачивается к ней, смотря серьёзно-задумчиво. 
– Я думаю избавиться от азалий в оранжерее. Посадить их в другом месте или . . . сжечь, – отворачивается, продолжает идти, но тропинок, протоптанных здесь уже н е т. По памяти, по тропинкам сердца. Быть может, в последний раз. 
– Как считаете, здесь они примутся? Зацветут? – голову склоняет. Холмик могильный поник словно, уменьшился, едва заметным стал среди холмов побольше. Высохшие, умершие стебли, лепестки опавшие, вялые, тёмно-красные. Наверное, Ён сам приходил вначале весны. А ему не до того было. Была ж и з н ь. Да только осталось полюбить её хотя бы немного.
Выдыхает, опускается на колени, поудобнее на траве размещаясь. Быть может, в последний раз. Должен сделать это, чтобы отпустить со спокойной душой. 
– Давно не виделись, Су. Я . . . наконец-то пришёл, – а голос твой з а д р о ж и т.  – Ты прости, дел было много, знаешь, нам всем нелегко жилось эти годы. Я пришёл не один, со мной . . . моя жена. Да, она очень красивая, поэтому я согласился, как ты и говорила. Детей у нас нет, если честно, но . . . – влага в уголках глаз собирается, носом шмыгает слышно, совсем неправильно, невоспитанно, детская привычка.  – обязательно четыре, я всё помню. Не волнуйся, когда я стану хорошим мужем . . . я постараюсь стать хорошим отцом. Знаю, что ты сказала бы. Необходимость. А я так не смогу, – последнее тихим шёпотом, глаза предательски краснеют. В последний раз.
– Не повезло этой стране с будущим правителем. Ты бы стукнула меня, да? Может быть, мне не хватает этого, чтобы кто-то стукнул хорошенько. На самом деле, я попрощаться пришёл. Я собираюсь заняться важными делами, а ещё за отцом присматривать, ему нехорошо в последнее время. Собираюсь завоевать сердце своей жены. Поэтому . . . давай не скучать друг по другу, хорошо? Будь в порядке, пожалуйста. И, прощай . . . Су.
Улетай птицей из моего сердца туда, где просторнее.
В моём сердце отчего-то теперь тесно.

Тропинки, протоптанные петляют меж деревьев высоких, тянущихся тонкими стволами к небесам. Где-то вблизи роща бамбуковая, где-то деревушки маленькие, где-то птицы кричат, над самой верхушкой леса пролетая. Здесь темнее, солнечные лучи норовят прорваться, лазейки выискивают, здесь прохладнее, в густых тенях. Сон идёт неспешно, руки за спиной держа по привычке, идёт молча, а глаза должно быть, всё бессовестно выдали. Пытается уголками губ улыбнуться, взгляд чуть светлее становится, на душе свободнее будто. Так необходимо было попрощаться. Отпустить. Шаги эхом по лесу разлетаются, хрустят ветки под ногами, птицы порхают над головой, зверьки какие-то в кустах пушистые хвосты прячут. Проникается свободой, наполняет полную грудь воздухом свежим. Отлегло что-то, дышать безболезненно совершенно. Знаете, как хорошо дышать полной грудью? 
– Это всё, что я хотел сделать. У нас есть время до заката, а ваши щёки кажется, порозовели, – выходит вперёд, поворачивается к ней лицом, разглядывает внимательно. 
– Наверное вам было скучно наблюдать это, но мне теперь намного спокойнее. Каждый год я напивался, приходил сюда, а потом, в какой-то момент почувствовал, что устал. Лучше . . . отпустить, не так ли? – спрашивает в задумчивости, взгляд опуская. Да, ты правильно сделал, Сон. Ты всё сделал правильно. Он хотел улыбнуться, хотел, только шум за спиной помешал. Оборачивается, вздрагивает слегка, её за руку хватает, в сторону отводя. Надавливает на плечи несильно, опуская на землю, под бугром большим прячась. Присматривается к действию, которое на дороге разыгралось. Пожалуй, совершенно обычное действие для таких нелюдных мест.
– Эти люди похожи на торговцев, а это . . . разбойники? Это грабёж? – на дорогах бродячих торговцев самые разные опасности поджидают и одна из них — грабители безжалостные. А ты впервые видишь, тебе снова будто глаза раскрывают на то, что за стенами дворца случается. Наблюдает внимательно слишком, выглядывает, хмурится невольно. Рука тянется к рукояти красной, оружие своё он взял с собой, потому что Ёна рядом н е т. Потому что хотел побыть с ней наедине, без посторонних глаз и третьих лиц. Что за желание? Или вполне, нормальное желание? Приподнимается неспешно, тихо, дабы не заметили.   
– Подождите меня здесь, – кидает на неё взгляд неожиданно живой, загоревшийся. Тянет к приключениям? Кажется, тебе двадцать шесть уже, не шестнадцать. Всё равно тянет? Словно почувствовать хочешь, каково это, защитить кого-то, каково отбиваться от настоящих преступников. Задор в глазах вспыхивает, играет, подталкивает вперёд, к дороге. Он вылетает будто, вспархивает птицей с ветки внезапно. Отбивает остриём тонким палку длинную, которой замахнулся разбойник на старика, с тяжёлым грузом за спиной. Отпрянет назад, встанет в стойку, сверкающим взглядом подзывает будто, насмешливо. Впервые, наверное, кидается драться с такой юношеской пылкостью, с таким азартным желанием победу одержать. А твой любимый наставник У говорил, что в детстве рвался на тренировочное поле, ничем не отличаясь от обычных, резвых мальчишек.  Ловко уворачивается от длинных палок, от кулаков тяжёлых, но сам удары смертельные не наносит. С такими должен разбираться суд. Улавливает движение, кто-то вынимает кинжал небольшой, и все замирают снова. Сон усмехается, выпускает из пальцев меч свой, тот звенит на землю падая. Старик и мужчина средних лет дёргается, глаза расширяются, страха полные. Нет, он не отступает, просто вспоминает как Ён учил рукопашному бою. Его назвать сумасшедшим не грех, стоит лишь на ухмылку взглянуть и глаза, пылающие безумно увлечённо. Подходит б л и ж е, сосредотачивается, напрягается чуть. Глаза в глаза. Тот перепуган почему-то, а ты бесстрашен совершенно, резко наклоняешься, избегая острия сверкающего, которое чуть по плечу не прошлось. Улыбка безумца? Улыбка безумца, получившего с в о б о д у. Правил нет. Минута горячности. И самого себя порой есть чем удивить. Это походит на танец с мудрёными движениями, остановками и новыми рывками, с пируэтами, порой даже в воздухе, и крутыми разворотами. Острый кинжал лишь ткани атласной коснулся, оставил разрез небольшой, а Сон успел руку отдёрнуть, развернуться другим боком. Снова отбиваться лезет, снова уворачивается и наконец, по руке ударяет, секундой пользуясь, вспоминая точки самые больные, повторяет движения, точно, как Ён показывал. Ваше Высочество, если меня не будет рядом, вы должны суметь постоять за себя. Запоминайте. Нож со звоном падает — подхватывает, откидывает в кусты густые. Кто-то палкой замахнётся снова, а он на землю свалится, перекатится, хватаясь за рукоять меча. Ему не казалось, что это бесконечно тянутся может, ему понравилось чувствовать, как кровь в жилах вскипает. Но играть невозможно до самого вечера, невозможно заставлять людей за спиной трястись. Могли бы давно убежать, да только что-то держит их. Страх? Царапины оставляет, давая понять, что до самого конца бороться будет. Отходят, пятятся назад. Вероятно, много ума и силы не требуется, чтобы на беззащитных людей нападать. Идёт за ними, пока не покатятся со склона, не скроются где-то в лесных зарослях. Оборачивается, встречается с её глазами и улыбается мельком. Устал немного, дыхание порывистое, сбитое. Усталость приятная. 
– Господин! – наверное, по одежде определяют, как обратиться к тебе. Мужчина на колени падает, лбом земли почти касается. Неловко. 
– Как нам отблагодарить вас? – поднимает нерешительно глаза, трясётся. Наверное, всё ещё страшно, наверное, они были готовы распрощаться со своей небогатой жизнью, а теперь небеса благодарят за её спасение. Жизнь. Тебе нравится спасать чьи-то жизни. Только одну едва не потерял, одну жизнь спасти не смог, спас кто-то д р у г о й. На Воль смотрит внимательно. 
– Вы можете отвести к ближайшему селению? – наклоняется, руку протягивает с раскрытой ладонью. Тот глядит как-то недоверчиво, не веря словно, что кто-то руку для помощи протягивает. Люди вполне привыкли к самостоятельности, люди отвыкли от помощи. 
– Конечно, господин! Окажите такую честь, станьте гостем в моём доме. Моя жена . . . готовит вкусные манду, кое-кто из дворца говорил, что даже там таких не подают. 
– Тогда я не смогу вам отказать, где ещё удастся попробовать такое? Поднимайтесь, – тянет на себя, поднимается, отряхивает пыль с одежды, по плечам хлопает. А принцу можно иногда побыть человеком? Принцу можно забыть о том, что он принц? Кажется, улыбнулся, мельком улыбнулся, но от души, раскрывшейся настежь. Торговцы свой товар подтягивают на спинах, идут впереди по дороге широкой, а Сон рядом с ней, снова руки пряча позади. 
– Вы же не против? Я сегодня без завтрака, да и вы тоже. Слышали? Во дворце таких манду не подают, прямо интересно. Может, его жена когда-то кухарничала на дворцовой кухне? Впрочем, вы тоже намного вкуснее готовите. Я говорю это вполне серьёзно, – взглядом скользит по лицу, весьма серьёзным взглядом, вновь губ касаясь невзначай. Дёргается, отворачивается, не вовремя позавчерашнюю ночь вспоминая. Забудь, Сон, забудь обо всём.
За спиной где-то ржание громкое, Парам как всегда находит, находит по следу. Сон улыбается удовлетворённо, щурится, когда из лесной чащи выбираются. Солнце днём яркое невыносимо, весеннее солнце.

Постройки деревянные, из досок и палок, плотно прижатые друг ко другу. Двухэтажные все, а под ними торговые лавки, чего только не вмещают в себе, начиная от специй и трав, заканчивая тканями, обувью и одеждой пёстрой. Шумно, людно, тепло от улыбок искренних, от людских сердец, секрет которых — простота. Люди приветливые удивительно здесь, живущие в редком нынче, мире, как семья одна. Мужичок просит подождать около дома, сбрасывает груз тяжёлый, поднимается по ступенькам из древесины. Ругань послышится за дверью, выйдет женщина, грузная, нахмуренная, руками размахивающая во всю. Должно быть, та самая жена, готовящая лучше королевских кухарей. Верится едва ли, а Сон усмехается, посмеивается, семейную сцену наблюдая. А мы с вами никогда не ругались?
– Ты сведёшь меня в могилу когда-нибудь! Сгинь с глаз моих! 
– Простите мою супругу, просто она очень волновалась за меня, – мужчина мнётся, сжимается, а женщина, не жалея силы, подзатыльник даёт. 
– Не отпущу! Ни шагу больше из дома, понял? А вы как раз вовремя, молодой человек. Дрова рубить умеете? – окатывает взглядом пристальным, выгибает бровь густую, тёмную. Таки застали тебя врасплох, таки застали. Почему Ён не научил? Глаза потерянно бегают, медлит с ответом, губы только шевелятся, затылок неловко трёт ладонью. 
– Не сказать, что я мастер в этом . .
– Что вы, господин, не стоит . . .   
– А ты помолчи лучше! Мастером быть не нужно, просто нарубите дров, а ты милочка, помоги мне на кухне, – обращается к Воль, за руку тянет к себе, замахивается на мужа своего, но всё же смилуется, смотря и улыбаясь как-то снисходительно, покровительственно. 
– Дорогой, помоги нашему гостю, мы пойдём тесто замесим. Кстати, а вы . . . женаты?
Ещё один вопрос, приводящий в замешательство в первые секунды. Только взгляд, не потерянный теперь, не медлит, кивает убедительно. 
– Да, это моя жена . . . Воль, – а произносить ваше имя — это удивительное что-то, дух захватывает. Женщина напускает довольный вид, улыбается, уводит Воль за собой, внутрь дома. А тебе было необходимо сказать да, тебе хотелось сказать д а. 

– Господин, а вы любите свою супругу?
– А что значит . . . любить? 
– Ну, значит мириться. Моя жена ворчливая, но готовит вкусно и всегда на моей стороне остаётся, даже если ей очень нелегко. Она — мой надёжный союзник.
 
Мой надёжный союзник. Воль, как я раньше не догадался?
Мы с тобой тоже союзники. У нас с тобой общее будущее.
Неизбежно.

Мужчина смекнул что этот молодой человек топора, наверное, никогда в жизни не держал в руках, взялся учить. Неуклюжий ученик попался, но с огромным потенциалом и когда два часа ускользнули незаметно, оставил его наедине с этим делом нехитрым, отходя к друзьям, проходящим мимо. Сон выдыхает шумно, глядит обречённо на толстое бревно, крепче сжимает топорище, отшлифованное мастерски. Хозяин сказал, что рядом живёт мастер по дереву, добродушный человек, а ещё знающий много о делах дворца. Но узнать больше и подробнее не удалось, отвлекли. Замахивается, ударяет из всех сил, а лезвие впивается крепко. Ногой упирается в пенек изрезанный, тянет обратно, немалые усилия прикладывая. А надо было стукнуть хорошенько. Впрочем, всё приходит с опытом. Следующее брёвнышко поменьше, потоньше, разрубает легко, щепки мелкие отскакивают. Увлекается, забывается, когда получается начинает. Это как пускать стрелы — подумать можно. Краем глаза замечает одежду знакомую, фигуру, которую уже не перепутает с другими н и к о г д а. Добивает полено, в которое лезвие вцепилось, будто намертво, разбивает о пень большой. Смотрит на неё мельком, пропускает улыбку.
– Что вы так смотрите? Неужели, тяжело работающие мужчины, так привлекают женщин? Наверное, перед вами сейчас удивительное зрелище, больше такого никто не увидит, – снова замахивается, напополам раскалывается толстая ветка. Он кажется, шутит, но серьёзным остаётся, пока не осмотрит гору нарубленных веток и брёвен. Хорошо потрудился.
– Полагаю, этого будет достаточно. Я неплохо выглядел, правда?

На втором этаже балкончик срубленный из дерева, выводит к горизонту и просторам, раскинувшимся за пределами этого селения небольшого. Сон подходит ближе к ограждению, вытягивает руки, ладонями упирается, всматривается вдаль, где голубизна сливается с нежно-розовыми и оранжевыми оттенками. Словно цветок распустившийся, с переливами плавными. Здесь запах ели приятный, запах манду с начинкой из куриного мяса и специй [а курице горло перерубили на твоих глазах] остался на нижнем этаже, со всей домашней, семейной суетой после раннего ужина. Закат наплывает неспешно, солнце близится к горизонту, тянущемся вдоль полей и холмов. Возвращаться определённо не хочется. Возвращаться поздно. 
– Не желаете остаться здесь на ночь? Не думаю, что во дворце есть кому-то дело до нас, сейчас по крайней мере. Все заняты подготовкой к охоте, отцу нездоровится. Есть один признак, пугающий, значащий что . . . – он привык говорить с ней, просто говорить, просто первым начинать и порой, не надеясь на ответ.  Просто говорить с вами приятно.  Запинается, опуская голову, хмурится опять. 
– Он неожиданно начинает перечить королеве на каждом шагу. Что за глупое бесстрашие? Будто не страшно, потому что смерть близится. Её семья не настолько сейчас сильна, сильнее её сторонники. Наверное, они только и ждут, когда он . . . – снова запинается, снова слова поперёк горла, невыносимо, говорить об этом, вслух произносить. Чувствует, что сорвётся, что не выдержит. Скажет что-то. 
– Я и сам ждал этого, после смерти матери, после смерти Су, после . . . – нашей свадьбы? – Но теперь у меня появилось странное желание, защищать его. Конфуций сказал: почтительный сын — это тот, кто огорчает отца и мать разве что своей болезнью. А я был ужасным сыном, – голос утихает, растворяется в воздухе тёплом, навевающим аромат весеннего вечера. Под домом цветёт вишня одна, а запах сладкий затапливает узенькие улочки, вздымается к балкончику. Сон улыбается кажется, сквозь тонкую пелену на глазах. 
– Впрочем, вы это уже слышали. Да, я совсем невысокого мнения о себе. Вам не обязательно это слушать, забудьте, – смаргивает влагу с глаз, потому что мужчины плакать не должны, а тем более будущие короли. А если жизнь невыносимая? Ты должен держаться, Сон. Одежда зашуршит, в ладони раскрытой заколка позолоченная, с птицами, из металла вылитыми. Глаза-камушки сверкают. 
– Вам она пойдёт больше, чем мне, – уголки губ дёрнутся, губы растянутся, поднимет взгляд, в котором мягкий отблеск нежного, персикового заката. – Я серьёзно. Не буду скрывать, это заколка Су, я не могу хранить её у себя больше. Это подарок, между прочим, вам от меня. Мне она её не дарила, можно считать, перешла как наследство. Уверен, вы бы ей понравились, и она бы . . . подарила эту заколку вам, – смелее за запястье берёт, опускает украшение в её ладонь, улыбается вновь. Я улыбался вам тогда чуть живее, я улыбался, а лучи закатные мягко щекотали лицо. Мне хотелось улыбаться вам глазам и губами.
Мне хотелось стать для вашим м у ж е м.
Но я не знал, что понадобится ещё время.
 
«Нам придётся спать вместе. Вы смущены? Правда? Я уже сказал, что мы муж и жена, к тому же, однажды вы заснули на моей постели, а в другой раз расхаживали передо мной с голыми плечами. Я вовсе не смущён».
 
А это первый раз, когда мы засыпали совсем рядом?
Глядя друг другу в глаза под полосой лунного света.

Лучи ласковые касаются лица, зайчики солнечные прыгают по глазам и губам. Расплывается в улыбке блаженной, растягивается, разваливается свободно, на всю постель, не очень-то широкую. Привычка неприличная. Но ему позволено. Причмокивает губами, постепенно просыпается, глаза разлепляя. Вздрагивает, когда видит не тот потолок, не та комната, совсем не та, разнящаяся с его покоями. Поворачивает голову, понимает, что две подушки занял, а Воль вовсе рядом нет. Перепугано подскакивает на ноги, подходит к окну, заспанный, потрёпанный совсем принц, выглядывает на улицу, солнечным светом залитую. Под самыми окнами торговые лавки, жизнь, пульсирующая в своём ритме, жизнь, которая не останавливается никогда. Ароматы трав душистые, пёстрые цвета шифоновых тканей перед глазами развиваются, с другой стороны сеном пахнет, Парам стоит спокойно, взмахивает своим хвостом чёрным, пережёвывая лениво траву свежую. Люди с ним подружиться успели. Взгляд скользит дальше, взгляд взволнованный и что-то подсказывает искать здесь. Замечает у одной из лавок, выдыхает с облегчением. Воль. Зачем же так пугать? А к ней кто-то подходит. Сон хмурится невольно. Кто-то высокий, стройный, одет довольно хорошо и улыбается красиво. Услужливый кавалер, помогает с каким-то товаром, заговаривает так свободно. Ещё немного и выпадет из окна распахнутого. Совсем хмурый, мрачный, спешит одеться, привести себя в надобный подобающий вид. Подобающий наследному принцу, конечно же. Сложно было без посторонней помощи. Евнуха Чона определённо недостаёт. [float=left]http://funkyimg.com/i/2Bbqo.gif[/float] Но справляется, поспешно, громко спускается по деревянной лестнице, минуя взгляд удивлённые, выбегает на улицу, щурится мгновенно от солнца яркого. Останавливается, откашливается и теперь неспешно подходит к ним, окидывает взглядом недовольным парня, почти ровесника или, если присмотреться, тот чуть младше. Весьма заинтересованно рассматривает Воль, что Сону не нравится, совсем не нравится. Даже его присутствие не смущает. 
– Дорогая, нам пора идти. Мы без того задержались здесь, надо возвращаться, – очень негодующе на незнакомца посмотрит, ей улыбнётся, ладонь на плечо положит. Что за собственник в тебе живёт? Ревнивый. Опомнится всё же, руку плавно убирая. Всё же, во дворец вернутся стоит, ради своего же б л а г а. 

– Ваше Величество, должна сообщить вам что Чхве Ён, телохранитель принца, разузнал о кисэн, которую вы . . . 
– И что?
– Я слышала, они с наследным принцем не собираются останавливаться на этом. Недавно к ним в рука попала очень ценная информация. Боюсь, вы пострадаете, если они правильно воспользуются ею. 
– Плевать. Дорогая моя, мы просто избавимся от него на этой охоте. 
– Что, простите? Вы действительно . . .   
– Да, а что не так? Он не состоялся как отец, не состоялся как хороший ученик и будущий правитель Чосона, он гулящий, пьянствующий принц для всех. Никто по такому плакать не будет. Ведь, незаменимых вещей нет, даже . . . людей. А эта девочка, несчастная, мгновенно отправится в ссылку. Кому она здесь нужна, без наследника? Мы сделаем это во благо нашей страны и народа, не сомневайтесь.

Он не ждал эту охоту, он без особого энтузиазма следовал за всей процессией длинной. Лишь из уважения и почтения. Он не знал, что тот миг роковым окажется. Не знал, что отсчёт пошёл и жизнь будет болтаться на волоске почти прозрачном. Он не хотел оставлять её о д н у. А стрела, чуть промахнувшаяся, в сердце не попавшая — больно. А яд парализующий мгновенно — больно. Он крепко одежду пальцами сжимал, держался до последнего, храбро. Не знал, что положение собственное настолько плачевно, что кто-то уже не в и д и т его на троне в будущем. Быть может, так правильно, быть может, так лучше.
 
Воль, моя милая Воль.
Прости.

+1

17

Сердце предательски пропускает удар, но лицо остается все таким же спокойно-насмешливым, будто она играется. Только ты ведь не та, кто с чувствами других играться умеет, ты лишь притворяешься, проглатывая удивление, за маской его пряча.
Я просто поняла, что в этом месте без маски не выжить. И перед вами стоять без маски я уже не могу. А сердце отзывается на каждое «мне тоже не хватало вас», сердце отзывается, а в глазах вспыхивает что-то, гаснущее впрочем мгновенно, что-то едва уловимое. Что-то, что похоронить решила давно безвозвратно, потому что так легче ж и т ь. Ты когда-то всем своим существом хотела эти слова услышать, тебя эти слова остановить могли лучше, чем рука дамы Шин к тебе протянутая. А вы, Ваше Высочество снова меня путать решили. Только на этот раз я даже поддаваться не стану, только на этот раз я останусь на месте стоять, придерживая лук здоровой рукой, продолжая в глаза твердо смотреть. Я не та девочка, которая станет смущаться, я не та девочка, которая просто так п о в е р и т. Ваше Высочество, как бы хорошо я к вам не относилась – в моей жизни случилось столько всего, что оставаться на месте и птицей, которая на терновник грудью бросается я больше не могу. Я просто не могу позволить себе… чувствовать все это.
— Я же пошутила, а Вы так серьезно отвечаете. Не боитесь, что влюблюсь в Вас и стану через чур н а с т о й ч и в о й? — склоняет голову к плечу, волосы падают вперед. За ухо прядь заведешь. Ты считаешь до десяти про себя, ты стараешься выдыхать медленнее, чтобы голос сохранял свою интонацию насмешливую. — Если Вам не хватало моих глаз, то… «Приходите ко мне чаще» вы просто можете в них смотреть. Я люблю в глаза смотреть. В них столько можно… прочитать, — Воль усмехается, уголки губ вверх взметнутся, а взгляд остается серьезным, а глаза врать не научились е м у, какую бы маску не надела – глаза не скроешь.
Воль читала в глазах королевы ненависть и по началу она пугала, а теперь почти что смешит. Все ваши попытки избавиться от меня не обвенчались успехом, верно Ваше Величество? А мне приятно, что вы столько сил потратили на такую странную персону, как я. Может быть в цель деревянной мишени я попасть не могу, но я сделаю в с ё, чтобы своих целей добиться. И когда я это сделаю – я очень хочу посмотреть в ваши глаза. Ваше. Величество.  А то, что я читаю в ваших глазах, иногда, Ваше Высочество, заставляет меня теряться. Отворачиваться. И убеждать себя, что всё не так. Это не т о. Я не хочу обманывать саму себя, но почему мне так хочется иногда быть обманутой? Я хотела когда-то жить по правде, а теперь парю где-то в обманных небесах каждый раз, когда позволяю себе чувствовать. Просто давайте учиться стрелять, я не вынесу те правила своей игры, которая пыталась установить. Хотя иногда мне ужасно хочется говорить прямолинейно.
Мне хочется сказать: «У вас красивые глаза», «Я рада, что меня не хватало».
Мне хочется прошептать: «Я не справлюсь без Вас».
Мне хочется самой ближе подойти, но вместо этого я за стрелу берусь очередную и отворачиваюсь. Нам, пожалуй, нужно отучиться от этой привычки – в спины друг другу смотреть, иначе проиграем. А я не могу себе позволить проиграть. Когда терять нечего – это удобно.
— Никогда не узнаете, пока не попробуете. Я безнадежна, но старательна, Ваше Высочество, — Воль пожимает плечами легко, изображает легкость, изображает безразличие, граничащее равнодушием, а глаза все еще серьезные. Вы попробуйте. Вы просто подойдите. Если так и будем далеко друг от друга – ничего не сможем, поймите.
Воль разбиралась в расстановке сил на политической доске, с горечью отмечая насколько их белые камни проигрывают черным. Когда тебе нужен союзник, не лучше ли использовать каждую возможность? Или Вы все еще шпионом меня считаете? Мне придется что-то с этим делать, крепче лук в руках сжимая, и пытаясь не отвлекаться на то, что вы с л и ш к о м близко. Мне нужно привыкать, что с л и ш к о м близко не бывает, что так правильно. Что нам нужно быть ближе – и это правда нашей жизни. Я больше не собираюсь отворачиваться. Но и чувствовать тоже не хочу ничего. Когда ветер сбивает с ног не лучше ли держаться за руки – унесет ведь. 
[float=left]http://funkyimg.com/i/2Bd3X.gif[/float]Воль отбрасывает волосы со лба, наблюдает внимательно за стойкой, положение запоминает, становясь серьезной, как обычно, когда пытается чему-то научиться, не отвлекается на посторонние вещи, просто смотрит. Потом вновь лук в руки получает, поджимает губы слегка, когда касается ладони расцарапанной, но не собирается отступать \иногда нужно и себе что-то доказывать, иногда нужно через себя перешагивать – тогда станешь сильнее, тогда будет все труднее сломить. А тут пытались. Все кому не лень\. Берет стрелу правой рукой, ощущая под пальцами оперение щекочущие и тонкий деревянный остов. Наконечник заостренный блеснет под светом лунным. Лук растягивается, она хмурится, прикусывая нижнюю губу от старания \а когда-то матушка говорила, что это крайне плохая привычка для девушки\. Послушно опускаешь локоть, когда надавливает слишком сосредоточенная на своем занятии. Она слишком хочет попасть в эту мишень, она слишком явно представляет перед собой лица тех, кого потеряла и лица тех, благодаря кому это случилось. Корпус чуть вперед наклоняется, а голову чуть влево, чтобы удобнее было, приподнимая подбородок, глаз с мишени не сводит. Где-то впереди перед глазами красная точка мелькает, а где-то позади дыхание шею горячим воздухом обдает. Не отвлекаться. Есть она – есть мишень. А вы, Ваше Высочество, продолжайте меня учить. И не отходите от меня. Только так, я могу удержать Вас. А мне необходимо вас удержать.
Рука, как обычно теплая, твою накрывает, а ты позволяешь себе выдохнуть тихонько, лишь крепче сжимая и лук и хвостик стрелы. Лишь крепче пальцами впиваясь отчего-то болезненно морщась, ощущая как щиплет, но тебе все равно, тебе бы просто думать перестать  и повторять про себя будто молитву: «Есть ты – есть цель». А еще есть ты и твой муж, который позади тебя стоит. Ты ведь сама это предложила, решив проверить – согласится или же нет. Решив проверить – уйдет или нет. Решив проверить – есть ли хотя бы маленький шанс на то, что ты полноправным союзником можешь стать, а в итоге начинаешь страдать от своих проверок сама.
Прошло достаточно времени, прошло достаточно времени со смерти Вона \а раны в душе где-то все еще кровоточат, просто ты к этому чувству привыкла\, а вы все еще путаетесь друг в друге. Почему все так… сложно? Невыносимо.
«Не сжимайте так сильно» - послышится позади голос приятный, голос, который с первого раза узнала \а теперь и не вспоминаешь – слишком больно в прошлое возвращаться, слишком часто останавливаться приходится из-за этого\. А Воль и не заметила – насколько крепко в этот лук вцепилась, сосредотачиваясь то ли на мишени, то ли на чувствах собственных. Отбрось чувства сейчас – тебе в цель нужно попасть, а для этого тебе чувствовать совершенно необязательно.
Воль проглатывает комок в горле, поводит плечами, на которых его руки лежали. Мурашки по телу забегали от какого-то предвкушения, пальцы покалывает. Мир мутнеет, а цель становится яснее. Закрываешься, дыхание задерживается. Она слышит все еще его голос, какой-то другой голос, который не слышала еще \или же слышала где-то во сне, а во сне не считается, я только надеюсь, что я сейчас не сплю\. Глубже вдыхай, Воль.
Один. Два. Три.
Рассекает с глухим свистом ночной воздух стрела в цель выпущенная. Приглядывается, забывая обо всем, глядя на мишень и стрелу, воткнувшуюся точно в центр. Посмотрите, Ваше Высочество – если буду стрелять одна, то не смогу даже близко в цель попасть, буду причинять себе боль действиями неправильными, буду руки царапать. Но если за моей спиной встанете, если поможете, если уходить не будете от меня – мы могли бы победить, мы могли бы в цель попасть прямо как… сейчас.
— Если бы все цели достигались так легко, моя жизнь стала бы намного проще, если честно, — Воль говорит негромко, спокойно, продолжая стоять спиной и неотрывно смотреть на стрелу, выпущенную в мишень.
«Если бы врагов можно было бы поражать также просто».
Руки плечи сжимают твои, ткань вроде бы плотная, а даже сквозь нее ощущается тепло приятное, обжигающее. Она опускает лук медленно, ветерок ерошит мягко волосы распущенные, ровными волнами по спине лежащие. Лепестки случайные в воздухе парят сиренево-розовые – один на ладонь словит, вглядываясь в нежную поверхность вишневого цветка. Весна, говорят, это торжество сейчас.
— Мне многие говорили, что я быстро учусь. Удивительной называли, — Воль усмехается, хмыкает.
Вон это говорил постоянно, называя глупышкой от того, что себя принижает. Вон умер.
Гон говорил это, когда смотрел на нее, окруженную светом солнечным. Гон ушел на войну, а что с ним стало тебе даже не ведомо. Гона рядом н е т.
Отец говорил это, когда она правильно распознавала значение картины или же растолковывала стихотворение. Отец где-то далеко-далеко, доживает свои года с матушкой в маленьком родовом домике. Отец уехал, оставил одну среди зверей.
Его Величество, громогласно и басовито хохоча говорил, что она «слишком необычная и удивительная», когда Воль ни с того ни с сего высказывала свое мнение неожиданно твердо. Король сейчас болен.
Ваше Высочество, только вы меня удивительной не зовите. Может быть кто-то меня проклял, потому что рядом со мной людей не остается, потому что люди рядом со мной исчезают поголовно. По одному. Будто их кто-то вырезает мечом и огнем безжалостно.
В глазах промелькнет сожаление, скрывая за все той же усмешкой легкой. Она вздохнет, и разворачивается, все еще улыбаясь, собираясь пошутить очевидно:
— Я вас удивила? Можете сказать…
…что-нибудь еще.
Я наивная дурочка, я вовсе не королева. Я убеждаю себя в одном, а потом проигрываю жалко, как только расстояние неожиданно сокращается. Усмешка, на губах играющая секунду назад стирается, оставляя за собой серьезность. Пораженная, глаза открытыми остаются, когда от её губ до его остается лишь движение одно. Она не отворачивается, она не двигается, замирая на одном месте, будто к земле прикованная, славливая чужое дыхание, обдающее лицо теплом. Кровь от ее собственного лица наоборот отливает, а руки, что вдоль тела упали как-то безвольно, хватаются за подол юбки и сжимают. Она не слышит ничего кроме биение собственного сердца раненого, но почувствовавшего неожиданно что-то желанное и отзывающееся на каждую секунду, на каждый отнятый миллиметр. Руки на плечах все крепче сжимают, а она даже покачнуться не может, она двинуться с места не может, дыхание вновь задерживается, а Воль… потерялась окончательно, теряя все маски так п р о с т о, растеряв всю холодность, ироничность и слова так л е г к о. Всего лишь наклонился, впервые так близко и почти… чувственно. А сердце колотится. А ты… узнаешь этот стук отчаянный в груди.

Вон появляется из-за плеча, выдергивая из-под рук рисовую бумагу, на которой так удачно стихотворение написала собственного сочинения. Воль вскакивает возмущенно, пытается отобрать, но брат намного выше и шире в плечах – не выходит, а он читает вслух, усмехается над смыслом, поднимая руки выше, направляя бумагу тонкую к свету. Воль подпрыгивает выше, практически слезы в глазах от невыносимости поведения старшего.
— Не рано ли тебе задумываться о таких вещах? А, сестренка? — возвращая бумагу наконец, а она пыхтит сердито, складывает пополам и прячет подальше, прожигая довольное лицо брата взглядом раздраженным.
Старшие братья извечно… невыносимо. По дому разносится приятный запах сушеных трав \совсем недавно с гор принесли – теперь все нужно было высушить и сделать заготовки на зиму\. Со двора доносятся звуки голосов крикливых, суетливых. Скоро отец должен вернуться, а к возвращению хозяина нужно еду сготовить, убраться и чтобы все идеально было, пусть отец голос не поднимал никогда на провинившихся.
— Нет, не рано, — Воль показывает язык, а он бессовестно хватает за щеку мгновенно, собираясь «научить уму разуму – от рук отбилась со своей любовью». Она ойкает, отмахивается,  пытается вырваться, а он совершенно неожиданно ловит в свои объятия медвежьи от которых обычно только Гон и спасал, заявляя, что «обнимать ее буду я, Сон Вон». Вон в такие моменты обычно примирительно руки вверх поднимал и оставлял наедине, но в последний момент разворачивался и предупреждал, что все равно следить собирается, чтобы «ничего непотребного тут не случилось». Воль постоянно заливалась краской и прятала лицо на плече Гона, который хмуро бросал взгляд на усмехающегося друга, отмахивался.
«Воль, у тебя будет невыносимо скучный муж, если ты всерьез в него влюбилась!» - ответствовал Вон, исчезая в дверном проеме. А она юная, с мечтами, до неба долетавшими продолжала прятать лицо, продолжала смущаться прямолинейности Гона или же намеков брата.
— А ты хотя бы уверена, что это любовь? Маленькая еще.
— У меня брачный возраст давно наступил – какая я тебе маленькая?
— Маленькая и глупенькая, — упрямится старший, первый выходя на улицу а она спешит за ним.
Вон точно знает, что пошла бы. Вон точно знает, что не оставит то, с чем не согласна без ответа, забывая о всей своей неуверенности, поэтому просто ускоряется, а ей бежать за ним приходится через весь двор, огибать прислугу с корзинами плетеными, в которых то сушеная рыба, то вяленые красные перцы, которые так отец любит.
— Я точно знаю, что его люблю. Я может быть и глупенькая, но настолько же, братец! — понижает голос, глаза сверкают, раскраснелась, забылась.
— И откуда ты это знаешь-то? — насмешливо, пытается по лбу щелкнуть легко, Воль уворачивается, остается серьезной.
— Я верю своему сердцу. Я верю, что сердце бьется по-особенному, когда любишь. И когда я на него смотрю оно бьется совершенно иначе. Для любви достаточно трех ударов сердца. Я досчитаю до трех и этого будет достаточно, чтобы все осознать.
— Трех секунд достаточно, чтобы влюбиться. Но прекратить любить кого-то за три секунды невозможно. Вот в чем штука… — Вон серьезнеет, смотрит на нее как-то мягко, голос садится, глохнет. — Хотел бы я, чтобы твое сердце не ошибалось. И чтобы тебе не пришлось прекращать кого-то. Любить.

             

Достаточно досчитать до трех. Достаточно прислушаться к биению сердца, которое никогда так не билось с тех самых пор, когда в этот дворец пришла, но даже спустя столько лет ты узнаешь краем своей души этот стук и это чувство. И это… пугает. Воль считает мысленно до трех, но путается в числах, а мир продолжает размываться, краски смешиваются во что-то нежное и непонятное, мир плывет под ногами, а все, что можешь видеть г л а з а. Чуть было не прошепчешь: «Переплелась», совершенно некстати вспоминая вдруг в с ё и забывая одновременно обо всём, ощущая слабость предательскую перед этими глазами, ощущая, что не справится, ощущая, что ломается.
Сама ведь хотела проверить, сама ведь осознавала, что необходимо стать ближе как… союзники, не думая ни о чем другом, а здесь что-то совершенно другое, что-то глубже, что-то запредельнее.
Разум говорит остановиться, потому что потом жалеть будешь, а сердце спорит и говорит одну вещь безумнее другой, например… самой ближе подняться. Тебе ведь тепла не достает, ты ведь цветок замерзший, ты ведь, как и все цветы… скучаешь.
Нам бы баррикады сломать, нам бы вместе их сломать.
И еще одно движение, всего лишь одно до того, чтобы губами коснуться. Безумие. Это весна во всем виновата или же ее прямолинейность? А руки теплые, а руки на плечах, не отпускают. Взгляд остановившийся на его лице сначала неожиданностью испуганный, а потом забывающий о сомнениях, спокойным и серьезным становящийся за пару жалких секунд, отделяющих от чего-то… удивительного. А ты успела уже забыть… каково это.
Ваше Высочество, я люблю запоминать то, что случается в первый раз. А эту ночь запомню на долгое время как время, когда вы моей души коснулись и кое что мне прояснили. Я думала у меня сердце закрыто, я думала у меня доспехи прочные, а вы так просто… касаетесь. Дотрагиваетесь.
Один. Два.
Три…
Я бы, наверное, совершила ошибку, я бы, наверное, шаг последний сделала бы с а м а и снова ни о чем не подумала бы. Я бы даже не подумала, что это ошибка. Я бы стала ближе. Я бы хотела. Ошибиться вот т а к. Но только, наверное, не судьба. А с сердцем что делать прикажите?
Шаги за спиной, поспешные, быстрые, заставляют таки очнуться, заставляют отпрянуть. Воль кашлянет тоже, голову опуская, старательно избегая взгляда, не в силах даже слова произнести. Сердце смущаете. Воздуха не хватает. Снова путаете. Пугаете. И… не любите. А мое сердце почему так бьется? Бред.
— Доброй ночи, Ён, — она выпрямляется наконец, лицо разгладится, превращаясь в непроницаемое, голос не дрогнет, это внутри все еще переворачивается. — Да, мы… учились.
Взгляд птицей к лицу принца взметнется, а потом также быстро по лицу Ёна скользнет. Серьезнеет, когда слышит: «…очень плох…», хмурится, отгоняя от себя старательно опьянение весенние, дурман прикосновения и близости секундной, возвращаясь к своим мыслям относительно будущего неспокойного. Король болеет чаще, лекари суетятся вокруг дворца куда чаще обычного, а за пределами дворца, а в министерствах и на улицах начинают кривотолки по поводу того, кому трон отдавать. И вроде бы вопросов быть не должно – наследник престола сейчас есть, а они все равно о б с у ж д а ю т, подзадориваемые силами противоборствующими  с разных сторон. И ей бы хотелось пожелать нынешнему королю еще долгих лет жизни, но только стоит оставаться реалистами и не… надеяться.
— Берегите себя, Ваше Высочество, — ответствуешь вежливо, склоняя голову также, а потом ловишь себя на мысли, что хотела просто сказать: «Спокойной ночи», а сама все еще просишь беречься.
Просто Вы, возможно еще не поняли, но вы должны беречь себя, чтобы я могла жить дальше и бороться дальше. У меня больше… не осталось никого.
Он уходит, ты выдыхаешь, а коленки подкашиваются. Он уходит, а ты наблюдаешь до последнего, с места сдвинуться не можешь, продолжая взглядом вглядываться в спину, которая все дальше. Воль руку к груди прикладывает, опирается другой рукой о столик, на котором стрелы лежат, головой машет, стряхивая всю серьезность снова, стряхивая все маски в н о в ь, раз за разом возвращаясь к одному и тому же.
— И что это… было? У меня ведь тоже память хорошая. Я ведь злопамятная или забыли? Что это… было, Ваше Высочество? — прошепчет вслед, а он скроется наконец за поворотом.
Сердце трепещет, слишком близко все к себе примеривая, Воль успокоится не может, злится сама на себя – глупенькую дурочку, которая от одного движения м у ж ч и н ы забывается.
Нельзя забываться Воль. Нельзя это чувствовать, неправильно. Это мешать будет, это сломает всю выстроенную стену, стратегию и… все изменит. Успокойся, сердце. Слышишь? Это неправда. Это колдовство. Это ошибка, в конце концов.
Как же я… не люблю себя обманывать.

Дама Шин цокает языком, взгляд опять тяжелый, когда рассматривает ее руки, прикасаясь влажным мягким кусочком ткани к царапинам, а Воль невольно вздрагивает едва не выдергивая руку, но прикусывает губу и хмурит брови. Перед глазами мелькает одно и то же, не забывается, перед глазами его лицо, на губах дыхание сохраняется. Хмурится сильнее, пытаясь не ненавидеть себя за всю эту нелепость. Это уже выше ее сил, уже не ребенок, столько всего пережила, а это… слишком большое значение предаешь этому.
— Вам бы прекратить стрелять, Ваше Высочество, с руками такое не в первый раз.
— А я думаю, что мне стоит делать это почаще… — задумчиво, все еще находясь не в собственных покоях, а где-то на стрельбище, а где-то в его руках. До сих пор кажется, что руки на плечах.
— Что?...
Будто просыпаешься, поспешно качаешь головой. Воль боится, что кто-то по лицу прочитает о чем думает, Воль боится вообще о таком думать, а все равно… думает.
— Ничего, — пытается говорить холодно, а получается рвано и как-то совершенно неправдоподобно. Она злится на себя, она одергивает подол платья раздраженно, потому что слишком легко сдается на… такие действия. — У меня лицо не покраснело?
— Скорее побледнело, Ваше Высочество. Что-то произошло? Встретились с Его Высочеством?
Это было всего лишь предположение, спокойное и обыденное, а она вздрагивает и порывисто, быстро и вспыльчиво почти отвечает:
— Вовсе нет, причем здесь он? С ним не так уж просто встретиться, ничего не произошло с чего вы взяли? Я в порядке!
— Я просто спросила, Ваше Высочество, — спокойно, но будто бы о чем-то начинает догадываться, а Воль только хмурится, говорит, что ко сну приготовится сама и что хочет одна побыть. Что устала, наконец. Что угодно, чтобы не раскрыть себя больше, что угодно, чтобы никто не догадался.

Воль прячется под одеяло с головой, вертится на постели расстеленной, подкладывая под голову то одну подушку, то другую, но заснуть не может. Теперь, в темноте оставшись и наедине сама с собой, все стало еще хуже, потому что в этой темноте и одиночестве вообще ни о чем другом думать не в состоянии. Воль пытается вспоминать последние уроки ученого Кима, пытается вспомнить все 36 стратагем \забывает, какая идет после десятой\, пытается досчитать до ста \путается на 45\. Она все еще вспоминает совсем другое, она все еще невольно к губам прикасается кончиками пальцами. Ничего ведь и не было, было лишь одно движение. Одно единственное движение и взгляд, который не забыть никакими способами. Просто. Нужно. Уснуть. Это единственный способ забыться. Забыться от этого очарования и не давать себе думать об этом больше. Не позволять себе погружаться во все это сладострастье и надеяться. Чем меньше надеешься, тем меньше… разочаровываешься. Я ведь знаю, что это ничего не значило, что это секундный б р е д, а почему когда я так думаю мне от этого… больно? Вы ведь забудете об этом. И я должна. Забудь. Это даже не поцелуй. Это н и ч т о. А для меня вдруг стало всем.
Воль сжимает край одеяла в кулак, сминает, сминает еще сильнее. Немыслимо. Что за глупость. Засыпай. Немедленно.
— И засну. И забуду.
Как наивно.
Как мне жить теперь, если даже во сне… в покое не оставляете?

Вишни повсюду цветущие, теряют лепестки, а ветер последние кружит сдувает с дорожек узеньких. Пионы распускаются первые, а в глазах рябит от сиреневого, белого и розового, сливается все в какую-то невероятную круговерть под этим ветром. Где-то над головой грохочет непонятное что-то – разобрать толком не можешь, потому что слабость во всем теле, а голова тяжелая. Показалось или нет, что плачешь? На языке соленое что-то, а ты идешь куда-то дороги не разбирая, а вокруг все такая же красота, а вокруг все тот же цветочный бал и пахнет почему-то медом. Лепестки под ногами, лепестком слишком много, а ты почему-то плачешь теперь совершенно определенно. Все размывается из-за этих слез, голова кружится, а губы шепчут как молитву какую-то: «Неправда. Все неправда. Я не верю. Это сон». Так странно во сне повторять слово «сон» бесчисленное количество раз, а ветер неожиданно усиливается, сбивая с ног и будто несет куда-то, несет в окружении вишневых лепестков, которые напоминают снег, только снег, который не холодит, а согревает. Уносит, уносит, чуть было и вовсе на землю не опрокидывают, а вместе лепестков уже звезды видятся. Сносит, сносит в руки чьи-то, в руки т е п л ы е. Ты не различаешь голоса, а вот глаза узнаешь снова. Музыку слышишь – голос нет. Ленты где-то на деревьях замечаешь. Синяя и алая. Разве можно, даже во сне, не узнать взгляд. А во сне…
Я думаю, в этом сне случилось что-то, чего не случится в жизни. Именно поэтому… сны остаются снами. В этом сне… я, наконец, поцеловала тебя, а ты поцеловал меня. Где-то во сне. В другом мире, может. Где мы совсем другие. Где твои ладони такие же мягкие, словно розы. Где никто не оборачивается, когда я держу тебя за руку. Где твои губы - будто бы облака, будто поцелуй с мягким воздухом; словно туманные ночи октября и там я больше не испытываю страха. И в этом сне мне показалось, что мы были счастливы. И именно поэтому я проснулась от этого сна практически задыхаясь.

Воль с постели подскакивает, машет головой, впивается пальцами в виски, трет глаза, опуская голову на колени и раскачиваясь в разные стороны. Еще ночь глубокая, за дверями тихо, даже шорохов не слышно. Хочется пить, щеки пылают, у губам снова прикасаешься – сухие. А у тебя жар будто. Откидывает одеяло, на ноги поднимается порывисто, отодвигая дверь, бросая предупредительный взгляд на встрепенувшихся от дремоты сонных служанок \а я научилась наконец взглядами говорить очень красноречиво, очень пугающе\. Те на месте замирают, а ты из своего дворца выходишь, спотыкаясь на последней ступени, обхватывая дерево, что растет неподалеку двумя руками. Грудная клетка опадает тяжело, лбом упирается в кору шершавую. Жадно глотает воздух весенний, а по ночам еще прохладный. А воздуха не хватает – слишком реальный сон, слишком реальный поцелуй на губах. Злишься, почти что плачешь от самой себя. Обхватываешь ствол сильнее и крепче, упираешься грудью, стараясь утихомирить сердце упрямое.
Над головой звезды далекие и немногочисленные сияют, отдают свой свет холодный и белоснежный. Воль медленно отпускает, медленно уже спиной упирается.
— Это от одиночества, Воль. Ты просто с ума сходишь потому что одинока. Да, именно поэтому. Это ничего не значит. Ты шесть лет одна. Ты женщина. Все очевидно. Это не то, что ты думаешь. Это не то…
Руку к груди прикладывая. Прислушиваешься, наконец прислушиваешься. Прислушиваешься и снова узнаешь это неровное и мягкое сердцебиение. Сердце продолжало трепетать, Воль начинала теряться в безысходности.
— Глупая. В этом нет ничего хорошего. Так еще… хуже. И этого действительно… не может быть.     
Длинная ночь всегда оставалась где-то в левой части моих ребер, всегда казалась какой-то бесконечной, особенно в последнее время, безграничная пустота, что заполняет мои кости, будто вода. Я хочу сказать тебе, что я слишком грустная для того, чтобы быть живой. Но не тоска убьет меня, это будет чувство пустоты; если я просто лягу, мир будет ускользать от меня дальше и никто не заметит моей пропажи. Может быть, однажды я проснусь там, где никто и ничто не в силах ранить меня. Я думала так из раза в раз, я не хваталась за жизнь бездумно. Я просто дышала, решив царапаться и кусаться днем, а ночью грустить и медленно умирать от пустоты. А сейчас в груди становится душно и тесно. Это же невыносимо.
Любовь… она ведь не работает. Время не лечит, шрамы зализывает лениво и больше ни-че-го. Но только… когда случается любовь, даже небо кажется более голубым. И когда ты просыпаешься, звезды создают единое целое и ты понимаешь, почему художники ими являются. Это чудесное чувство, но какой ужасающий путь нужно пройти ради счастливого конца.   
Мою душу больную свет озарил на какую-то секунду. У меня вишней на языке вкус остается. Бред. Я не хочу нарушать ваш покой своими чувствами, своим полночным бредом. Я готова принять сострадание и жалость за…  л ю б о в ь? Я уважение с желанием путаю. Я с ума схожу. Как же просто, оказывается с ума свести всего лишь одним прикосновением.
— Я не сойду. Я не стану путать помутнее рассудка с чем-то другим. Жила так шесть лет и проживу еще. Не умру. Я хочу проснуться. Почувствовала… и хватит.

Воль идет не спеша, проговаривая про себя имена ученых, которые собираются оказывать поддержку. Отец говорил, что люди доверяют тебе больше, когда ты знаешь их имена и различаешь лица. Важно относится к людям с уважением.
«Двоюродный дядюшка вашего мужа – не стоит упускать его из виду тоже, если вы беспокоитесь о той самой политической игре. Королева и он скорее союзники, но она в любой момент может повернуться к нему спиной, а он обойдется без ее поддержки и она это понимает. У него трое сыновей, Ваше Высочество. Упускать Ли Сон Дама из поля зрения нельзя».
— Ли Сон Дам… никогда его в живую не видела, — задумчиво, рассеянно разглядывая пестрый ковер из космей, растущих вперемешку с изящными пионами и скромными ромашками.
«Сильной поддержкой является армия. Сейчас, после войны ее состояние сложное, многого не достает. Продовольствие, обмундирование. Говорят, завоюете поддержку армии – и можете не беспокоиться ни о чем. Я слышал достаточно скоро в столицу возвращается генерал Чон с границ. Война оказалась победоносной, он национальный герой, кумир для многих. Стоит с ним встретиться. Не вам, разумеется, но вам следует о нем знать… Вам же лучше наладить общение с женами чиновников. Иногда через них и на мужей могут влиять».
— Генерал Чон… Армия. А столичный гарнизон лоялен к действующей власти или же подчиняется кому-то другому. У них с достатком все хорошо, даже отлично в отличие от обделенных… а общаться с женами… проще к солдатам пойти, чем к ним, — негромко, проводя пальцами по бутонам, слишком увлеченная своими мыслями и слишком измученная сегодняшней ночью, чтобы обращать внимание на то, на то что обращала внимание всегда – на то, что кто-то за спиной идет и кто-то д р у г о й. Не служанки и придворные дамы. Кто-то, кто из этой процессии выбивается. Рассуждать вслух на самом деле опасно во дворце, но это получается как-то само собой, когда слишком глубоко в себя уходит. А сад один из отдаленных, до которого идти далеко, который небольшой, но уютный, растительностью заросший. Тут вьюн резво вьется по стволам деревьев, а плющ устилает землю. Здесь она чувствует себя наиболее защищенно \если оранжереи не считать до сих пор\.
Отходит дальше, а за ней все отчего-то останавливаются, Воль даже понимает это не сразу, понимает только тогда, когда перестают шуршать шаги позади. Обернется. Обернется, взгляд рассеянный фокусируется и серьезнеет невольно. Она склоняет голову слегка, не так низко как остальные, которые по правилам гнут спины под ровным углом в девяносто градусов.
«Почувствовала… и хватит».
Только «наедине» воспринимаешь как-то иначе и незаметно заводишь руку за спину, в кулак сжимаешь. Выбить бы из себя остатки глупости, которые тебе вечно дорого обходились.
Дама Шин, обычно идущая впереди процессии, кивнет служанкам и паре евнухов, чтобы у х о д и л и.
— Вы же слышали, что сказал Его Высочество, — голос строгий и холодный, остальные ежатся, поспешно отступают, а она уходит самой последней, кивнет на прощание тебе, поторапливает задерживающихся.
Ждете, пока последняя юбка за кустами скроется, прежде чем вроде как выдохнуть. Воль делает глубокий вдох. Воль поводит плечами хрупкими. Звенят изумруды и аметисты фиолетовые на заколках.
Я хочу быть вашим союзником, потому что в цель иначе мне не попасть. Все дело в цели, а других причин… я даже знать не хочу.
Обычно мы просто гуляли плечом к плечу, если настроение и отсутствие чужих глаз все же позволяло. А тут под руку взяли. Я так человеком себя почувствую чего недоброго, Ваше Высочество. Не относитесь ко мне хорошо. Будьте союзником. А вот все остальное… слишком тяжело от этого было отказываться в свое время.
Но Воль не вырывается, не пытается высвободиться, просто рядом идет и не спрашивает ничего, пока сам не заговорит, делая вдох побольше, когда отпускает и очень надеется, что ее лицо все еще обычное и бледное.
— Увлекаетесь Конфуцием? — уголки губ вверх взметнутся, взгляд скользит по цветам, по его плечам, а потом уже наконец на лицо падает. Качает головой, усмехается, вновь превращаясь в Воль, которую это место взрастило. Спокойно. Ровно. Легко будто бы. — Вы, наверное, забыли, Ваше Высочество. Я люблю рассуждать. И слушать. Действиям не учат нигде и никто. Нам могут советовать, а действуем мы сами. И ошибаемся. Такова жизнь, Ваше Высочество.
«…  стать мужем, которого есть за что уважать».
А у меня все проще, Ваше Высочество. Почему вы не видите, что Вас уже есть за что уважать по сравнению с остальными? Вы не верите в себя? Как заставить поверить? Не выйдет победить без определенной самоуверенности и наглости практически. Если я хочу стать вашим союзником, то мне стоит донести это до Вас. А чтобы зауважал народ… он должен вас узнать.
Не бывает любви без уважения. И любви без доверия.
А иногда любовь необъяснима. Мы просто любим.
— Мне всегда казалось, что если человек может ответить за что он любит другого – то это не любовь. Когда-то я так думала. Сейчас, впрочем, я об этом не думаю – слишком большое расточительство собственного времени и сил, — она покачает головой, взгляд серьезнеет, брови нахмурятся слегка. Туча налетит на лицо, помрачнеешь. Складки через секунду разгладятся. — Так о чем вы хотели поговорить со мной? Вряд ли о… Конфуции, верно?
На самом деле о чем бы не хотели, даже о стихах – я бы, может и не показала, но была рада. Просто это слишком необычно. Наши отношения это один шаг вперед и два назад и так по кругу. Если сближаемся сейчас – значит скоро расставаться снова. Замкнутый круг, который я хочу разбить, чтобы бороться дальше, потому что долго так не протянешь. Теперь. Куда-то двигаться придется. Я бы предпочла двигать свои фигуры шахматные в вашу сторону \эта западная игра очень забавна, признаться\.
Я буду ждать вас.
Я. Буду. Ждать. Вас.
Будто ролями поменялись, а тебе казалось, что у тебя строчки украли. Это ты когда-то повторяла даже сквозь сон, что будешь ждать. После смерти Вона ждать перестала. Воль кивнет в ответ, голову склонит вновь. Мы кланяемся потому что действительно уважаем или же это привычки дворцового этикета? Первое. Я читаю это мимолетное выражение у вас в глазах. Я читаю и благодарю за это безмолвно.
И когда уже будет намереваться уходить она окликнет, окликнет серьезным голосом все еще ровным, подходя ближе. Лучше подходить ближе, лучше лишний раз доказывать себе, что все, что вчера произошло не важно и перерубать все это на корню. Именно поэтому останавливается снова близко.
— Ваше Высочество. Не знаю, поверите ли, но я скажу лишь один раз. Я уважаю вас хотя бы за то, что… несмотря на это место, вы остались человеком. И у вас осталась совесть. Я не думаю, что этого мало. Я не говорю, что это много. Зауважайте себя. Сейчас это необходимо. Я… «хочу пойти с Вами» подумаю. Я приду, если смогу.
А я, конечно же… смогу.
Можно ли вообще вам отказывать?
Использую каждую возможность, чтобы стать ближе с точки зрения поддержки. Нам бы объединиться. И ничего больше я себе не позволю. Не позволю же?

Дама Шин волосы укладывает самостоятельна, Воль просит особенно не стараться, сделать что-то попроще, чтобы ничего не утяжеляло и не бросалось в глаза. И платье полегче, чтобы не волочилось следом тяжелой волной лишний раз.
«Когда ждать вашего возвращения?»
«Я не уверена. Но просто знайте, что со мной все в порядке. Я в любом случае вернусь. Передайте учителю Киму, что я захочу его увидеть послезавтра».
«Да, Ваше Высочество».

http://funkyimg.com/i/2Bd4L.gif http://funkyimg.com/i/2Bd4K.gif
А ты уже будто разучилась дышать вне дворцовых стен, поэтому воздух совершенно опьяняет. Воль глаза прикрывает невольно, ветру лицо подставляя с удовольствием, а глаза ловят пестрые поля, луга, покрытые цветами полевыми, из которых когда-то делала венки и букеты. Венки надевала на макушку Гона и смеялась переливчато каждый раз, когда смотрела на этот контраст поразительный: забавный яркий венок из цветов разноцветных и серьезное лицо смуглое. До нельзя забавный. И птицы также вспархивают из травы, потревоженные стуком копыт по земле, вспархивают и кружат над головой испуганными стайками. Жужжат над цветами пчелы и мохнатые шмели. Гнутся колоски к земле под налетающим весенним ветерком, который с растениями играется, а сердце замирает от щемящего ощущения полета, от ощущения свободы. Только на этот раз не забываешь, что это всего лишь временно. Птичку из клетки отпустили полетать, но только посвистят и вновь должна будешь вернуться на свою жердочку, чтобы песню красивую затянуть.
Ваше Высочество, забыться себе я позволить не могу. Вы как-то сказали, что стоит перестать верить в чудеса. Быть может, вы были правы, или я вас послушала слишком, как обычно вдумчиво. Мне бы перестать понимать с первого раза, но шансов я себе не даю. И все же, сейчас я могу дышать несколько глубже, вроде бы полной грудью. Я даже могу улыбаться, пока сижу к вам спиной, крепче удерживаясь за седло, пропуская сквозь пальцы черную шелковистую гриву. Разнотравье, шелест молодой еще листвы деревьев редких, отфыркивание черного Парама и жизнь, которую можно попробовать ухватить в пальцы, почувствовать ее на подушечках. Покалывает.
Это похоже на твой потерянный рай, в который тебе дали заглянуть. Просто не стоит забывать, что потом нужно будет на землю спуститься, что потом нужно будет в ад возвращаться. Если думать так – возвращаться будет не так больно.
А вы снова мне рай показываете. В последний раз я дышала этим воздухом два года назад. Голова кружится.
А голова кружится действительно, поэтому, когда спрыгивает он, она без вопросов руки протягивает, тело обмякло, по телу истома растекается, никогда не признаешься, а тебе ведь х о р о ш о. А ты все старательно не поддаешься.
Не поддаешься, когда снова близко оказываешься, когда руки на талии, сжимают чуть крепче и пусть уже твердо стоишь на собственных ногах, ощущая твердую почву под ними, пусть голова кружиться перестает – все равно не отпускает.
Воль снова делает глубокий вздох, свои собственные руки убирая с плечей, стараясь в глаза смотреть.
«Если буду отводить – значит смущаюсь. Если смущаюсь – значит… придаю слишком большое значение».
Она кашлянет, выгибая бровь.
— Ваше Высочество, уже можно отпустить. Не упаду, — кивнет, прислушиваясь к задорному ржанию за спиной где-то. Парам мордой боднет под лопатки, а он руки одернет, очнется будто.
А у меня неплохо получается, стоит признаться. Воль подхватывает морду, погладит по теплому носу, а он фыркнет снова, снова боднется, будто вытребывая  для себя лакомство.
— Прости, друг мой, было бы у меня что-то стоящее – я бы поделилась. Обжорливый ты, — чмокнешь в морду, тот дернется недовольно. Покажется или совсем с ума сходишь – будто хмурится, недовольный излишними нежностями к своей горделивой персоне. — Говорят, наши подопечные похожи на хозяев. Не задумывались над этим? — Воль идет вперед, вдыхает чистый воздух, неторопливо поднимаясь вверх, по узкой петляющей тропке, по сторонам оглядываясь.
Обычно я не люблю, когда кто-то за спиной идет, а сейчас мне так даже спокойнее отчего-то. Воль хочет сказать что-то еще, а потом замолкает к его голосу прислушиваясь, к его словам прислушиваясь.
«Мужественнее меня…»
Воль вспоминает себя на этой стене, жалкую и разбитую. Собирающуюся в бездну шаг сделать. Вспоминает себя, которая ничего сделать для брата не смогла будучи во дворце. Вспоминает себя, которая живет ради одной единственной цели – конец наблюдать, а потом уже будь что будет. Качнет головой, радуясь, что идет вперед и ее лица не рассмотреть. А твое лицо… грустнеет. Мы можем позволить себе эмоции только тогда, когда никто не видит. Даже тот, кто очень… б л и з о к.
Она повернет голову чуть вбок, когда услышит имя, которое слышала много раз, но знала лишь постольку поскольку. Знала из-за азалий, знала, что умерла. Знала, что очень любил. Что сестра Ёна. Слышала разговоры, которые обрывались и спрашивала у дамы Шин когда-то из детского какого-то женского любопытства, пытаясь примерить роль на себя и почувствовать разницу. Из того, что поняла – она была красивой. Она была… намного смелее. Она была д р у г о й, Ваше Высочество. И мне не стать такой же. Когда-то я была тихой романтичной девочкой. Потом стала чуть живее, пытаясь отчаянно осмелеть и чем-то пожертвовать. А потом… я стала надевать маску похожую на здешних зверей. Похожи ли мы?
«Мы с вами оказались в одинаковых положениях. Вам не позволили попрощаться с ним, а мне не сказали, где и когда она умерла». 
Грустно. Грустно, что Вам пришлось пережить все это. Грустно, а у Воль в глазах застывает странное выражение, а лицо непроницаемым остается. Она молчит, она слушает.
Вы правы, Ваше Высочество нам не дали попрощаться с теми, кого любили. А мне запретили плакать по тому, кого любила. А мне имя запретили произносить. А у меня семью… опозорили.
— Королева одобряла хотя бы кого-нибудь?... — хмыкнешь вслух, а мыслями грустнеешь, как и лицом. — Похожими?... — повторишь вслух, на вкус пробуя, цокая языком, качая головой.
Мне понадобилось долгих шесть лет, чтобы отвечать королеве так, как она того заслуживает, при этом потеряв часть себя безвозвратно. Я когда-то была живой, а сейчас я… какая я сейчас? Существующая? Это жестоко будет, если я скажу, что умереть рано не проклятье? Ты можешь остаться цветущим, ты можешь оставаться человеком до конца. А иногда оставаться человеком слишком большая роскошь. Ваше Высочество прошло время – мы изменились.
Он смотрит на небеса, а она тем временем смотрит на него. И только потом взглядом встречается.
— Надеюсь не в наказание, Ваше Высочество? — твои шутки становятся з л е е, Воль. Не будь такой. «А я просто поддаться не могу, я просто… все еще путаюсь, когда вы так говорите — сказали бы мне это раньше стала бы на стену взбираться?». — Находясь во дворце я доставляла массу проблем. Но вы смирились и я благодарна. Но одинаковых людей не бывает. Есть те, кто напоминают кого-то. Есть те, у кого привычки похожи. Не знаю хорошо или плохо, если я напоминаю вам о… вашей возлюбленной. Не знаю, хорошо было бы, если бы Вона мне напоминали. Я — это я, впрочем… вы же толком меня не знаете. 
Воль отворачивается тоже, подбирая подол платья, который шелестит мягко по траве, по которой идти приходится, потому что дальше тропинка обрывается, а тебе нравится идти не по тропинкам протоптанным, тебе нравится идти п р о т и в течения, пригибаясь, срывая травинки и пропуская их сквозь пальцы. Тебе нравится, как трава ласкает щиколотки, когда юбку слегка задираешь.
— Зачем же сжигать, Ваше Высочество? Это же живые цветы. Если хотите избавиться – пересадите подальше от глаз, но не убивайте. Цветы в отличие от людей могут прижиться где угодно. Я столько за ними ухаживала, а вы хотите сжечь. Слишком легко жизнью распоряжаетесь, — практически задорно, не поворачиваясь к нему, продолжая вперед идти, останавливаясь лишь иногда, чтобы удостовериться, что идет в правильном направлении. В направлении… холмика могильного.
Вон, а где тебя похоронили? Тебя ведь хотя бы похоронили? Хотя бы прах развеяли, а не сбросили в какую-нибудь реку п р о ч ь? Вон, разве ты это заслужил?
— Я слышала азалии не выносят прямых солнечных лучей, но солнце любят, так что… — прозвучишь неожиданно мягко, неуверенно слегка. — Я бы посадила их с другой стороны, там солнце не такое открытое…
Будто ему сейчас действительно важно слушать о свойствах растений и о том – где какое лучше посадить, Воль.
Она замирает и не знает – стоит ли наедине оставить, погулять где-то в окрестностях или остаться. Все же это момент, когда хочется наедине побыть. Чтобы никто спину взглядом не буравил, верно? И уже хочет повернуться, чтобы отойти подальше и дать побыть наедине \Воль, а ты много счастья получила от того, что тебя один на один оставили с твоим горем. Хорошо было?\, как слышит его: «Я пришёл не один, со мной . . . моя жена». И замирает на месте, понимая, что уйти сейчас было бы неправильным.
А вы… почти плачете?
А вы все же… действительно очень ее любили, да? Тогда почему хотите сжечь азалии? Или вы пришли… в последний раз?
Воль стоит позади, переминаясь с ноги на ногу, все еще неловкость ощущая, будто третьей становится в разговоре двоих, что знали друг друга с детства. Слышишь, как носом шмыгнет, а потом про детей услышит. Болезненно что-то в сердце отзовется. Не могу остаться равнодушной. Как бы не хотела…

«Сколько детей ты хочешь?»
«Четверых».
«А не много?»
«В самый раз. Я хочу большую семью. Девочкам я буду заплетать косички, расчесывать, вышивать для них и учить готовить и танцевать. А мальчиков ты будешь учить ездить на лошади и управляться с мечом. Но если вдруг наши дочери захотят научиться стрелять, а сыновья учить стихи – давай не будем им запрещать?»
«Только вышивать мальчики не будут. Они же мужчины».
«Я серьезно… и почему ты вдруг разулыбался? Стукнуть бы тебя».
«Все равно больно бить не умеешь».

[float=right]http://funkyimg.com/i/2Bd3Y.gif[/float]Детей у нас нет, Вы правы. Нет и… лучше не думать об этом, когда думаю – могу разубедиться в своих силах в этой игре. А я не могу. Только хорошо, что вы не видите моего лица. Надеть бы маску безразличия, но я не могу. Мне тоже становится грустно, а еще…
Воль потянет руку в нерешительности к его плечу, останавливая ладонь в паре сантиметров. Это безумное желание хотя бы как-то утешить, не оставлять одного, как когда-то сама осталась. Остановишься в какой-то нерешительности с н о в а. Быть может границ некоторых лучше не переходить, когда не просят?
Воль забывается, Воль склоняет голову, а солнце ласково пригревает, ветер лица касается. Она научилась плакать беззвучно и без слез. И это еще хуже, когда слезы из себя выдавить не можешь, потому что все слезы застряли где-то в груди, а сердце р ы д а е т. Она так задумалась, так потерялась в собственной печали, что когда слышит: «…завоевать сердце своей жены», то вздрагиваешь, то подумаешь, что ослышалась. Сейчас у тебя душа слишком открыта, чтобы перевести все в шутку, сейчас ты воспринимаешь все всерьез, близко к своему сердцу.
Голову опустишь вниз, когда взглядом встречаешься. Неловко, неловко отходишь назад, когда слышишь «прощай».         
Знаете, Ваше Высочество, мой знакомый друг однажды сказал мне, что мы никогда не забываем людей, которых любили. Не имеет значения, кто ты: тот, кому разбили сердце, или тот, кто разбил его. Тот, кому изменили, или тот, кто изменил. Если ты действительно любил кого-то, ты никогда не забудешь этого. Ты никогда не сможешь полностью стереть отпечатки их пальцев со своего сердца. Ты никогда не сможешь избавиться от ощущения их на твоих руках, потому что ты уже позволил им стать значительной частью тебя. Их имя всегда будет причиной волнения внутри тебя. И даже если ты научишься игнорировать подобные вещи, этот трепет никогда не уйдет.
Так сможете забыть?
А почему для меня это так важно вдруг?
Забудь, Воль.
Разве сама вину не чувствуешь за то, что вспоминаешь так редко, а если и вспоминаешь, то не с тем чувством? Тебе за свои ч у в с т в а ни капли не стыдно? Кто-то оказывается сильнее и преданнее. Тебя.

+1

18

Деревья одеты в ярко-зеленое убранство, мягкая трава стелется по земле. Воздух напоен запахом трав и разогретой солнцем древесины. Еще не лето, замечаешь едва распустившие кустики малины дикой и земляничные поляны, которые стоит дать им созреть будут радовать местных жителей ягодами и их собирать станут крестьянские детишки, набивая полные щеки, а потом получая между лопаток от матери за то, что в дом не принесли. По травинкам снуют букашки, в воздухе жужжат дикие лесные пчелы, от которых отмахиваешься, чтобы не укусили ненароком, а когда становятся совсем назойливыми, как-то автоматически прячешься за спину, хватаешь под локоть, опасаясь – укусят. Воль отпускает руку, приглаживает выбившиеся волосы безбожно, которые снова на висках в ь ю т с я.
— Дикие пчелы больно кусаются – потом все опухает. Не хочу такое со своим лицом наблюдать, — спокойно, объясняя свое поведение и ускоряет шаг.
Лиловые колокольчики на полянах, дрожь листьев, бамбуковая роща близко совсем. Их путь это путь тишины приятной и безветрия. Это грибная прель, осторожное перепархивание птиц с ветки на ветку.
А я заметила. А я заметила, что вам стало легче. Как хорошо иногда иметь возможность прощаться, верно? Мне тоже нужно отпустить?
Прикладывает руки к щекам, не замечая, как и сама кажется плечи расправила привыкнув к молодому буйству зелени, к свободе чувству. Вроде бы щеки не горячие, значит просто… жизнь ненадолго вернулась. Он ее перегоняет и встает на пути, а она останавливается поневоле, выдерживает взгляд.
— Я раньше любила много и подолгу гулять. Я всегда была бледной, еще с рождения, но после прогулок у меня всегда краска к лицу приливала и я переставала быть похожа на мел. Наверное до сих пор… работает.
А ты вспомни, как болела долго. Вспомни, как еле на ногах держалась и ничего не хотела. А теперь… чего тебе хочется?
И с чего ты решила это все рассказывать. Откровенность на откровенность все еще работает? Или же… тебе хочется, чтобы о тебе, о Сон Воль о н узнал больше? Именно о тебе.
— Говорят, нужно отпускать того, кого любишь. Говорят, так проще жить. Не знаю, я не успевала этого понять, как все исчезали. Мой брат говорил, что полюбить легко, а разлюбить невероятно сложно – это очень странно, ведь все считают наоборот. Но… я рада, если вам легче от этого. Это лучше, чем пить, — покачивая головой и выгибая бровь. Да, лучше не пейте много Ваше Высочество. Если смогли попрощаться, может быть, мой друг был не прав.  А может быть, Вы просто сильнее, чем кажетесь и чем Вам самому думается.
Воль вздрагивает от звуков громких, вздрагивает, когда за спину собственную заводит. Снова спасать надумали? А мне потом с этим жить и путаться в самой себе от желания… отблагодарить. У меня через чур благодарное сердце, может стоит все как должное принимать? А вы меня за руку будете брать тогда, когда опасно? Забавно.
Воль опускается рядом, стараясь не выглядывать слишком очевидно.
— Похоже на то. Бродячие торговцы часто такие дороги выбирают. И, судя по дубинкам, это бандиты обычные. На мечи денег не хватило, хотя кинжал кажется… — она рассуждает как обычно вслух, а когда замечает его поползновения сразу же осекается и хмурится. Шепотом громким, почти возмущенным: — Ваше Высочество, что вы… А если что-то произойдет? «Что-то сомневаюсь, что разбойники Вас обыграют, все же у Вас лучшие учителя были». Ваше Высочество!
Бесполезно – не слушает. А Воль хмурится, отвечая на взгляд неожиданно… который нравится. Нравится тем, что наконец-то замечает в нем не усталость, не отрешенность, не грусть, а ж и з н ь. Может поэтому настаивать не стала, а может потому, что кто еще старому человеку станет помогать? Пройти мимо – тоже не выход.
Кучка разбойников скалится, а Воль следит безотрывно. Их ведь все же больше,  а если. До города отсюда далеко порядком, под руками тоже ничего нет… А Воль следит почти что завороженно, в какой-то момент не замечая, как улыбаться сама начинает. Необъяснимо, просто… уж больно ловко т а н ц у е т е, Ваше Высочество. Я могу гордиться? Как жена? Крепче в руках подол сожмешь. Как ваш союзник. Я в ваших действиях не только желание защитить человека незнакомого вижу, я еще что-то замечаю. Свободу. Скучали? Тяжело быть птицей в клетке, верно, Ваше Высочество? Тяжело, а сейчас парить можете, а я могу восхищаться тихонько, пока сижу в достаточном отдалении. Я тоже… комплиментов делать не умею, но смотрели со стороны вы потрясающе. Можно и влюбиться.
Только не нужно.
Она поднимается со своего места как только последний разбойник скроется в зарослях лесных, проклятьями осыпая, но только припуская быстрее, опасаясь, что еще больше после таких слов достанется. Знали бы, кому дерзят. А ведь и разбойниками люди не от большого счастья становятся. Впрочем, если оправдывать всех подряд, то можно и королеву оправдать, мол, любви не получила достаточно.
Воль хмурится, когда подходит ближе, а он улыбается, дышит тяжело. Она хмурится тогда, когда следит за разговором, а в душе хочется улыбнуться тоже, пока его улыбки славливает. Едва уловимые, но все же больше на улыбки похожие, чем все то, что до этого могла наблюдать. Старичок трясется слегка – на вид сухонький, сгорбленный слегка. Бедняга. Не тяжело такое на спине таскать? Тяжело, разумеется тяжело, да и спина болеть будет наверняка. Наверняка уже болит.
Старичок на палку опирается, остальные следят с любопытством.
Воль, прежде чем следом пойти перехватывает его руку, осматривает внимательно. Не поранились. Они знатно размахивали кинжалами. Отпускает, ровно на том моменте, когда слышит его «я говорю серьезно», глаза невольно поднимая, в душе удивляясь все больше, только внешне спокойная остается, невозмутимая почти. Сердце, которое только успокоить удалось, которое решительно закрываешь на замок, последний сбрасывает. Пропускает удар.
Не смотрите так. Я подумаю. Я подумаю не о том. А в итоге больнее всех будет снова мне. А я боюсь боли. Не смотрите.

Деревенька торговая, оглушает шумом. Деревенька, где кажется весь торговый люд друг друга знает наперечет, здоровается и интересуется как с торговлей в столице, какие цены заламывают местные и прочее. Пахнет похлебкой воловьей из лавчонки какой-то, а Воль больше запахи привлекают травянистые, необычные какие-то, заставляющие остановиться на мгновение и принюхаться. Не узнаешь запаха, становится все более любопытно. В лекарской дворцовой всегда было трав достаточно. Одни пахли горечью и чем-то влажным. Другие – сладковато-пряные. Третьи – кисловатые. Она различает все с глазами закрытыми, а эти запахи не узнает. Кто-то хохочет громко, кто-то перебирает какие-то разноцветные камни, по подносу рассыпанные. Пахнет свежим деревом, замечаешь резные игрушки, резных птиц. Красиво – как живые выглядят, даже дотронуться захотелось – вдруг вырвется из под пальцев и улетит в поднебесье голубое? Здесь какой-то свой особенный мир, отличный от запруженной столицы чувством семьи. Мир маленький вроде бы и закрытый, но простой. А вас будто в него пускают. Хо-ро-шо.
Старичок сворачивает с улицы, а они за ним.
Крики, что-то разбивается будто.
— Интересно будут ли нам рады… — вслух, когда слышишь, как что-то с грохотом падает на землю, а ругань становится все более громкой и разборчивой.
Женщина на крыльце покажется. Волосы убраны, простой шпилькой заколоты сзади костяной, светлой. Оглядывает взглядом быстрым, смекает что-то будто про себя.
У простых людей все просто. Даже подзатыльник дать просто. Разве может Воль себе позволить подобное. Усмехнешься, представляя себе сцену. Ну… руку по крайней мере не отрубят и на том «спасибо». За такую милость во дворце нужно кланяться в ноги. Глянет на м у ж а при вопросе про дрова, видит как мнется, догадывается обо всем чуть быстрее, а на словах: «не сказать, что мастер» понимает окончательно. Воль не успевает возразить, придумать как помочь можно, как ее саму под руку берут. Ну, хотя бы не дрова рубить. С тестом она разбирается особенно хорошо.
«Наша Воль, кто как не ты рисовые булочки делаешь? Я бы на тебе сам женился»
«Я бы никогда не согласилась!»
Вон. Сейчас посмотрим насколько же я хорошо. А хозяйка особенно не дожидается согласия, просто за собой тянет, совершенно по-свойски под локоть берет. Воль уже отвыкла от этого. За это время она привыкла к обращению подобострастному и осторожному, когда на тебя смотрят исподлобья, а ты отвечаешь взглядом холодным и подозрительным.
Знаете, почему тут хорошо? Потому что можно не бояться, что кинжал в спину воткнут. Людям здесь это не интересно – у них, свой спокойный и радушный мирок, который чужой кровью и темными делишками обагрять как-то не хочется.
Воль замирает на ступеньке, ведущий внутрь, к кухне, где уже что-то готовится – пахнет луком и овощами.
— Мы…
Я едва не сказала, что мы брат и сестра, знакомые, друзья, просто родственники, просто случайно встретившиеся люди  в конце концов. Так мы привыкли, так было бы проще сейчас. Неловко отвечать на такие вопросы? Я так д у м а л а.
Я снова и снова начинаю забываться.
Воль спускает со ступеньки обратно на слове «жена». А ресницы дрогнут, взгляд удивленный и уже без всяких масок скрывающих к его лицу взметнется.
У меня было желание всегда. Услышать свое имя, сказанное вашим голосом. Просто имя. Не уважительное «Ваше Высочество». Не холодное: «Сон Воль». А просто. Свое имя, напоминающее о доме, об отце, о лунных ночах. Мое имя для меня пахло сумерками, книгами и воском. В моем имени я всегда слышала птичьи трели и взмахи крыльев бабочки. Я любила свое имя, но его никто так и не произносил, разве что Соль. И никогда – Вы \точнее я не слышала быть может, точнее слышала… где-то во сне\. Эта странная заминка, когда она замирает.
Вы вроде бы не сказали ничего необычного. Вы сказали всего лишь правду, а я опять слишком близко к сердцу принимаю.
Кто-то подтолкнет под спину, разрывая момент и приводя в чувства. Это всего-то имя. Глупость. Я безнадежна во всех смыслах.

Мука снова щекочет нос, закатываешь через чур длинные рукава у платья, а волосы постоянно в глаза лезут, но она справляется, она даже старается. Мука просеивается, пачкаешь лицо, ощущая себя как никогда… человеком. Это так просто – готовить снова. Еще немного и покажется, будто матушка позовет есть. Еще немного и покажется, как качнет головой, наблюдая за процессом и утверждая, что «нежнее нужно, Воль, ты зачем его так кидаешь, в чем оно провинилось? С уважением к еде относиться нужно». С замесом справляется вполне неплохо, пока хозяйка отжимает от рассола капусту квашеную, деловито советует проверить как там бобовые ростки в жбане и достаточно ли отварились.
— Хорошо у вас получается, часто должно быть готовите, пусть и вид у вас благородный такой барышня… 
Воль потирает нос, пачкается еще сильнее, изящным движением \привычки не искоренить\ вытирает лицо.
— Для кого?
— Ну, муж у Вас есть поди-ка.
Усмехаешься, убирая волосы непослушные со лба снова, тесто в руках податливая, а начинка пахнет до нельзя аппетитно. Только лук глаза… щиплет.
А я и не подумала, что любой человек справедливо подумает, что жена станет готовить для мужа, а если делает этого хорошо, значит и готовит часто.
— Нет, увы… Однажды только готовила. Не знаю насколько это уместно было бы, у нас это… не так поняли бы.
Хозяйка, занятая нарезанием зелени быстро и ловко останавливается, смотрит удивленно-непонимающе.
— Да это же еда всего лишь. Чего в ней неуместного может быть? Это у «вас» неправильно как-то заведено. Захотел – приготовил.
— Завидую вам… — Воль продолжает усмехаться, только усмешка горькая. У людей все просто, действительно. А мы живем в условиях, когда любой жест воспринимается с каким-то намеком. — Я бы хотела не задумываться, что делаю, что говорю, что чувствую… — взгляд затуманивается, тесто на стол оседает мягкой светлой массой тяжеловатой. Стоило получше с ним повозиться.
— Так о чем задумываться-то? Если хочешь есть – говоришь. Если любишь – говоришь. А если провинился в чем-то по шее можно дать. Ну, разве что муж у вас красивый больно, мой то старый стал уже. Жалко такого бить.
«Да это просто невозможно…»
А Воль вдруг рассмеется. Может быть нервно, может быть хрипловато, но рассмеется. Впервые за… все это время ты смеешься. А слезы на глазах это от лука. Щиплется.

Держит кувшин с водой двумя руками, наблюдая со стороны, как щепки отлетают от топора. Наблюдать за Вами вне дворца… забавно? Безумно, если честно и необычно, будто вовсе не наследные принц с принцессой, а просто два человека. Два человека, один из которых рубит дрова, а другая… я просто подумала, что следует дать вам попить. А вдруг плечи с непривычки будут болеть, мы же таким не занимались во дворце? Оба. Вы, конечно с мечом тоже хорошо управляетесь, вы выносливее меня, а я преувеличиваю.
Воль наблюдает, опираясь на слегка покосившийся заборчик. Воль наблюдает, постепенно теряясь. Вспоминает, как когда-то, будучи глупенькой девочкой мечтала. Она всегда мечтала быть хорошей женой, росла с этой мыслью \но домоводство все равно слушала в пол уха\. Ее семейная идиллия была проста до ужаса в ее собственном представлении.
Мы сейчас с вами выйдем до безобразия просто, а так ведь не может быть всегда я… не обманусь. И все же. Так просто можно представить, что так могло быть всегда – родись мы в других семьях. Приносила бы вам воды или молока быть может. Где-то бегали бы дети, хохоча, а  по дворику, где я могла бы выращивать цветы, где можно было бы посадить дерево какое-нибудь и наблюдать, как оно с течением жизни вырастает.
Иллюзия проходит, а перед глазами дворец возникает. Вместо этого маленького мира мы будем бороться с призраками невидимыми, которые скалятся из-за всех углов. Вместо этого будем просыпаться в одиночестве от кошмаров ночных и пить чай от бессонницы. Вместо этого мы будем ровно держать спины, будем надевать маски, замерзать медленно каждый где-то отдельно. Разве наша жизнь не… наводит тоску?
Стряхиваешь с себя ненужную никому драму. Не о том сейчас.
Он твой взгляд внимательный замечает \когда мужчина работает, разве это не привлекает? Я могла бы сказать вам, что вы привлекательны, но разве все остальные женщины вам этого не говорили, а я что… о чем это я?\.
— Вы правы, передо мной удивительное зрелище. Я вижу, как будущий король Чосона рубит дрова. Когда я еще такое увижу? — Воль подходит ближе, когда последняя щепка отлетает, кувшин протягивает, наблюдая, пока напьется.
Усмехнется, встречаясь с взглядом, а потом серьезнеет внезапно. Поведет плечами и снова прямо, в глаза глядя:
— Да. Вы выглядели… — подберет рукав платья, осторожно на цыпочки привстанет, капли пота со лба убирая. В глаза всмотрится, опуская медленно на обе ступни. —… очень привлекательно. Потому что вы сами по себе привлекательны. Разве это не очевидно?
Ты отпрянешь также быстро, как это сказала.
Иногда прямолинейность приводит к слишком интересным последствиям, с которыми ты справиться не может.
Но я хотела… хотя бы на секунду почувствовать на себе иллюзию «жены». Почему нет?
Я обманываю себя в очередной раз и мне это… нравится. Поэтому и прошу… не стоит относиться ко мне хорошо. Я не так пойму.

Бархатно-теплый день постепенно догорает. Медленно, но бесповоротно убегает прочь, все как будто замирает. Солнце, устав за день честной и совестной работы, перед этим медленно катившись по небосклону, приближаясь к горизонту, словно все ускоряется. Желтое, слепяще яркое днем, оно меняет свой цвет и оттенок на более мягкий и теплый, который словно невесомая шаль укрывает все вокруг. На краткий миг создается атмосфера уюта и покоя, в которую хочется любить и быть любимым. Зеленый цвет растений становится все насыщеннее, контрастнее. Стоит только вдаль посмотреть – где голубоватый смешивается с персиковым, где синеют горы волосатые, где птицы летают с в о б о д н о. Тепло становится.
Становишься рядом, выдыхая теплый весенний воздух и вдыхая снова. Приятная теплота по всему телу после ужина сытного, где муж с женой успели поссориться и помириться несколько раз, а их заставляли брать дополнительные порции: «У нас так мало есть не принято».
И вы снова не успеваете в клетку в о в р е м я. Когда вы из нее выпархиваете всегда задерживаетесь.
— Во дворце, Ваше Высочество, хотя бы кому-то, но всегда есть дело до нас. Именно поэтому это и дворец, — отвечаешь, в небо вглядываясь, которое вовсе скоро потемнеет. Закат – явление короткое. Поймать не успеешь.
А потом Воль затихает, снова понимая, что нужно жать выговориться. Можешь вставить свое слово про сторонников, момент для разбора политики не плох. Можешь наконец высказать свои мысли по поводу того, что нужно сделать, с кем можно встретиться и наладить отношения. Но не скажешь ничего из этого… слишком цинично говорить о делах, когда кто-то душу открывает.
— «Разве солнце светит мне сегодня для того, чтобы я раздумывал о вчерашнем дне?» — цитируешь своего любимого Хан Ёнуна. Оборачиваешься к нему. — Ваше Высочество… я верю в одну вещь. Никогда не поздно что-то изменить. Ваш отец еще жив. Он рядом, а я даже не знаю как мой отец, потому что он… далеко. Вы говорите, что б ы л и плохим сыном. Но можете стать хорошим. Еще не все потеряно, а вы продолжаете обвинять себя.  И еще… прекратите уже просить меня забыть. Это расстраивает, если вам интересно. Чувствую себя кем-то безразлично-чужим. Мне это не нравится. Мне хватает этой безразличности в нашем д о м е.
А потом вздрагиваешь. Вздрагиваешь, когда на твоей ладони заколка будет посверкивать. Птицы. Две золотые птицы на цветке распустившимся. 
«…она бы . . . подарила эту заколку вам».
Воль разглядывает украшение несколько секунд, вглядывается в позолоту, в птиц, на которых теперь свет закатного солнца играет. Теплом остается на ладони, расплавленным солнцем. В этот самый момент вы мне… почти улыбнулись. Я почти прочитала улыбку в глазах, я почти получила то, что вы мне сказали «дать не можете». И еще я снова забылась.
— Розам я предпочту камелии, потому что они не ранят, — неожиданно совершенно, просветлевший взгляд бросая в его сторону. — А камелиям астры, потому что они похожи на звезды упавшие. Мне нравится куриный суп, а из музыкальных инструментов я предпочитаю каягым, мне нравится как струны звучат. Я люблю животных, потому что они не предают. Мой любимый цвет голубой, потому что это цвет неба, а я люблю небо.
«Л ю б и л а, до смерти Вона. А потом оно обернулось чем-то жестоким и на меня оно обрушилось слишком неожиданно». — И я тоже… хотела четверых детей, — совершенно спокойно, почти что сдержано. Даже взгляд не станет грустнеть. — Двух девочек и двух мальчиков. Потому что сыну и дочери когда-нибудь будет одиноко. Это то, что мне захотелось рассказать.
Мне захотелось, чтобы вы знали какие цветы люблю я.
Что люблю есть я.
Какой цвет любила я.
Потому что… я бы хотела, чтобы вы узнали м е н я. Именно меня. Это слишком жадно? Странно? Не интересно?
А мне… захотелось. 
Развернешься.
— Это ваш первый подарок. Так что я буду ее надевать.
Я ведь понятия не имела, что не первый.

Воль оглядывает небольшую комнату с матрасом, лежащим в углу и парой маленьких простеньких подушек. Стоит и мнется у входа, тогда как он спокойно удивительно проходит вперед. И чему вам смущаться, действительно. Я же… а кто я? Я все еще не могу понять, все разобраться пытаюсь, но все больше запутываюсь.
— Стоит постель постелить… — будто самой себе, берется за край одеяла со своей стороны, наблюдая, как берется за противоположный. Потянет резко на себя, очевидно силы не рассчитав, Воль же невольно ближе оказывается из-за этого, едва равновесие не теряя. — Мне кажется в этом тоже практика нужна. Не тяните на себя одеяло так сильно, — хмуришь брови, отходя на расстояние б е з о п а с н о е. По плечам проводишь, по волосам спутанным слегка, комнату осматривая в поисках хотя бы гребня – находишь нечто похожее, правда зубчиков не хватает пары-тройки, но лучше чем ничего.
Находишь, снова к нему разворачиваясь. Взгляд внимательный, взгляд практически говорящий.
— Мне бы переодеться нужно, Ваше Высочество, — наконец проговоришь, проговоришь спокойно, к лицу краска не приливает. — Хорошо, выходить не прошу, будет слишком странно, отвернитесь хотя бы. Мне кое-что поправить нужно. Впрочем, чего вы только не видели, верно?
Внутренний двор в свое время только это и обсуждал. Наложницы много чего… г о в о р я т.
И не говоря больше ни слова разворачиваешься, спокойно развязываешь пояс на ханбоке, по крайней мере можешь делать вид, что все спокойно делаешь. Притворяться ты научилась. Осторожно воротник руками поправишь, чувствуя, как шею щекочат волосы. Я буду думать, что вы отвернулись. Я буду думать, что вам оно не нужно, а комнатка маленькая, чтобы я могла это сделать еще где-то. Приосанишься, проведешь руками по животу, оставаясь во всем белом привычно. Здесь прохладно неожиданно, а полы скрипят. А спать тоже… вместе предлагаете? Для вас это ничего? Не стесняет? А почему должно стеснять? Если появляется это предательское стеснение, значит еще что-то появляется.
— Давайте спать, — свечка тушится, становится еще темнее и будто бы холоднее.
Воль укладывается головой на подушку низкую, край одеяла придерживает, мысленно умоляя сердце не биться вовсе, а то кажется колотится так, что услышит. Обязательно услышит. И одеяло одно – что за напасть. Она плотно закрывает глаза, подкладывая под голову ладонь, стараясь дышать как можно тише.
Вы же не думали… что засну?
Она прислушивается к дыханию, только лишь потом глаза открывая и теперь сама не дышать старается, всматриваясь в лицо напротив. Расстояние достаточно для приемлемого. Расстояние слишком близкое, чтобы ее с ума сводить. Может быть Вы и относитесь к этому спокойно, а мое сердце не хочет.
Скользит взглядом по линии подбородка, скользит взглядом по ресницам прикрытым и длинным, а потом снова, куда-то к шее, а потом снова к губам, к бровям, которые на этот раз не нахмурены болезненно. Рукой потянется, останавливая саму себя, в воздухе линию бровей вычерчивая.
У меня только одна ночь т а к а я, у меня немного времени. У меня его слишком мало, чтобы тратить на сон. Вырисовывает брови, вырисовывает лицо. Пожалуй, мне стоит запомнить. Сердце бьется быстрее, сердце снова бьется по-особенному. Дыхание глубже становится.
Пожалуй, лежа напротив вас вот так, мне верится, что я действительно ваша жена. Пожалуй, глядя на вас вот так я теряюсь сама. Пожалуй, мне стоит кое в чем убедиться, чтобы больше не путаться и мучиться. Я не знаю, что я буду делать, проверив и обнаружив, что все п р а в д а. Но глядя на вас, будучи так близко. Я не хочу врать себе – это лишь только мою слабость отразит. Я собираюсь сильной быть. Поэтому…
Воль мысленно досчитает до трех, а потом рывок один единственный на постели, подтягиваясь так близко, также близко как ночью два дня назад. Одно единственное движение, одеяло с плеч спадает. Едва губ не касаясь, снова в одном шаге останавливаясь, в одном вздохе. Веки прикрытые. Дрожишь почти, а губы близко-близко. Сердце не стучит теперь кажется вовсе, но точно уверена, что при этом затрепетало. Точно уверена, что еще секунда и… поцелуешь. Поцелуешь сама – так жалко, а что остается.
Первый удар сердца - смотришь молчаливо.
Второй удар сердца - чувствуешь, как слеза по щеке прокатится.
Третий удар сердца - а ты все еще хочешь... поцеловать.
— Это безнадежно. Я безнадежна.
Гон, прости. Но прошло так много времени. А у меня душа отзывается. Я не буду себе врать. Но и делать с этим ничего не буду. Это… моя проблема.
Ты отодвигаешься также быстро, как и приблизилась, встаешь с постели неспешно, радуясь, что у него сон такой крепкий. Обхватываешь себя руками, к окошку маленькому подходя. Я безумно хочу, чтобы утро наступило быстрее. Наступит утро, мы вернемся. Будет охота. Все, что произошло забудется. Я не позволю об этом узнать.

Я рада, что встала засветло и раньше вас. А вы во сне даже улыбались. Вы так крепко спали где-то вдалеке от дворца, а я во сне перетянула на себе одеяло – укрывать вас пришлось. Я надеюсь, вы еще поспите какое-то время и дадите время мне… отвлечься. Мне же вместе с вами еще домой возвращаться. Когда выходила, Парам снова мордой боднул, на этот раз скормила таки яблоко, похлопывая по крутой вороной шее, которая с первыми лучами солнца отливать начала золотом черным.
— Что же нам с тобой делать. Ты то меня любишь?
Конь фыркает норовисто, прожевывая лакомство, а ты улыбнешься грустно.
— Ну ты у нас молодец, а вот я подкачала.
Утро лучами ласкает, когда по рыночку гуляешь, слушаешь рассказы торговцев о странствиях, о собственном товаре и улыбаешься. Жалобы на налоги несправедливые слышишь, покупаешь себе птичек деревянных, а потом в лавку с травами заходишь. Тут полутьма царит, травы везде куда ни глянь, а где-то над балками паутина покачивается. Прохладно. Старичок сухонький, похожий чем-то на вашего вчерашнего знакомого, сидит за столом, в чашке белой ступкой переталкивает травы в порошок. Рядом юноша моложе намного, высокий и широкоплечий что-то в книге записывает учетной. Запах трав здесь голову кружит, а ты ищешь совершенно определенную. Ту самую, по запаху, который внимание привлек.
Тут все просыпается довольно рано, все на работу встают, собирает очередные мешки, корзины, которые потом на спину закидывают – на то и бродячие торговцы. Старичок посмотрит на тебя из-под своих густых седых старческих бровей.
— Ищите чего? У нас тут на любой вкус есть снадобье. Хотите от хвори какой. Хотите на ноги поставит. Хотите и ночью…
— Меня интересует определенная. Но я узнаю ее только запаху, поэтому осмотрюсь здесь, — прерываешь поток перечислений в привычной манере дворцовой, сосредоточенно пучки и мешочки с травами осматривая. Принюхиваешься. Ничего. А до этого пахла с улицы.
В одной из чашек, что около торговца увидишь пару цветков белых в виде сложного зонтика. Не растолченные уже и наконец почувствуешь запах тот самый, пусть уже и слабый. Тонкий такой. Никогда еще не видела ничего подобного. Подойдешь, а хозяин неожиданно цепко за руку ухватится.
— Экий у вас интерес, госпожа. Знаете, что это?
— Если бы знала, нашла быстрее. И что это?
Ты почти уверена, что со всеми цветами и травами знакома. Ты почти уверена, что тебя нечем удивить. Поблескивает глазки бусинки на тебя. Старичок хохотнет хрипло.
— Без надобности это лучше не трогать, госпожа. Здесь у меня чего только не найдешь. Но есть травы как для жизни, так и для… смерти. Смотря чего желаете.
Отпрянешь.
— Яд, если выпить. Сок ядовит. Но приложи к воспалённому месту... исцелит.
— Ну что вы мастер Им пугаете нашу гостью, — веселый голос молодой перекроет старческий, разнесется по лавке.
Молодой человек поднимется с места, захлопывая бухгалтерскую книгу, поправит шляпу съехавшую как-то нелепо набок одним залихватским движением.  Подойдет почти порывисто, совершенно панибратски под локоть возьмет.
— Давайте я покажу вам на улицу пару мазей. Таких и в столице не найдете. Тут душно.
Он назвался Рином – глаза большие, внимательные и живые по лицу проскользили, почти что бессовестно рассматривая. Оказалось, что он по всей стране путешествует, а в селении задержался именно из-за мастера травяных дел Има. Мол, у всех можно перенимать что-то хорошее, только старый прохвост секретов своих никому не выдает. А учеников и вовсе не берет.
«Только если глухонемых. Я претвориться думал, да он все понял. Вот теперь с книгами разбираюсь».
Рин общительный, продолжает под локоть поддерживать о лавчонке рассказывая и о том, что мастер Им раньше во дворце, мол, служил и лучше него никто в ядах не разбирается. А потом взял и… пропал из дворца. Поминай, как звали. Теперь снадобья создает, лечит местный народ, который его даром что побаивается, но уважает.
— Рин, — когда он помогает с пучками трав каких-то необычных, которые как оказалось отлично нервы успокаивают. — так что это за растение было?
— Омежник. В нем ядовито абсолютно все и яды сохраняются как в свежем, так и в высушенном растении. Тем не менее, вех превосходно может, как убивать, так и лечить. Вот вам мастер и сказал, чтобы осторожнее были. Что порошок, что сок – все ядовито, если внутрь принять. Он с ним работает осторожно, но не боится. Он вообще ничего не боится.
— Не слышала никогда, — Воль ежится отчего-то зябко.
«…есть травы как для жизни, так и для… смерти. Смотря чего желаете».
Эхом звучит скрипучий голос старика.
Эхом в душе отдается.
И только теперь понимает, что Рин рассматривать продолжает. Хмурится. Холоднее тон голоса становится.
— И почему вы на меня так смотрите? Странной кажусь? Травы по запаху нахожу?
— Нет. Красивой кажетесь. Здесь таких нет, — беспечно плечами пожимая, заставляя брови удивленно взлететь от такой прямолинейности.  — А травы… мастер тылдычит, что траволечение это призвание и не каждому дано. У вас талант, пожалуй. Вы надолго здесь? Здесь интересного много, мог бы показать…
Воль ответить силится, не замечает, как кто-то сзади подходит, а потом голос вздрогнуть заставляет. Я и не заметила, что утро уже полностью в свои права вступило.
— Ваше… что?
Ты переспрашиваешь в голосе, а внутри все обрывается. А ведь только удалось хотя бы немного не-думать над этим, слишком увлеклась беседами с Рином. А ведь только… сердце угомонилось. Дорогая. То по имени зовете, то… так. Воль переводит взгляд на Рина, который отчего-то усмехается снова задорно, потом на принца, который на Рина смотрит не самым довольным взглядом на свете. Потом снова на Рина, а потом ловит улыбку к себе обращенную и руку на плече чувствует.
— Я и не знал, что… замужем. Выглядите молодо больно.
— Да, это мой… муж. Нам правда пора, но я благодарю вас, что время уделили, — вежливо, приличия соблюдая, по привычке уже. Ты говоришь иногда слишком… сложно. Проще будь.

Парам топчет землю ногой от нетерпения, взбрыкивает. Воль стоит рядом, придерживая одной рукой пакеты с травами о с о б е н н ы м и, иногда взгляды внимательные бросает в его сторону. И прежде чем на коня взобраться цокнешь языком, останавливая.
— Стойте смирно секунду. Во дворце не поймут такого вашего внешнего вида. Кривотолков и так хватает, — поправишь воротник загнувшийся, вывернешь пояс перекрутившийся. По плечам руками проведешь. — А теперь давайте вернемся.
Давайте вернемся и я продолжу пешки двигать. Я продолжу учиться. Я продолжу отвечать х о л о д н о. Я попробую спрятать все так, чтобы никогда не вспоминать. Или вовсе лучше сжечь, как все те письма?
Если бы я только знала… что будет дальше, может быть многое бы вам рассказала. Может быть говорила бы открыто, может быть…
Вы же мне…

— Королева не поедет на охоту, дама Шин?
— Из ее дворца прислали известие, что Ее Величеству не здоровится. Его Величество остается также, поэтому все событие на вашем муже.
— Что же, так даже лучше. Свободнее дышаться будет.     

Вы поймите… я без вас н и ч т о.
Вы говорили в чудеса не верить, но когда мне ничего оставаться не будет. Я поверю. Я буду верить в Вас.
И я не могу отпустить Вас. Ни за что.

+1

19

Шелковое платье в рассеянном солнечном свете, в объятиях шума ветвей и зеленых, молодых листьев, в центре забав восточного ветра, пришедшего откуда-то с морских берегов, сюда, в изобилующую и роскошную столицу, походит на крылья стрекозы. Ветер занавеску паланкина поддевает, ерошит, развивает, будто парус у кораблей в портах, которые вернулись недавно с очередного морского сражения с японскими пиратами. Мир за шторками шумит молодой зеленью, переливчатыми криками птиц пробивается сквозь занавески солнцем теплым, солнечными зайчиками прыгает по щекам. Трясется паланкин слегка, покачивается на плечах нескольких носильщиков. Слышится стук копыт многочисленных лошадей, бряцанье оружием и задорные пересмешки охраны – охоту вроде бы любят все, особенно ту охоту, на которой разрешается охотиться всем. Один раз в год. А после главный евнух с серьезным, слегка нахмуренным видом будет вести учет принесенной добычи и объявлять победителя. В людях азарт просыпается, а ты… читаешь книгу. Страницы приятно шелестят под пальцами, слова ложатся мягким покрывалом в голове. Охота не интересует тебя настолько – ты слишком любишь животных, чтобы в птицу выстрелить. Такова жизнь – кто-то должен умереть, если хочешь прокормиться. Жизнь за жизнь – законы слишком жестокие.
Дама Шин напротив прячет руки в широкие рукава, смотрит на Воль внимательно, пока процессия останавливается, носильщики пот со лба убирают. Нестерпимо хочется шторку отодвинуть, впустить в пространство душное весеннего ветерка, насладиться днями постепенно отцветающих деревьев.
— Не боитесь, что укачает, если будете читать? Скоро должны добраться, — замечание между делом.
Воль вздыхает еле заметно, откладывая книгу в сторону, но головы не поворачивает, задумчиво глядя на занавеску прозрачную, сквозь которое будто через цветное стеклышко просматривается мир – весь в розовом цвету \может быть во всем занавеска розовая виновата, а может быть не все вишни дикие еще отцвели\.
— Вы же знаете, что я поехала сюда потому, что не хочу проводить время во дворце наедине с Королевой. Боюсь, мы испортим друг другу жизнь.
Я прислушивалась к говору за стенками деревянными паланкина, но ни разу не прислушалась к голосу собственного сердца, которое тревожно стучало в груди. Этим утром, перед охотой неосторожная служанка, слишком торопившаяся найти нужные шпильки для волос опрокинуло зеркальце. Зеркальце не разбилось, по нему только трещина пошла, будто пытающаяся его надвое раскрошить. Дама Шин тогда отругала нерасторопную девчушку, а Воль долго смотрела на треснувшее зеркало. В народе говорят – жди беды, если разобьется.
Я поехала на эту охоту забавы ради, надеясь провести время на свежем воздухе и в относительном одиночестве, а в итоге успела побывать в настоящем аду. Все произошло на моих глазах. Почему все произошло на моих глазах?...

Пахнет костром, сухими ветками, которые уже успели стаскать к шатрам цветным. Обычно на охоту несколько дней выделяется. Обычно на охоту не берут женщин, но весенняя королевская охота особенная и жены императоров ее посещают. Так уж вышло, Ваше Высочество, что наложниц первого ранга у нас не оказалось \как и детей\, поэтому вам придется выносить мое общество какое-то время. Впрочем… с некоторых пор я предпочитаю не попадаться лишний раз на глаза, ведь я… испугалась многого, что поняла, а справиться с этим пониманием не смогла, увы. Я пытаюсь с ним жить, старательно отвечая на ваши вопросы в своей обычной манере, а потом извиняясь за то, что много дел и пора идти. Знаете, так стало еще хуже и в какой-то момент безнадежнее. Я так хорошо уяснила слова «никогда». Я ненавижу себя за эту глупость, я бы и на охоту с удовольствием не поехала, но оставаться с королевой наедине без_вас совершеннейшее безумие. Как же я могла узнать, что и Вас одного оставлять было нельзя. Уж лучше бы… уж лучше бы… мучила строчками стихов, ей богу.
Все суетились большую часть времени, а вокруг поле, за которым лес виднеется. Королевские охотничьи угодья, в которых ни деревья срубать нельзя – смерть, ни зверей ловить – смерть. То, что принадлежит королевской семье трогать нельзя. Все простые люди это место обходят, чтобы беду на себя не навлечь.
— Я прогуляться хочу, дама Шин.
— Не заблудитесь?
— Не ребенок.

Яркое весеннее солнце освещает стволы, и они как будто тоже светятся янтарным светом. И ты с наслаждением вдыхаешь ароматы, уходя все дальше и дальше от шума, от толпы шумящей и наверняка всю дичь распугивающую. Из тебя плохой охотник, Воль. Шаг, еще один, под ногами потрескивают сучья, палки хрустят и шелестит молодая трава. На ловушку натыкаешься, искусно спрятанную в густой молодой траве. Их заготовили заранее на мелкое зверье, фазанов и куропаток, которыми лес прямо таки изобилует. Сеть простая, в которой бьется кто-то, бьется отчаянно-живо, стараясь выбраться, но только сильнее в итоге запутываясь в этой сети. Чем дольше бьешься – тем больше увядаешь. Воль подходит ближе осторожно, приподнимая сетку, замечая пушистый комок меха и две блестящих бусины черных. Зайчонок. Весной рождается… жизнь.
Я говорила, что на самом деле от меня на охоте толку совершенно нет. Поддевает сетку сильнее, отбрасывая в сторону, давая серому практически выпрыгнуть на тебя, заставляя поспешно в сторону отскочить – зашибет еще чего недоброго.
Я его отпустила, а потом какой-то стрелок меткий его же и подстрелил, крепко схватив за уши и хвастаясь своей удачной добычей. Доброта… относительна.
И потом, самой желанной добычей на охоте обычно не зайцы являются и даже не дикие кабаны. Вот оленя поймать – это гордость любого охотника, только все опасаются лишний раз открывать на него охоту, ведь олень… добыча императора. Это неизменно – даже если увидят, не выстрелят. Непозволительная дерзость.
Я и не знала, что на этой охоте главная и желанная добыча это не олень вовсе. Я не знала, что кто-то решит охотиться на Вас. А может быть и стоило предугадать.

Воль одергивает полы юбки, зацепившуюся за цепкие ветки кустов. Вертит в руках цветы медуницы, из которых в детстве выпивали сок сладкий, напоминающий мед, а потом плели венки или делали забавные браслеты на запястья, с которыми потом красовались и спорили у кого лучше. Нет, она не спорила, сидела в сторонке и сосредоточенно их плела – один красивее другого. Всегда одна, напевая себе что-то под нос и продолжая плести, а один непременно в волосы вставляя. В этом одиночестве можно о многом подумать, можно наконец выдохнуть, потому что в этом лесу твое одиночество действительно… одиноко. Позади не шныряют пронырливые слуги Её Величества. Нет вездесущих глаз и носов, нет длинных похоронных процессий, нет постоянно мелькающих зеленых одежд.
— А если бы я сказала Вам, то как вы бы отреагировали? Хорошо, что не сказала. Сейчас мне не стоит об этом думать. Не стоит… — вслух, обрывая случайные цветы, поднося к носу, аромат вдыхая.
А лес и небо над кронами деревьев было таким обманчиво чистым, тихим. Приятный запах листвы, перемешанный с цветочным разносится по всему лесу, а ты скользишь по этому изумрудно-зеленому одеялу, ты теряешься между стволов деревьев, между веток, которые иногда умудряются невзначай руки царапнуть.
Треск веток, треск сучьев выводит из твоей вселенской задумчивости, поднимаешь голову и улыбаешься, улыбаешься, стоя в отдалении, из-за дерева глядя. Ты прячешься, словно девчонка, в которую временами превращаешься раз за разом, когда видишь е г о. В отдалении я могу вам улыбаться, пока высматриваете так неудачно упущенную добычу, которая в руках была. Я уже забывчиво хотела было окликнуть, сказать, что косуля утерянная здесь и вовсе не пробегала, только я… не успела.
Мне хватило досчитать до трех. Мне хватило времени только на то, чтобы улыбнуться.
— Ваше…
Просвистит в воздухе что-то, а звук выпущенную стрелу напоминает. Только это ведь… не из вашего лука, Ваше Высочество. А кто тогда…
С лица краска слетает мгновенно, а вот улыбка сходила неожиданно медленно, только глаза расширялись от ужаса, а до сознания слишком медленно доходила о т ч е г о он вдруг так нелепо покачнулся, а Парам вскинется, заржет почти испуганно. Еще немного и равновесие потеряете, не удержитесь. Голова повернется медленно в противоположную сторону, где мелькнет силуэт черный, незнакомый и похожий на мужской – с такого расстояние не разглядеть, да и мыслить здраво Воль не может.
Холодок пробегает по спине. Губы стягиваются, улыбка пропадает окончательно, оставляя липкому страху место на лице и в душе. Ноги идти отказывались, а ты идешь. А на самом деле б е ж и ш ь, пусть тебе и кажется, что остаешься стоять на месте. В сторону ветки отталкивая, чувствуя, как одна больно ударяет по лицу, оставляя царапину на щеке – безразлично, бежишь дальше, еще дальше, отнимая последние метры у расстояния, последние секунды у времени. И пока бежишь, жизнь мелькает перед глазами неразборчивыми пятнами разноцветными.
Зимородок в клетке \почему я тогда сказала, что вам не интересны мои рассуждения, почему ушла, если могла остаться?\.
— Не смейте.
Оранжерея и азалии \я очень хотела, чтобы они выросли, а они все засыхали и засыхали\
Дворцовая стража \а мы очень близко стояли между тех стен, я могла смотреть на Вас так близко\
— Не на моих глаз.
Ваше письмо \я прочитала его, я прочитала его уже после, зачем-то выучила наизусть\
— Не надо.

Все бежит, путаясь в собственной юбке, падая, поднимаясь и снова устремляясь вперед, а губы шепчут лишь одно свое: «Нет» через каждый метр. Ветки продолжают цепляться, будто остановить хотят, а лес до этого солнечный такой неожиданно становится пугающим, будто из-за каждого дерева глаза монстра на тебя смотрят, а ветки руками мертвецов за тебя хватаются и пытаются утащить с собой.
         
Заколка с птицей \я и сейчас ее надела, я сама не знаю, почему она мне так нравится, но это же ваш подарок, ваш первый подарок\
— Держитесь.
Мое имя \сказанное ваши голосом тоже впервые и впервые при мне, а я может быть так хочу услышать его еще раз\
— Умоляю.
Ваши глаза напротив меня ночью \мне стоило тогда самой сделать тот шаг решающий, почему я не сделала?\
— Подождите.
Ты умоляешь, ты шепчешь, пока не оказываешься рядом с Парамом, придерживая под уздечку, останавливая коня разбушевавшегося. И блеск лихорадочный в глазах твоих собственных появляется, блеск нездоровый, когда как-то безвольно клонится в бок, а ты только и успеваешь, что подхватить, сама покачиваясь под тяжестью, сама чуть было не падая, опускается на землю.
Вы же так и не узнали меня. Вы просто не можете вот так… А стрела… почему… быть не может, не верю. Я не верю, даже глядя на эту стрелу, выпущенную, увы, точно в цель в нескольких сантиметров от сердца. А так ведь и проткнуть можно.
— Посмотрите на меня, — Воль забывает про все свои маски, про все свои сомнения, не может вообще ни о чем думать, не может мыслить здраво, двумя ладонями лицо обхватывая, пытаясь взгляд, постепенно мутнеющий поймать на себе. Ты сжимаешь лихорадочно, лицо приближаешь, а глаза бегают по лицу. Я и не знала, что плачу. Я и не знала, что умею все еще плакать т а к. Я не заметила, как слезы по лицу катились в этот самый миг, когда в этом залитом солнечным светом, что сквозь ветки пробивается, посреди этого буйства жизни, я буду просить вас… не у м и р а т ь. Я буду видеть темнеющее постепенно бордовое пятно на одежде под наконечником стрелы. Я буду трястись сама, наблюдая за тем, ч т о может произойти. — Посмотрите, ну же! Это стрела, от этого не умирают, тем более мужчины, ее только вытащить нужно, только вытащить, потом все обработать, перевязать – лекари и не с таким справляются, только посмотрите на меня! — лихорадочно, порывисто, улыбаясь глупо и продолжая плакать отчаянно, пока на помощь зовет.
Я не знала тогда, что это «не просто стрела». Я тогда не знала, что все хуже чем кажется. Я ничего тогда не знала. Я только пыталась взгляд ваш ловить и кричать отчаянно, будто ребенок, которого вот-вот и разлучат с родителями: «Кто-нибудь есть рядом?». 
— Ты не можешь, слышишь? Ты не можешь оставить меня одну! Сон, посмотри на меня! — точки отчаянья первого достигнуты, раз впервые в жизни назовешь… по имени, совершенно того даже не замечая, наконец поймав взгляд и дернувшись, будто самой стрелу в сердце пустили. — Все будет хорошо, но не засыпай. Нельзя засыпать. Потерпи, я умоляю.
Голос становится чуть тверже, когда слезы высыхают, остается только шмыгать носом и продолжать предательски дрожать, поддерживая. Нужно добраться до лагеря о т с ю д а. Тогда я не подумала, почему те, кто с т р е л я л в Вас, не стали заканчивать. Они справедливо решили, что это и необязательно. Они справедливо решили, что стрела свое дело сделает даже после того, как ее вытащишь.
Даже если больно будет – простите, но так надо. Руки дрожат, но вытащить надо, предварительно порвав подол платья шелковый, промокая. Прожилки на руках в крови, кровь под ногти забирается. Не твоя кровь, ч у ж а я. Голова кругом идет от этого привкуса железноватого на языке, но останавливаться сейчас нельзя. Озираешься затравленно, а вокруг все тот же лес, все те же деревья и все та же тишина гробовая, пугающая. Из последних сил пытается себя в руки взять, пытается унять дрожь теперь, пытаешься остаться спокойной, но сердце не желает. Вы же у меня на руках птицей подстреленной. А мне на какой-то миг показалось, что между деревьями мрачного зимнего леса солнце заиграло. Нельзя его у меня отбирать, когда я только начала из чащи выбираться п р о ч ь, к солнечному свету. Это слишком жестоко. Неужели не понимаете, что еще одной смерти я не переживу?
— Поднимайтесь, давайте, Вы должны помочь мне, — Воль пытается подняться с земли, забрасывая его руку через шею. Тяжело, задыхаешься сама.
Тогда я спасала вас не потому, что вы важная фигура в игре за трон и в моей собственной м е с т и, вовсе нет. Я не думала об этом, я не думала о дворце, политических интригах и даже королеве.
Я хотела, что вы выжили, потому что это… Вы. Потому все потеряет последний смысл, потому что если сейчас глаза собираетесь закрыть, я, клянусь…
— Если собрались умирать, то предупредите, — тяжело дышишь, передвигая ноги. Парам, успокоившись, позади идет, в спину доверчиво фыркает. Он вас любит, ему даже без команды нужно за вами идти, а он наверняка не понимает, что случилось, а он тоже будто нервничает. Ты закидываешь руку поудобнее, прогибаясь слегка. Слишком медленно. А на лошадь мне в одиночку Вас не забросить. — Чтобы я тоже нашла себе утес повыше. Говорите со мной, не смейте терять сознание, поняли?
Мне страшно, если замолкать будете. Мне страшно, потому что я возможно не смогу вас разбудить. Лагерь где-то в той стороне, а ты уже ни в чем не уверена, только всхлипываешь постоянно, но ноги упрямо переставляешь. Я, может быть и слабая, я может быть и не та, кого Вы полюбите – плевать. Но от меня не улетают. Я не позволю судьбе, которая отбирала все, что я любила – забрать последнее и единственное. Ненавижу свою судьбу.
— Вы еще не извинились передо мной, разве детей увидеть не хотите, а народ, который говорит «спасибо»? — плечи собственные болеть начинают, губы прикусываешь до крови, а твое собственное платье тоже в крови оказывается где-то сбоку. — Слишком просто решили отделаться, — пыхтишь, оттягивая мгновения последние, сдуваешь волосы со лба.
Говоришь без умолку, впервые так много, продолжая идти вперед по этому лесу, как оказалось кишащему змеями и коршунами. Говоришь, а сердце стучит с безнадежностью отсчитывая секунды, а лицо б е л о е, а в глазах все еще слезы сияют, блестят в уголках глаз прозрачными холодными каплями. Страшно? Безумно? Особенно когда вы замолкаете.
Воль сейчас пугает откровенно в с ё – случайные шорохи в траве, которые оказываются всего лишь вспуганной птицей. Крики неразборчивые где-то в отдалении – будто подстрелили какое-то зверье. А потом слышишь шаги, липкий страх сковывает. Останавливаешься. Стрелять не умеешь, драться тоже. Осторожно вновь на землю опускаешь, замечая предательские капли пота на лбу. Холодные. Что-то не так, но не можешь пока понять – что именно. С какого расстояния сможешь если что попасть – шаги определенно человеческие.
Забираешь в свою руку лук и стрелу, прицепленную к седлу. Парам уши назад отводит. Человек ли это, которого лишь тень видела предательскую или же зверь, почуявший запах человеческой крови. Лес, казавшийся волшебным теперь чем-то страшным становится и незнакомым. Руки предательски не слушаются, а времени все меньше. Соберись.
Стрелу в тетиву, отводишь руку назад, сгибая локоть, прижимая к лицу, отчаянно надеясь, что не сорвется. Шорох где-то справа – направишь туда. Водишь наконечником быстро и внимательно, у самой пот на лбу проступает. Фигура из-за веток покажется, а ты сама будто в каком-то бреду, в какой-то лихорадке.
— Я бы не двигалась на Вашем месте, с такого расстояния трудно промахнуться, — достаточно громко, а голос все равно дрожит. Слабая. Кого ты можешь напугать, но как легко ты напугаешься сама. Впрочем, защищать кого-то так отчаянно, забывая обо всем – с детства привычка. Когда мальчишки соседские взялись над щенком издеваться, а тот ответить им не мог, она неслась через весь двор, забавно путаясь в пышных юбчонках, камни находила и без зазрений совести их кидала, попав одному задире точно в висок так, что его родители потом выясняли у отца: «Ваша дочь разбойница!», а он поверить своим ушам не мог. Воль, его тихая Воль, могла делать что-то так… страстно. А мальчишки на голову были выше и старше, а у нее сердце детское разрывалось, когда слышала, как щенок скулил.
А я сейчас мое сердце разрывается, когда вижу, как б о л ь н о Вам. Наблюдать, как в Ваших глазах жизнь угасает – немыслимо для меня. Поэтому, даже не будучи уверена в своих силах, поэтому, даже никогда не являясь главной заводилой, не являясь дочерью генерала и никогда до недавнего времени лук в руках не держащая я уж точно сделаю в с е, чтобы не промахнуться. Вам все же придется принять мою помощь, Ваше Высочество.
— Ваше Высочество… — голос знакомый прорывается, заставляя выдохнуть судорожно, заставляя лук опустить, выронить из рук, а коленки подкоситься от облегчения секундного.
— Ён…
Только теперь, будто очнувшись от какого-то кровавого забытья узнаешь фигуру знакомую, статную, высокую. И голос узнаешь, позволяя себе дрогнуть. А он пытается спокойным держаться, но нас всех выдают движения, глаза.
— Мы разделились и…как знал, что что-то произойдет. Как это случилось? — на колени опускается рядом с ним, а Воль трясет головой, почувствовав, что еще немного и упадет на землю с а м а. тело ломит, а голова пугающе тяжелая. Одна мысль посещает страшнее другой, но лишь крепче сжимаешь руки в кулаки.
Я буду повторять, словно молитву и заклинание.
Все. Будет. Хорошо.
— В него стреляли. Я не видела точно кто, я… не рассмотрела, я… Ён, помоги ему. Моих сил недостаточно.
Взгляд один бросишь на то место, где до этого стрела красовалась. Заметишь все те же капли пота на лбу, заметишь странный блеск в глазах, будто бы тоже лихорадочный, который раньше не замечала. Предательский блеск. Останавливает Ёна, руку на плечо кладет, славливая взгляд вопросительный, хмурый.
— Что-то не так, подожди.
Воль прикладывает свою ладонь прохладную, пропахшую лесом и к р о в ь ю к его лбу, чувствуя не то что тепло, чувствуя пугающий жар. Да вы же, г о р и т е. Даже если потеряли много крови, даже если больно, не может быть так. Белеете весь, потеете, меня даже ваш взгляд пугает. Одна мысль появляется в сознании, пугает сильнее, чем что либо, но мысль ясная. На лошадь сейчас не посадишь. И снова ладонями по плечам, а потом всматриваясь в рану. Пальцы подрагивают, она сама снова дрожать начинает, а мир постепенно потухает, потому что у Вас, Ваше Высочество глаза тоже… потухают. На моих глазах… слишком быстро. Сколько времени прошло?
— Мне нужно посмотреть, что с раной, что-то не так, это слишком странно.
Одежды слишком много оказывается, слишком много слоев, прежде чем добраться до сути. А рана казалась аккуратной такой. Когда только появилась. Воль вновь опускается на колени, прямо на землю, безнадежно одежду пачкая, покрываясь пятнами, скользя взглядом по грудной клетке, совершенно ни о чем не думая, а потом тихо ахая то ли от испуга, то ли от отчаянья того, что видит.
Рана, казавшаяся раной от стрелы, стала раной, которая загноилась. Загноилась, выглядеть стала намного хуже. Запах странный. А я все думала, почему с каждым шагом вам ноги тяжелее переставлять. Это не столько из-за того, что кровь теряли. А скорее из-за того, что…
— Это не просто стрела, Ён это же… отравленная стрела. Его же отравили! — отчаянно, машет головой, будто реальность пытаясь отрицать.
Кто же это… сделал? Кто же вообще на это осмелился? Воль, ты же, увы, знаешь к т о. Знаешь, но сейчас слишком поглощена медленным у м и р а н и е м, медленным параличом, чтобы вообще о чем-то другом думать.
Мне больно смотреть на ваше лицо, я не представляю, какие муки должен испытывать человек, с которым поступили так, но меня пугает то, что дальше будет только х у ж е, возможно, а все, что я могу просить и умолять: «Держитесь» и «Потерпите».
— Давайте поторопимся, Ваше Высочество. Нужно вернуться во дворец как можно скорее.
— Не довезем… — глухо и обреченно, продолжая на земле сидеть р я д о м, а волосы путаются, свисая практически до земли \так низко склонилась\. Глаза серьезнеют, теряя остатки солнца, оставляя какие-то черные омуты беспросветные. Белеют костяшки пальцев \не заметила, как сильно впиваюсь руками в собственные колени\. — Мы не довезем, если сейчас что-то с этим не сделать.
Она снова пытается поймать взгляд, ладонь все еще прохладную прикладывая к щеке, болезненно-внимательно смотрит в лицо. В лицо бледное и… вы понимаете, что ваше лицо, даже несмотря на то, что мы не были вместе круглые сутки стало мне… родным. Снова прикусывает и без того искусанную и истерзанную нижнюю губу.
— Вы спасали меня очень много раз, Ваше Высочество… позвольте спасти… Вас, — все еще глухо шепчешь, медленно убирая ладонь со щеки.
Воль чувствует вопросительно-нахмуренный взгляд Ёна на себе. Еще пара секунд, а время жестоко, а время утекает сквозь пальцы и теряется, а время так ценно, что его ни в коем случае нельзя упустить. Время слишком дорого, а цена времени – жизнь. Ваша жизнь.
— Ваше Высочество, что вы…
— Я думаю, яд уже успел просочиться, но еще есть возможность… уменьшить его воздействие, я слышала, как поступают со змеиным ядом.
— Я тоже слышал, — голос Ёна отчего-то грубеет, становится холоднее. Впервые за долгое время их знакомства прерывает ее, не давая закончить, а Воль слабо улыбнется. — Я могу это сделать. Это слишком опасно.
— Ён… нужно будет, чтобы кто-то нас защищал. Нужно будет чтобы кто-то нам помог. Неужели не понимаешь, что опаснее того, что уже случилось нет н и ч е г о? Что касается меня, то… мне нечего терять. Если что-то случится с ним, то и во мне теряется всякий смысл. Я не боюсь смерти уже давным-давно. Это сделаю я, потому что если отравлюсь тоже, то это пол беды. Но если ты, то мне сил не хватит справиться с вами обоими. А его нужно спасти. Считай, что это мой приказ. Не мешать мне. Лекари учили это делать меня.
И в глазах снова расплескивается металл, а голос садится и леденеет. Она сейчас не потерпит пререканий – на них просто нет времени – слишком большая роскошь. Поддержишь за шею осторожно.
Может быть, это безумие, может быть я только себе могу доверять, может быть я не могу позволить Вам уйти вот так? Я сделаю все, что в моих силах и только после этого о т п у щ у.
Склоняешься, опираясь руками по обе стороны. Когда-то прикоснуться не могла, а теперь губами касаешься, глаза прикрывая, чувствуя во рту кровь, чувствуя железо. Морщишься, сплевываешь на землю быстро, вытирая губы, которые кровью покрылись рукавом. Снова склоняешься, снова повторяешься все. Кровь на губах, на языке, на одежде, везде кровь, а голова постепенно кружиться начинает от всего этого, но останавливаться сейчас немыслимо, если решила сделать все, что в твои силах. И снова сплевываешь этот горький привкус. Взгляд мимолетный на лицо, на веки прикрытые.
Ваше Высочество, я не знаю отравлюсь ли я тем же ядом, я не знаю, что будет со мной, но я не шутила, когда говорила, что мне нечего терять и что я не боюсь смерти. Она уже целовала меня в щеку, опаляя шею холодным дыханием, когда я на стене стояла. После этого моя жизнь перестала стоить хотя бы что-то. Я жила ради мести, а для нее мне нужны были Вы. А сейчас, прикасаясь губами к ране, вытягивая то ли кровь, то ли яд, я думаю, что постепенно новый смысл нахожу во всем этом. Вы мне не для мести нужны. Вы мне просто нужны. Слышите? Судорожный глоток воздуха, сплевываешь, пытаясь языком не касаться собственных губ, которые теперь тоже ядовиты. Старается яд не проглатывать, а выплевывать комки кровавые комки на землю.
Судьба отбирала у меня ч е л о в е к а, а я не могла с этим согласиться отчаянно и упорно.
Останавливаясь наконец и выдыхая, тщательно губы вытирая и позволяя себе наконец сглотнуть.
— Посмотрим, послана ли я вам небесами, чтобы спасти или… в проклятье. Давай попробуем попасть в лагерь, Ён. И во дворец.
Покачнешься, вставая с земли слишком резко, чувствуя, как потемнело в глазах. Ён подхватит под локоть в тот самый момент, когда уже упасть готова навзничь.
Это будет очень долгий путь, когда все на глазах будет р у ш и т ь с я.

Главный лекарь на постели сидит, склонившись, прислушиваясь к тяжелому дыханию и качает головой. Слуг всех выгнали отсюда, оставив только с е м ь ю, а если честно было бы неплохо, если бы семью как раз сюда и не пускали. Когда король узнал о том, что случилось, когда удалось довезти его еле живого во дворец, подняв среди всех такую панику – слег окончательно сам. Сердце не выдержало, снова приступ, а лекари не знали в какой дворец им идти в первую очередь. Дворец разрывало. Сердце, впрочем тоже.
— Ну, что скажите, Главный Лекарь? — голос королевы звучит нетерпеливо, будто бы взволнованно, а лицо хмурится, складки на лбу появляются. — Наследный принц выживет?
Воль сжимает незаметно руки за спиной, стоя позади, стоя позади главного министра дрожащего отчего-то, а ближе ее не пускают. Ближе стоит королева, взгляд которой иногда удается поймать. И когда это удается, у Воль по спине мурашки ползают.
На дне ваших глаз Ваше Величество я увидела… торжество победителя, а не горе матери или скорбь правителя. Мое сознание слишком воспалено тем, что происходило перед глазами, чтобы думать об этом, но потом я непременно подумаю. Подумаю и… не прощу никогда.
— Сейчас мы делаем все, что можем Ваше Величество. Необходимо распознать, что это за яд. Мы сделали все, что в наших силах, а остальное решать Небесам.
— Вам стоит стараться лучше. У страны не будет наследника, что случится со всеми нами?
[float=right]http://funkyimg.com/i/2Bfob.gif[/float]Воль разжимает кулаки за спиной, выпрямляя спину, обходя Главного министра пошатывающегося, обходя министра Хвана \не понимаю, что вы здесь забыли и кто вас пустил\. Останавливается, отвешивая Королеве поклон настолько вежливый, что становится смешно самой. А сама содрогаешься внутри, а сама ненавидишь ведь.
Когда-то, Ваше Величество я не знала, что такое н е н а в и с т ь, а вы взрастили во мне это чувство своими собственными руками, сами позволив мне когда-то выжить. Пожинайте плоды.
Внутренне ты трясешься от негодования, а голос остается спокойным, ровным, не дрогнувший ни разу.
— Наследный принц еще жив, Ваше Величество, — глядя прямо в глаза, заставляя замолчать всех. — Вы хороните его слишком рано.
Ты видишь как поджимается губа, как глаза сужаются, но теперь змеиные глаза больше не пугают. Продолжишь, продолжишь несмотря на этот взгляд, несмотря на попытку прервать.
— Вы правы в одном – то, что случилось не должно стать всеобщим достоянием иначе паника начнется. Именно поэтому, я считаю, что сюда никто не должен заходить, никто посторонний. Общение должно быть сведено к минимуму, — взгляд на министра Хвана, будто говорящий, будто намекающий. — Сейчас мы не можем никому доверять. Сюда должен заходить один и тот же лекарь, доверенные лица Его Высочества. Это все.
— Что-то Вы раскомандовались, Ваше Высочество. Не много на себя берете? Или намекаете, что я доверия не заслуживаю?
«Да, не заслуживаете, да вы смотрите так, что даже в бреду человеку станет еще хуже. И я не могу позволить Вам находиться здесь, потому что я уверена, что без ваших рук здесь не обошлось, но что я могу доказать сейчас?».
— Я всего лишь хочу, чтобы все закончилось счастливым финалом и так же, как и вы, беспокоюсь о будущем государства.
— Я думаю… Ее Высочество права, — проскрежещет главный министр, перебирая пальцами жидкую бородку, опираясь на трость. Глаза уставшие. Здесь такое чувство уже все смирились с тем, что конец один. Как же легко потерять веру, правда?  — Нам не нужны лишние сплетни. Стоит ее послушать.
Королева поджимает губы сильнее, отворачивается резко, а Воль внимания не обращает, к кровати подойдет. У Вас все еще жар, несмотря ни на какие припарки, которые делали лекари, бьющиеся над вами, но отчего-то безнадежно. Сядет на край кровати, сядет и возьмет за руку.
Знаете, обычно у вас были теплые руки, а сейчас горячие. Все смотрят внимательно, кто-то взгляд отводит, а ей безразлично.
— И кто же будет присматривать за Его Высочеством? Главного лекаря не хватит на всех. А вы не хотите больше никого пускать.
— Я буду, — не отрывая взгляд от лица, не оборачиваясь на этот голос, в котором звучит уже плохо скрываемое раздражение. — Я думаю лекари мне доверяют. И не сомневайтесь, Ваше Величество. Я сделаю все, чтобы он… выжил.
В отличие от Вас, которая хочет сделать все, чтобы покончить с мешающей вам фигурой на доске. Странное напряжение провисает в воздухе, будто перед грозой. Все мнутся в нерешительности, а министр Хван выгибает бровь, будто насмешливо. Это будто объявление какой-то негласной войны, все это… чувствуют.
Но вы первой обнажили свой меч. А мне остается только защищать то, что меня с п а с а е т. Вы сами выбрали такую дорогу, Ваше Величество.

Воль потирает шею устало, не чувствуя ее уже, но зато отлично чувствует, как все тело ноет. Спать не хотелось, а глаза слипались, впрочем, просыпалась она также быстро, когда стоны слышала неразборчивые, мгновенно склоняясь над постелью, но разбудить не получается.
— Вам бы поспать, Ваше Высочество, так нельзя, — дама Шин подает влажное полотенце из серебряного таза рядом, выжимая предварительно. Воль ко лбу прикладывает. Снова жар поднялся, а лекари только разводят руками.
К покоям приносят лекарства, а вход во дворец закрыт, строго охраняется. Никто не попадет сюда просто так и никто не выйдет отсюда просто так. Точно знаешь, что за дверьми Ён стоит и от этого спокойнее немного, когда бросаешь взгляд на дверь сквозь которую виднеется силуэт.
— Я засыпаю иногда. И когда засыпаю постоянно кажется, что что-то произойдет.
— Уже сутки прошли с тех пор, когда вы спали в нормальном положении. Лежа. Вы так и себя загоните.
— Еще полотенец и не указывайте мне.
Мне приходится быть такой, мне приходится разговаривать со всеми в приказном тоне, я слишком сосредоточена, я сама будто заболела чем-то, сама забыла, когда дышала свежим воздухом, а запах лекарственных трав, которые приносят только временное облегчение только д у ш и т. Воль прикладывает полотенце ко лбу, по какой-то инерции, сжимая его руку.
А вам то жарко, то холодно. Иногда кажется, будто приходите в сознание, но разобрать, что говорите слишком тяжело. Постоянно трескаются губы нужно тоже прикладывать полотенце с водой, а вам тем временем все тяжелее глотать будто становится. А я говорю сквозь зубы: «Делайте же хотя бы что-нибудь». А мне в ответ: «Небеса милостивы». Не хочу полагаться на волю небес в нашем случае. Обрабатывая рану на груди я все никак не могу понять, почему она не затягивается, почему яд не выводится и что это, наконец за яд. Мне казалось, что во дворце лекари самые лучшие, а оказывается… все не так.
— Ваше Высочество, возможно стоит готовиться к худшему исходу… — лекарь закрывает свой чемоданчик деревянный, складывая иглы и ступки обратно, а она прерывает, вскидывая руку, не давая закончить.
— Ничего не будет кончено, пока он борется. Слишком легко распоряжаетесь чужой жизнью.
Это больно, смотреть, как сгораете здесь, а я ничем помочь не могу. Но и похоронить Вас не позволю. Почувствуешь шевеление, оборачиваешься к нему быстро, склоняешься. Мечетесь, будто вам хуже, а все, что могу это за руку держать, склоняться невозможно близко, в тщетном желании помочь.
«Если мы не сможем давать лекарства, пока с ядом разбираемся – уже ничего нельзя будет сделать».
— Выйдете все, — холодный голос в звенящей тишине покоев, которые теперь слишком сильно заполнены запахом болезни, запахом а г о н и и, а когда-то здесь пахло совсем иначе. Смотрит на его лицо и уже, будто не узнает. Все те немногочисленные люди, которые находятся в покоях, которые приносят сюда лекарства, помогают их толочь, приносят еду, к которой она зачастую даже не притрагивается, остаются на месте стоять. — Немедленно.
Мнутся на месте, а потом один за одним исчезают за дверью, оставляя покои в той самой гнетущей тишине, которая теперь пугает скорее, которая теперь давит на плечи каким-то невозможно тяжелым грузом. Воль берет в руки чашку с отваром темного, почти черного цвета. Нет ничего лучше, что может снизить жар. Выводить яд пытались, но он будто вам под кожу въелся, но он будто слился с кровью.
Отвар горький до невозможности, отдающий чем-то кисловатым, когда набираешь в рот, но не позволяешь себе поморщиться. Не позволяешь себе пролить ни капли того средства, которое ему предназначается, склоняясь над лицом.
Движение. Еще одно движение.
А помните, как не так давно вы приблизились ко мне точно также, приблизились ко мне непозволительно близко и сердце растревожили? А потом я тоже… пыталась, пыталась сделать это движение к вам, пыталась к вашему сердцу и губам прикоснуться. Вы тоже спали, только тогда Вы улыбались, улыбались почти что безмятежно и спали вы крепко. А сейчас вы не спите, вы мучаетесь, а я не могу разбудить вас от этого кошмара ничем.
Взгляд, который до этого не выражал ничего, грустнеет, теплеет одновременно. Подрагиваешь, приближаясь лицо ближе, осторожно при этом касаясь пальцами щек.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2Bfnz.gif[/float]«Простите, Ваше Высочество, но я обещала, что не позволю вам умереть. Простите, все это должно было произойти не так».
Знаете, я люблю запоминать вещи, которые происходят впервые. Был ли этот момент тем самым первым прикосновением моих губ к вашим? Был ли этот поцелуй первым?
Осторожно, губы приоткрывая, все еще чувствуя горечь нестерпимую на языке и не небе, вливаешь лекарство. Если сами не можете выпить уже – я буду делать так. Здесь целая чашка, здесь целая чашка и вам будет легче.
У нее самой губы до ужаса холодные, будто заледенели, прикасающиеся к шершавым и горячим его губам, прикрывая на миг глаза, дыхание задерживая.
Нет, Ваше Высочество, это не был поцелуй, а если и был, то он был нестерпимо горьким. А я не думала ни о чем, кроме как о том, что у вас жар, что все еще не приходите в сознание \лишь урывками\. Ресницы щекочут щеку, а слеза одинокая выкатывается, разбивается, падает на его лицо горячее.
Еще один глоток, точно такой же «поцелуй», а руки, на которых пытаешься удержаться чертовски подводят, дрожат чертовски. Какие-то капли лекарства таки протекают, текут тонкими струйками м и м о, по лицу, когда торопливо вытираешь рукавом собственным. И снова. И опять – до тех пор, пока все лекарство не отдашь.
Сердце не бьется, а шея немеет. Самое страшное, что это всего лишь временная мера. Временная.
Подставляю таз, он медленно заполняется ледяной водой. Выключаю кран. Таз тяжелый, тянет вниз, вода плещется, бьется волнами неистовыми о края, грозясь разлиться в любую минуту. Уронить было бы проще, особенно — когда напряжение током по спине, но опускаю аккуратно.
Пот течет по виску. Губы сжаты в тугую полоску, глаза сжаты. Мечешься, руки сжаты в кулаки. Стон. Прикусываю губу. Выжимаешь полотенце. Холодная вода течет, по ладоням, пальцам, фалангам, линиям судьбы. Капли разбиваются о гладь в заполненном тазу. Влажной тканью нежно протираю лоб, стирая пот, виски, к которым липнут пряди по-прежнему взъерошенной челки, щеки, скулы, подбородок, почти не касаясь губ. Выступающий кадык, шея, ключицы, ямка, родинка на плече. Все неожиданно знакомое, все неожиданно могу рассмотреть, да только слишком сосредоточена на другом, а все равно запоминаешь. Я говорила, Ваше Высочество, что мы зависим друг от друга. Но я снова, могу только менять полотенца самостоятельно, в каком-то собственном бреду и агонии не доверяя никому и ничему, кроме себя, отмахиваясь от чужой помощи, отчаянно хватаясь за любое «лучше».
Я хочу, чтобы открыли глаза хотя бы на секунду, откройте и узнайте меня, прошу.
А когда видит, как пытается натянуть одеяло по самую шею, отбирает настойчиво. Холод вернулся.  Вам не холодно. Вам настолько жарко, что даже холодно. И это страшно. 
Воль хватается за одеяло руками, откидывает в сторону, а за окном луна светит как-то зловеще в комнату, заглядывает белоликая. Говорят в полнолуние тяжело спать. А Воль начинает казаться, будто из под кровати черные тени выползают. Да у тебя самой… жар, Воль будто.
Не морщись, не хмурься. Тебе плохо. Тебе, может, даже страшнее и тебе должно быть — больнее... Но не надо. Мне кажется, еще немного... и я не выдержу, расплачусь, разрыдаюсь, завою подбитым беспомощным волком. Пожалуйста. Не надо так. Кончиками пальцев — по пышущему жаром виску.
Сон, тебе плохо, а я все, что могу это защищать от тех самых призраков под кроватью и… наяву.
Он засыпает не сразу, но все же засыпает, а она понимает это по тому, как мерно начинает опускаться грудная клетка, давая передышку и ей и ему. Устало спустишься с кровати, устало ухватишься за стол пальцами сжимая, чтобы самой сознание не потерять. Чувствуешь, как к горлу подступает предательские рыдания.
Находиться здесь и смотреть как человек горит – невыносимо.
Находиться здесь и смотреть как т в о й человек горит – невыносимее вдвойне.
На воздух. Тебе бы на воздух.
Медленно, будто сил совсем не осталось, отодвигаешь дверь, встречаясь с глазами многочисленными, вопрошающими.
— Дама Шин, останьтесь. Его Высочество уснул, возможно помощь понадобится. Я… скоро вернусь.
Я скоро вернусь, я боюсь уходить надолго. Кажется уйдете – и не увижу вас больше. Кажется, если я уйду вы окончательно… сдастся решите. А я не могу этому позволить произойти. Ни за что. Все еще впереди, все должно быть впереди. Вся борьба впереди, а еще я не сказала… ничего я не сказала.

+1

20

Воль выходит, а весенний воздух такой ласковый, чуть прохладный. Ветерок нежно волосы ерошит, будто потускневшие за это время. У тебя у самой снова под глазами темные круги пролегли, но ты держишься упрямо, ты не даешь себе упасть. По груди стукнешь несколько раз, словно пытаясь очнуться, а это бесполезным оказывается. Где-то внутри ему все также плохо, а все вокруг останутся не в силах помочь. Она прижимается спиной к дереву раскидистому, старому \кто-то рассказывал мне, что это еще ваш дед посадил, а теперь вон как разрослось\. Воль медленно сползает вниз, царапая корой спину, но ни на что внимание не обращая. Не плачешь, а внутри рыдаешь, но плакать не можешь, а внутри все рвется, по швам расходится. Дрожь крупная тело бьет, а бороться будто сил н е т. Воль склоняет голову на колени, пытается стать будто меньше.
«Папа, что мне делать? Вон, а ты что скажешь? Я хочу… домой».
Кто-то подходит к тебе, фигура мужская. Воль поднимает голову, а перед глазами расплывается все отчего-то.
— Вон… — ты будто видишь лицо брата перед собой и улыбку ту самую, с которой каждый раз встречал тебя, называя глупышкой. И фигура будто бы его. —… что же мне делать?
«Темнее всего перед рассветом, сестренка. Иногда ответы очевиднее, чем кажутся. Не усложняй ты все так, когда тебе загадывают загадку. Любишь ты лишнюю философию».
Поводишь плечами, наваждение отгоняя. Ён.
— Вы в порядке, Ваше Высочество?
— Конечно… нет, — со вздохом поднимаешься на ноги самостоятельно, отказываясь от руки протянутой. Отряхивает подол и смахивает слезы со щек, слезы которых и не было. Хлопает несколько раз по щекам. — Я не буду в порядке, пока все не разрешится. И пока мы не поймаем того, кто это сделал. Я не смогу спокойно спать до этого времени. Смерть… что это был за яд…
«…есть травы как для жизни, так и для… смерти. Смотря чего желаете».   
«Яд, если выпить. Сок ядовит. Но приложи к воспалённому месту... исцелит»
«Тем не менее, он превосходно может, как убивать, так и лечить».
«Он в своем деле лучший. Во дворце когда-то служил».
В глазах появляется какое-то просветление, будто луч солнца ненадолго лица касается. Сердце забьется быстрее, будто находит ответ на загадку, которую себе давным-давно загадала. Вот оно.
Воль хватает Ёна за руку, хватает крепко, забывая обо всех правилах приличия, заставляя посмотреть на себя удивленно, заставляя кашлянуть как-то неловко, но не отпуская, а ближе приближаясь. Сердце колотится громко невыносимо.
— Ён, нам нужен мастер Им. Ты знаешь деревню бродячих торговцев у восточных гор? Мне нужно, чтобы его привезли оттуда. Все, что угодно сделайте – но привезите его сюда. Расскажи ему все. И никто не должен об этом узнать. Я не приказываю, я умоляю. Мне кажется… сейчас это наша единственная надежда. Ён, ты должен мне помочь! — в глаза всматриваешься с такой надеждой, будто действительно от него зависит сейчас все. Будто бы отказаться мог. Знаешь ведь, что все сделает.
Кивнет молча, скажет свое короткое «я все сделаю».
На это понадобится чуть больше оставшейся ночи. И я буду просить небеса, чтобы все получилось.

Воль в покои возвращается строго-суровая, с сухими глазами, с твердой походкой, будто бы играя в только что выдуманную игру: «С ним все в порядке», не давая никому из тех, кому разрешено во дворец входить не возникло сомнений, что конец близко. Она и себе сомневаться в этом позволить не может. Но как только оказывается внутри покоев, когда взгляд на постель падает все снова возвращается. Вы и сами за это время побледнели ужасно, впрочем, как и я.
Воль проверяет ладонью жар – еще не спал окончательно, а скоро может снова подняться.   
И все что есть — хаотичное сгорание изнутри вперемешку с моральной лихорадкой. Поджимаю ноги, подбородком — в колени, теплым паром дыхания в лунный свет, отпечатком упавшим на пол. Пожалуйста, открой глаза,  открой слышишь, я даже на Вы тебя отказываюсь называть. Если я права \небо, умоляю, пусть права\, то уже к завтрашнему утру все станет лучше. Пара часов. Ты больше не мечешься, не сжимаешь простынь, вытягивая конец, заправленный под матрас. Ты как будто просто спишь. Дерево кровати холодит лоб. Полотенце скатывается со лба на подушку, по которой нехотя распространяется мокрое пятно. Не доглядела, не досмотрела. Прикусываю губу, оседая на прохладный пол. Сжимаю твою теперь ледяную до ожогов ладонь. Мне так кажется. Все это лишь игра восприятия. Я знаю, ты горячий. Ты ведь горишь, пусть уже не так. Хотя на одну ночь…  Прикасаюсь лбом к тыльной стороне. Можешь... проснуться? Назвать на «Вы», пусть даже никак не назвать, сказать только, что зря себя извожу... можешь? Пожалуйста. Но в ответ — лишь протяжный стон. Перевернулся, сложился клубочком, становясь сразу меньше, беззащитнее. Отпускаю, забираюсь коленями на кровать. Тянущая боль в районе сердца не проходит. Поджимаю губы.
Воль садится около, как обычно, как всегда, как когда-то давно, когда засыпала в одном и том же положении где-то у окна, опуская голову на колени. Садится рядом.
— Подождите еще немного, слышите? Я верю, что Ён все сделает правильно. Подождите до завтрашнего утра только. А знаете, Ваше Высочество, — притворно-бодро, а он, наверное даже не слышит толком, что ты собираешься рассказывать. А не всё ли равно? — когда я была маленькой, то однажды очень сильно заболела. Я заболела так сильно, что родители думали, что… умру. А знаете, я когда-то хотела умереть. Так хотела, но сейчас понимаю, что вы бы без меня не справились. Такой беспомощный, — ты пытаешься шутить, а в голосе звенят предательские слезы, которые до сих пор не можешь выплакать толком. — Я не умерла, я осталась, чтобы выжить и вы должны. Несправедливо, если сдадитесь сейчас. Су бы не одобрила, если бы вы сдались, верно? И я не одобряю. Вы должны выжить, чтобы встретить хорошего человека, которого снова сможете полюбить. Вы такой невыносимый, постоянно говорили мне слово «не смогу», «никогда», «полюбить». А я вам не верю. Вы должны полюбить… кого-то. Я же останусь вашим союзником. Вы не высокого мнения о себе…. — голос глохнет, она замолкает на миг, прислушиваясь к тяжелому дыханию. То ли температура вверх полезла, то ли просто вам дышать тяжело. А может сны плохие снятся.
Продолжишь, пусть говорить все тяжелее. Ночь кажется до нельзя длинной, невыносимо, пожалуй… д л и н н о й. Рассвет вообще наступит?
«Обязательно».
— Представьте, Ваше Высочество. Представьте, что у вас родятся дети. Как вы хотели четверо. Представьте, как старший сын \да-да у вас непременно должен родиться сын\ требует, чтобы ему подарили коня на День Рождения, а если у вас родятся дочки, то Вы обязаны будете их любить, ведь дочери всегда утешение для отца. Представьте…— звенят слезы в голосе, сглатываешь, делая паузу. —… как детские ручки будут вас обнимать и называть «отец», а не Ваше Величество. Разве ради этого вам не стоит выжить?
Нет, мне нелегко это говорить, я не а н г е л. Мне невыносимо это говорить, потому что это случится с вами, не со мной. Я не говорю, что мне не больно от этого, что я так легко смирилась с этим, но сейчас… не это важно. Я просто любой предлог пытаюсь найти, чтобы Вы жили. А вы меня слышите? Наверное н е т. А я молчать больше не могу, это невыносимо.
— А знаете, мне всегда было интересно, о чем вы думаете и почему постоянно хмуритесь. Мне постоянно было интересно, сможете ли улыбнуться. Вы все еще желание мне должны! Я о таком не забываю, я же… злопамятная. А еще мне всегда было интересно, вам понравилось, как я танцевала тогда? Пусть я все испортила, но Вам же должно было понравиться, разве не так? А еще знаете…
Сглатываешь снова, поднимая голову, вглядываясь в лицо, которое снова хмуриться начинает будто бы болезненно.   
Я ложусь рядом и обнимаю несмело, успокаивающе хлопая по спине. Я ложусь рядом не сказать, что впервые, но сейчас даже смущаться нечему. Я никогда Вас не обнимала, а меня… а меня Вы тем более никогда. По крайней мере так, чтобы я запомнила. Ложусь рядом, по плечам поглаживая. Когда-то матушка пела одну колыбельную. Старую, как мир, наверное ее знают все матери и поют ее своим детям, когда те хнычут. Ты поешь тихо, забывая какие-то слова, повторяясь, чувствуя, как слеза горячая скатится по переносице, теряясь в постели белоснежной.
Не отталкивайте руку, когда она вам протянута. Да плевать, на страх, сколько можно бояться змей? Просто возьмите эту руку и не отпускайте. Не думайте, что можете причинить вред.
Колыбельная тихая, колыбельная спетая надтреснутым голосом, а объятия все еще несмелые.
— А еще знаете… думаете я это просто так делаю? Вы же мне… нравитесь, Ваше Высочество. Когда очнетесь, когда выздоровеете… я никогда не напомню вам об этом. А так… вы мне нравитесь.  Вы мне нравитесь… Вы слышите? Я знаю, что любовь – это крик в пустоту, забвение неизбежно и что мы обречены, и что однажды все наши усилия обратятся в прах. Я представила на секунду, что случится, если исчезните и поняла, что слишком больно
все это. И поняла, что не  смогу так... жить. Увидела, как
в Вас стрела попала и поняла все окончательно.Поняла когда чуть не потеряла. Знаю, что эта любовь только боль принесет и ничего больше особенно мне, но вы мне нравитесь… извините.

Я бы никогда не говорила об этом так свободно, если бы знала, что слышите. Чужие чувства зачастую обременительны. Вы сами должны… меня полюбить, а пока я просто говорю это человеку, который спас меня. Видите ли… несмотря на то, сколько ошибалась, сколько теряла, привязываясь к людям, сколько не пыталась стать бесчувственной – не выходило. Спросите за что? Не делите любовь на составляющие. Видите ли… у меня все проще и быстрее, чем у Вас, я просто, наверное действительно ужасно г л у п а я.
Похлопываешь по спине, по плечам поглаживаешь, прикладывая ладонь к лбу. Дождитесь рассвета, прошу. И все встанет на свои места.
— А знаете я… смогла полюбить Вас.

Воль рука закатывает, умываясь прохладной водой и шмыгая носом. Протираешь лицо шелковой тканью и передергиваешь плечами невольно. Мастер Им тебя пугает все равно, несмотря на то, что только он в короткие сроки смог определить – как следует лечить, подцепляя у раны маленьким пинцетом край, разглядывая долго, не желая отчего-то никому на глаза показываться.
«К ране прикладывайте омежник. Руки промывайте. Во дворце я не останусь дольше, чем на три дня. Это особенный яд, такой использовали часто еще во времена Юань. Я написал вам рецепт. Строго следуйте».
Он будто преображался на глазах, когда начинал л е ч и т ь. Совсем не тот сухонький старичок, с каким-то безумным блеском в глазах и пронырливом взглядом. И его здесь опять же никто видеть был не должен. А готовить снадобья здесь… работа тяжелая.
Но, по крайней мере жар у Вас, Ваше Высочество стал спадать. А у меня запах омежника в носу застревает. Только бы в сознание окончательно пришли.
«Он поправится?»
«От него зависит».
— Настойку принесли? — спросишь у дамы Шин, а ты молча кивнет на чашку белую.
На чашку, в которую так неосторожно соскользнет кольцо с пальца безымянного, слишком скользкое, водой намоченное. Качнешь головой, прежде чем руками подцепить и вытащить, отряхивая.
Первый удар сердца. Усмешка. Второй. Глаза прикрываются, а подбородок дрожать начинает. Третий. Сжимаешь руки в кулаки.
Кольцо серебряное, простенькое на первый взгляд с узором выгравированным из ветвей винограда, тонкое… потемнело. Потемнело.
Дрожишь сама. То ли от возмущения, то ли от страха. А ведь могла сама, своими руками… убить. Яд. Серебро темнеет от яда.
Поднимешься порывисто, раскрывая двери настежь, заставляя всех отскочить назад.
Ён, что э т о? — протянешь кольцо, которое только чудом упало в эту чашку. — Как э т о возможно? Нас защищают вот т а к и м образом?!
Силится что-то сказать, рука вверх взметнется.
Прости, Ён, ты итак делал все это время все, что в твоих силах было, но я не в своем уме немного сейчас.
— Это яд. И оставить такое без внимания я не могу. Мы не можем. У нас во дворце… отравитель, а мы просто ничего не делаем! — в голосе какое-то безумство уже проскользнет.
Я как вспомню, как вы мучались  все это время меня бросает в бешенство. Не оставляют в покое. А я ведь знаю… я ведь догадываюсь, кто никак успокоиться не может.
— Я хочу видеть Его Величество. А еще отсюда никого нельзя выпускать. И из дворца вообще.

Король был плох. Она поняла это с первого взгляда. Он сидит перед тобой, покашливая глухо, устало глядя вроде бы на тебя, но вроде бы и сквозь. Пожелтевший за время болезни сына сильнее, то и дело прикладывает руку к груди. У короля, которого все так побаивались, с таким громовым смехом, оказалось сердце… слабое. Сидит на подушках, в своих покоях, королева рядом сидит \вы так быстро оказались здесь п о х в а л ь н о\.
— Нужно внутреннее расследование, Ваше Величество. Я знаю, что такие случаи были во дворце, поэтому я прошу Вашего разрешения. Проверить всех. И все.
На слове «всех», Воль поворачивается к королеве, прямо в глаза глядя.
— Не намекаете ли Вы, что вы и мои покои собираетесь… проверять?
«Боитесь?»
Уголки губ вверх взметнутся.
— Я имею ввиду, что наш отравитель может скрываться где угодно. Это для вашей же безопасности. 
— Делай, что… — кашлянет снова, прерывает король, на свою жену не смотрит. —… должно. Отвечать будешь за это сама.
Королева напротив тебя, а Вы идете навстречу друг другу, но на этот раз ты сворачивать не собираешься. Я действительно не понимаю, Ваше Величество, неужели Вам ни капли не страшно? Не страшно от того на что замахнулись?   
«Не много на себя берете? Принцесса без детей, а сколько спеси появилось…»
«Ваше Величество, на вашем месте… я бы радовалась тому, что у меня нет детей. Если бы у меня был сын. То поверьте – здесь не было бы В а с».
«Угрожаете?»
«А что? И меня отравите?»
«Ошибаетесь, Ваше Высочество, если считаете меня за главное зло. Есть еще много людей. Аккуратнее».
Возможно, у меня нет страха, возможно голову снесло, но только… я больше просто не могу.

Переворачивать дворец кверх ногами, чувствовать за спиной тяжелые шаги стражи. Разбивать вазы \обыски проводят не очень… тактично\ и выволакивать из лекарской всех, кто вообще мог быть к этому причастным, выволакивают, берут под руки и тащат в допросные. С министерством наказаний лучше не шутить – как бы она его не ненавидела. В этих застенках убили ее брата, только в последний раз дав воздуха глотнуть свежего и посмотреть на небо осенне-хмурое. В последний раз перед тем, как повесить.
Воль спускается осторожно по лестнице с каменными высокими ступенями, а чем ниже спускается, тем темнее становится. Пахнет сыростью и холодом. Несколько солдат перед ней с факелами, от которых жар исходит, а подземелье глубоким кажется. Стены тоже каменные, давящие и темные. Пахнет железом каленым и плотью горелой. Ён под локоть удержит, останавливая уже у самого входа.
— Вы уверены, что хотите пойти?
— Я уверена, что хочу узнать п р а в д у.
Воль внутренне содрогается делая шаг, в пугающую полутьму с запахом крови. Чем ближе – тем громче людские крики и просьбы о помощи. Когда ты только попала во дворец больше всего боялась именно этого места. Тебе разные ужасы о министерстве крови рассказывали. О том, что здесь людям языки отрезают, о том, что кожу снимают, о том, что распорки к ногам вставляют. Здесь любой признается. Даже в том, чего не совершал.
Молчаливые палачи склоняют голову, а у нее подол платья зацепляет то ли за топор, то ли еще за что. Одергиваешь, стараясь сохранять спокойное выражение лица, а сама бледнеешь, словно мертвец. Пахнет здесь и правда… отвратительно.
Люди измученные, в некоторых отдаленно узнает знакомые черты, но очень… отдаленно. Деревянные стулья, веревками красными перевязанные, раздетые до нижней одежды. Избитые, если честно то еле живые.
— Разве я не говорила о том, что они должны быть в состоянии отвечать на вопросы министр Хван? — голос холодный, а внутри… все кровоточит. Очевидно ведь, что виновные спокойно пьют чай из хризантем в своих покоях, а тех, кто лишь пешки в чужой игре мучают здесь. Но такова жизнь. А ей нужно узнать хотя бы что-то.
Министр \мне интересно почему же вы лично присутствуете здесь?\ качнет головой то ли уважительно, то ли насмешливо, сверкнут в темноте глаза черные. Паук. Точно паук.
— Они с удовольствием ответят на ваши вопросы. Поверьте мне – я разбираюсь в этом. У них еще много сил. Здесь собраны все, кто отвечал за лекарства для Его Высочества. А также те, кто его приносил.
Сожмешь руки в замок, плотнее поджимая губы. Брови хмурятся, скользят по лицам – измученным в основном и только одно какое-то… особенно-затравленное, будто не знает, что теперь делать, будто преданная кем-то. Девушка, что на подносе передавала даме Шин настойку. Подойдешь к ней, приподнимая двумя пальцами за подбородок.
Губы разбиты – в уголках корочка образовалась, один глаз безнадежно заплыл. Где-то у ног виднеется кровь – сухожилия перерезали. Совсем ведь девочка… как же все это жестоко. А у тебя выбора нет.
— Я слышала, ты сбежать пыталась, после того, как все обнаружилось. Почему?
Молчит. Боится. Кто-то уже запугал. Взгляд на министра бросишь.
— Кто приказал это сделать?
Снова молчит. Чем же тебе угрожали, что своя жизнь не дорога? Но, милая девочка, прости. Мне нужно знать.
— Я сама… все сделала, Ваше… Высочество, — сглатывая болезненно морщась и жмурясь, поникая головой.
Брать вину на себя так благородно, девочка, но только думаешь, я поверю, что ты сделала это в одиночку, да еще и захотела сама. Нет. Не поверю, но мне придется узнать истину, а я знаю, чего от меня не ожидают.
— Значит… —  а в глаза посмотреть не может. Стыдно. Стыдно мучить здесь простых людей. —… ты замыслила убить наследного принца и соответственно совершить государственную измену. Мы достаточно быстро все узнали. В таком случае…
Мне придется так поступить, мне придется это сделать. Мне придется воспользоваться страхом как бы подло это не было. Но без тебя, девочка, я ничего не добьюсь. А так, мы может быть от змеи избавимся. Один раз и навсегда. Я знаю, что ты этого не делала, ты бы призналась только.
Дернется бровь Ёна, который смотрит на тебя то ли с недоверием, то ли с непринятием. Министр Хван усмехается уже криво. Послышится меча лязг металлический. Ты отворачиваешься, отсчитывая снова до трех. Умоляя небо об одном только – чтобы призналась, чтобы испугалась, чтобы никто меч занести не успел. А иначе… как после такого жить? Убить невиновного – это не закон, это агония власти. И как только меч у горла окажется послышится хрип отчаянный: «Я все расскажу, расскажу… Мне дали письмо, мне сказали его сжечь после. Сказали, что позаботятся о моей семье. У меня маленькие братья, Ваше Высочество! Совсем маленькие, а моя матушка болеет, я отправляла деньги им! Мне сказали, что Её…»
Воль, лучше бы ты сюда не приходила и никогда не видела ничего, что будет навсегда тебя преследовать в твоих же ночных кошмарах. Кто-то меч выхватит, а потом один взмах, а потом один удар, быстрый, точный, разрезающий грудную клетку просто напополам. А на твоей одежде снова… кровь. Кровь и на лицо брызнула твое, заставляя дернуться. Лицо перестало вообще ч у в с т в а выражать. Хотя бы какие-то.
И тело маленькое, хрупкое упадет с грохотом со стула, вместе с веревками, которые удерживали.
— Нет… – губы прошепчут испуганно, отчаянно, сама упадешь с девушкой рядом, с девушкой совершенно незнакомой, а теперь вдруг родной ставшей. — Нет-нет-нет.
«У меня маленькие братья…»
Подхватываешь ставшим таким легким т е л о, из раны широкой кровь вытекает. Неожиданно вспоминаешь Вона. И почему-то прошелестит в голове: «Убийца». А у министра Хвана меч, выхваченный у палача в крови. А ты обнимаешь, обнимаешь эту девочку, ни в чем по сути не виноватую, оставленную без выбора. В положении безысходном. Обнимаешь, чувствуя, как холодеет на глазах. Достаточно намучилась.
Все было… бессмысленно. Снова. Ты снова слишком слабая, чтобы так просто поймать кого бы то ни было.
— Вы… — голос гремит, голос скрежещет, болезненно дергаются связки голосовые. —… Как вы могли это сделать? Зачем?! — на крик срываясь, поднимаясь с ног.
Все в крови – ты вся в чужой крови. Тебя мутит отчаянно, хочется прочистить желудок. Бледная, как полотно, мертвенно-бледная.
«…моя матушка болеет».
— Она призналась, Ваше Высочество. В государственной измене. Закон именно таков, — ответ бесстрастный, ответ вежливый, а глаза усмехаются тебе в лицо.
— Она была ни в чем не виновата, министр. Хван. А Вы не дали ей закончить. Вы убили невиновного человека! Вы убили моего брата! Также убили! Также не став разбираться, где правда, а где ложь! Ненавижу вас!
Я, наконец, смотрю в лицо твоим палачам, Вон. Вон, это из-за меня. Вон у меня тоже теперь руки в крови, я тоже теперь монстр, верно? Вон я… никогда не забуду глаз этой д е в о ч к и.
Руки, что трясли министра за воротник опускаются вдоль тела, чьи-то руки сильные за плечи ухватят и настойчиво п о т а щ а т в сторону выхода. Тошнит. Выворачивает на изнанку. До воды тошнит. По спине похлопывает кто-то, в этом «ком-то» Ёна узнаешь. Почему вечно за что берешься сама… люди умирают. 
«У меня маленькие братья…»
— Нужно узнать…  — задыхаясь. — Где ее семья. Нужно будет выплачивать им деньги. Удостовериться, что будут жить без… неудобств. И отпустить всех, кто там находится. Они все равно ничего не знают… никто из них не виновен. Виновные на свободе. Ненавижу себя.
Дама Шин поддерживает под локоть – сама ты идти не можешь. Королева вновь на встречу, будто поджидая, собираясь победу праздновать. Выпрямляешься, отталкивая руку предложенную. А голова все кружится, а в голове стоят стоны умирающих, измученных. А перед глазами… ваша улыбка. Снова улыбаетесь как тогда, когда дали мне этот ч а й. Вы будете улыбаться также, когда головы людские с плеч полетят. А если ваша голова полетит? Будете улыбаться? Та девочка… в чем ее вина?
Подойдешь ближе, пошатываясь и даже голову не склоняя.
— Когда-нибудь, Ваше Величество… Вы захотите все исправить. Но будет слишком поздно. Не бывает безнаказанных смертей, Ваше Величество…
Когда-нибудь люди сами дадут о себе знать.
Все еще мутит.

— Говорят, наследный принц мертв! И король при смерти! Говорят, на престол хотят посадить из Мин ставленника!
— А я слышал теперь Королева и ее Палач править будет!
— … а нас сдадут вовсе, всех продадут!
—… всех сошлют в застенки министерства Крови!
—… в династии править некому!

Дверь распахнется слишком громко и слишком неожиданно – вздрагиваешь всем телом, к двери оборачиваясь. Взволнованный, неожиданно бледный Ён, а за ним дама Шин такая же серьезно-хмурая, такая же испуганная. И этот испуг передается невольно и Воль, которая до этого руки от всего того же омежника отмывала. Заботиться о вас в привычку вошло, Ваше Высочество. Иногда мне казалось, что глаза открывали,  а когда это делали, то взгляд более осознанным становился. Узнавали ли вы меня? Или видели во мне кого-то другого?
— Нужно уходить, Ваше Высочество.
— Зачем?
— Люди пришли к дворцу. Там сотни.
— Это… — бледнеешь, оборачиваешься. Спите. —… бунт?
— Нет, люди напуганы, в панике, но так же разозлены. Кто-то разнес слух, что… династии пришел конец, будет государственный переворот.
— Где столичный гарнизон?
— Проблема в том… что даже в нем не уверены до конца, что это все ложные слухи. Людей очень много. Стоит спуститься в туннели под дворцом – они выводят к восточным воротам. Путь свободен. Это для вашей безопасности.
Воль только потом узнает, что внутренний двор таким предложением воспользовался достаточно быстро – все ушли по потайным путям, специально для таких случаев сделанным. Людской гнев… страшная вещь. Посмотришь на принца, на м у ж а, на Сона. Посмотришь и поймешь, что не можешь отсюда уйти просто так. И снова вспоминаешь, что тебе нечего терять.
— Нам нужно доказать, что все в порядке, верно?...

У главных ворот еще издалека слышит крики мужские и женские – неразборчивый гомон и топот ног. Возмущения, в которых читается одно тихое: «Нам страшно оставаться в смуте». А небо над головой такое голубое. Такое близкое будто. Дама Шин попытается остановить, вразумить и сказать: «одумайтесь» в сороковой раз. Ворота трещат, слышатся стражи крики, которые заглушаются криками н а р о д а. Народа, который здорово напуган перспективой остаться наедине с королевой и приспешниками Её Величества. Народа, которого предавали долгое время, не слышали его голоса, а теперь… по всему притихшему испуганному дворцу разносится. Воль не отводит глаз от этих ворот, в которые когда-то зашла ребенком несмышленым, которого отдали на растерзание зверью.
Ваше Высочество… вы просили не верить в чудеса?
Но я буду верить в них. В чудеса.
Сейчас у меня нет выбора. Я буду верить в Вас. Я собираюсь это сделать. 
А еще мне все еще нечего терять.
— Снимите, дама Шин, — в приказном тоне, кивая на свою верхнюю одежду, оставаясь в белоснежной. — Они не поверят никому, только члену… королевской семьи. Вы говорили, что Королева сама решает, каким образом она будет проявлять свои лучшие качества, верно? Я думаю время пришло. Разве королеву не называют матерью народа? Там ведь люди. Почему я должна собственного народа бояться? Ворота откройте. Если начать разгонять оружием. Сколько людей… погибнет.
Воль невольно щурится от солнца, ударившего по глазам, которое слепит, ослепляет. Стража еле-еле сдерживает безумный поток людей, стремящихся баррикады прорвать, грозящие кулаками, кто-то камень умудрился бросить – правда мимо. Кто-то ругательства выкрикивает и все как один, подстрекаемые каким-то приземистым и широкоплечим мужичком с мотыгой в руках требуют доказать, требуют показать им «вживую» правителей. Людское дыхание обжигает кожу – близко-близко.
Вспоминаешь невольно, как боялась людей почти, стараясь скрыть где-нибудь в тишине, чтобы с ними не пересекаться. А теперь люди повсюду – все пространство заполонили перед воротами, которые с грохотом закрылись за ее спиной, а толпа, почувствовавшая по началу свежую кровь ринулась было, из последних сил сдерживаемая. Кого-то на землю повалят, не заметят – наступят.
В глазах страх прочитываешь, в глазах разных, разозленных и печальных. В глазах… все еще человеческих. У этих людей глаза все равно человечнее, чем у Вас, Ваше Величество. Кричат, отплевываются злобно, слюной брызжут.
— Так он жив или нет?!
— Нас в плен Мин сдадут! И так всю кровь выпили!
— Пропустите! Достаточно игрались с нами!
Воль понимает, что если заговорить попытается сейчас — не услышит никто, а еще чего недоброго затопчут. Люди смотрят на того, кто из ворот вышел с подозрением. Ён рядом, чувствуешь, что рядом. Улыбнешься слабо. Люди не знают, как выглядят их правители. Страшно? Конечно страшно? Людей слишком много, а силы не равны – людской поток снесет.
— В Чонсане я жил…
Сначала тихо, так, что никто бы и не расслышал заводишь песню, песню, которую когда-то еще в родительском доме пели по вечерам слуги, очищая горшки от копоти.
— В горах Чонсана я жил… — громче, настойчивее.
Смущаешь сначала тех, кто стоит ближе к тебе. Ты ведь всего лишь девушка для них. Девушка в белом, вышедшая откуда-то из дворца, хрупкая, ветром поддетая. Здесь все кричат а ты… поешь. Здесь все ругаются и угрожают власти и друг другу… а ты поешь. Поешь, прикрывая глаза, вспоминая песню, которую иногда слышала в трактирчиках, песня, которую затягивали пьяными голосами. Слышала в том торговом поселении женщины, что корзины вязали. Поешь. Просто поешь.
Постепенно в недоумении каком-то замолкают первые ряды. Смотрят недоверчиво на тебя. Может думают ума лишилась.
Нет, просто у меня там ч е л о в е к, у меня должно случиться чудо. Просто дайте стать Королевой на один день. Просто дайте к небесам обратиться, дайте стать достаточно смелой, чтобы крылья расправить.
—  Ел дикий виноград и крыжовник… — продолжаешь, а народ стихает, постепенно только стихает. Ряд за рядом, человек за человеком. Песня знакомая многим, простая до ужаса. — Плачь, плачь, птичка. Плачь, после того, как проснешься… У меня больше печали, чем у тебя, но я просыпаюсь и плачу.
И кто-то несмело вдруг подхватит, слишком обескураженные ситуацией, до этого ожидавшие активного сопротивления, до этого ожидающие, что кого-нибудь мечом проткнут, палками погонят. Они ожидали расправы, готовы защищаться и нападать, а получили… песню знакомую. С толку сбитую.
Еще несколько голосов, в неожиданно возникшей тишине, в которой теперь к тебе все внимание приковано, до этого рассеянное.
— Для кого я расколол этот камень… и где есть любовь, а где ненависть… — затихаешь постепенно, понимая, что на тебя смотрят в с е.
Какой-то детский страх просыпается, ежишься. Не дрогнуть. Нельзя дрогнуть. И Ён за спиной. Сумасшедшая я, да? Перед всеми. В таком виде. Но чем беззащитнее, тем менее…угрожающе.
Замолкает. Замолкают люди. Как же их много…
Молчишь несколько секунд, потом плечи распрямляешь. Время, наверное… пришло?
— Меня зовут… Сон Воль. Я наследная принцесса этой страны, ее будущая королева и ж е н а действующего наследного принца.
«Я придумывала речь, когда шла сюда, а сейчас все из головы вылетело. С ума сошла. Сумасшедшая!».
Ропот недоверчивый пронесется. Доказывать придется. Всегда доказывать. Высоко вверх руку – печать королевская, печать, которую не забыла захватить с собой. У тебя голос громкий будто недостаточно. Срываешь над этой толпой.
— Я вышла к вам несмотря на то, что не должна показываться на глаза. Я перед вами в таком виде и не собираюсь причинять Вам вреда. Я знаю, почему вы здесь. Я знаю, почему вы обеспокоены. И поэтому я вышла к вам. Потому что вы те, благодаря кому наша страна существует! Вы обеспокоены здоровьем моего мужа. Да, наследный принц болел – как и всем людям, ему это свойственно. Но сейчас, он здоров! «Я не знаю выживите ли вы, но я в е р ю в Вас». Я клянусь вам в этом. Наследного принца нет в столице. Династии не угрожает ничего. У нашей страны есть будущее, оно обязано быть. И мы никогда не отдадим свой собственный народ на растерзание. Я могу обещать вам одно – с моим мужем действительно. Все. Хорошо. Те, кто распускают гнусные сплетни всего лишь хотят раскола. Подумайте сами – стала бы я рисковать, выходишь к вам тогда как могла сбежать? Послушайте меня, — Воль сходит со ступенек от ворот в н и  з, прямо к людям, а те шарахаются испуганно, а кто-то наоборот смело дотрагивается, будто проверяя настоящая ли. Никогда, наверное, на их веку не было этакого зрелища. А ты позволяешь. Позволяешь, пусть внутри все еще с т р а ш н о. — Вам нужно разойтись по домам сейчас, пока не случилось трагедии. Ведь дома у вас есть сыновья и дочери, матери и жены, сестры и братья! Позвольте им вас увидеть! Не доводите все до кровавой расправы. Просто поверьте мне сейчас! Пока это не превратилось в непоправимую ошибку, не позволяйте слухам, которые распускают те, кто хочет з л а сбить вас с толку. Я прошу… Вас.
Я королева почти. И я прошу. Я голову склоняю. Прошу Вас, я не хочу больше тех глаз мертвых видеть девочки, у которой братья остались. Прошу Вас, просто расходитесь. Можете трогать мои плечи, можете говорить: «Наша наследная принцесса же лекарства посылала!», можете называть: «Ангелом», а можете не верить вовсе и проклинать \этого я не боюсь\ , но только расходитесь. Только расходитесь с а м и. Не давайте себя убить. Не надо. Не смогу больше на это смотреть. 
И люди расходятся. По началу неохотно и медленно, а потом быстрее, бросая на землю камни, прихваченные с собой. Люди тебе поверили, а ты рисковала. Снова. Всем. Проблема в том, что я очень верила в Вас. И на самом деле не зря. Вот и вы поверьте наконец в с е б я.
А у тебя голова кружится.
А у тебя в глазах темнеет.
Подхватит кто-то, уже когда за воротами окажешься в мнимой безопасности Д в о р ц а. А у тебя самой жар. Наверное, все же очень страшно было. Наверное все же, сил больше нет.
А вы…там как?...

Воль открывает глаза резко, вскакивая с постели, придавая телу вертикальное положение и затравленно по сторонам озираясь. Твои покои. Твой дворец. Дама Шин, которая мгновенно рядом оказывается, что-то спрашивает, а ты не слышишь ничего. Успокаиваешься только немного, как в покои ворвется служанка запыхавшаяся, усталая будто, взволнованная до крайности.
— Как можно врываться без разрешения… — возмущенно начнет дама Шин, а Воль устало качнет головой, мол, «пусть говорит», если хочет.
Устала. Сил нет.
— Ваше Высочество… — а у нее не хватает дыхание, слишком быстро видимо бежала. Волнуется. Начинаешь волноваться сама. Сколько же можно. Что за ад. Твоей жизни. — Там… Там…
Болезненно хмуришь брови, смотришь в ожидании, а сердце отчего-то удар пропустит.
— Там…
— Да что там?! — нетерпеливо и раздраженно поторопит дама Шин.
— Наследный принц…
Лицо и без того бледнеет, снова лицо мертвеца. Откидывает одеяло, которым до этого прикрыли. Ничего не слышишь снова. Ничего знать не хочется. Липкий страх облепляет, душит все существо твое несчастное и хрупкое на самом деле, какой бы сильной не казалась снаружи. Что-то рушится.
Наследный принц... ему хуже?
Наследный принц… у м е р? При смерти?
Нет-нет-нет.
Не даешь себя остановить в который раз, не дослушиваешь того, что говорят и вылетаешь из своих покоев прочь, вылетая на улицу, спотыкаясь на ступеньке какой-то, падая на колени, разбивая себе колени, чувствуя, как слезы у самого горла.
«Пожалуйста, н е т».
Я еще никогда так быстро не бегала. У меня крылья поломанные, подрезанные, а я летела, спотыкалась, поднималась и снова л е т е л а, не желая услышать рокового конца. Летела, рвалась и кричала свое: «Не надо» в теплый воздух весеннего утра. Нас бьют – а мы летаем.
— Не бросайте.
Я умоляю.
Я вновь умоляю, пока бегу, пока из волос шпильки выпадают, ломаются тоже. Не разбирая толком дороги на самом деле, просто уже по памяти, задыхаясь, потому что что-то душит, потому что печаль и скорбь, боязнь страшного исхода вздохнуть не дают. Я так в Вас верила, вы просто не можете меня оставить после недавнего события, после того как клялась в том, что выживите, потому что верила. После того, как рисковала, не спала и мучилась, после того, как увидела кровь, которая до сих пор где-то на губах теплится.
А Воль продолжает бежать, бежать до самого дворца, в котором столько времени проводила в удушливом запахе свечей и терпком запахе трав. А Воль продолжает рыдать и бежать, ничего не зная, не зная чего ожидать и не желая прощаться.
«А если опоздала? А если снова не успела? Как с Воном? Не позволю. Не позволю вам уйти не попрощавшись со мной! Не прощу Вас, если не попрощаетесь!».
Влетает во дворец, мимо стражи, а здесь отчего-то уже много народу собралось. Пестрят одежды министров, где-то покажется королевы юбка. Нет, только не Вы и не к нему. Сделаешь шаг, в чьи-то руки неловко падая.
Ён, сколько же ты меня ловил за это время?...
Судорожно ухватывается за его плечи, к себе тянет, глазами по лицу отчего-то радостному, отчего-то совсем не грустному бегаешь.
Так забавно – я, которая утверждала, что кроме хорошего исхода ничего быть не может, вдруг не думала ни о чем – кроме плохого.
— Ён, что с ним? Что с ним?! — срываясь, дрожа всем телом хрупким и измученным на самом деле. — Он жив? Скажи мне, ну же! Жив?!
— Его Высочество… — пауза, которая вечностью покажется. —… очнулся. И даже меня узнал. Как и других, впрочем.
Задрожишь сильнее, руки и плечи напряженные ослабнут обессиленно. Ушам своим отчего-то не веришь, хотя так хотела это услышать все это время. Услышать, что все х о р о ш о, что в себя пришел, что выжил. Что еще есть смысл ж и т ь.
А вас, Ваше Высочество не обременяет, что вы для кого-то можете означать целую ж и з н ь? Внезапно и вдруг.
Воль выдыхает шумно, Воль в глаза никому смотреть не может, потому что понимает еще немного и разрыдается. При этих людях плакать нельзя.
— Пойдете к нему?...
— Нет, — твердо неожиданно, оглядывая всех этих людей и не давая себе отчета в том, что может быть среди всех… тебя увидеть бы х о т е л о с ь. — Нет, — улыбнешься слабо на взгляд удивленный. После всего… ты вдруг отказываешься. После всего… уходишь? — Я… позже зайду. Сейчас отдохнуть нужно. И у него столько посетителей. Я зайду позже.
Я просто сейчас сломаюсь.
Пошатываясь оказывается на улице, нетвердым шагом уходит п р о ч ь, уходит подальше, снова дороги не разбирая, но уже от слез, которые по щекам градом льются. Наконец-то плачешь. Наконец-то можешь плакать. Наконец-то можешь ж и т ь. А ты все идешь, идти продолжаешь. Озеро. Твое тихое, неподвижное озеро, около которого сама когда-то прощалась. На землю падаешь, на колени уже и без того разбитые твоим неосторожным падением со ступеньки. Падаешь, стучишь по груди там, где сердце измученное пробуждается.
— Спасибо, боже, спасибо… — продолжая рыдать, продолжая рыдать, пока никто не видит. — Что живы… спасибо.
А слезы все льются. А слезы не переставая льются. Продолжаешь по груди себя бить, волосы растрепались, волосы лицо покрасневшее скрывают надежно от посторонних глаз. Поднимает глаза к небу до того чистому, что кажется, что прозрачному. Голубизна слепит, манит к себе. Вы не должны себя обязанным чувствовать. Вы выжили. Я могу бороться дальше, мне ничего не осталось. А о том, что там мое сердце чувствует… давайте забудем. Вы только живите. Прошу.
И простите, что не пришла. Если вдруг… ждали.             
         
Воль в который раз к каше принюхивается, хмуря красивые брови. Повариха утверждает, что вкус отменный, но разве разберешь – где лесть, а где правда? Говорят такие каши для больных в самый раз, а Воль никак не может придумать п р е д л о г а, чтобы вообще прийти. Прошла неделя, а ты с ума сходишь, наверное, не придя ни разу. Сначала казалось придешь – увидишь – выпалишь все и сразу, да еще и расплачешься. Потом становилось стыдно за то, что случилось. Потом появилась мысль, что она там и вовсе лишняя, что ему ее видеть тяжело. Потом, что обременять станет. А я не хотела быть может, чтобы то, что сделала за все это время превратилось в д о л г.
А где-то в глубине души страх появился, что когда придет все с н о в а на круги своя вернется. Снова незнакомцы.
«А ведь знала, что нужно было ими и оставаться. А так… игра продолжается. С моим сердцем игра. Задыхаюсь, довольно».
Но в свое оправдание может сказать лишь то, что п р и х о д и л а, просто ночью, просто пропускали, а потом уходила также бесшумно, как и появлялась.
Каша жидковатая – как раз такая, какая и должна была получиться. Протираешь лоб, на котором капельки пота выступили. Каша в чашке все еще дымится. Все еще горячая. По крайней мере, должно получиться съедобно.
Усмехнешься.
Закроешь крышкой.
А волосы снова выбились. А волосы снова предательски вьются на висках и шее. Матушка говорила – от природы.
Выдох глубокий, прежде чем евнух голосом громким предупредит, что ты пришла. А раньше пропускали без всяких вопросов. Но теперь… я слышала вы начали вставать с постели. Впустят.
Покои кажутся светлее обычного, запаха болезни не ощущаешь уже практически, скользишь взглядом по покоям, рассеянно почти. Замечаешь. Замечаешь, наконец в глаза смотришь.
А я так хотела, снова ваши глаза увидеть. Хотя бы раз.
— Добрый день, Ваше Высочество… я рада видеть Вас… в добром здравии.
Я не просто рада видеть вас живым – я все отдала за этот шанс. Я не просто рада, что вы поправляетесь – я готова расплакаться хотя бы из-за этого. Но мне кажется, если буду говорить много… расскажу больше, чем сможете вынести.
— Простите, что не пришла сразу же. Я никак не смогу Вам этого объяснить, оправдать себя не смогу т о ж е. Но я принесла кашу. Только что с кухни, поэтому за беспорядок на голове, прошу простите. Лекари все как один жалуются, что вы едите плохо. А все их старания насмарку пойдут, если собираетесь в том же духе продолжить.
Их старания. Твои старания.
Я не знала, что Вам… известно. Я не собиралась рассказывать больше того, что спросите. Я не хотела ничем хвастаться. Но это же невыносимо, все же, Ваше Высочество.
Посмотришь прямо, а выражение лица изменяется, изменяется выражение глаз. Не заплакать бы, видеть, что вы с т о я т ь можете.
— Я очень… рада смотреть вам в глаза, Ваше Высочество. Я очень… скучала по Вам, Ваше Высочество.

А еще…
Я буду ждать Вас, Ваше Высочество.
Я не могла знать, что еще очень долго. Ждать.
Но я даже с того света дождалась. Дождусь и в этом. Просто будьте… живы.

+1


Вы здесь » Star Song Souls » back in time » `два одиночества


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC