Вниз

Star Song Souls

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » ты есть в списке выживших


ты есть в списке выживших

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

http://funkyimg.com/i/2vFif.png
\2013 год. август.\
Нигерия, Африка.

это так странно. говорить о тебе в прошедшем времени. и если так необходимо забыть о тебе. позволь делать это медленно. а если я не захочу этого делать - то найду тебя. Потому что ты есть в списке выживших.

И твоё имя в нём
                                              первое

0

2

Забудутся поцелуи со вкусом прощания.
Поля влюблённых всегда поля минные.

look
Проблема в том, что ты мне кажешься. Ты мне кажешься постоянно, ежедневно, ежеминутно и ежесекундно. Я вижу твое отражение в безликих витринах модных магазинов и кофеен. Проблема в том, что ты мне мерещишься. В конце подземного перехода и на противоположной платформе в метро. Я вижу твой силуэт сквозь оконное стекло нашей квартиры. Проблема в том, что я слышу твой голос постоянно. Возвращаясь домой, мне кажется, что кто-то окликнет меня по имени, заберет пакеты с продуктами. Я жду, когда твой голос скажет простое: «Люблю тебя» каждый день. Проблема в том, что я тебя чувствую. От твоих рубашек все ещё пахнет твоим любимым гелем для душа и я всегда так предательски дрожу, когда выключаю свет в спальне, чтобы лечь спать в эту ночь без тебя.
Проблема в том, что тебя нет.
Уже целый месяц тебя нет в моей жизни.
И каждый раз, просыпаясь, я вспоминаю, что это будет очередной день, в котором не будет тебя.
И я, признаться, не могу так. Признаться честно, я ведь не могу без тебя.
Никогда не могла.
Прости. Я так устала.

Это было невыносимо. Каждая секунда хуже предыдущей. Мне страшно хотелось тебе позвонить и посмотреть, что получится, кто ответит \хотя я и знала, что никто\. За последнее время я столько отправила СМС со статусом "не прочитано", что потеряла им счет. За последние недели нам сократили время, которое мы проводили вместе в воспоминаниях, но это, оказывается, было еще ничего. Я лишилась удовольствия помнить, потому что не осталось того, на пару с кем можно помнить. Потерять человека, с которым тебя связывают воспоминания, все равно что потерять память, будто все, что мы делали, стало менее реальным и важным, чем несколько часов назад.

Недавно в кинотеатрах вышел прекрасный фильм, было бы здорово посмотреть его вместе. Ты знаешь, там хороший конец, такой жизнеутверждающий. Ты прости, я сходила одна. В кафе я заказываю две чашки кофе, а в кинотеатре специально бронирую два места. Я читаю книгу нашего общего любимого книгу вслух в тишину пустой квартиры. Ты бы хотел, чтобы я жила именно так – ходила в кинотеатры, смотрела ночью на фейерверки и покупала бы круассаны с малиновой начинкой \нашей любимой\. Я знаю это и я правда стараюсь жить многоцветной жизнью, но, что мне делать, если жизнь без тебя, оказывается совершенным черно-белым кино, где люди надели маски грустных клоунов, а я до боли закусываю нижнюю губу \наверное, скоро живого места не останется\, чтобы не заплакать? Я буду улыбаться, потому что ты бы этого хотел. Но, прости, я буду закрываться в ванной, включать воду и рыдать, сползая на кафель холодный, потому что я не настолько сильная. А потом выходить оттуда после настойчивого стука мамы в дверь. Выходить с сухими глазами и говорить, что: «Все нормально».
И почему в наших отношениях так много драмы, если я хочу комедию? Мне позвонить в небесную канцелярию и пожаловаться?
Я все жду, когда услышу твоё коронное: «Если ты плачешь не от счастья – то прекрати немедленно».
Ты должен сказать мне это, когда вернешься.
А ты вернешься. 

Я думала, что знаю этимологию слова «без вести пропавший», но оказывается совсем нет. Разве ты можешь вот так пропасть, как они говорят? Ты ведь тот, кто находит, Джун. Это ведь не про тебя, ты ведь всегда возвращаешься, ты ведь мне обещал, помнишь? А любить - значит выполнять обещанное в любом случае. Не вернуться – это не про тебя. Это не про нас. Так что, пожалуйста, не заставляй меня убедиться в обратном – возвращайся. Пожалуйста, выживи. Пожалуйста, скажи мне, что ты в порядке. Пожалуйста, скажи, что тоже видишь те же самые звезды над головой.
Пожалуйста
Скажи мне
Хоть что-нибудь
Ответь мне

…И даже если весь мир скажет мне, что твоё возвращение невозможно - тогда я стану верить в невозможное. Я знаю, ты есть в списке выживших и твоё имя в нём первое. Я верю — а ты живи. Ради меня. А я буду ждать. Я буду упрямиться до последнего.   

…я буду искать тебя вечно. Среди людей или же среди звезд. Как получится. Ведь если ты любишь кого-то, разве не нужно быть с ним?
Прости, что я жалею, что мало держала тебя за руку и обнимала. Мне жаль, что я до сих пор тебя люблю. Прости. Я люблю тебя.
Стоило говорить это чаще.
_____________________________________________________________________
_______________________________________________

Family Of The Year –  Hero
Если ехать на машине или такси дорога займет не больше получаса, особенно если двигаться с постоянной скоростью. И за окном мелькают знакомые пейзажи, где высотки постепенно сменяются маленькими домишками, которые позже и вовсе уходят в равнину, степь. Где-то вдалеке она всё равно различает синюю полоску моря, переходящую в небо. Машина проносится мимо поля подсолнухов,  Гё приоткрывает окно, запуская в салон шальной ветер, приносящий с собой запах трав и чего-то, что ассоциируется с летом. Подставляет ладонь встречному ветерку, улыбаясь открыто, когда замечает в небе самолёт.
Осталось совсем немного, определенно. 
Таксист – добродушный мужчина за 50, с проседью на висках, с милейшей улыбкой и клетчатой рубашке смотрит снисходительно и спрашивает между делом: «Жена?», Хе Гё разворачивается к нему, пожимает плечами весело, порывисто, будто девчонка \а тебе между тем уже под 30-ник\. «Невеста».  Всё этот же таксист помогает выгрузить из багажника два велосипеда и желает удачи, уезжая. Очень милый человек, такой солнечный, а может быть все дело в том, что ей в последнее время всё кажется таким солнечным, что слепит глаза. Может быть дело именно в том, что в данный период своей жизни, она счастлива. Счастлива как никогда.
Останавливается у ворот железных, чуть скрипучих, придерживая велосипеды рукой, а те не слушаются, постоянно съезжая шинами куда-то в сторону, она удачно подхватывает непослушный руль, ставит велосипеды на подножку. На самом деле она была здесь множество раз, каждый раз отчего-то освобождаясь чуть раньше, чем Джун, успевая взять такси и доехать до авиабазы. Каждый раз она приветственно взмахивала рукой, радостно, непосредственно. Она была той самой лучшей подругой, которая невпопад сыпала терминами, в которых пыталась разобраться «потому что тебе же это интересно почему-то» и знала наперечёт имена всех его товарищей. Сколько раз она приезжала сюда, никогда почти не предупреждая заранее? В качестве друга, на которого всегда посматривали с какой-то затаенной усмешкой и словами, которые просто не говорили вслух: «Все мы про вас знаем». Гё честно не знает, подшучивали ли над Джуном по этому поводу, но ведь еще буквально год назад ты и подумать не могла, что для тебя \для нас\ все закончится предложением. И даже вспоминая об этом чувствуешь, что вот-вот оторвешься от земли и полетишь.
Ведь мы оба так любим  летать.
А теперь она здесь уже не как друг, а как невеста, которая решила встретить его с работы, а заодно задумать ещё парочку-другую вещей.
Гё поддевает носком кроссовок гравийную насыпь, облокачиваясь на седлушку своего велосипеда, периодически посматривая на часы. Телефон даже не думает оповестить её о том, что её СМС была прочитана, а значит придется постоять под солнышком ещё какое-то время. Возможно, стоит взять за привычку предупреждать, прежде чем что-то планировать. И если планировать у неё всегда выходило просто чудесно, то с первым пунктом отношения не сложились. И потом, а как же эффект неожиданности? 
Достаёт наушники и всё тот же старенький плеер, с которым не расстаётся \ох уж эта любовь ко всяким ископаемым\ с обновленным разве что плейлистом, периодически бросая взгляд на телефон, который не спешил радовать её хорошими новостями. И когда поднимает глаза к небу, погружаясь в приятные, мягкие звуки их любимой песни видит поднимающиеся и идущие на посадку самолёты и вертолёты, похожие на гигантских птиц и стрекоз.
— а тебе не страшно? Это же высоко.
— это не то, чего я боюсь.
Они оба — страстно влюбленные в то, что делают. С самого детства она знала, что он бредит голубым куполом неба, а он знал, что она мечтает найти очередной древний город где-нибудь в джунглях. Они оба любят друг друга. Это же так очевидно.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2vtSC.gif[/float]И когда отвлекается уже совершенно, забывая проверять телефон, ветер шалит – с очередным порывом \а на открытых пространствах они всегда сильнее\ шляпа, что так надежно спасала от прямых солнечных лучей, поднимается в воздух, заставляя мгновенно забыть и о песнях и о своей ностальгии и бросить велосипеды на все той же гравийке. И она почти успевает схватить беглянку, вытягивая руку вверх, но кто-то опережает, перехватывает. Гё щурится, поднимая голову, глядя против солнца, хмурится слегка. А потом складки между бровями разглаживаются и она улыбается широко.
— Джун! – вырывается первое, на выдохе, когда видит лицо, залитое этим всепоглощающим солнечным светом. Она всегда звала его коротким и простым, почти что английским «Джун» и лишь изредка полностью, отчего-то постоянно спотыкаясь языком. Это всё наши странные привычки. — На неделе ты говорил, что именно сегодня освободишься раньше, поэтому я запланировала наш пикник и в итоге…и отдай кстати!
Хе Гё могла похвастаться обширными познаниями в археологии и истории, а ещё она неплохо говорит по-английски и делает искусственное дыхание, а вот высоким ростом она похвастаться не могла, иногда отчаянно комплексуя по этому поводу \сколько бы ты мне не говорил, что небольшой рост – мило\. В довершении всего она слишком привыкла носить удобную обувь, не в силах вытерпеть «хождения по мукам» аля высокие каблуки. И всё же постоянно ставит чашки на верхние полки, чтобы потом мучиться, отчаянно пытаясь дотянуться. Со шляпой – история та же. 
Встает на носки, а потом и вовсе подпрыгивает, а он поднимает руку со сбежавшим предметом гардероба ещё выше.
— Отдай! Мы же не дети! Утверждение спорное. Заставляет опираться на плечи в каких-то упрямых попытках достать свою несчастную шляпу. — Сам напросился! – ещё чуть выше, ещё чуть ближе, прежде чем поцеловать в щеку, воспользоваться моментом, забрать таки свою шляпу и окончательно забыть о том, что вроде как хотела пожаловаться на отсутствие времени, на то, что долго ждала. Умеет ли она вообще долго сердиться? — У меня слишком много планов, как всегда. Придется подкорректировать свой список. 
Эта странная привычка ещё с детства постоянно составлять списки, постоянно планировать, исписывать целые ежедневники, а потом все менять, потому что жизнь на то и жизнь, чтобы вносить свои коррективы. 
Подходит к велосипедам, одиноко брошенным на произвол судьбы и успевшим неудачно завалиться с подножки набок.
— И нет, ты не можешь отказаться! Было очень сложно дотащить их до сюда и…
— …и ты приехала на такси?
— Ну да! – усмехается, прежде чем поднять велосипед с земли. — Балл за догадливость! И я подумала, что будет просто отлично устроить прощальный пикник, раз ты решил уехать так не вовремя.     
Ей действительно почему-то не нравится всё это, хотя обычно Гё всегда соглашалась, всегда понимала, что это «работа», а в этот раз решила заупрямится. Ей изначально, как только узнала несколько дней назад – все не понравилось. Она, привыкшая всегда думать исключительно в положительном ключе, отбрасывала мысли о плохом и умело скрывала чувство, поселившееся в сердце. Это чувство принято называть плохим предчувствием.
— Еду готовила не я, так что должно быть вкусно! – распрямляя плечи, улыбаясь как обычно тепло, отчаянно подавляя в себе эти странные предубеждения.   
А ты ведь знаешь, что я ужасный повар.
Сегодня обещали метеорный дождь.

Велосипеды – это что-то про нас. Каждый раз, когда она видит велосипед мгновенно вспоминает свои первые неуверенные поездки, когда постоянно оглядывается через плечо, чтобы убедиться в том, что он её не бросил и если что подстрахует. Постоянно казалось, что ещё чуть-чуть и упадет – разобьет коленку или собьет бабушку с маленькой собачкой на поводке. Центральный парк Нью-Йорка был отличным местом для тренировок \единственным, пожалуй\ и в первые свои попытки она очень неудачно отдавила Джуну все ноги колесами велосипеда \как сейчас помню ярко-красного\, перекачиваясь с боку на бок и существенно рискуя свалиться в какую-нибудь канализационную яму. Дядя шутил, что никогда не доверил бы ей садиться за руль автомобиля и что у Джун Ки ангельское терпение. Хе Гё пообещала, что машину тоже научится водить – с неё не станется, но сначала нужно разобраться с велосипедом. Не понятно – кто из них в итоге получил больше травм, но в один прекрасный день она уже не замечала, что багажник никто не придерживает и она может ехать совершенно самостоятельно. Велосипеды – это определенно про нас.   
Сейчас начало июля, но время движется ближе к вечеру, уступая место просто приятному теплу, которое золотыми нитями растекается по телу, заставляя на секунду отпустить руку и снова ловить ладонью встречный ветерок, который становится всё слабее. Хорошо, что по таким дорогам машины ездят очень редко.
Пару раз  почти что удачно притворяется, что теряет управление, но выравнивается и шутит про то, что: «Всегда срабатывает». Срабатывает действительно всегда – что тогда, что сейчас.
Ты тот, кто поддержит меня в любом случае и не даст упасть. Это как устоявшаяся традиция, как теорема, которая не требует доказательств.     
— Мы были здесь с ребятами на практикуме. Здесь недалеко проходили раскопки. Мы смогли увидеть пару неолитических топоров и Чыльмунскую керамику,  а также прочую скучную археологическую древность, датируемую 3500-2000 гг. до н. э. и не смотри на меня так – не в этом суть!
Она может вечно рассуждать о своих глиняных и керамических черепках, в своё время она даже диплом защищала на тему реставрации керамики, потом с головой ушла в историю, не предавая при этом свою страсть к различным древним археологическим находкам. В этом деле – главное вовремя остановиться и вспомнить, что на данный момент времени ты не на лекции и рассказывать о том, какие земледельческие общины возникали на территории Кореи в период керамики  Мумун – совершенно необязательно.
— тебе действительно интересно слушать постоянно про самолёты?
— почему нет? они ведь тебе почему-то нравятся, а значит в них есть что-то интересное. в любой вещи есть такое «что-то».
В конце концов, мы превращаемся в людей, которые не то что не замечают недостатков друг друга, пусть и знают о них, но и начинают любить даже эти забавные недостатки.
Место и вправду было замечательное и Гё по праву гордилась своей удачливостью – приехать ради работы и найти тихое, отдаленное от дороги место. Нет, это конечно не пикник всё в том же Центральном парке в классическом американском стиле, но когда они любили кого-нибудь копировать? Каждый момент уникален. Вот даже этот, когда она спотыкается о какую-то ветку и действительно чуть было не падает. Ничего не повторяется дважды. И  что-то нечто по-настоящему ценное нельзя ни увидеть, ни услышать. Оно — ничто, и оно — все; оно нигде, и оно прямо у вас под носом — это и сам ваш нос, и все остальное. К нему нельзя приблизиться и до него невозможно дотянуться, потому что, как только вы начинаете искать его, вы его теряете. За ним можно только наблюдать. Нет ничего, и в то же время вот он — мир. Солнце в небе. Мостовая. Собака, бегущая по ней. Все приобретает значение. Всё – важно.
Ей никогда не нужно было слишком много.
Закат тяжело пылает на кронах деревьев, золотит их старинной позолотой. Где-то громко стрекочут кузнечики. Здесь же – маленький, заросший до основания кажется, пруд со стоячей водой и деревянными мостками, уходящими куда-то в эту самую зеленую поросль\воду. Один старичок, с любопытством ребенка следящий за группой студентов, которые  с таким энтузиазмом копались в земле и песке, сказал, что раньше здесь отлично ловилась рыба. Проверять они, впрочем, так и не решились. 
Здесь правда было хорошо
А когда хорошо становится твоим всем – тогда тем более.
http://funkyimg.com/i/2vtT7.gif
— Вот и неправильно это созвездие Центавра, а не Девы — учи мат.часть! Сколько тебя помню ты всегда их путал!
Она удобно устроила голову на его коленях, скрестив ноги, тыкая пальцем в темное небо, обрисовывая несуществующие контуры созвездий. Никогда не понимала, почему они называются именно так, а не иначе, видела в них совсем других существ, а не героев мифов.
\\Даже звезды я люблю из-за тебя, ведь в свои 12 лет они меня совершенно не интересовали, а астрономия представлялась чем-то скучным и исключительно физическим. Как и любой ребенок я ошибалась, в итоге вызубрив карту звездного неба, а потом тоже, окончательно влюбившись. У меня все так. Не сразу. Но ты привык, пожалуй.\\
На самом деле есть кое-что, чего она не говорит, но что упорно вертится на кончике языка. Она хочет сказать два слова: «Не уезжай». Когда не могла открыть банку с арахисовой пастой, когда хватала ракетку для бадминтона и в итоге забрасывает воланчик куда-то в листву деревьев, невинно пожимая плечами \всегда так\. Когда слушает очередную главу новой книги, вслушиваясь то ли в содержание, то ли в голос, \Гё любит этот еле различимый акцент\ то ли в угасающее небо. Она хочет сказать это, когда пьет вино красное, не очень крепкое, больше похожее на забродивший вишневый сок. И вот даже сейчас, болтая как это часто у них бывает обо всём и ни о чём одновременно, на самом деле хочется сказать эти два слова и замолчать, вообще больше ничего не говорить.
«Я читала гороскоп. Там сказано «Для Вас нежелательны дальние поездки»
И забываешь о том, что никогда не верила в гороскопы и ходила к гадалкам зачастую только для развлечения. 
«Ну а вдруг – может быть не стоит злить вселенную? Это я так. Это я просто. Не обращай внимания».
Не_уезжай.mp3
Небо расчерчивается мимолетной вспышкой, которую так легко пропустить.
— Наконец-то!
— Успела загадать желание?
— Конечно! – придает телу вертикальное положение, смотрит лукаво.
— С открытым ртом?
Гё не обижается, она, наверное, все же не умеет и не хочет тратить на это драгоценные годы своей жизни.
— Я могу делать много дел одновременно, знаешь ли.
— Так что ты загадала?
— Даже не знаю… говорят, если рассказывать желания они не сбудутся. И ты не поверишь.
— Так что это?
Я загадала
                                            чтобы ты меня поцеловал

— Но теперь оно не сбудется так?
И ведь отлично знаешь, что с ним не работают глупые приметы. Не работают ведь?
[float=left]http://funkyimg.com/i/2vtSB.gif[/float]Ты знаешь, я проиграла с самого начала. А если точнее с самого первого поцелуя, того самого, в том самом парке, который утопал в оттенках розового. Я совершенно точно проигрываю тебе каждый раз, как только ты целуешь меня, а я думаю – как я жила до встречи с тобой? Какой же бессмысленный был мир до тебя, ты знаешь? И, господи боже, как же все было просто и как же мне мало было нужно для того, чтобы быть счастливой до бабочек в животе.
Мне всего то всегда
Нужен был ты.
Она искала правильное слово, чтобы описать волну дрожи, пробежавшей по её спине и разбившейся на бесчисленные брызги внизу затылка. Этот поцелуй был воплощением нежности. Поцелуи – как вино. Бывают сладкими, полусладкими и сухими.
Это было прекрасное сладкое вино. Сегодня мы разлили по бутылкам все звезды.
Медленно-медленно, тягуче, чувствуя каждой клеточкой тела и срывая звезды с неба. И так мягко касаясь губ, как умеешь только ты. Только ты один.
А потом ещё долго лежать на все том же мягком клетчатом красном пледе и молчать. Хе Гё положила голову ему на грудь, прислушиваясь к биению сердца, к мерному стуку и определенно верила, что их сердца бьются с одинаковой частотой.  Она ощущала слабое прикосновение пальцев Джуна к спине, его теплое дыхание в своих волосах. Гё закрыла глаза, вдыхая его запах, все тот же дорогой запах кедра, смешанный с запахом летней листвы и полевых трав. Она правда пыталась ни о чем не думать, просто быть, пыталась раствориться в любимом человеке, навсегда запечатлеть в себе оставшиеся минуты. И молчала. Они были так близко, что если бы он заговорил, то, наверное, его голос завибрировал бы в ней.
Не уезжай, мне это не нравится
Не уезжай, я ведь не часто о чем-то прошу.
Не…
— Ты можешь не уезжать? – она не сдержалась.
Прости.

0

3

я улетал с сердцем, залитым свинцом
быть может поэтому, упал . . .
 

Сила притяжения извергает неимоверную мощь. Тянет свои крепкие руки из золотистых песков. Ты не можешь противостоять. Ты обречён на поражение и пытаешься вырваться, будто из лап хищника. Однако знаешь — тщетно. И всё же, желание жить, дышать, любить накидывает плотную пелену. Отделяет от зловещей реальности, которая стремительно п о г л о щ а е т. 
Перед твоими глазами не приближающиеся море песков, нет. Перед тобой её улыбка, её лицо, лучащиеся мягким светом. Последний день перед полётом и громкое обещание я вернусь

Тебе очень идёт эта шляпка. 
Самолёты взлетают и возвращаются. День выдался жарким, а в небе прохладно. В кабины просачивается ветер, обдувает, смахивает мелкие капли, выступающие на лбу. Летом летать жарко, в особенности при всём снаряжении. Сегодня он поднимает воздушные судна, с толикой риска и опасности, проверяя их исправность. Мотор гудит размеренно, приятно, не достаёт лишь привычного рычания. Гидравлическая система в порядке, руль послушно и плавно движется в заданном направлении. Шасси вырывается на свободу в точное время. Фюзеляж утыкается носом в угол атаки так гармонично и в одночасье. Четвертый идёт на посадку, касаясь земли слегка подпрыгивает. Со стороны лёгкий толчок, а внутри лётчик точно на американских горках. Двигатель барахлит. Лицо кривится, руки тянутся скорее снять защитный шлем. На мгновение опускает веки, полностью отделяясь от перемешанных голосов и давящей духоты. Сегодня он норовит быстрее закончить и встретиться с ней. Бесконечно думает о ней. Забывается и представляет что-то из их будущей, совместной жизни. Стоит начать откладывать деньги на дом? Намекнуть о повышении? Что написать в приглашениях на церемонию? Если не думает о самолётах — все мысли заняты одним человеком. Один, самый важный человек в его жизни. Человек, так удачно заполнивший сердце до самых краёв. Сон Хегё, ты собираешься вечно сводить меня с ума? 
Кто-то шутливо выкрикивает посторонние на посадочной полосе. Другой нетерпеливо залазит в кабину и коварно улыбается. Они любят личную жизнь капитана. Даже слишком. Недовольное, семейное иди отсюда и он выбирается, спрыгивает на ровный бетон. Приятно, непривычно и как-то грустно ощущать твёрдость под ногами, когда так привык летать. 
А Джун любит её сюрпризы, любит её шляпки и низкий рост. Любит её находчивость, и поддерживает любые идеи, самые нелепые, самые оригинальные. Потому что любит полностью и нет в ней того, что осталось без любви. Он светится изнутри от счастья и переполняющих чувств. Оно как искрящиеся море, выходит из берегов. Она как солнце, бесконечно светит над морем
Джун привычно шутит, едет медленнее, позади. Слишком внимательно следит за дорогой, и пусть автомобилей ещё не проезжало. Ты постоянно беспокоишься, постоянно думаешь о её безопасности. Постоянно. На лице застывает лёгкая улыбка и любящий взгляд направлен лишь в одну сторону. В её. Я всегда смотрю в твою сторону. А ведь идея прокатиться вечерком, скрыться в зарослях около пруда где прохладно — замечательная. 

Твои желания как закон для меня . . . 
Просто всё покрыто лёгкой пеленой моих любимых шуток.

– Мат часть - слишком скучно, – одну руку сгибает и кладёт под голову, другой обнимает, невесомо рисует пальцами прозрачные узоры на её спине. Ведь чувствовал, внутри что-то нашептало — спросит. Тревожно. Сердце в атаке маленьких, острых иголок, неприятно колющих. Тонет в безмолвии, смотрит на мигающую, красную точку в тёмно-синем небе. Самолёты взлетают и возвращаются. Я вернусь, ведь так?   
– Ты же знаешь, не могу, – шелест травы и треск сверчка уносят тихие слова в ночную прохладу. Закрывает глаза, глубоко вдыхает р о д н о й аромат и беззаботно улыбается. Ты всегда возвращался. Всегда взлетал с тревогой в сердце. Возвращался.   
– Забудь, обычная командировка как у всех. Пока меня не будет, составь список своих желаний и занятий. Мне обещают много увольнительных, поэтому . . . у нас много свободного времени. Это только наше время, и я обещаю выполнить всё, до последнего пункта, – голос плавно ложится на тихие звуки природы, гудение одинокого, пассажирского самолёта. Слова вытекают неторопливо, спокойно, а рука обнимает крепче. Приподнимает голову, нежно целует в лоб и опускает веки. 

Не думай об этом, милая. 

– Я не дам случиться тому, о чём ты переживаешь. Обещаю.

Я не хочу прикасаться и рушить эту необыкновенную, волшебную ночь. Хочу чувствовать тебя и твой сладковатый аромат. Хочу снова поцеловать и уткнуться носом в твои мягкие волосы [сегодня ты помыла голову]. Хочу открыть дверь и впустить нерушимую безмятежность, свежесть — этого внутри так не хватает.   
Это прекрасная ночная прогулка.
– Я люблю тебя . . . 

Люблю . . .  
Ты не выполнишь своё обещание?
Время словно застыло, словно до земли тысячи километров, и ты будешь рассекать воздух беспрерывно.
Нет, я не могу! Не могу! Я должен! 

– Приём! Приём! Меня кто-нибудь слышит? Аварийная ситуация! Мне нужна помощь, – громко, раздирая голосовые связки в кровь и в пустоту. Перебои, шумы, связь утеряна безвозвратно. Считанные секунды, острый нос выбирает точку куда уткнуться. Нет-нет-нет. Вторит, неосознанно в мутном тумане тянет на себя рычаг. Срабатывает катапультируемое закрытое устройство. Фиксация тела, защитный дефлектор, стреляющий механизм подталкивает кресло и с помощью реактивного двигателя выталкивает из самолёта, стремительно терпящего крах. Откидывает на расстояние, раскрывается парашют, а в тринадцати метрах оглушающий взрыв. Что-то срывается, подхватывает ветер и небрежно бросает лицом в раскалённый песок. А в тринадцати метрах должен был гореть и ты. Жгучие солнце, мощные порывы огня и мелкие язычки подпрыгивают, будто играют и смеются над ним. Жар растекается как воск, течёт по тёмному, поцарапанному лицу. Обмундирование сдавливает со всех сторон, а шлем душит. Внутренний голос как электрический разряд, быстро достигает головы и резким ударом заставляет очнуться. Поднимайся! Он слушает, откашливается от раздражающего в горле песка и опираясь на руку, приподнимается. Оборачивается, дышит тяжело, точно ещё секунда и задохнётся. Наблюдает за очередным, небольшим взрывом. Вытекает масло, авиационное топливо, пламя будто извергает свой гнев, желая уйти на покой. Лётчик наблюдает до последнего, до озорных огоньков, прыгающих по жжёному железу. Всепоглощающее пламя находит свой покой, когда гореть уже нечему. Разрывает застёжку на шлеме, откидывает в сторону и чёртов песок снова дерёт горло. Ты не сгорел в пламени, сможешь не сгореть под солнцем? Сможешь выжить заново? Скидывает всё снаряжение, ощущает лёгкость внутри и машинально справляясь с ноющей болью, поднимается. Разодранная форма, мелкие царапины и рана на плече. Ты солдат. Ты н и ч е г о не чувствуешь. Отдаться инстинкту самосохранения — единственный выход. Вспомнить чему учили в армии. Выживание. Ты становишься немного животным, существом, чтобы сейчас выбрать верное направление и выжить. Выжить. Это слово — твоя цель. Выжить — смысл существования. 
[float=left]http://funkyimg.com/i/2vJhb.gif[/float] Отдышавшись, Джунки начинает осматриваться вокруг и сплошные пески в голове раздувает ветер прояснения. Пустыня. Минут пятнадцать назад до падения я пролетал Нигер. Север. Нужно. . .  Поднимает изодранный рюкзак, вынимает старый, но до сих пор верно служащий компас. Пилоты, отправляющиеся на сложные задания в африканские страны, точно знают, что необходимо брать с собой. Здесь цивилизация и далеко ушедшие технологии погубят тебя. Здесь любят старые законы, старые способы и простые методы выживания. 
Стрелка дрожит и через минуту указывает необходимое направление. Пятнадцать минут. Сколько километров придётся пройти? Сомнения — грех, однако одолевают временами как сейчас. Уверенность испаряется как вода под палящим солнцем, о которой остаётся лишь мечтать. Уверенность в том, что пустыня позволит жить

Ты можешь не уезжать?

Её голос раздаётся повсюду, наполняет его внутри. Её голос как маяк, как спасательная шлюпка, как смысл всего. Должен вернуться к ней. Должен сделать первый шаг, пересилить себя, сломать прочный ствол сомнений и неуверенности. Боль в ногах постепенно растворяется. Шаг. Ещё один. Песок тянет, своими крепкими руками силится утопить, убить, поглотить полностью. Один лишь шаг стоит неимоверных усилий. Однако, когда ветер обдувает лицо, приносит облегчение и радость одной простой истине. Ты жив. Приятное ощущение жизни. Ты можешь жить. 

– Ты же можешь развлечься пока меня не будет. Только не пей в компании других мужчин. Не вздумай влезть в неприятности. Просто, хорошо проведи время. Не заметишь как всё пройдёт и мы вернёмся сюда. Мне нравится это место, в особенности тем, что она безлюдное, – последнее шутливо и глаза озорно сверкают под лунным светом. А потом улавливает шорох травы, вздрагивает [специально].   
– О, что это? Слышишь? Там кто-то есть? – приподнимается, будто вспомнил театральный кружок в средней школе, смотрит перепугано. Заросли шуршат, кривые ветки покачиваются и бросают жуткие, чёрные тени на сверкающую гладь пруда. Напряжение сковывает, быстро отпускает, когда Джун просиял, невинно улыбаясь. Из тёмно-зелёной травы вывалился большой, ленивый ёж. Прорывается смешок, тянет Гё за собой, падая обратно на мягкую траву. Она маленькая, но моментами сильная и много усилий требуется, чтобы удержать. Сдаётся. Засматривается, ветер сдувает улыбку и глушит смех. Глубокий, задумчивый взгляд, выпускающий лишь безграничную любовь. Убирает с её лица падающие пряди из карамельных паутинок, и так легко касается пальцами щеки. Она — неиссякаемый источник нежности. Она слишком красива в лунном свете. Она — лунный свет ночью, солнце — днём. Вселенная и весь мир для него. Она

Поэтому я вернусь. Я вернусь в свой мир.
Если здесь светит солнце, значит ты где-то. 
Ты светишь где-то и ждёшь домой. 
[float=left]http://funkyimg.com/i/2vJgX.gif[/float] Час за часом, время потерянно, время забыто и уже не способно напомнить о себе. Он идёт вперед, падает, поднимается и снова идёт. Пересекает пустыню, сверяется с дрожащей стрелкой компаса и тяжело дышит. Он думает лишь об одном. И солнце постепенно касается острых верхушек больших песочных гор. Золотистые пески багровеют, по ним катится градиент от жёлтого к нежно-розовому. От розового к тёмно-бардовому. Небо заливает пёстрый закат, дневной свет желтеет, наполняется красноватыми оттенками и вскоре их поглощает тёмно-синий. Звёзды сияют даже здесь. Звёзды в аду. Солдат обессилено падает под тремя пальмами с большими, выгоревшими листьями. У него не остаётся иного выхода, кроме как заснуть в этом диком, кишащем опасностями, месте. Ему необходимы с и л ы. А утром в спасительном рюкзаке обнаружилась бутылка с чистой водой и какая-то долго хранящаяся пища. Солнечные лучи пристально изучают почерневшее лицо, вскакивают на верхушки пальм, пока он делает два жизненно важных глотка. Потому что литровая бутылка у тебя не неопределённое время. 
Бесконечная пустыня выравнивается в песочную степь. На горизонте возникают, раскоряченные и сухие деревья. Пятнадцать минут полёта тянутся как пятнадцать тысяч лет. И кажется, этому не будет конца. Кажется, он упадёт под следующим деревом и медленно высохнет, сгорит как самолёт в тринадцати метрах. И когда небо вновь пересекает нежно-багровый градиент заката, он падает . . . Точно сердце, налитое свинцом, тянет к земле. Силы иссякли, невыносимо нести тяжесть на себе и внутри. Темнота заливает, хлещет, уносит мощной волной. Он упал, но продолжал бороться. Упал перед смуглыми, худенькими ножками. Эти маленькие, добрые человечки засуетились. Маленькие, добрые человечки как последний шанс спастись. 

Ведь это не может быть концом. 
Ведь . . .

0

4

Если бы я могла, то я бы пошла,
                              Я бы пошла за тобой куда угодно.
Отправилась бы высоко в небеса или на самое дно,
Куда бы ты ни направился.

Прикасаюсь дрожащими пальцами к бумажным страницам, исписанным ручками разных цветов. Сначала я писала туда по одному желанию в день. Если честно, продолжалось это ровно три дня - а потом мне сказали, что ты исчез. Тогда я начала писать желания и планы без разбора. И с каждым днём/часом/секундой они становились все безумнее. Однажды я записала в пункте 101 "полететь на луну" и видимо на 101 желании я находилась в состоянии отчаянья. Я писала то самое бессмысленное и простое, то попросту невыполнимое. Я просто хотела обсуждать, как утром кто-то занял сразу два места на парковке, как не знала, что выбрать на обед… как расстроилась из-за потерявшейся посылки… Хотелось бы говорить о таких незначительных мелочах… Я хотела говорить о студентах, которые не приходят на лекции и о тайнах вселенной. Да о чем угодно, только бы говорить с тобой. Несправедливо, что у меня отняли даже эту возможность. Я строчила в свободное время, нависнув над блокнотом в кожаном переплете на застежках. Когда становилось даже совсем невыносимо все равно писала, будто составление планов меня как-то успокоит. И знаешь, успокаивало. Мне казалось, что если хотя бы один день пропущу, не напишу ничего - то сдамся. И ты сдашься. Мои смски в пустоту никогда не находили своего адресата, но этот дневник я обязательно покажу тебе. Ты его прочитаешь и посмеешься над моей глупостью.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2vJQn.gif[/float]Молчаливо опускается вечер, покрывая комнату мягким золотистым сиянием.
— Мне встать перед тобой на колени или что я должна сделать, чтобы ты никуда не ехала?
Гё укладывает в чемодан очередную хлопковую белую футболку, прежде чем подняться с колен, отряхнуться, распрямится и как ни в чем ни бывало выдать:
— Мам, прекрати. Это работа. Не более того.
— Кого ты пытаешься обмануть? – знакомый с детства голос звучит надрывно, громко и возмущенно. Мать стоит в дверном проеме, наблюдая за сборами Хе Гё, хмурясь постоянно, будто бы действительно не собирается отпускать дочь за пределы её комнаты. Комнаты, увешанной географическими картами, пахнущую пылью со страниц этих многочисленных книг, которые здесь повсюду. Комната, которая вечно была залита солнечным светом вечером. Здесь даже её старые дневники сохранились, а в коробочках до сих пор хранится древняя жвачка ещё с Америки, какие-то камни, которые раньше приравнивались к инопланетным. Старая комната Хе Гё. Родители настояли на том, чтобы дочь пожила у них какое-то время. Гё улыбается. Просто не хотят оставлять её одну.
В отличие от тебя
— Никого я не обманываю, мам. Это обычная экспедиция. Как и всегда.
— Как будто я не знаю - зачем ты туда едешь!
Гё вздыхает как-то безнадежно-тяжело, отбрасывая челку от глаз и потирая переносицу. Она действительно ужасно устала за это безнадежное время, а спорить сил не осталось. Зато остались силы упрямствовать. И мама ведь знает, что это противостояние ей не выиграть. Гё совершенно точно поедет.
— Что тебе скажет словосочетания «племена нигера» и «зеленая Сахара»?
— Только вот ты на этот раз пытаешься найти не свои кости и черепки! Ехать в такую опасную страну! Гё, милая, перестань, хватит. Жизнь продолжается! Пора смириться! Профессионалы не смогли никого отыскать, а ты…
— А тут появлюсь я и изменяю ход событий! Я же отлично умею искать и находить - издержки профессии.
— Всё шутки шутишь!
— Так жизнь же продолжается.
И она ничуть не иронизирует, не издевается. Позволяет себе улыбнуться. Почти получается. Почти беззаботно. Почти как раньше.
Мать качает головой, пытается выглядеть как можно более суровой, прожигая взглядом, кажется насквозь. Родители всегда слишком хорошо знают своих детей, но всё равно делают попытки их переубедить\перевоспитать. Мать беспомощно уже почти оборачивается к отцу, который читает газету, сидя на стареньком диванчике перед телевизором. На отце его любимый спортивный костюм – темно-синий с белыми полосками, уже достаточно поношенный, но отец в таком виде вдвойне родной. Такой родной, что сейчас расплачется.
— Мам, ты говоришь смириться. А я не хочу мириться с плохими вещами! Так можно смириться со всем подряд: с убийцами - потому что они есть, с загрязнением окружающей среды и, наконец, с войнами! Ведь с ними ничего не поделаешь. Ведь они всегда будут. 
Я буду наивным ребенком и подростком-максималистом! Я устала ждать, когда что-то хорошее придет ко мне. Я опережу его и приду сама. Знаешь «метод Декарта»? «Сомнение во всем», вот что имеет способность привести человека к получению достоверного знания – как-то так. Я тоже не буду верить ничему. Пока сама не увижу.

— Так и будешь молчать? – мать обращается к отцу, гневно, требуя очевидно поддержки, а тот откладывает газету, смотрит на Хе Гё грустно улыбаясь.
— Ты только будь осторожна. Хорошо?
Хе Гё хочется обнять их обоих крепко-крепко. И мать, которая причитает, что «её сведут в могилу» и отца. Поцеловать его в колючую щеку и почувствовать запах рыбы и моря. Гё привыкла мыслить позитивно, да? И с ней будет все хорошо. И она никогда не признается, что боится прощаться. А ещё что специально согласилась на экспедицию, от которой отказалось сразу несколько человек ввиду её опасного маршрута. Профессор Чхве был даже рад. Они отлично ладят. Прощаться навсегда – это не про неё, но она будет скучать особенно сильно и остро по этому домику у моря, по этому ветру шуршащему по шиферу. По ворчанию матери, когда она варит суп или весит белье сушиться. По семейному ресторанчику и по бесподобной каше из морских ушек. В такие моменты начинаешь вспоминать практически всё и появляется предательское желание остаться. А она не останется, потому что не может. Потому что хочет попытаться. Один единственный рак. И если проиграет – тогда и остановится.
\\Если я найду тебя, то выскажу тебе всё. Я когда-нибудь просила о многом? Я когда-нибудь просила вообще о чем-то? "Ночь в музее" и тот скучнейший фильм про зомби не считается!  Я ведь составила тот список и ты не представляешь как много там пунктов и подпунктов - больше чем в курсовой работе самого заядлого отличника! Ты решил, что можешь вот так исчезнуть, чтобы я думала, что моя жизнь как минимум проклята? Я действительно должна сказать тебе, что из-за тебя потратила миллион нервных клеток, которые, между прочим не восстанавливаются! Ведь я вскидываю глаза в небо каждый раз, вздрагивая, когда слышу звук самолетных двигателей, потому что мне кажется, что это твой самолет, что это ты. Если я поседею - будешь сам жить с такой некрасивой, больной и старой женой! Я выскажу всё. Но перед этим. Я скажу, что люблю тебя. Тысячу раз. Или больше.\\

— А может ты решил сбежать от меня? Какой жених вообще оставляет свою невесту сделав ей предложение? Не боишься, что найду себе кого-нибудь? - сощуривается лукаво, приподнимается на локте, всматривается в знакомые \до одурения, до трясущихся коленок\ черты лица. — Хорошо! Но у меня много желаний – справишься? А если захочу звезду с неба тоже достанешь? Готовься в общем.
Единственным моим желанием было  "н е   у е з ж а й." Но ты пообещал мне, ты дал мне чертово обещание, что все будет прекрасно, что все будет как раньше и даже лучше. И я поверила. 
А я ведь
Так
Просила
— Ты смотришь так, как будто хочешь выучить меня наизусть
— А если и так?

— Хабилисы имели охотничьи стоянки, так называемые «дома-базы» – прототипы древнейших жилищ – скопления костей и каменных орудий, обнесенные каменными блоками. В 90-х годах было известно 10 таких домов-баз. Наиболее известные: Вест-Гона в Эфиопии, Кооби-Фора в Кении, здесь хорошо сохранился культурный слой, найдено 139 предметов. На раскопках в Восточной Африке нами были найдены каменные орудия ок. 2,4 мил. лет назад. Это грубо обработанные изделия, среди которых трудно выделить устойчивые группы... Ким Ын Сук, я знаю, что общение с Хё Чжон интереснее, но если продолжишь в том же духе ты снова отправишься на пересдачу!
Иногда с ними сложно. Быть может потому, что Гё сама совсем недавно закончила аспирантуру и, по сути, не так уж далеко ушла от своих же студентов, которые на последней паре уже откровенно клюют носом. И даже не спасает тот факт, что она всегда старается максимально разнообразить материал и подать его максимально «вкусно». Юные головы определенно не хотели впитывать нужную информацию. Кто-то уже лужей растекался по столу, кто-то висит в телефоне. Что угодно – но не скучные лекции.
— Может мы сегодня пораньше пойдем? – жалобно и тоскливо звучит с задних рядов. Недалеко ушли от школьников.
— Ребята, осталось то всего сорок минут и… - телефон, оставленный на кафедре тревожно завибрировал. И обычно ты отключаешь мобильник, чтобы не отвлекал от предмета. Но не сегодня. — Я жду важного звонка, так что извините. Отвечу и мы продолжим. Алло?
[float=right]http://funkyimg.com/i/2vKZG.gif[/float]После ей расскажут, что её лицо стало мертвенно-бледным за несколько секунд. Позже ей расскажут, что со стороны казалось, что она вот-вот и упадет в этой самой аудитории. Она всего этого не чувствовала, потому что в тот самый момент в голове царила абсолютнейшая пустота. Она не чувствовала в тот момент ничего такого, что обычно описывают в книгах. Ни-че-го. И это самое страшное, будто из тебя в один момент выкачали абсолютно все чувства, эмоции. Наверное – это называют состоянием шока. Наверное, но она бы не смогла описать свое состояние. И она очень смутно помнит, как брала такси, как её толкали в плечи случайные прохожие без разбору, помнит только, что как китайский болванчик повторяла одну и ту же фразу монотонно и методично. Не_адекватно.
«Этого не может быть».
Этого ведь и правда не могло быть, этого ведь и правда не могло случиться. С тобой. С нами.
\\Я разрыдалась только под вечер, когда все, кто только мог устал доказывать и рассказывать моей упрямой персоне, что "это правда". Слышать слово "нам очень жаль", хотелось в последнюю очередь, я честно говоря не знаю каким образом в тот день вообще держалась на ногах. Я не знаю зачем вернулась в университет под вечер и пугала своими рыданиями пустые коридоры опустевшего кампуса. Просто это было тяжело. Бе-зум-но. За это время я поняла, что немного помады, компактной пудры и румян – и никто никогда не догадается, что творится у тебя в душе. А я не хотела, чтобы кто-нибудь вообще об этом знал. Кроме разве что тебя\\

Работать в пустыне тяжело, тяжело невыносимо. Об ужасной жаре говорить не стоит, а частые песчаные бури добавляют еще больше нервотрепки - засыпая и разрушая скелеты. Они нашли место, где были похоронены мать и двое детей. Они лежат в могиле, держась за руки. У изголовья и в ногах у них кто-то заботливо разместил цветы, следы от которых обнаружили археологи. Как именно эти люди умерли оставалось непонятным и только предстояло выяснять, а до этого шла ужасно долгая и ужасно кропотливая работа. Парням - практикантам досталась работа наиболее тяжелая, после того, как и в руки лопаты вручили. Гё в таких экспедициях обычно занималась более мелкой и аккуратной работой - работала кисточкой, слой за слоем отчищая пыль не то что столетий  - тысячелетий. Обычно от этого начинает трепетать сердце, когда понимаешь, что прикасаешься к останкам людей, что жили здесь миллионы лет назад и застали времена, когда Сахара была зеленым оазисом. Раньше Гё не обращала бы внимание ни на жару, ни на боль в конечностях - потому что все это своего рода магия вокруг тебя. А сейчас. Сейчас ей совершенно не до трепета сердца, но стоит признать, что работа действительно здорово помогает. Отвлечься.
Проблема в том, что ты не забываешься.

я скучаю по звуку твоего голоса в моих ушах, когда ты нашептывал мне мое имя.
ㅤㅤㅤㅤскучаю по рукам, которые сохраняли меня в безопасности, когда я чувствовала, что мир слишком холоден и одинок.
ㅤㅤㅤㅤ           скучаю по присутствию тебя в моей жизни и по тому, как ты придавал мне чувство неуязвимости, когда ты рядом со мной.

Здесь постоянно за ними следят солдаты нигерийской армии - ребята по своему суровые, по своему раздражающие, но приходится мириться. Говорят, что в этой местности полно бандитов, а местные локальные конфликты не предают уверенности в своей безопасности. Взгляд, который постоянно сверлит тебе в спину иногда мешает и напрягает, а вид оружия и вовсе почему-то тянет к какому-то рвотному рефлексу. В этот раз особенно тяжело, если бы не Тэ Хи было бы еще хуже, но подруга не отказала себе в своеобразном удовольствии поехать в экспедицию вместе, "вспомним старые добрые времена". Они колесят по пустынным просторам на небольшом джипе с широкими шинами, умудрившись запихнуть в него все свое оборудование. Иногда вспоминают о том, что у них есть грузовик, но трястись в кузове мало кому хочется - многих и вовсе укачивает. За это время где они только не успели побывать, пообщавшись с местным населением, задержавшимся в прошлом веке \не скажу, что это плохо\. Гё плотнее обматывается шарфом, но спрятаться от солнца невозможно - оно тут везде, куда ни глянь. Она сетует, что не обстригла волосы и не стала буддийской монахиней \мои жалкие попытки шутить в этой ситуации\. У Хе Гё загорели ноги, руки, в родной Корее все придут в ужас, но что поделать?  А ночи до невероятности холодные, заставляющие натягивать хлипкое одеяло в палатке на самую голову и дрожать от холода без возможности согреться. Тэ Хи боится ночью опустить ноги на пол - а вдруг кто-нибудь укусит. А Гё ночами плохо спит и любит наблюдать за здешним небом. Звезды в пустыни просто потрясающие.
Ей сказали, что самолёты в пустынях, как и все.
Сгорают.
У меня отнимают последние шансы. Ты знал?
Сжимаешь в руке свой "блокнот безумных желаний", глядя в черный простор перед глазами. Прокручиваешь в голове диалоги, которых нет .   
— Как ты себя чувствуешь? — Я скучаю по тебе.
— Ты поела?— Я скучаю по тебе.

Я просто вечно скучаю по тебе

Кто-то осторожно трогает за плечо, от чего она вздрагивает невольно. Тэ Хи кутается в кофту с длинными рукавами, ёжится, но улыбается, садясь рядом на этот же камень.
— Полуночничаешь?
— Наблюдаю.
Сидят еще некоторое время, разговаривая о старых деньках, вспоминая о том, как в первый раз поехали в подобную экспедицию и наткнулись на каннибалов. Веселое время.
— Скоро уезжать. А потом писать большие отчеты, делать доклады в университетах и за границей, выступать на археологических тусовках... Люблю это. - Тэ Хи усмехается, пряча руки в карманы, внимательно смотрит на Гё. И Гё знает, в какую сторону подует ветер. И знает, что подруга будет права, будет но... Но что поделаешь, если Хе Гё хочет быть оптимистом. До самого последнего. Завершающего.
— Назови мне статистику выживших при авиакатастрофе. Разве что он у тебя не огнеупорен... Разве кто-то может выжить в горящем самолёте?
- Ты права. Но он не кто-то.
И подруга грустно покачает головой, тяжело вздохнет, буркнет что-то вроде: "тяжелый случай", сожмет плечо чуть крепче, прежде чем уйти в свою палатку, снова оставив Гё одну вместе с её дневником и звездами.
\\Смотри - тут созвездие Девы. Но я буду теперь тоже его путать. Буду называть его также как и ты называл. Тогда ты вернешься?\\
Приём, я теряю уверенность. Приём?

[float=left]http://funkyimg.com/i/2vL6x.gif[/float]Они собирают вещи, грузят их в грузовик. Последний раз меняют дислокацию, а потом нужно будет лететь домой, перед этим добравшись до аэропорта. Лететь домой ни с чем. Ужасно устала. Без_на_деж_но. 
Местные детишки доверчиво тянут руки к "пришельцам", не понимая толком, что пришло время прощаться. Для них - все удивительно. И вспышки камеры и шуршащие обертки от шоколадок, которые практиканты додумались взять с собой, сетуя на липкую коричневую массу в рюкзаках. Маленькое поселение с едой, которую готовят на костре и своими особенными порядками. Её приключения лучших традициях фильмов про Индиану Джонса. 
\\Честно не понимаю на что надеялась. Пустыня огромна. И ты можешь быть где угодно до линии горизонта и за ней. Что я хотела здесь найти? На что я рассчитывала?
Пожалуй, я хотела найти чудо.\\

Долго спорят кому залезать в кузов, а кто поедет в кабине и на машине. А Гё устаёт наконец, шутит, что будет добровольцем, легко и будто бы непринужденно прыгая в кузов машины, удобно устраиваясь между бесконечными рюкзаками и снаряжением. Она остановилась на 499 желании. Возможно, не стоит и продолжать? Не стоит больше писать сюда эти планы, мечты \пометка-несбыточные\ и желания. Всё нарушено, потрачено и она должна научиться с этим жить. Жить дальше. В теории все звучит так просто.
Тот солдат, что охранял нас сказал мне.
Что самолеты сгорают.
Всё сгорает
Абсолютно всё без исключений.
Ты знал?
Тебе не было страшно?
Заводится двигатель с тарахтением, рвется сцепление. Рука замирает в нерешительности на 500 желании, а потом ручка выпадает из рук из-за резких движений машины. Тщетно?
Машина вроде бы набирает обороты, оставляя позади неприглядные местные постройки. Пара ребятишек несутся следом за грузовиком, останавливаются на пол пути. Гё силится улыбнутся, но это все выше ее сил. Метод Декарта не сработал. И ветер, так неожиданно и ловко и с такой силой касается лица, а потом срывает с головы шарф, поднимает в воздух. Ей бы наверное сейчас и было всё равно, если бы не это чувство, которое французы \и не только\ называют де-жа-вю.
Проблема в том, что ты моя судьба.
Машина удаляется, шарф остается лежать на земле, Гё щурится, смотрит против солнца, прислоняя руки козырьком к глазам.
Проблема в том, что ты мне кажешься, мерещишься, чудишься.
И даже если я сейчас схожу с ума...
— Остановите машину, мне нужно кое-что забрать! - стучишь по железному корпусу, привлекаешь к себе внимание, но никто не останавливается, а ты уезжаешь все дальше и дальше. А ты ведь точно видишь. Размыто, против солнца, но видишь ведь.
— Ну же, остановите! - громче, надрывнее, отчаяннее, потому что сомневаешься все меньше и меньше, потому что уезжаешь все дальше и дальше.
Потому что этого не может быть, но это происходит.
Остановите!...
Голос теряется и в итоге, покачнувшись на очередной кочке \потому что встала\, подходишь к краю, выпрыгиваешь на ходу, разбивая в кровь колени о жесткую, потрескавшуюся почву. И слышишь, как водитель дает по тормозам, как кто-то кричит "с ума сошла" \я позже узнаю, что это Тэ Хи\. Поднимается на ноги, выпрямляется и снова вглядывается в постепенно приближающийся силуэт. Один шаг. Второй шаг. Быстрее, увереннее, подбирая с земли шарф и останавливаясь снова. 
Допускаю, что это всего лишь мираж, фантом моего искалеченного воображения. Мой солнечный удар.
Но
Я использую все возможные шансы.
Если огромная волна накатит
                              И обрушится на всех нас,
В таком случае, я надеюсь, что найдётся кто-нибудь,
Кто сможет вернуть меня тебе.

0

5

в моих глазах тоской о чуде
такая ненависть зажглась,
что этих слишком гневных глаз,
не вынося, боялись люди.

* * *

Пустыня держит в крепких объятьях, песчаные бури подхватывают и уносят туда, куда тебе н е н у ж н о. Обдаёт жаром и кажется, ты вспыхнешь как подожжённый, сухой сорняк — кровавым племенем. Свист ветра вырывает из темноты, открываешь глаза, делаешь жадный глоток спёртого воздуха. Снова чувствуешь жизнь. До того невыносимая, тягучая и горячая, переполненная жгучей болью — жизнь. Ты понимаешь, что самый лёгкий путь — сгореть в падшей, железной птице. Самый лёгкий, самый быстрый, самый . . . Мучительный, но не такой тягучий, не такой резиновый. Ты ненавидишь жизнь, и ты должен терпеть. Потому что существует тысяча и одна причина. Ты должен терпеть.   
– Кто вы? – приподнимается на локте, прожигая спину красными глазами. Человек оборачивается, держа в руке инструмент для инъекции с длинной, тонкой иглой.   
– Я задал вам вопрос. Кто вы?! – он, вернувшийся в сознании две минуты назад, облекается в такой вид, будто вот-вот встанет и побежит. Глаза отражают недоверие, подозрение и даже искры затаённой ненависти. В адской пустыне никому нельзя доверять. Она приютила не только испепеляющее солнце и диких зверей. Здесь ищут убежища и получают его дикие л ю д и. Кому как не солдату знать, солдату, который завершал опасную миссию где-то на территории какой-то африканской страны. Недоверие так и хлещет, а мужчина со шприцом выглядит спокойно, но страх проясняется на лице с каждой секундой — больше и больше. 
Я . . . ваш друг, доктор. Позвольте, – запинается и подходит ближе. Высокий, тощий, в потрёпанном, белом халате. На лице щетина, а на глазах круглые очки и тёмные, добрые глаза хорошо видны сквозь мутные стёкла. Солдат вздрагивает, смотрит ненавистным взглядом на тонкую иглу и сильно нахмурившись, отодвигается к стене.   
– Что произошло? Ничего не помню, – садится на жёсткой, неудобной кровати, сколоченной из старых досок. Прижимается к прохладной, глиняной стене, сильно, будто пытается оставить свой глубокий след. Головная боль стреляет точно ядовитыми стрелами, отравляет, окутывает туманом воспоминания. Они потерялись где-то в песчаных бурях, где-то в глубине песков, где-то в аду. Его трясёт, холодная волна — горячая волна.   
Дети из деревни нашли вас, вы почти добрались и потеряли сознание. Обезвоживание, голодание, глубокая рана на плече, истощение организма. Вы солдат? – спокойный, ровный голос и чувство, будто ты пришёл на приём к доктору. Кому-то суждено стать медиком, чтобы спасать людей своей невозмутимостью и умиротворением. Напряжение медленно падает, однако после вопроса снова крепко хватает. Снова настороженный, подозрительный взгляд. Мужчина понимает, неловко улыбается и всё ещё держит инструмент с иглой к потолку.   
Я медик-волонтёр, единственный медик на всю деревню. Вы можете доверять мне, – склоняет голову, замолкает и украдкой поглядывает — сменятся ли эмоции на смуглом лице. Американец. Джунки медленно осматривает, цепляется за выгоревшие значки и вышивки на посеревшем халате. Внезапно сдаётся, лицо разглаживается, становится совершенно безжизненным, если бы не загоревшая кожа — почти мертвец. Осторожно ложится, отворачивает голову к стене и вытягивает руку. Доктор, улыбнувшись, смиренно склоняется, вводит иглу в едва заметную вену.   
Вам нужно . . .   
– Вернуться. 
Куда? Я хотел сказать, вам нужно подлечиться.   
– Здесь есть связь с городом?   
Нет.  
Поворачивается лицом к мужчине, снова хмурится и смотрит недоверчиво. А тот снова чувствует свою вину, выпрямляется и молча ожидает, пока маленькая буря на тёмном лице утихнет. Эти двое удивительно быстро находят общий язык. 
– Нет? Где мы находимся? 
Об этом месте знают даже не все жители столицы. На самом деле . . . я доктор в бегах. О нет, не думайте! Я никого не убивал. Меня разыскивают плохие люди.   
– Мне нужно идти.
Лекарство скоро подействует, вы должны заснуть. Три дня, всего три дня. Я много повидал таких как вы за свою волонтерскую деятельность. Если вам нужно вернуться, вернитесь. 

Медик был прав, сон настиг довольно быстро и поглотил в свою бездонную темноту. Несколько часов он спал, не чувствуя ни боли в плечах и ногах, ни ядовитых стрел в паутине памяти и воспоминаний. Однако солдат оказывается сильнее действия медикамента и какой-то грохот заставляет открыть глаза. Приподнявшись, высматривает в полумраке чёрный силуэт какого-то животного, сбившего железную кастрюлю с кухонного шкафа. Сердце заходило ходуном, руки задрожали, будто ты не готов к встрече с плохими людьми. Ты не готов защитить себя и человека, спящего на коврике у тебя под кроватью. Шумно выдохнув, почти сползает на пол, переступая сопящего медика. Осторожно пробирается к двери, снимает с высокой полки горящую, керосиновую лампу. Это был небольшой, квадратный дом из глины с двумя этажами и плоской крышей. Любопытство выводит на ту самую крышу, и он старался подниматься бесшумно, что совсем не выходило. Старые ступеньки из досок сильно скрипят. Оставив лампу возле большого горшка с цветком, напоминающим пальму, [наверное, доктор не жалеет воды], подходит к краю крыши. Останавливается. Над куполом неба, дрожащего серебряными звёздами, раскинулась совсем небольшая деревушка. Хижинки, глиняные домики, совершенно непривычный быт для цивилизованного человека. Горящие факела, пальмы у заборов из толстых веток и, связки спелых, насыщенно жёлтых бананов. Говорят, поблизости банановая роща, а сама деревня надёжно укрыта тропическим лесом. А ещё говорят, в этих местах есть водопады и реки. И это кажется мифом, легендой, иллюзией, миражом, который кидался на глаза, пока пересекал пустыню. Если в этом месте есть река, значит . . . где-то есть ты, и я вернусь к тебе. Это не миф, не иллюзия, это наша реальность. Глубокий вдох ночного воздуха исцеляет изнутри. Свежий, прохладный, как глоток холодной воды в знойный день. Звёздное небо как покрывало, как сказка на ночь — успокаивает. Он выкапывает из глубины силы двигаться дальше. И кажется, плечо уже не болит. Поднимает лампу, краем глаза замечает что-то быстро мелькнувшее в зарослях. А вместе с тем мелькнувшая тревога. Отмахивается, возвращается на своё место. Показалось, точно показалось. Чужая форма. Показалось.
Следующие три дня доктор не смел оставлять своего пациента, чтобы выполнить обещание и отпустить. Три дня. Тря дня продлились дольше, потому что военный лишился всякой возможности двигаться. Неподвижный, безжизненный, почти м ё р т в ы й. Инфекция, потеря крови — что угодно, медик не унимался, сетовал на местные, опасные болезни. Через неделю Джунки снова ощутил твёрдое под ногами, мог ходить и ясно оценивать обстановку. Ранним утром и поздним вечером поднимался на крышу, встречал персиковые рассветы и провожал огненные закаты. И наконец, получил разрешение двинуться в путь, на поиски связи и цивилизации. Волонтёр отыскал в своей пузатой сумке одежду, сложил воду, консервы и медикаменты в уцелевший военный рюкзак.   

– Ты не хочешь вернуться домой? В Штаты? 
Нет, иначе кто будет спасать таких как ты?   
– Я хотел бы встретиться снова. 
Тогда оставайся в живых, солдат. 

Я уже дал кое-кому обещание. 
Я буду жить.

Деревни, заросли, пустынные дороги — путешествие затянулось. Бесконечные скитания, казалось, останутся бесконечными. Установить связь с командованием не удавалось, да и сделать обычный звонок тоже. Люди говорят, что ищешь, найдёшь в столице. И Джунки решительно настроился идти до самой Абуджа, иногда останавливая транспорт, иногда подъезжая на местных автобусах, иногда идя пешком. Достигает очередной точки — поселение, более людное, более цивилизованное, так разнится в деревнями-призраками. Вдалеке видит грузовик. Очередное видение? Очередная иллюзия? Солнце печёт, картинка будто плавится, и машина отдаляется, растворяется. Идёт быстрее, шаг шире. Ветер гонит в спину, гонит, свистит и словно разрывается в крике быстрее! А ему на встречу летит шарф, лёгкий, как весточка. Весточка о чём? Присматривается, начинает бежать, и сердце вместе с ним. Колотится. Он не знает, почему спешит, почему норовит догнать этот грузовик. Он не знает. Переходит на широкие, уверенные шаги, будто движется в бой. Наклоняется и поднимает, чувствуя её аромат. Аромат его любимой женщины. Крепко сжимает лёгкую ткань, неуверенно поднимает уставший, но горящий взгляд. Тебе снова кажется? Снова мираж? Они застыли. Время застыло. Мир застыл. Неужели . . . и правда ты? Он задыхается, срывается и снова бежит. [float=left]http://funkyimg.com/i/2vPCu.gif[/float] Держа шарф в руке, протягивает загорелые руки, обнимает и крепко прижимает к себе, к быстро бьющему сердцу. Единственный способ убедиться. Ты больше не кажешься. Ты больше не мерещишься. Ты реальна. Ты . . . Ты в моих объятьях. Крепче, ещё крепче, так, словно уже не отпустит. Рука путается в чуть выгоревших волосах. Крепче. Закрывает глаза и забывается в этих, как никогда крепких объятьях. Чувствует. Дышит. Живёт. 

Какое облегчение.
Я выполнил своё обещание.   
Выполнил.
 

[float=right]http://funkyimg.com/i/2vPCv.gif[/float] – Я же обещал . . . милая, я обещал, – прижимая губы к горячей коже на шее, обнимает так же крепко. Минута, вторая, пятая . . . Время теряет свою значимость, время им неинтересно. Он забывает о времени, потому что она рядом. Она рядом. И ему кажется, никогда ранее не изливал столько любви, как сейчас. Никогда ранее не любил так сильно, как сейчас. 

Я думал, что больше не увижу тебя.
Да, я думал об этом.

Медленно, растягивая минуты, отстраняется и скользит взглядом по женской фигуре. Просит присесть, вынимает из рюкзака антисептики и бинты. Он сам должен сделать это. Никто другой. – Разве можно быть такой беспечной? – кто бы говорил, да? Серьезно осматривает разодранные коленки. Осторожно убирает кровь ватой, наносит лекарство и слегка дует, чтобы было не так больно. Заботливо накладывает бинт, закрепляет пластырем. Чтобы ни случилось, ты должна заботиться о себе. Ты должна . . . А потом складывает всё обратно, поднимается и протягивает ей руку с раскрытой ладонью. Он бессилен. Он скучал. Он снова обнимает её. Теперь осторожнее, теперь с каким-то чувством вины. Прости.
– Прости . . . 

Прости, я скучал.
Прости, я люблю тебя.
 

– Я люблю тебя, – шёпотом. 

Джун может стоять, обнимая Гё, вечно. Может извиняться и признаваться в любви — вечно. Им овладевает чувство, будто был на краю пропасти, противостоял ветру и выжил. Выжил лишь тогда, когда вернулся к ней. А до этого был мёртв. Объятья крепче, дыхание сбито, внутри разливается тепло и аромат любимой женщины. Спадают прочные цепи страха не вернуться, не увидеть больше. Постепенно, ветер очень постепенно уносит боль, сомнения и ощущение иллюзии. Жизнь подползает так медленно. 
Позади перемешавшиеся голоса, смесь эмоций, совершенно его не трогающих. Кто-то ворчит, будто нужно спешить — скоро вылет. Солдат отстраняется не спеша, смотрит на неё со всем сожалением, трепетом и любовью, проводит большими пальцами по щекам. Вновь поднимает вырвавшийся из руки шарф, наматывает, как делают местные жители. Бережно заправляет выбившуюся, янтарную прядь.   

– Эй, вы! Мы опаздываем между прочим!

Они в кузове того самого грузовика, оказавшегося не_миражом. Он сидит напротив неё и не сводит взволнованного взгляда. Взволнован, потому что скучал, потому что корит себя за её слёзы. Ненавидит себя. Взволнован, потому что вернул самое дорогое, даже бесценное, что имел в жизни. Вернулся. А потом наплывает лёгкая, воздушная нежность и какое-то ласковое выражение. Протягивает руку и снова раскрывает ладонь. Взять её за руку, единственное желание на данный момент. Взять крепко и не отпускать. Подавленное молчание уже не кажется, таким давящим, непосильным грузом. Грузовик подскакивает на неровных дорогах, кузов подпрыгивает ещё выше и в такие моменты он сильнее сжимает руку Хегё. Мысленно, беспрерывно извиняется за всё. Извиняется взглядом, извиняется всем видом. Ему боязно давать новые обещания, однако это сдержал. 
Сдержал ведь?   
– Ты видела здешние звёзды? На самом деле, мы были близко, совсем недалеко друг от друга. Мы не могли не встретиться. Теперь . . . всё будет хорошо. 
Будет ли?

Машина вздрагивает, подпрыгивает, почти взмывает в чистое небо и сильно качается, как судно в шторм на море. Беспокойство накрывает волной, его перекидывает на её сторону и он, не раздумывая, обнимает так, словно готовится защищать, прикрывать от опасности
Ведь опасность подобралась так близко. 
Не двигаться! Всем лечь на землю. 
Холодно. Холод бежит по телу, за ним мелкая дрожь и выступают капли на лбу. Ты крепко прижимаешь её к себе, прислушиваешься к разговорам снаружи. Ты солдат и понимаешь, что происходит. Одна рука тянется к надёжно спрятанному пистолету, а в мыслях сомнения. Справишься? Считанные секунды, обойдут машину и прикажут выйти, лечь на землю. По голосам их много, тебе не справиться. Но ты точно знаешь, что должен защищать её.   
– Ты составила список желаний? Я бы очень хотел прочесть . . . – тихо, прижимая крепче. Не успевает закончить, отпускает рукоятку спрятанного пистолета. Не выдавай себя. Бесстрашно смотрит в дуло оружия, направленного прямо в лоб.   
На землю.   
– Не бойся, теперь я рядом. Веришь мне? Просто доверься, – на корейском. 
Даю одну минуту. 
Спрыгивает, протягивает руки и держа за талию, помогает ей. Помнит изодранные коленки. Это было лишь начало, вооруженные люди не шумели. Чьё-то неверное движение, чей-то голос, раздражение и выстрел дрожащий воздух. И он первый, кого решают взять в настоящие заложники, подбить колени и потребовать от каждого полного повиновения. 

а позже по стареньким радиоприёмникам передадут: 
армия повстанцев взяла в заложники иностранных граждан. 
выдвинули свои условия и пригрозили расстрелом.

Я лишь хочу сказать, Гё, я хочу сказать, 
Ничего не бойся, пока я рядом.

Не бойся. Я рядом.

0

6

быть не может . . .
. . . не может быть

Svrcina – Battlefield
Я ведь успела смириться с тем, что тебя нет и не будет. Мне сказали, меня у в е р я л и, что твой самолет поднялся в небо так высоко, что стал одной из звезд, что мы так любили. И даже не успела, то была к этому готова. Но с каждым моим шагом, болью отдающимся в разбитых коленках, я убеждаюсь, убеждаюсь, что это ведь и правда ты. Тот, кто так некстати решил исчезнуть из моей жизни. Тот, кто показал мне рай, а потом решил забрать это у меня. // я постоянно слышу: "лучше любить и потерять, чем не любить вовсе". чушь. еще одна псевдо-истина. поверь мне, это не лучше. не нужно открывать мне рай и потом сжигать его дотла. //
Это правда ты. Это твоя фигура, я точно знаю, что твоя. И если у меня солнечный удар, то не нужно приводить меня в чувства – не хочу. И если это мираж, пожалуйста не надо его рассеивать. И даже если я умерла – прошу, не надо меня воскрешать. Слишком сладко. Даже если это рай, который по температуре раскаленного воздуха больше напоминает преисподнюю – оставьте меня здесь.

Она бежала к нему уже много раз. Ещё в Америке, когда видела в огромном зале прилетов в Нью-Йорке. И ещё множество раз. Но сейчас она бежала так быстро, как могла бежать, даже воздух перекрывает и почему-то дышать тяжело. Это, наверное, потому что она наконец-то смогла дышать. Потому что без него она не способна даже на это – на поглощение кислорода. Спотыкается ещё раз, но уже совсем близко от него, практически падая в объятия. В его объятия. Это его руки. Это его запах. Это он. Действительно он. Осязаемый, настоящий, теплый. Не мираж, не призрак\ангел. Она может слышать его дыхание рядом со своим ухом и точно знать, что это его дыхание.
Ты мне больше не кажешься.
Ты мне больше не мерещишься.

И мира нет. Ничего нет. Ты есть. Ты здесь. Ты действительно здесь.
— Нашла. – с какой-то глупой улыбкой, на выдохе сбивчивом, содрагаясь всем телом. И с этим выдохом прорывается все то, что скрывала за своим: «Все нормально», за тоннами косметики. Все было совсем не нормально, да и могло ли, если рядом не было его? Конечно нет. — Нашла. Я тебя нашла.
Вздрагивает, крепче и отчаяннее кажется цепляясь за футболку пальцами. И, кажется, что плачешь, но нет, слезы отказываются появляться на глазах, только сильнее все тело передергивается. И вроде бы всхлипываешь беспрестанно, но не плачешь. Быть может Гё выплакала все, что у неё было за этот ужасный месяц, когда все и каждый старался уверить, что мертвые не возвращаются.
Отказывается отпускать из этих объятий, отказывается, крепче прижимаясь, будто бы пытаясь вобрать в себя все тепло, будто бы боясь, что если отпустит теперь, то исчезнет.
Знаешь, сколько раз во сне я так обманывалась? Знаешь, сколько раз во сне я обнимала тебя, чтобы на утро проснуться и понять, что ничего этого на самом деле и падала на подушку с беззвучными рыданиями? Меня можно понять.
Я так скучала.
Я так ждала.

Я так. Тебя. Люблю.
Это то, что она хотела сказать в первую очередь, а теперь не может вымолвить ни слова, ни единого слова, лишь крепче сжимая в загоревших руках ткань, лишь пряча лицо куда-то в плечо, чувствуя прикосновения, его прикосновения, к шее. Лишь продолжает всхлипывать нелепо, постоянно хватая ртом воздух. И перед глазами все неожиданно темнеет, но только на короткий миг, так, что успевает пошатнуться, но не упасть – куда там. Он ведь рядом. Джун, ты здесь, ты жив. Ты не даешь мне упасть. Разве это возможно? Разве возможно, что все наконец закончилось?
Гё ждала этого момента, представляла, что же скажет, уверенная долгая время, что он настанет. А когда наконец разуверилась, увидев, что случается с упавшим самолетов вживую, то судьба посмеялась над ней в который раз.
Не бывает слово «невозможно». Оно не для нас.
И совсем не больно, когда разодранных коленок касается антисептик. Нет, больно было совсем не это. Весь этот месяц был соткан из боли, которая медленно разрывала на куски, сжигала и не давала воздуха. Она просыпалась с этой болью и ложилась в кровать с ней же. От такой боли не спасают никакие обезболивающие, от такой боли вообще не придумали лекарств. Так что, разодранные коленки – это мелочи.
Гё молчит, как завороженная смотрит на его манипуляции с бинтами, на свои разбитые колени, снова на него.
— Разве можно быть такой беспечной?
— Это ведь и правда ты.
— Прости . . .
[float=left]http://funkyimg.com/i/2wC8d.gif[/float]—  Я думала… Мне казалось… Что ты… - судорожно, не отрывая глаз, на дне которых все еще плещется боль этого чертового месяца, который, она, пожалуй, не забудет никогда. — Я люблю тебя. Я люблю тебя, ты ведь знаешь? Я. Люблю. Тебя. Я так люблю тебя. Боже, как я люблю тебя. – выдыхает, чувствуя, как что-то горячее течет по щеке. Одинокая слеза, которая, наконец, смогла прорваться. И Гё снова замолкает.
Сердце стучит в ушах, стучит так громко и неровно, что кажется сейчас остановится. Умирать теперь – не страшно. Без тебя – разве это была жизнь? Разве мы жили? — Ты не можешь больше исчезнуть вот так? Ты не можешь исчезнуть без меня, Джун. Пожалуйста. Прошу. Не надо. Никогда. Больше. Не делай так. – отрывисто, прикрывая глаза, вдыхая любимый запах, который не перебьет ни жара, ни запах лекарств или крови.
Простоять вот так, обнимая его, чувствуя его, зная, что его сердце все ещё бьется, что он, господи, если ты есть, спасибо, жив. Просто жив.
И где-то там, где-то далеко позади, где-то, кажется в другом мире, она слышит знакомые голоса студентов, профессора.
— Эй, вы что мелодраму снимаете? – добродушный, самый родной из всех, пожалуй. Тэ. Тэ Хи, выбравшаяся из кабины, бежавшая, как окажется позже за Хе Гё какое-то время. Тэ качает головой и улыбается. — Не хочу портить ваш сценарий, но нам правда пора. Не хочу остаться здесь еще на один день!
Тэ, её милая Тэ, которая в будущем, уже относительно скоро, будет делать все от нее зависящее и даже больше, чтобы не дать у й т и. Ее бесстрашная, очень красивая подруга. Чуть позже. Нельзя получить красивый финал в конце, если перед этим не испытать драму еще более страшную. Страданий, как оказалось было недостаточно.
Чуть позже.

Гё сидит напротив него все в том же кузове, заваленном снаряжением, вещами и прочим. Все в том же грузовике с тарахтящим, греющимся на солнце двигателе, подскакивающим вверх на каждом встречном ухабе, заставляя держаться крепче. Крепче сжимать его руку. Она так и не дописала свое 500-е желание, не успела. Пожалуй, стоит теперь его сохранить. Почему такое странное чувство, что ей понадобится последнее желание? Что за странное чувство, что все только начинается, а вовсе не идет к красивому и счастливому завершению?
Не хочется строить никаких планов, не хочется рассказывать никому о том, что случилось. Ей вообще отчаянно ничего больше не хочется, кроме как смотреть в глаза Джуна, видеть его перед собой и знать, точно знать, что это не призрак.
Гё молчит, вслушиваясь в ноты его голоса, желая слушать и слышать этот голос бесконечно. Этот голос, который слушала с детства. Без которого невозможно было жить.
«Ты хорошо ел?»
«Ты сильно поранился?»
«Тебе было очень больно?»

Все это ей хочется узнать, спросить, но слова снова растерялись, уплыли. Она просто смотрит в глаза напротив.
«Не извиняйся. Все нормально».
Точнее не совсем.

«Джун, мне было так плохо, ты знаешь, как мне было плохо? Я думала, я умру».
Какого это – умирать морально – это она уже поняла.
Какого это – умирать физически – поймет позже.
На очередной кочке грузовик попрыгивает слишком круто, заставляя одной рукой схватиться за борт, а другой за плечо Джуна. И вот так, обнимая его – не страшно. Глаза только выдают. Как только слышит ломаный английский, английский с ужасным акцентом. Гё ничего не боится. Она боялась потерять его – он выжил. Теперь уже не страшно. Как бы там ни было. Сердце предательски стучит в груди, а тело как-то необычно и неестественно ломит, но это, наверное, потому что она устала. Да, наверное, именно поэтому.
— Джун… - отчаянно хватаясь снова за руку, мотая головой, шепчет тихо, но твердо. — Пожалуйста…
Совсем не страшно – если возьмут в плен. Если наставят оружие. Если небо упадет – не страшно. Страшно – снова потерять тебя, когда только обрела. Страшно – снова расстаться, когда секунду назад обнимала так крепко. — Нет.
И краем разума понимаешь, что «нет» в данной ситуации быть не может, что выбора нет, но лишь мотаешь головой, с какой-то призрачной надеждой, что есть шанс, надежда, возможность избежать всего этого.  Но нет, нет этого шанса даже призрачного.
По одному.
И почему-то хочется, чтобы те суровые солдаты, что охраняли их все это время были где-то поблизости. Чтобы здесь был не один Джун, не только он. Только не он.
Опирается на его плечи, чувствуя, как запястья слегка подрагивают, пытаясь поймать его взгляд и найти ответ. Секунда, прежде чем разъединить руки, расцепить объятия.
Мы пробыли вместе каких-то жалких 35 минут. Это же просто ничто. И это мое все на ближайшие несколько дней.
Краем глаза замечает Тэ Хи, нахмуренную, с поджатыми губами. У неё итак кожа бледная, даже здесь такой осталась, а теперь подруга как полотно. Профессор Чхве, выбирающийся из кабины следом. Водитель. Водитель лежит на земле в какой-то неестественной позе. Кровью пахнет. Этот железный привкус никогда не забудет.
Напряги извилины, давай же. Что ты слышала о местных враждующих сторонах? Что ты слышала из СМИ? Повстанцы?
В висках непривычно стучит, а мыслить здраво как-то сложно. Даже сквозь шарф голову напекло так сильно, что она раскалывается. А в такой ситуации так необходимо мыслить здраво.
Она болезненно морщится, когда его ударяют, заставляя осесть на землю. А такое чувство, будто ударили её. Это снова ужасно больно.
Гё совсем не больно, когда сама опускается на колени, когда руки заламывают. Больно совсем не это. Больно, когда снова пытаются разделить. Вот это жестоко.
Не помнит, как рядом оказалась Тэ, необычно молчаливая, необычно серьезная. Где-то сзади их студенты-практиканты, испуганные, белые как полотно, лепечущие губами что-то невразумительное, \как оказалось молитвы\. Профессор Чхве, вспотевший, усталый невероятно. И где-то впереди всей этой процессии, Джун. Она может видеть лишь его спину, болезненно в неё всматриваясь.
Никто ничего не говорит, боится, что постигнет участь все того же шофера, лежащего в этой странной позе и луже собственной крови. Хе Гё не боится даже этого. Но будущее пугает. Мрачный взгляд Тэ Хи отвечает ей: «Мы попали, Гё». И это уже не смешно. Станет ли это приключением о котором они будут вспоминать за бокалом мартини или же они сами станут воспоминанием?
Как бы там ни было, Джун. Мы должны все делать вместе.
Ты сказал все будет хорошо. Значит. Все будет хорошо.
Даже умирать.
Вместе.
Голова болит.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2wC8e.png[/float]— Интересно, долго еще… - Тэ шепчет себе под нос, но Гё улавливает смысл. Эти люди, лиц которых не разглядеть, лица которых спрятаны под черные платки, намерения которых не понятны, вроде бы не слышат. Или дают поблажку. Гё все еще смотрит в спину Джуну. — Пить хочется…
Ей ничего не хочется. Ноги, правда, как свинцовые, но это, наверное так сейчас. Они тащатся по этой сухой, выжженной солнцем земле слишком долго. Она потеряла счет однообразным пейзажам. Потеряла счет времени. Минуты и секунды путаются в голове, события как-то перемешиваются и отказываются в ней утрамбовываться. Она отчаянно отказывается верить в то, что происходит. Ей нужно рассуждать здраво, но голова трещит по швам. Гё слишком долго провела под солнцем, никакие шарфы от него не спасали, тем более такие легкие. Перегрев. Это все от перегрева.
Ноги переставляются уже чисто по какой-то инерции, а взгляд все высматривает в их молчаливой процессии, от которой пахнет испугом и какой-то скорбной обреченностью, его спину. Ей необходимо видеть, что он где-то рядом, пусть и не с ней, но по крайней мере в поле ее зрения.
Не потерять. Не упустить из вида.
Не потерять.
Не потерять.
Не потерять.
Не потерять.     
Это ведь будет так несправедливо.
Эта мысль набатом стучит в подкорке, отдается в висках какой-то жгучей болью.
Но постепенно все слабее и слабее, все тише и тише, все отдаленнее и отдаленнее.
Гё осторожно поворачивает голову, стараясь разглядеть лица их «конвоиров», чтобы отвлечься и сосредоточиться.  Тщетно. Слишком надежны укрыты черными плотными платками. Они все в основном высокие, разговаривающее на непонятном языке между собой, хмуро, резко, отрывисто. И кто их разберет – решают ли они судьбу гражданских пленных, что так удачно подвернулись под руку, или же просто мило общаются. Нет, второй вариант как-то точно отпадает.
Руки сами собой сжимаются в кулаки.
Не страшно.
Страшно не это. Не это.

Это было странное место, и как только он его увидела, то на какой-то момент ей захотелось остаться под палящим, но солнцем. Там, куда их намеревались затащить о солнечном свете не слышали, нет. Темное, открывшееся взору пространству, уходящее куда-то под землю совершенно не прельщало, заставляя остановиться. Получаешь резкий, ощутимый толчок в спину и окрик, мол, шагай давай. И выбора никто не оставляет. Гё бросает последний взгляд куда-то в небо, будто бы прощаясь, прежде чем начать спускаться.
Здесь прохладнее слегка чем снаружи, в воздухе витают многочисленные пылинки, кто-то закашливается. Где-то слышно, как мерно капает вода со стенок. Кап. Кап. Кап. Шаги эхом отдаются в сердце. А выход все дальше, а впереди еще темнее. Инстинктивно хватается за руку Тэ, сжимает. Холодная. Такая холодная рука. В этой кромешной темноте, такой чернильной с запахом затхлости, спасают только фонари.
Еще один поворот.  Длинные и узкие переходы или галереи, пересекающиеся между собой,
В них темно и мрачно, с поверхности внутрь пробиваются лишь случайные лучи света.
В среднем \как я машинально прикинула\ ширина прохода составляет от 70 до 90 см.
таинственный мир подземных перекрестков, мощных обвалов и обводненных галерей.
рельсы ржавые, деревянные опоры готовы вот-вот рухнуть, стоит только их задеть. Пробираясь через камни, мы шли дальше.
Иногда на пути мы встречали старые следы и мусор.
Тоннель за тоннелем, они уже стали казаться одинаковыми
Дорога разрезана трещинами, в которые легко провалиться в темноте.
В другой раз она бы непременно заинтересовалась этими не то заброшенными каменоломнями, не то туннелями, походящими на древнехристианские. Продатировала бы их, порассматривала бы стены в поисках чего-то тайного.
А сейчас – лучше просто смотреть под ноги.
Здесь так просто взять и оступиться.
От того, что в этой темноте может только слышать, но толком не различать становится ещё неуютнее.
Мне нужно видеть тебя. Мне нужно знать, что с тобой все в порядке, слышишь?
Что-то осыпается на голову \песок вроде бы\, по инерции шарахается в сторону, получает толчок, резкий, болезненный. Повиновение. От нас требуют этого. П о в и н о в е н и я.
Их все ведут куда-то и ведут, желая видимо спрятать так, чтобы никто не нашел. А станет ли их кто-то здесь искать? Кто вообще сможет их здесь найти?
Если исчезнуть здесь – никто даже не узнает. А этим людям разве это выгодно? Разве не выгоднее, чтобы обо всем узнали? Они для них – средство шантажа, приманка.
Так хочется увидеть небо.
Голова болит. Ноги свинцовые. Ломит. Тело будто не её. Разбитое.
http://funkyimg.com/i/2wC8f.gif http://funkyimg.com/i/2wC8g.gif
Это было похоже то ли на камеру, то ли на комнату с довольно таки низким потолком и стенами на вид хлипкими, в трещинах посреди камней, сыпучими порядком. И то ли ей уже мерещится, то ли и вправду, но на полу, кажется кровь. Старая, запекшееся, темная. От этого передёргивает. За спиной закрывается дверь, полностью обрывая связь со внешним миром. Ге резко разворачивается, понимая, что их, таки, разъединили. Все ведь здесь: и Тэ Хи, растирающая сбитую в кровь ступню, поливающая похитителей всеми известными матами на всех известных ей языках. Профессор Чхве, которого ноги уже самого держат плохо и он устало сползает по стене вниз, держась за грудь, которая тяжело поднимается и опускается. Студенты, что ехали вместе с ними тоже здесь - сбились в кучку в углу, испуганно озираясь по сторонам.
Остальные члены экспедиции отправились в аэропорт раньше на другом свободном транспорте и наверняка уже сели в самолёт.
Только тебя нет. Тебя снова нет рядом, Джун и это сводит с ума не лучше моей головной боли.
Дёргает дверь в какой то глупой надежде, что она поддастся обязательно и откроется. За дверью слышится окрик, суровый на все том же непонятном языке.
Сторожат. Не откроют.
Где же ты.
Как мне держаться, если тебя нет рядом? Скажи мне, как?

— Оставь это, Ге. Только разозлишь их. - Тэ с жалостью смотрит на свою ногу. — Твари необразованные. Будь я мужчиной и будь у меня оружие... - она в немом бешенстве ударяет по полу, заброшенному какими-то тряпками. Они, наверное, не первые пленные. И наверняка не последние.
Ге отходит от деревянной двери, в редких и узких щелях которой можно было увидеть ровным счётом ничего. Хватается за виски.
Думай. Пытайся мыслить здраво. Давай же.
Кто эти люди. Говорили ли по новостям что-нибудь о подобных группировках или же нет.
Думай. Думай. Сосредоточиться. Нужно сосредоточиться.
Но куда там.
Мои мысли. Мое сердце. не здесь. Они где то с тобой. И мозг предоставляет услужливо картинки где одна страшнее другой.
— Ге, сядь - голос Тэ вывод из этого состояния транса. — Непонятно что у нас впереди и силы тебе ещё понадобятся, я уверена. Прекращай маячить перед глазами. Я думаю с ним все хорошо. - будто читая мысли, хотя все очевидно. Все итак понятно. О ком она ещё может думать, переживать. О себе? Никогда. Хе Ге и не заметила этой опасности, которая караулила за ее спиной. Не заметила, как смерть подобралась к самому горлу и готовилась сдавить его в своих ледяных костлявых пальцах. — Им не выгодно убивать нас. Никого из нас. Возможно, они отличают военных от гражданских, возможно, у них свои планы на него. Ты ничего не можешь сделать сейчас.
Ге запускает руки в волосы, шарф безвольно падает куда-то в ноги. Теребит, треплет.
Здраво. Мысли здраво. Не дай страху победить. Страху за него. Тэ права. Права...
Садится на этот пол, от которого веет холодом так, что никакие тряпки не спасают. В тусклом свете одной единственной и не понятно как работающей лампочки, видит лицо профессора. Бледное, как и у всех здесь собравшихся.
— Вы в порядке? - помогает устроиться поудобнее, чувствуя непривычный холодок по всему телу. — Профессор, вы знаете кто они? - кивает на закрытую дверь и на тех, кто стоит за ней. Она всё ещё может слышать их голоса. Они всё ещё здесь. Эти люди.
— Чёрт их знает… - бурчит Тэ. Студенты будто языки проглотили.
— Повстанцы.- голос у профессора глухой, сиплый. — Бойцы "Селеки" . Повсюду — бойцы „Селеки“, не получающие зарплату и занимающиеся грабежами и вымогательством. Я слышал, в столице отдельные их группировки тоже сейчас активировались. Стали поступать сообщения, что бойцы мусульманской Селеки опустошают христианские деревни, не трогая мусульманские. Та наша последняя деревня была мусульманской. Не знал, что они так далеко успели продвинуться . Знал бы. - не прокладывал маршрут таким образом. Мне жаль... – заходится в приступе сухого кашля.
Профессор Чхве – астматик, нет ничего хорошего в том, что их держат здесь в таких условиях.
— Нет, профессор, это не ваша вина. Здесь нет ничьей вины.
— А от нас-то, какой прок? Деньги? - Тэ хмурится. Когда она чего то не понимает всегда так делает. Так и хочется разгладить эту складку между бровями. И Джун так делает. Джун…
— Кто знает. Сегодня им нужны деньги, завтра они потребуют освободить своих товарищей, взятых в плен и осуждённых на смертную казнь, из тюрьмы, а послезавтра сложить оружия правительственные войска. И...
—…и не понятно пойдет ли правительство на такие уступки ради кучки иностранных ученых. – мрачно завершает за него Гё.
Ты всегда была оптимисткой, которая верила, что стакан наполовину полон, а в конце тоннеля всегда будет просвет. Но сейчас, когда со всех сторон давят эти отвратительные потрескавшиеся стены, а небо так далеко волей не волей станешь реалисткой. Хотя бы.
Джун. Где ты. Ты нужен мне сейчас. Мне не страшно, если я умру в этом темном то ли подвале то ли чем, в этих таинственных тоннелях, воображая себя древней христианкой, отданной на мучения. Не страшно. Но мне страшно, что в этой темноте мне так и не удастся увидеть тебя.
35 минут моего счастья. Это так мало. Так мало... Бесконечно мало. Мало...
И снова теряет нить мысли. Вытягивает отяжелевшие ноги, опираясь головой о шершавую потрескавшуюся кладку.
При всем желании их здесь никто не найдет - это факт. А если и желания особого нет?  Они всего лишь игрушки, мелкие марионетки, которыми можно крутить так, как вздумается, а при ненадобности отправить на тот свет, так и не позволив насладиться светом земным. Узнали ли остальные, что их взяли в заложники? Сколько сейчас времени? Сейчас всё ещё день? Или уже ночь? Завтра наступило? Наступит? Слишком много событий.
И каких то 35 минут.
Несправедливо.
Сонливость накатывает постепенно. Делать все равно нечего, ожидание невыносимо, а ещё она так устала и голова продолжает гудеть. Она храбрится, держится изо всех сил, подрагивая всем телом. А вдруг - заснешь и упустишь. А вдруг - заснешь и потеряешь. Я
Не нужно было отпускать его руку... Не нужно было...
Не спать.
Спать...
Спа...
Джун, где же ты.
Где
Где
Где же…
Приём, я теряю уверенность снова.
Холодно.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2wC9r.gif[/float]Непонятные очертания домов в каком-то густом и плотном тумане из которого они вырастают. Вроде бы похожи на небоскребы, но не пусанские, а предположительно американские \говорят, когда нам совсем тяжело мы возвращаемся в детство\. И вокруг вроде бы очень много людей, слышно, как объявляют уходящие рейсы, почему-то в довершении слышен звук стука колес о рельсы. Это аэропорт или вокзал? Она не помнит, чтобы где-то такое видела. Опускает глаза на свои ноги. Синие сандалии, те самые, которые купили перед самой первой поездкой в Америку. Чувствует, как чья-то рука мозолистая слегка, загорелая, сжимает её детскую ладошку в своей. Поднимает голову, приходится задрать очень высоко. Туман скрывает лицо, но голос, который говорит «не глазеть по сторонам, а то потеряешься» знакомый.
«Дядя» - удивленно вырывается и понимаешь, что все еще держишь губы сомнкутыми.
«А куда мы идем?»
«Тебя нужно проводить»
А людей, выплывающих из тумана так много, что становится не по себе. И у каждого не видно лица из-за тумана, а она кажется себе такой маленькой, а туман такой густой, такой белый. Невовремя как-то вспоминается о существовании теории о том, что туман является проводником сквозь время. Проводником душ. Кто же в это верил… Ацтеки? Кельты? Почему не может вспомнить?
Дядя тянет за собой сквозь весь этот туман, но толпа людей все гуще, а голоса этих безликих людей все громче. Кто-то толкает с силой, заставляя расцепить руку и потерять дядю из виду. Вертит головой испуганно, но вокруг уже никого нет. Только туман сгущается. И, кажется, что должна теперь кого-то найти, но не может вспомнить кого. И страшно, так по-детски страшно. И в этом тумане так холодно, обхватываешь руками ледяные худенькие плечи, неуверенно делаешь еще один шаг. Где-то все еще слышен стук, мерный, похожий на чужое сердце, стук, который она приняла за стук колес поезда. Она всё бежала и бежала, сквозь холодный и густой туман, и не могла найти то, что искала.
Кого-то. Всегда искала кого-то. Всё это время.
И как только туман рассеивается понимает, что на ней то самое белое платье из 2008, только джинсовки нет. И так жарко становится и солнце такое неожиданно палящие и постоянно приближающиеся, такое сжигающее внутренности.
И солнце все ближе. Ближе. Ближе...

— Гё! Сон Хе Гё! – кто-то настойчиво трясет за плечо, чья-то прохладная рука на лбу. И голос женский знакомый, но какой-то очень далекий, будто из под воды. Веки тяжело приподнимаются. — Гё, у тебя температура.
С каким-то стоном приподнимается с колен Тэ Хи, на которых, как оказалось спала все это время. Мышечная боль никуда не ушла. И если сначала знобило, то сейчас зуб на зуб не попадает.
— Сколько я спала?... – сипло, в горле пересохло.
Тэ суетится, подставляя под руки фляжку. Вода.
— Пока ты спала нам принесли. Эти. Нелюди. Как будто такого количества достаточно на шестерых. Еду пока не приносили. У тебя был кошмар и ты никак не хотела просыпаться. Гё, у тебя жар.
— Все нормально. – почти раздраженно, отрезая. — Кому сейчас просто вообще. Я в порядке, нет у меня температуры.
Губы потрескались.
— Не спорь со мной. Тебе нужен…
— Джун?...
Тэ качает головой, а Гё снова как-то безвольно падает Тэ на колени, сжимаясь в комок. Все теряет смысл, ты понимаешь? Так тяжело держаться теперь. А если я не хочу. Не хочу быть сильной. Не хочу больше ждать, искать. Я так устала, устала, устала. Глаза прикрываются, одинокая слеза скрывается на шершавой поверхности джинс Тэ Хи. Постепенно всё теряет смысл, постепенно привыкаешь к этой полутьме, к гнетущему молчанию, но разве можно привыкнуть к тому, что у меня снова забрали тебя? У меня больше нет сил, нет сил бороться. Я просто слабая. Слабая девочка в синих сандалиях и белом платье.
Всё будет хорошо.
Только не говори мне, что это было ложью.
Еще немного и я готова сдаться. Сдаться далекому зову сирен, чтобы не видеть реальности, давшей пугающий крен. Принять неизбежное, забыться, уснуть. Мои звезды скрыла волна, фатально растущая, пугающая.
Я так просила тебя, чтобы ты выжил, но как мне самой выживать без тебя. Я истратила все, что было.
Туман такой густой. Я могла бы остаться в этом тумане.
Я устала. Так устала.

Сон не приходил, только какая-то мучительная дремота. Шарф так и остался лежать на земле где-то под ногами, а бинты как-то нелепо съехали, открывая темную запекшуюся корочку на коленках. Не больно. Во рту часто пересыхает, но Гё держится, потому что никто не знает, когда воду дадут в следующий раз и дадут ли вообще. Если их еще не убили, значит они кому-то еще нужны. Мысли путаются. Скрипнет дверь, но поднять голову – выше её сил, да и какой смысл. Лишь утыкаешься в коленки у Тэ, а подруга рассеянно гладит по выгоревшим порядком, спутанным волосам,  будто ребенка. Дверь закроется за чьей-то спиной, послышится снова эта грубая речь, лица коснется ветерок непонятно откуда взявшийся. И странное чувство такое. Приоткрываешь глаза, не поднимая головы.
Стучит что-то в висках и в болезненном \как бы я это не отрицала\ сознании будто зажигается что-то, заставляющее сердце таки биться.
— Гё, тут… - Тэ пытается расшевелить, обрадовать, а она уже итак знает. 
Поднимается, слишком, пожалуй, порывисто слишком, пошатываясь \все потому, что я не ела именно поэтому\ и резко шум в ушах прекращается. Даже лучше становится, честное слово. И взгляд такой не верящий, с каким-то лихорадочным блеском. Но это не важно. И так тихо здесь.
Что бы там ни было, даже в своих снах. Я поняла, что так искала.
Всегда. Тебя. Еще шаг – ту много места не надо, прежде чем обхватить судорожно обхватить за плечи, задыхаться, судорожно хватая ртом спертый воздух, словно рыба, которую выбросило на берег.
Это. Почти что. Истерика.     
— Я тебе столько всего раньше не сказала... Вообще люди почему-то стесняются говорить хорошие слова тем, кто им дорог! Мне кажется, не нужно стесняться, Но люди слишком поздно это понимают, только когда теряют друг друга... Я вот тебя потеряла... А теперь нашла! Знаешь, а я никогда не верила что ты умер, правда! Мозгами понимала, что ты не мог выжить, а в душе, в мечтах верила, и только чуда ждала... И дождалась! – быстро-быстро, бессвязно, то, что первым вертелось на языке, бормочет.
Остальные молчат. Да какое всем собственно может быть дело.
Отпускает, глаза все также лихорадочно осматривают.
— Чего они хотели? Почему так долго? Тебя не били? Не били ведь? Страшно, Джун, мне было так страшно. Очень. Я трусиха. Ужасная.
Произнеси мое имя вслух
Мне ведь так важно
Услышать его от тебя

0

7

Южная Корея 7:03
 

– Здравия желаем! 

Голоса гремят слитно, в одночасье, когда двери запускают командующих. Срочное совещание было назначено на семь. Начинается четвёртая минута. Кто-то крепче сжимает кулак, шёпотом считает секунды и смотрит исподлобья. Кто-то сегодня будет биться до последнего, ради . . .   
– Мы получили известие о том, что участники экспедиции взяты в плен, все являются гражданами Республики Корея. Их примерное местоположение — пустыня Сахара. На местном тв каждый вечер крутят выпуск новостей с требованиями повстанцев.   
– И что же?   
– Мы, то есть обычные солдаты, считаем, что должны начать операцию по . . . 
– Не будет ли это проблемой? Как бы это не отразилось на внешней торговле и отношениях с Китаем.   
– Господин Ким! Они угрожают расстрелом, а вы полагаете, эта бедная страна и нищая армия, способны выполнить условия?   
– Говорят, повстанцы почти что захватили власть и победа будет на их стороне.   
– Именно, господин Чхве. Мне не интересно, что происходит между властью и армией. Мне интересны граждане нашей страны, которых каждый военный обязуется защищать. Если вы откажитесь начинать операцию, я сам подниму вертолёты в воздух. Господин Ким. 

А в Пусане пасмурно и небо гремит тяжёлыми тучами, пока через пустыню, под палящим солнцем гонят их в неизвестность. 
 
* * *

Тридцать пять минут. Жёстче пытки, больнее пули в грудь, невыносимо. Считанные минуты и чужие руки заставляют отпустить её. Пальцы соскальзывают с ладони, взгляд, переполненный тоской и болью, задерживается лишь на мгновенье. Теперь же думает лишь о том, как выбраться, как вернуть всё потерянное, как продлить свою жизнь. Шансы невелики, возможностей самая малость — военные лётчики особо нелюбимы у недоброжелателей. Паря над логовом врага, они подкрадываются близко, незаметно, они знают много. Однако я обещал вернуться и сдержу обещание. Погибнуть дважды — невозможно. Он чувствует взгляд, будто родной и знакомый, будто чувствует её взгляд. Оборачивается лишь один раз — ножом по сердцу. Не может видеть такой, вновь не может поверить, что она рядом. Лучше бы ты стала миражом. Лучше бы осталась в Пусане. Дома. Лучше бы . . .  Ладонь превращается в кулак, крепкий, каменный, с побелевшими костяшками. Опасно ходить вдоль границы, по острому лезвию, ведь можно упасть, можно разрезать себя на части. Опасно утаивать сильные чувства и желание избить всех до смерти. Опасно желать их смерти прямо сейчас. Потому что сначала должен помочь ей. Ради Гё, Джун, ради Гё держи себя крепче. Взыграла сущность солдата, срабатывает инстинкт, но благоразумия выше, должно быть, сильнее. Благоразумие, Джун

Оглядывается без опасений, запоминает всё вокруг, когда подталкивают вперёд и выкрикивают ругательство на местном. Мимо её фигура, побледневшие лица, а его хватают за руки и ведут в другую сторону. Безмолвно вторит я вернусь, вернусь Гё, обязательно. Заводят под купол тёмно-болотной палатки из плотной ткани. Спёртый воздух, неприятный запах пороха и потных тел. Кидают на землю, ударяется плечом, шипит и щурится от внезапного приступа боли. Разговор будет коротким? Рядом валится с ног человек со смуглым, до боли знакомым лицом. Всматривается, узнаёт своего знакомого доктора-спасителя. Избитый, в ссадинах и царапинах, пахнет кровью и раскалённым железом. Эти люди касаются открытых ран, касаются распоротой груди и быстро, беспокойно бьющегося сердца.   
Простите, мой друг, всё из-за меня . . . эти люди искали меня, – кашляет кровью и снова сильный запах свинца. Оглядывается — никого, берёт за плечи и поднимает.

 
Я бы хотел найти виновных, но их просто нет.   

 
– О чём вы, доктор? С вами всё в порядке? Вас сильно избили, – обеспокоенный взгляд скользит по разодранной одежде. Воображение рисует мрачные картины о том, что делают с ней, что могу сделать с ней.   
– Вы бывали у этих людей? Что они делают с женщинами? – внезапный вопрос вырывается изнутри, на порыве горячих чувств и разрастающейся ярости. Взгляд американца убегает в сторону, совершенно мутный, отражающий глубокую усталость. Измученный. Он понимает без слов, понимает, что не может позволить себе бездействовать. 
Здесь есть один человек, горячо влюблённый в свою религию. Возможно, благодаря этому её не тронут, – медик вкладывает в ладонь какой-то пёстрый амулет, значение которого знают лишь они, люди в чёрном. 
– А как же вы? Что им нужно от вас? 
Не говорите больше, спрячьте это, они идут. 

Двое по обе стороны, вероятно, главный выходит вперёд, опускается на корточки и смотрит тёмными глазами, словно разрезает, пристально и с заметной насмешкой. 
– Что вам нужно? – цедит сквозь зубы, не выдерживая сильного напора какой-то чёрной смеси с ядовитым запахом. Лицо. Джунки сдавливает желание увидеть лицо. Порой одних глаз недостаточно, порой эмоции написаны на лице. Однако это может стоить жизни. Тебе ли не знать.   
Солдат . . . может стать полезным для нашей миссии, – сиплый, чужой голос вызывает отвращение. Лицо искажается в кривой усмешке, взгляд взмывает к людям в чёрном с огромным, наводящим страх, оружием. Усмешка взывает к нервному смеху, не сдерживает, опускает голову. Безумец. 
– Я отказываюсь, потому что не имею желания влазить в ваши грязные игры с живыми людьми.   
Игры? 
– Мы же просто игрушки в ваших руках.
За свои слова платит болью, лицо загорается от сильного удара, а на щеке выступают кровавые капельки, смешанные с потом и грязью.   
Я дам тебе три дня подумать, если одумаешься - позови. 
Грузный мужчина уходит, шаркая большими ботинками о затвердевший песок с глиной. Кореец поднимается, опираясь на локоть — выпадает амулет из одежды, цепляет взгляд последнего человека. Словно взбесившись, подбегает с покрасневшими глазами и поднимает вещицу, для других вовсе ничего не значащую.   
Откуда это у тебя? 
Кинув мимолётный взгляд на доктора, стоявшего на коленях, с минуту подумав, сглатывает и склоняет голову.   
– Один мальчишка подарил в деревне, сказал, что я и мои близкие будут в безопасности, – тихо, но с твёрдостью и скрытым опасением. В безопасности ли мои близкие? Открыто ставит под сомнение их святую веру. Рассмотрев амулет, мужчина поднимает взгляд на заложника, заметно хмурит густые брови и уходит. Молча.   
Почти сработало. Они изверги, способные убивать детей, насиловать женщин и пытать слабых. Но до восстания они были людьми, исповедовали свою религию и жили в семьях. Вы тронули за живое.  
– Они тоже. Думаете, будут шантажировать? Они поняли . . . что взяли в плен женщину, которую я люблю? 
Будьте сильными, капитан. 

Позади скрипит дверь, сколоченная из старых, преющих досок. Запирается на ржавый замок. Позади осталось всё, а впереди — она. Шаг вперёд и ловит в объятья, крепко держит с мыслью больше не отпускать. Они не посмеют. Даже пальцем тронуть её не посмеют. Ляжет на этом пути трупом, будет биться до последних сил и капли крови.

 
Никто не посмеет тронуть тебя.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2wQBu.gif[/float] – Гё . . . – пальцами по щеке, прикасается ладонью, а потом сокращает расстояние и касается губами лба. Горячий. 
– Милая . . . – пальцы в волосах, глаза потерянно бегают по лицу. Она говорит, а он лишается дара речи и голоса — не может слова вымолвить больше. Однако должен, обязан успокоить, обязан защищать, держаться, бесстрашно и мужественно. Поэтому, говори. Говори же! 
– Всё хорошо, ты скажешь, абсолютно всё что хотела. Мы должны многое сделать вместе, я хочу узнать все твои желания, записанные в блокнот. Я хочу начать всё с чистого листа в самое ближайшее время и . . . мы начнём. Ты же приняла моё предложение, правда? – в глазах застывают слёзы от пыли или от . . . нестерпимой боли? Мгновенно высыхают, будто мутная лужа на солнце. Возьми себя в руки!
– Не бойся, со мной всё хорошо и со всеми нами тоже всё будет хорошо. Я обещал тебе вернуться, выполнил, значит и сейчас поверь мне. Поверь, любимая . . . Гё, – шепчет сквозь сбитое дыхание, заправляет за ушко выбившуюся прядь и улыбается. Улыбка неприятно режет, но улыбка жизненно необходима сейчас.   
– Ты поможешь мне, если не будешь бояться, если будешь верить. Но даже если страх непреодолим, я же рядом, – обнимает крепко и пусть все смотрят, обнимает, отдавая половину непоколебимой уверенности ей. Обнимает и зарывается носом в спутанные волосы, глубоко вдыхает аромат, чтобы з а п о м н и т ь. Аромат любимой женщины. Чтобы был всегда рядом. Чтобы напоминал и отрезвлял. Её слова оставляют осадок внутри и в мыслях, её слова немного поранили, потому что больше всего сердце болит за неё. Потому что Хегё не должна быть здесь. Не должна. 
– Почему ты вся горишь? У тебя жар? Тебе нехорошо? – вопрос за вопросом, без запинки, обеспокоенно и на повышенном тоне. Господи, он готов разорвать свою кожу как одежду, готов гореть в вечном аду, готов сотворить что угодно, только бы избавить её от всего этого. Подкрадываются мысли о том, что это вовсе не перегрев. Мысли о том, что опасные, неизлечимые болезни здесь подобны простуде. Рассказы доктора о неожиданных смертях, мучениях больных и первые симптомы . . . Нет, Гё, пожалуйста, нет. Умоляю. Ты не можешь. Гё!   
– Что с ней? Как давно? Объясните, что произошло! – держит её у себя, но смотрит на остальных с открытым требованием на лице, во взгляде, в голосе. Он требует, чтобы заговорили, чтобы сказали ничего такого, однако жестокая реальность идёт вразрез с желаниями и мольбой. Они что-то говорят, будто жар был, будто спала и видела какой-то кошмар, а сердце с каждым словом сжимается болезненней. Они говорят, будто она постоянно искала и ждала его. Почему? Почему не думаешь о себе? Почему же, Гё?   
– Ей нужно прилечь, нужно больше воды и . . . – вероятно, это не перегрев, не обычная лихорадка, а нечто серьёзное, что немедленно нужно определить. Укладывает Хегё на колени Тэхи, прижимает её ладонь к груди и смотрит в глаза. 
– Ты должна сказать мне, если станет хуже, если что-то почувствуешь. Скажи мне, не терпи, хорошо? – только так я смогу ринуться в бой, беспокоясь чуточку меньше. Десять минут держит за руку, словно немой, просто смотрит тёплым и нежным взглядом, выкрадывая из глубин души удивительное спокойствие. Любовь иногда залечивает раны, иногда зализывает, пусть ненадолго, как сейчас. Десять минут, уже выходит сорок пять. Десять минут, он пытается отдать ей всю свою л ю б о в ь. Мы не успеем наверстать всё сразу, но постепенно сможем. Постепенно сорок пять минут превратятся в года. Вот увидишь, мы проживём жизнь счастливо и забудем об этом дне. Сегодня мы не станем воспоминанием. Я не позволю. Десять минут и чужие беспощадно врываются в тишину и умиротворение, нашедшее место в этом тёмном, сыром и грязном месте. Джунки поднимается, а мужчина слишком быстро занимает его место и прямо перед глазами тянет Хегё за руку к двери. Неимоверно сложно сдерживать тот вложенный инстинкт в армии, сложно совладать с собой, когда ты воспитан действовать в подобных ситуациях. Когда у тебя на глазах поднимают твою любимую женщину и куда-то уводят. Ты снова на грани, на тонком лезвии, снова рискуешь быть разрубленным на куски и не выдерживаешь. Вспышка, яркие искры рассеиваются и вихрятся в воздухе. Человек в чёрном почему-то замахивается, собираясь у д а р и т ь её. Хватает руку, крепко сжимает чужое запястье и смотрит бесстрашно, со всей яростью и злостью, закипевшей внутри. Замахивается, не жалея скопившейся силы, ожидающей, когда откроют клетку, ударяет кулаком в челюсть. Становится перед ней, спиной, как высокая и надёжная стена, а взгляд свирепый, слишком дикий.  
– Не смей прикасаться к ней больше. Не смей говорить с ней и смотреть в её сторону, – на их родном языке, а в голосе металл, в глазах — бурлящее пламя чувств.  – Вам нужен я, не так ли? Хорошо, забирайте . . . только меня, – он уверен и непоколебим, он чувствует, что готов пойти на последнее, жалкое и ужасное предательство. Он может предать родину, может лишиться всех званий и возможности летать ради неё. Не из-за неё. Ради значит во имя чего-то. Значит сделает это не колеблясь, сделает это с огромной любовью и желанием свободы для неё. Они не терпеливы, они добиваются этого и чёрные глаза нагло насмехаются над влюблённым безумцем. Мужчина молча уходит, оставляя дверь открытой. Джун оборачивается, сжимает женские плечи, на которые так несправедливо рушится одна беда за другой. Ощущает какое-то бессилие, режущую боль и ком, подступающий к горлу. Молчит. Смотрит на Тэхи и просит лишь одним взглядом помочь.   
– Вся надежда на вас, следите за ней внимательно. А я вернусь, обязательно.   

Позади запирают дверь, будто оставляют ещё одну рану внутри. За дверью она, постепенно сгорающая от взмывающей ввысь температуры. За дверью притаилась опасность, а её посланники сопровождают до той самой палатки. Проносятся люди с деревянными ящиками, звенящими замками, ключами и оружием. Голоса сливаются в гул, неразборчивые слова и фразы, неприветливые лица. Не все спрятаны в масках. Не единственные, спрятанные в тёмных тоннелях и заброшенных шахтах. В этом грязном гнезде готовится великое восстание и запах в воздухе предвещает, предупреждает. Он медленно останавливается, кто-то сзади толкает, явно не желая, чтобы солдат засматривался на клокочущую жизнь вокруг, на роящихся людей, работающих без остановки даже не секунду.   
– Вы поступаете несправедливо, хотя сомневаюсь, что вам знакомо это слово и смысл. Прежде чем я примусь выполнять ваши прихоти . . . у меня есть просьба, – смело, смотря в глаза. Смелые отхватывают больше уважения, смелых же скорее ненавидят. Однако, сила отражается силой. 
– Мне нужен доктор, моя женщина больна. Если с ней что-то случится, я не смогу быть полезным для вас, – говорит, выравнивая спину, задирая голову, твёрдо и ровно, разбавляя всё тем же, тяжёлым металлом, голос. Человек в чёрном смотрит с высока, как гордая, хищная птица, знающая своё превосходство над слабыми и немощными. Кивает в сторону, второй человек склоняет голову и выходит. Доктора ведут, держа под руки, по холодному, чёрному, полностью поглощающему тоннелю. На спине болтается разодранный рюкзак, в котором жалкий запас медикаментов и какие-то инструменты на самый крайний случай. Джунки уходит в противоположную сторону, оборачивается, а потом умоляет почти на коленях, чтобы пустили в последний раз. Нет, не последний. Но перед тем, как совершить что-то непоправимое, он хочет увидеть её лицо, убедиться, что доктор сможет помочь. Странное, необъяснимое желание — просто увидеть её. Просто. Словно идёт на исповедь, ещё не совершив греха. Приближается к двери, останавливается, протягивает руку — дрожит. На что ты способен? Обернуться монстром, а потом смотреть ей в глаза? Сможешь? Да. Всё забудется, как страшный сон. Всё останется позади и яркое будущее затмит тёмное прошлое. Всё будет как прежде. Мы держимся за руки, гуляем в парке, пьём кофе, и ты держишь букет душистых цветов. Ты улыбаешься ярче солнца, ты сияешь куда ослепительнее, нежели драгоценный камень в кольце. Я так долго выбирал его. Мы снова будем смотреть фильмы, ходить в кинотеатр на последний ряд, и снова, я поцелуя тебя за каким-то тёмным переулком, под светом фонаря. Так и будет. А пока, я должен сделать всё, чтобы так и было. Кто-то напоминает о времени, толкает в плечо. Сглатывает, открывает недовольно скрипящую дверь и взгляд мгновенно падает на медика, осматривающего Хегё. 
О, это вы! Мы можем поговорить в том углу? 
Тёмный угол, пропитанный сыростью, а по стенам ползут пятна чёрной плесени. Опасливый взгляд, теребит термометр в руке, боится посмотреть на солдата.   
– Что случилось?   
У меня недобрые подозрения, неутешительный диагноз. Я не уверен, но . . .   
– Одно из тех заболеваний? 
У меня нет лекарств, нет вакцины, это сложно. Подобные средства можно достать на военных базах, или на базах оон, возможно, в городской аптеке. Это нереально, ведь так?   
– Я достану. Да, станут грабителем, бандитом, убийцей, но достану. Прошу, позаботьтесь о ней.
 
 
Слова и обещания хрупкие, хрустальные 
Одно движение и перед ногами осколки 
Я боюсь, мои обещания разбиваются 
Я теряю уверенность, но надежда и желание 
Всё ещё тлеют внутри
 

Падает на колени, протягивает руку, очень медленно, очень растерянно и нерешительно. А потом накрывает её руку ладонью и сильно сжимает. Губы дрожат, по смуглой, грязной щеке мокрая дорожка — одинокая слеза разбивается о твёрдую землю. Сжимает крепче. Содрогается внутри. 
– Ты должна быть в порядке, слышишь? Ты должна отдохнуть и восстановить силы. Подумай о себе, Гё, подумай . . . о себе. Не терпи, если больно. Я обещаю, всё будет как раньше. Помнишь комедию, которую смотрели в последний раз?  – шмыгает носом, отводит взгляд, улыбается слишком горько, улыбается сквозь невыносимую боль, улыбается потому что желает увидеть улыбку в ответ.
– Главный герой был таким идиотом, но несмотря на его нелепые выходки, главная героиня не отвернулась от него, поняла и простила. Помнишь? – прости, если я сделаю что-то ужасное, прости. Жадно ухватывает тепло её руки, не решается взглянуть на побледневшее лицо. Рассматривает трещины на стенах, смотрит сквозь, видит кровавые узоры. Будто впервые смотрит в глаза врагу, впервые попадает в заточение. Всё не так. Впервые она в лапах чудовища, а он впервые осознает всю свою ничтожность. Ты выглядишь жалко, Джун. Ничтожно. Жалко.   
– Я собираюсь выполнить все твои желания, поэтому дождись меня, и мы вместе вернёмся домой. Несмотря ни на что, вопреки всему, вернёмся. Верь мне, Сон Хегё, – глубоко вдыхая, опускает сияющий от скопившихся слёз, взгляд. 
Это . . . может быть небезопасно . . . понимаете, о чём я? – шепчет голос над плечом. Заболеть может каждый, находящийся здесь. Каждый под прицелом, каждого она держит в страхе. А его взгляд равнодушен, холоден, бесстрашен. Стоит ли бежать от неё? Она догоняет тех, кто сбегает. Догоняет и наказывает. Беспощадная болезнь. 
– Знаю, – отрезает. Наклоняется, захватывая расстояние, разделяющие их, никому ненужное расстояние. Им ненужное. Запечатлевает поцелуй на пылающих губах. Глоток воздуха прежде чем уйти. Прежде чем оказаться за дверью, за местом, куда можешь уже никогда не вернуться. Подумай, что я сумасшедший. Чокнутый Ромео — так будет лучше. Не подозревай. Так будет спокойнее.   
 
Ты ведь знаешь, жизнь теряет смысл без тебя 
Я не буду существовать тебя 
Я хочу последовать за тобой

Однако он поднимается, крепко сжимая кулаки, пробуждая уверенность в победе. Настрой в бою как никогда важен, настрой играет одну из главных ролей на сцене, где разыгрывается жестокая битва. Он выходит, смотрит на тяжёлый замок, болтающийся на двери. Пути назад отрезаны. Впереди тусклый свет керосиновой лампы, большие следы, утопающие в грязи и запах запревшей древесины. Сейчас и всегда будет желать того, чтобы она никогда не узнала каким бывает человек, каким бывает солдат, кажущийся многим героем. Та девочка задыхалась у меня на руках, я не мог остановить приступ . . . она умерла. Тот старик кашлял кровью, его похоронили родные. О простуде здесь могут лишь мечтать, капитан. Поэтому я собираюсь сделать всё возможное, поэтому . . . Я больше не человек, я отрезаю свои чувства, желания, мечты, которые кажутся как никогда, далёкими. Ухожу в темноту, улавливая маленький, почти незаметный огонёк. Ты попала в сердце и с этим уже ничего не сделаешь. Ты попала в глаза, и я почему-то плачу точно жалкая девчонка. Ты почему-то лежишь бледная, сгораешь от жара, и доктор говорит — симптомы опасной болезни. Почему-то это происходит с нами. Однако ничто уже не важно, кроме движения вперёд. Кроме полного, беспрекословного повиновения этим людям, которых зовут извергами. 

Мужчина выжигает лицо пленного раскалённым взглядом, подходит ближе и сдирает, будто чёрную кожу — платок из прочной ткани. Молниеносно проскальзывают уродливые шрамы и засохшие раны на смуглой, подпалённой солнцем, коже. Джунки понимает больше, чем следовало бы. Немой намёк на завершение этой истории? Один из них, или все они . . . Хмурит брови, когда на лице обозначается насмешливая ухмылка. Ты рискуешь лишиться собственной головы ежесекундно и лишь осознание того, что нужен им, спасает тебя.   
[float=left]http://funkyimg.com/i/2wQBG.gif[/float] – Теперь я вижу лицо мятежника, безжалостное, жаждущее кровавой расправы и мести, – вспыхивает раздражение на лице повстанца, потому что каждая мелочь задевает за свежие раны, за самолюбие и своевольство тех, у кого нет на это права.  – На английском или . . .  – дуло пистолета к виску — усмешка.  – . . . останешься без головы, и все твои друзья. Я даю тебе сутки, не успеешь - твоя женщина умрёт. Окажешься в сговоре с американцами - твоя женщина будет умирать долго и мучительно. 
Я просто представлю, что он говорил не о тебе, лишь тогда выйду отсюда живым, тогда сломаю острое желание выхватить пистолет и заставить е г о молить о пощаде. До этой секунды мне был неизвестен столь сильный гнев, сметающий здравый и чистый рассудок, благоразумие, столь необходимое сейчас. Потому что человек, сказавший подобное, уже заслуживает смерти.   
 
Ты опускаешься на самое дно, но точно знаешь
Зачем делаешь это

[float=left]http://funkyimg.com/i/2wQAx.gif[/float] База ООН не защищена высокими стенами, не спрятана в заброшенные шахты — здесь каждый кусочек территории охраняют хорошо вооруженные солдаты. Теперь он тоже один из чёрных с маской по самые глаза, теперь он выступает против своих же. Однако точно знает ради чего. Не сомневается, не балансирует между вариантами, выискивая более щадящий — времени катастрофически не достаёт. Время вновь вырывается вперёд и затевает злые игры. Он ненавидит время, не желающие остановиться. Шаг вперёд — ветер волнует песочные волны и заметает следы. Заходит сзади, перепрыгивая через ограждение, прячась между стенами из ящиков и коробок, вероятно, с гуманитарной помощью. Перекошенное, глиняное здание является главным центром, а различные палатки и временные амбары — склады. Ему нужна лишь одна вещь и минимум столкновений с военными, минимум шума. Это напоминает комнату с тонкими, почти незаметными лазерами — одно неверное движение, и ты мёртв. Джун наступает на 'мину', перед ним возникает чёрна фигура с закрытым лицом. Почему? Словно мутирует, превращаясь в машину, запрограммированную отбиваться и двигаться к своей цели, несмотря ни на что. [float=right]http://funkyimg.com/i/2wQAB.gif[/float] Срывается с места первым, и временный противник ловко наклоняется, избегая удара. Снова и снова, извивается змеёй, пока неизвестный отчаянно направляет удары в воздух. Сила, окружившая этого человека, не даёт ударить, отбивается прежде чем тот увернётся. И когда получается ухватить обе руки, совершает какой-то замысловатый пируэт, ненавистно смотрит в тёмные глаза. Безмолвное отпусти. Позволь уйти, от этого зависит моя жизнь. Слабость растекается по телу, хватка из железной в мягкую, совсем лёгкую, как гниющая верёвка — ничего не стоит разорвать. Человек отбивается, вырывает руки, отталкивает и успевает зацепить пальцами чёрную ткань на лице. 

Джун? Что ты здесь делаешь?

Секунда. Сердце пропускает удар. Весь твой мир падает в пропасть, широко раскрывшую пасть с острыми клыками. Ты можешь пораниться, можешь лишиться всего.

– Чихун . . .
 
* * *

– Как она, доктор? – снова падает на колени перед Гё, взволновано наблюдая за быстрыми, чуть неуклюжими действиями медика. Он бывает таким, когда сильно нервничает, когда не способен сдержать эмоций или сильного беспокойства. Джунки вновь понимает без слов, выискивает немой ответ и быстро опускает голову. Берёт её руку и прижимает к губам, обжигается, но сжимает сильнее. Вторит словно в беспамятстве, лихорадочно всё будет хорошо, всё будет хорошо. Больнее осознавать свою бесполезность, ничтожность и самое низкое положение перед болезнью, перед людьми, которые держат в заточении. Боль режет изнутри, рвёт на мелкие куски, просто он видит то, чего не должен. Он видит то, чего никогда не представлял. Слишком неожиданно, слишком нестерпимо. Однажды я тоже заболел, ты провела ночь возле моей кровати, не позволяла себе прилечь и поспать часок. Почему? Глупая, ты должна была отдохнуть. Однажды ты спасла меня, и я спасу, я смогу. Только не уходи, посмотри на меня хотя бы раз.   

– Посмотри на меня, Гё.

Господи, если ты существуешь и слышишь 
Спаси её и забери меня 
Забери всё
Только спаси её

Нам принесли прохладную воду, а вам удалось добыть лекарства? 
Вынимает из чужой, чёрной одежды пакет с медикаментами, не обращая внимания на жутко удивлённый взгляд доктора и дрожащую руку. Я же говорил, что пойду на всё . . .   
К сожалению, не уверен, что это полностью вылечит её, возможно отсрочит развитие болезни.   
– Делайте всё, что можете.
Окунает в алюминиевую миску с водой рванный отрезок ткани, складывает и опускает на горячий лоб. Крепко держит руку, казалось, опущенную в огонь. Немного. Потерпи ещё немного и тебе станет легче. Ещё немного и мы выберемся отсюда.   
– Я люблю тебя, Гё. 
Едва слышный, тёплый шёпот.   
– Ты такая замечательная, Гё. Ты не теряла меня, нет, просто не видела, а на самом деле я всегда рядом. Я всегда буду возвращаться к тебе, ты знаешь это, ты тоже должна вернуться ко мне. Или . . . та ваза, с которой ты никак не расстанешься, я продам её, честное слово. Ты должна избить меня подушкой, сказать, как это важно для тебя. Я не шучу . . . нет, – всхлипывает так горько и понуро, пытается спрятать намокшие глаза. Всматривается в её лицо, всегда прекрасное, цветущие даже под палящим солнцем, даже в холодном мраке и густой тени. Ничто не может омрачить звезду, мерцающую так ярко. Улыбка едва касается лица, улыбка с горечью и вечной любовью. Улыбка, дрожащая, искренне-скорбная, сковывающая всё тело в трепет, гонящая мелкую дрожь. От переполняющих чувств. Дрожит.

– Боже . . . как я люблю . . . тебя . . .

0

8

Я могу вытерпеть многое, прежде
Чем скажу, что с меня хватит.
Но я всего лишь человек,
Меня можно сломить, я могу потерять самообладание.
Ведь я всего лишь человек.

X Ambassadors – Unsteady
— Тэ… Пообещай мне кое-что.
Подруга хмурится, хмурится сильно, а обычно говорила, что слишком много хмуриться или слишком часто улыбаться значит обзавестись морщинками на всю оставшуюся.
— Откуда столько драмы в голосе? Все же не так плохо…
Гё мотает головой, не давая закончить, прерывая. Хочет взять за руку, но воспаленное болезненное сознание напоминает: «Не смей». Она итак похожа на бомбу замедленного действия и на данный момент она здесь для всех куда опаснее, чем те ребята за дверью. А если уже поздно и тут уже все больны. Больны, больны. Смертельно больны. Ворочает головой, спертый воздух, которого ей не достает  ф а т а л ь н о.
— Тэ, когда я… если я, - ловит помутневшими глазами взгляд Тэ Хи, которая только разве что не дернулась болезненно, а красивое, но порядком уставшее лицо искажает гримаса боли. Поэтому, исправляет первую фразу на свое любимое условное наклонение. — в общем… мои родители. Папа будет сильно переживать… я знаю… его нельзя оставлять одного он же никогда не скажет… если… - глубокий вдох, который все равно кажется недостаточным. Говорить тяжело, язык лениво передвигается, но говорить нужно. Нужно все сказать. — ему грустно. Тэ они совсем одни. Совсем одни…
Подруга подползает ближе, сжимает горящие руки Гё в своих ладонях, а вторая вырывается, слабо, но удается. Качает головой.
— Заразишься. Не надо. Не надо…
— Гё, я все сделаю, сделаю, но… - брови хмурятся сильнее, а в уголках глаз появляются прозрачные предательские капли. Тэ раздраженно, с каким-то остервенением вытирает слезы тыльной стороной ладони, в какой-то беспомощной грусти. В какой-то безысходности. — но ты и сама все это можешь сделать! Серьезно, заканчивай. Ты еще жива.
Еще. Жива.
Губы сухие и потрескавшиеся кривятся в болезненной усмешке.
— У меня была тетрадка… дома в правом верхнем ящике стола… или в левом, я не помню… не помню… - бред. — Я записывала туда любимые цитаты. – голос чуть тише. — Найдешь. Прочитай.
— Ге, это ведь ты, это ведь на тебя не похоже. Прекращай! – и в голосе звенит обида. На кого? На неё, которая опустила руки, потому что сил поднять нет? Может быть на людей, что заперли здесь? Может быть на Бога, который позволил? — Столько людей вокруг тебя, которым ты нужна, слышишь меня?
— И столько людей, которые находятся в опасности из-за меня. И столько людей, которые… Джун… - пытается сфокусировать  взгляд, но с такой температурой от которой сошел бы с ума любой термометр, все расплывается. Картинка нечеткая, словно проектор не настроился на изображение. — В общем. Не такой ценой. Ужасно себя чувствую. Ужасно…хочу…спать…
Лимит исчерпан, даже на такую речь, сил абсолютно нет. Да, она ужасно себя чувствует. Да, все тело горит, а ей бывает ужасно холодно, как будто положили в ледяную ванну. Да, тело будто чужое, а разум слишком воспален, а сны всегда кошмарные. Да, она чувствует себя ужасно. От того, что внутри бомба, от того, что кто-то, без которого невозможно совершенно, рискует собой. Из-за тебя. И может быть даже лучше, да-да, так будет лучше, если не увидит, это ведь опасно, заразно. Никогда не хотела стать предметом шантажа и от этого в груди еще болезненнее сжимается сердце, которое, кажется, при такой температуре превращается в уголек. Пылающий, но уголек, горящий все слабее и слабее.
Наверное, так будет лучше.
Если тебя возьмет и не станет. И больно не будет.
Умирать не больно.
Не больно, больно – когда больно тебе. Больно – когда ломают, когда заставляют делать то, что идет в разрез с человеческой природой.
Я снова драматизирую?
«Гё, а Джун? Ему тоже собираешься давать последнее наставление? Тоже собираешься прощаться?»
«Нет… Я буду говорить, что все хорошо. Не говори ему. Ничего не говори. Слышишь?»
«Не строй из себя героиню, я серьезно!»
«Все хорошо. Я буду говорить это. Чтобы все было хорошо у него. Я должна говорить так. Чтобы был смысл. Бороться».
«А как насчет тебя?»
«Со мной… Все хорошо».

Ты уходишь,
A я считаю твои шаги...
Неужели ты не видишь, как сильно я нуждаюсь в тебе прямо сейчас?

— Да, да конечно, ты прав. Все будет хорошо, так? – глупо переспрашивая, хныкая, словно ребенок, совершенно расклеившийся, потерянный, вновь найденный. Но черный червь подозрения уже забрался в душу, черный червь неверия. И постоянная паранойа, что снова разъединят, потому что так делали уже слишком много раз. — Мы вернемся домой и все будет хорошо. Да, конечно, ты прав, так и будет. – кивает быстро, слишком быстро пожалуй, а голова кружится.  И постоянно повторяешься, хотя обычно повтором избегаешь, как и слов паразитов.
— Всё нормально. – качает головой, отпирается до последнего, обманывая уже не только других, но и себя. Ты заболела. В самый неподходящий момент своей жизни быть может. Когда-то ты откровенно расстраивалась, что не могла заболеть в учебный год, но постоянно простужалась в каникулы. Впрочем, твое здоровье всегда отличалось особенной крепостью. Система дала сбой, когда весь мир сначала восстановился, а потом рухнул снова. Браво, провидение, ты до нельзя жестоко. — Не переживай. – устало, протестуя, последние жалкие попытки, прежде чем Тэ пресекает их, не желая больше подыгрывать, не желая больше закрывать глаза на её состояние. И остается только замолкнуть, тяжело дышать \одышка не покидает с тех пор\  — Джун, брось. Ничего страшного. Просто устала.
— От усталости не бывает озноба и температуры. – отрезает подруга. — И обмороков.
— Я спала…
— Ты видела себя со стороны?!
— А ты преувеличиваешь! – слишком громко, пожалуй, а еще неожиданно что-то в голову ударяет и ты хватаешься за виски, покачиваешься, прекращая спорить.
Снова чувствуешь поверхность джинс Тэ Хи, но продолжаешь слабо упрямиться и говорить, что все от «переутомления или перегрева».
Может быть это всего лишь солнечный удар. Очень сильный. Тепловой перегрев. И только. Ну, пожалуйста. Ну же.
— Хорошо…Но правда, ничего страшного. Все зря всполошились… Правда…
Ты в порядке. В порядке ли? Ты так и не ответил, чего они хотели, но по крайней мере ты живой. И относительно целый. Намного целее.  Меня. Как странно, ведь не так давно я была в полном порядка не считая разбитых коленок, или просто не замечала.
И вроде бы теперь вместе, наконец-то, снова, несмотря ни на что, вопреки всему. И так много хочется сказать, даже теперь, не обращая внимания на людей, которые в одной камере с вами. Все свои. Ничего не имеет значения. Но ты молчишь, я молчу, просто пытаюсь поймать момент. Любой момент сгодится, любой момент вот такого короткого счастья. Такого мимолетного, такого, как оказалось \а я уже не сомневалась\ недолговечного.
Ты знаешь совершенно не страшно \практически плевать\ что сделают со мной, потому что устала ужасно, да и давно разобралась, что для меня страшно, а что нет. Я напоминаю себе безвольную куклу, которую хватают без всяких церемоний, грубо, под локоть, поднимая с пола. Тянет в сторону двери. Ладони жесткие.
Ты знаешь, если бы это как-то могло спасти тебя, то, наверное, не упиралась бы. Даже если бы ударили. Страшно не это, не это, не это
Тэ Хи подрывается с места вслед за Джуном, у Тэ Хи превосходный английский  \а где еще учатся языку чеболи, если не в Лондоне?\ и отличное знание не самых приличных выражений \не пойму где она их нахваталась\. И не хочет отпускать. Но она тоже слишком хрупкая по сравнению с ними.
Получать удары за меня – страшно, отвратительно до дрожи в коленках и учащенного дыхания. Рисковать из-за меня и ставить на кон свою жизнь – страшно.
— Джун!... – голос будто не твой, чужой, дрожащий, выдающий с потрохами. И вот теперь задыхаешься совершенно по-настоящему, когда вместо ожидаемого удара, когда вместо ожидаемого листа, практически полностью закрытого плотной материей видишь его спину. Нельзя так. Нельзя категорически. Какой смысл продолжать держаться, если все происходит вот так, когда все, абсолютно все играет не нам на руку, когда все против нас. Не надо так. Не смей, слышишь. Пожалуйста.
И может только догадываться о значении фразы, потому что знает их язык слишком плохо, а если честно – не знает вовсе. Тэ хватает за локоть, оттаскивает силком практически \а как иначе?\, обхватывает со спины и держит неожиданно крепко \или просто я такая слабенькая и так плохо сопротивляться\.
Сколько можно показывать рай, кусочками жалкими, а потом отбирать, отбирать бесконечно? Это же жестоко! Безумно.
— Отпусти! – надрывно, отдавая последние силы, теряясь в пространстве окончательно, чувствуя, как слезы глаза застилают, но при этом не текут ручьем по щекам. Просто. Стоят в глазах. — Джун, не надо! Не делай этого, они ведь могут… не надо…– смотрит в глаза так беспомощно, так отчаянно, умоляюще, голос срывается окончательно, звенит и разбивается в закрывшуюся дверь и этот звук такой болью в сердце отдается, что не можешь сдержать болезненный стон. — Да отпусти же, Тэ, отпусти!  - но нет, бесполезно.
— У тебя истерика! Ге, успокойся, ну же!
— Ты не понимаешь!... Какой смысл, если… Если… Все было… Зря… Не надо… - в голову ударяет второй раз, в глазах темнеет окончательно и теперь ты определенно не сможешь сказать, что просто уснула.

Джун, ты не понимаешь. Я всегда буду использовать это «из-за». И я не различаю «ради» или «из-за», я путаю эти понятия безбожно. И невыносимо больно, больнее, чем то чувствовать жуткий холод по всему телу, то наоборот жар, намного больнее, чем сгорать в этой камере и пугать своими приступами окружающих, больно осознавать что из-за или же ради меня ты ломаешься, переступаешь через себя. Разве ты не будешь жалеть? Разве можно так со мной поступать? Разве можно меня вот так бросать? Вернешься? Да, ты всегда  возвращаешься, но какой ценой, какой на этот раз…
Ты просто.
Не уходи.
Ну пожалуйста.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2wUk6.gif[/float]— Вы кто? – голос полон подозрений, Тэ Хи крепче сжимает руку подруги, хмурится.
Горячая. Температура наверное поднимается. Вот черт. Прикрывает.
— Доктор.
— Вы американец? У вас американский акцент. Откуда нам знать, что вы доктор? Вдруг вколите какой-нибудь наркотик. В нашем положении я бы никому не доверяла, уж простите. – хмурится сильнее.
— Ничего, я понимаю…Но, поверьте, я здесь чтобы помочь. Тем, чем смогу.
Тэ Хи смотрит безотрывно, внимательно еще несколько секунд, прежде чем неохотно и медленно позволить  прикоснуться, довериться.
А какой у них выбор? Она вся горячая, словно лежала на солнце адову кучу времени, а если он и доктор – не важно дипломированный или нет, но доктор и он не врет – может есть шанс. Тэ закусывает нижнюю губу, сжимает руки в кулаки до белых костяшек. Было бы намного проще, если бы этим ребятам нужны были деньги. Родители наверное сходят с ума. Но все сложнее.
— Тогда спасите ее. А иначе я найду способ и найду вас. Если вы мне врете. Даже призраком стану являться до конца вашей жизни.
Доктор улыбается блекло, а Тэ Хи хмурится сильнее, следит глазами безотрывно.
— Я не шучу.
— Я верю. Я не Господь Бог, но я постараюсь.


Гё выныривает из черной ямы своего обморока, пытается сфокусироваться, но выходит не с первого раза. Чья-то прохладная рука на лбу, чья-то сухая и ч у ж а я. Силы неожиданно испарились совершенно.
А знаешь почему? Потому что тебя снова, в очередной раз нет. Ты мне не кажешься, не мерещишься, тебя просто нет. Опять. И сил тоже, неожиданно нет, истратила. Желания. Желания нет. Я знаю, что вернешься, но сейчас. Все стало. Таким безразличным. Что чужие лица в камере уже как-то не пугают.
Можешь злиться сколько угодно. Но сгорать очень. Очень. Тяжело.
Ты знал?
— Это доктор, Ге. Доктор Джонсон.
Взгляд фокусируется.
Киваешь головой.
Да, ты все поняла. Какой ценой? Или это просто ее везучесть? Стоит поверить, что это просто удачливое стечение обстоятельств, а вовсе не он, вовсе не ценой чьей-то совести, шантажа и господи, пожалуйста, только не жизни. Ты должна бороться, верить и ждать, а что еще остается? Столько людей борятся за это. Может быть все и правда будет х о р о ш о. Может быть все не так страшно. Встречаешься глазами карими с чужими голубыми, необычно светлыми, но приятными. Почему-то думаешь, что доверять.
Можно.

— Вернулся? – бесцветно-устало, но где-то в душе что-то радостно звякнуло. Что-то еще живо и все еще может. Все еще хочет. Все еще пытается. Жить.
Жить ради тебя. Именно ради. И все же.   
Ты ведь уйдешь. Снова.
— Заразишься ведь. – укоризненно, ловит взгляд, ловит и слова застревают в горящем горле. — Я верю. Верю… Я всегда тебе верила.
И видит, ощущает практически физически, как ему больно, нестерпимо можно сказать и от этого хочется снова разрыдаться самой, но не станешь. 
— Даже не думай об этом…Заразишься. Ведь…
Но когда ты меня слушал?
И поцелуй \не буду думать, что прощальный, пожалуйста, не_надо_так\ мягкий такой, который, кажется успокаивает, который, кажется лучше любого лекарства. Который, кажется, опаснее чем дуло пистолета сейчас.
— Возвращайся.
Просто возвращайся. Большего не нужно.
 
— Боже мой, я похудела на размер… - осматривая себя неодобрительно со всех сторон, нарушая это гнетущие, ужасающие молчание. — Как вернёмся нужно будет прошвырнуться по магазинам. И сходить в СПА-салон. Душу продала бы за массаж и ванну с лавандовым маслом и пеной. Нет, серьезно появись здесь сейчас дьявол и предложи мне такую сделку я бы согласилась не раздумывая!
Ге переворачивается на спину, ловит перед взглядом белых мух, которые уже привычно маячат перед глазами.
— Мне зарплаты не хватит ходить с тобой по магазинам... - слабо усмехаясь.
— Я думаю, будет скидка на летнюю коллекцию – не переживай. – отмахивается, звякает браслетом на руке. Когда-то Тэ утверждала, что браслет очень дорогой, очень старинный и был подарен её родителями на 18-ти летие. Учитывая специфику династии Ким, которая включала не только археологов, ученых и культурологов, но и просто мелких и больших расхитителей гробниц и охотников за сокровищами – ей можно было верить.
И каждый раз, как только молчание возвращалось, а Ге клонило в непонятный сон, как только взгляд останавливался, зависал на определенной точке – Тэ заговаривала. Удивительно легко, будто это не камера, а кофейня, затерявшаяся в Пусане. Расшевеливала, заставляя хотя бы на какое-то время отвлекаться от мыслей, которые медленно и поначалу незаметно грызли изнутри.  Тэ пары по психологии не пропускала. Ге напоминала себе Мелани из «Унесенных ветром», а Тэ блестяще справлялось с ролью Скарлетт. Но по глазам Ге научилась читать тоже.
Все это делают ради тебя, так хотя бы… подыграй.
На самом деле иногда получалось отвлечься от головной боли на какое-то время, вслушиваясь в голос подруги и погружаться в порядком забавные, несерьезные разговоры о парнях, студенчестве, экзаменах. Иногда было слышно, как профессор усмехается, вставляет свои реплики. Притихшие в углу практиканты реагировали слабо, но по крайней мере больше не тряслись.
Трясло Ге иногда. 
— Ге, — с напускной беззаботностью, — а помнишь того парня с третьего курса? Ли Чон Сон кажется. Он ещё носил штаны похожие на женские панталоны начала 19 века.
— Да-да и ты во время дискотеки так и сказала ему что "с женщинами не танцую"… Бедный парень.
— Вообще-то, он потом присылал мне мертвых голубей. Это было ужасно и я жертва!

— А ещё ты слышала о нашей однокурснице ну как ее.. Со Ха? Со Ён?..
— Со Хён, Тэ…
— Да хоть Джулия Робертс не суть. Я запоминала имена парней и то не всех. Не суть я слышала, что она попала в деликатное достаточно положение после того как встретилась с одним известным телеведущим... - шепчет на ухо заговорщически. Не беспокоясь ни о чем. А стоило бы.
—... Что? И ты в это веришь?
— Зато какие дивиденды!

[float=right]http://funkyimg.com/i/2wUk4.png[/float] Гё усмехается, реагирует как может и насколько позволяют силы, потому что стараются. Все вокруг так стараются. А она читает в глубине чужих глаз точно такой же страх, безысходность, опасения. Все люди сильные, все люди прекрасные. Собравшиеся здесь и не знающие – увидят солнце, которое готовы были возненавидеть несколько дней назад или нет.
Сознание с удовольствием подсказывает неправильные по сути вещи, не дает расслабиться, пугает и запугивает не хуже их «тюремщиков».
— Профессор Чхве, может расскажите что-нибудь? - через плечо, громко, профессор вздрагивает потирает затылок. У него стекло очков треснуло.
А у Ге кажется треснула душа. Безвозвратно.
—  И о чем?
— Я помню на одной из лекций вы рассказывали о каком то пирате и его сокровищах утерянных где то в Шотландии? И про таинственную пиратскую страну
— Легенда о Либерталии?
— Всегда любили эти истории правда Ге?
— Я любила слушать об открытиях и керамике. Это ты у нас охотник за сокровищами.
— Зануда.

— Тэ, не нужно меня развлекать. Все хорошо.
— Знаешь, засунь своё «все хорошо» куда подальше и прекрати геройствовать! Никому это от тебя не нужно. – голос холодеет, Тэ Хи снова не разговаривает, а скорее «отрезает».
Это ведь так несправедливо, несправедливо! Я та, кто хотел жить больше всего на свете, кто наслаждался каждым жизненным мгновением, которая так любит жизнь, теперь сгораю здесь заживо в тысячах километрах от дома, в нескольких – от неба. Вокруг меня сплошные стены, совсем нет воздуха, ничего нет. Я та, кто не требовал ничего больше, ничего больше жизни, теперь… Умираю? Я действительно так много хотела сделать. Сделать вместе. Хотела посмотреть тот фильм, покупать эклеры, ездить на велосипедах. Хотела научиться готовить хотя бы немного. Хотела привести маме тот красивый платок, хотела поиграть с отцом в бадук. Хотела съездить с Тэ Хи на Чеджу, потому что «у нас будет два девичника, а у нас там вилла, а как ты относишься к коньяку». Хочу пофотографироваться на фоне осенней листвы, съездить куда-нибудь в горы. Хочу хотя бы раз надеть свадебное платье (и желательно не в гроб), выбрать обручальные кольца и надеть одно на твой безымянный палец.
А выходит, я получу не свое «всегда», а свое «никогда»? Никогда в церковной тишине не пропоют над нами аллилуйа. Никогда не буду выбирать тебе галстук, никогда больше не возьму за руку, никогда не будет больше нашего общего неба. И на звезды никогда не посмотрим вместе. Никогда. Никогда. Никогда. И последним, что я увижу будут шершавые стены и низкий потолок? 
Мне кажется, что я птица, у которой вырвали крылья, и которая в темноте бьется о прутья своей решетки. Все кричит во мне: я хочу воздуха, света и смеха!
Разве я так многого хотела\хочу? Всего лишь жизнь. Целую жизнь.     
И слеза течет по щеке, беззвучно, а за ней вторая. Третья. Целый поток. Это не истерика.
— Что случилось? Что-то болит? – голос мгновенно сменяется с гневного на испуганный, интонация меняется.
Все болит. Душа разрывается. Тэ Хи совсем бледная, совсем измученная и хочешь спросить, как она держится, но вместо этого слезы душат.
— Я…Не хочу умирать, Тэ. Я так не хочу умирать… - повторяет и плачет, трясется всем телом, а чей-то голос на английском повторяет, что «необходимо успокоиться».
Она так долго держалась, скрывала свои мысли. Слабая, я очень слабая. — Я так… хочу жить. – а слезы все текут по щекам. — Так…хочу.
И подруга плачет. Никогда не видела, как плачет Тэ.
— Не умрешь, конечно же нет. Конечно же нет…
А ты не веришь. Уже. Не веришь.
— Так хочу… Так хочу жить, Тэ. Это так. Несправедливо.

Глаза открываются, встречая темноту. Не полутьму, а настоящую темноту и на миг испугалась, что ослепла, но нет – через некоторое время глаза привыкают, начинают различать силуэты знакомые темно-серые. Все заснули, будто разом подкошенные. Все устали, а ты слишком устала проваливаться в сон. И осторожно поднимаешься, опираясь на дрожащие руки, стараясь не разбудить Тэ. Выпрямляешься, покачиваясь слегка. Голова тяжелая – то ли от обилия безрадостных мыслей то ли от постоянно скачущей вверх температуры, которая видимо сейчас, сбилась, под давлением жаропонижающих \это ненадолго, наверное, но лучше чем ничего\. Шум в ушах затих на короткое желанное мгновение.
— Не спится?
— Трудно спать, когда не можешь понять – день сейчас… или ночь. – в горле пересохло совершенно, тянешься за фляжкой, пьешь. Без еды можно прожить до двух недель и больше. Без воды – три дня. Прожить. Ж и т ь. — Доктор… я хочу спросить.
Забываешь английский, переходя на корейский, не сразу понимаешь это, а потом устало мотаешь головой, собирая остатки разума. Взмахиваешь волосами, спутанными, прилипающими к шее. Ты не должна была сюда приезжать, мама была права. Не должна была, потому что твое упрямство сейчас может стоить кому-то… всего. И это. Просто невыносимо. — О чем вы говорили?
— Врачебная тайна?...
Губы с потрескавшейся кожей болезненно усмехаются.
— Думаю, вы сможете… сделать ис-исключение. Мне всего-то н-нужно знать что со мной и насколько все плохо. – снова озноб к горлу подбирается. Снова зуб на зуб не попадает, но держишься. Прямо и ровно. — Не думаете, что я имею право знать?
— Что будете делать, когда узнаете?
— Не знаю. Но если это одна из тех болезней, о которых я слышала т-то… Ттто…У меня шансов столько же, сколько у дельфина, которого выбросило на берег – вернуться в океан. А если это так, то… то это жестоко. Если шансов на успех так мало, то усилия бесполезны, то это все может быть зря. Поэтому, мне нужно знать, насколько вероятен плохой исход и насколько риск оправдан. Мне нужно знать.
Умираю я. Или же умру.
Стакан наполовину пуст или опустел?

Судороги, пожалуй, были самым неприятным симптомом, потому что когда не можешь контролировать свое тело – это ужасно. Ужасно, когда другие становятся этому свидетелями и сейчас я действительно рада, что тебя здесь нет. Не надо тебе этого видеть, Джун. Не_надо. Кто-то поддерживает голову, кто-то всхлипывает тихо, но в таком состоянии ничего не могу разобрать. Не могу разобрать нечего, а тело дергается, болезненно дергается. Надежда таяла медленно, но верно, а впервые не успела ухватиться за её жалкие крупицы, только сквозь пальцы пропустила и потеряла. В такие моменты обострения болезни не хотелось абсолютно ничего и сознание запутывалось настолько, что после приступов не могла вспомнить имя доктора \хорошо еще помнила своё\. А потом очередная повязка на лоб и, кажется, последние успокоительные, что остались в рюкзаке. А потом сон, где снятся какие-то расплывчатые образы, гнетущая слабость в конечностях.
«Что со мной было?»
«Ничего страшного»
Не правда. А чтобы посмотреть правде в глаза стоит лишь в мое лицо заглянуть. Если честно тем дальше – тем хуже, но нужно заставлять себя практически держаться, держаться до последнего, не ради себя, а ради тебя, потому что мне жизненно необходимо тебя увидеть. Касаться тебя – нельзя. Доктор говорит, что если у других до сих пор не проявляется признаков болезни, возможно не так, но никому еще не мешала осторожность. И мне, когда ехала сюда. Нам всем. Но ждать у меня получается лучше, чем надеяться. Или это взаимосвязано? Скажи мне…
Ресницы дрогнули, глаза приоткрываются устало и вымученно. Ты давишь из себя улыбку, именно давишь, потому что по-другому уже не можешь, потому что по-другому не получается. Это ты, одежда чужая, одежда их и мне страшно подумать.
Все хорошо? Какой ценой, какой ценой, какой Джун? Ценой чего? Какой, какой, какой…
А если слишком поздно, а если все зря. Я та из нас, кто безумно любит условное наклонение.
И взглядом останавливаешь Тэ, которая, наверняка все бы рассказала. И об истериках, и о судорогах и обо всем сразу. И подруга молчит, молчит болезненно. Молчит и доктор, а она читает в этом ответы на все свои вопросы. Ты знаешь, я спрашивала еще. Что они могли попросить взамен, что будет, если воевать против своих же. Ты прости, я всегда была не в меру любопытной. Ты, прости. Но посмотреть на тебя я не могу, для этого мне нужно собрать все то, что осталось и выдержать. Это пытка, Джун.
И зажмуриваешь глаза, отворачиваясь, чувствуя  в воздухе запах спирта \кажется кончающегося\, чувствуя очередной укол, на который возлагаются все оставшиеся надежды. Зажмуриваешь глаза плотнее, выдыхая как можно тише. Поворот головы.
— Мм. – еле заметно киваешь головой. — Хорошо. Я знаю. Знаю… что ты меня любишь. Ты же… не собираешься… - тихо. —… плакать? Всё ведь хорошо. Теперь будет…
Нет. Не будет.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2wUk8.gif[/float]На какой-то краткий миг показалось, что стало лучше. Правда. Кажется, даже температура немного упала, дав спокойно вздохнуть и в кои то веки не снились кошмары. Может быть это вакцина, а может быть просто он был рядом, просто рядом. А больше уже и не надо, никогда не было нужно. Вытягиваешь ноги, которые до этого постоянно подгибала под себя, сжимаясь в какой-то комок. Смотришь сверху вниз, как обычно, как всегда бывало, когда валяешься вверх ногами на диване. С детства любила лежать на чьих-то коленях. Сначала отцовских. Теперь его. Рука все еще слабая поднимается, а потом останавливается в нерешительности и падает обратно на землю, потому что не может пересилить себя, потому что вот это – страшно.  Смотрит внимательно, говорит негромко обо всем, пропуская нежелательные подробности и спрашивает о том: «А как тебе удалось?». И в упор, глаза в глаза пытается не замечать ответа на свой вопрос и верит, кивая головой. Верит любой выдумке, потому что не хочет, не хочет давить на больное. И пока есть силы и время, которое, к слову, очень жалкое и ничтожное, хочется говорить, говорить без остановки. Пока все не вернулось.
— Всегда хотела поехать куда-нибудь на каком-нибудь фургончике в котором можно поспать. Такие бывают, видела на фотографиях. Будет здорово… если…если… - теряет нить мысли, находит только через некоторое время. — Если поехать в край великих озер. Там красиво. Очень красиво. Идет?
На самом деле обещания давать бесполезно, но ты их берешь, потому что так будет проще, так будет лучше. Ты должен бороться. Так мне будет спокойнее.
— А что с детьми? Всегда хотела хотя бы двух. Я росла одна и это ужасно скучно… 
Будущее. Пусть даже невозможное.
— Джун, а помнишь мое белое платье? – улыбка блеклая, усталая, но улыбка. Улыбка, насильно надетая на лицо. Также как и твоя. Хотя бы в сознании и удивительно ясном сознании. — Такое, простенькое из 2008. Потратила на него половину стипендии. Оно часто снится мне в последнее время. Я так… много сплю… - улыбка все болезненней и безнадежнее, но она продолжает улыбаться, улыбаться без конца. — Такое белое. Забавно. – глухой смешок в потолок. Дрожь. — Забавно, что оно было таким белым. Как свадебное. Тэ говорила, что с моей бледной кожей я похожа в нем на призрака. Призрака. Белый цвет забавный. У кого-то это цвет возрождения, у кого-то… — глаза прикрываются, устало голос какой-то не твой. Здесь вообще нет ничего её, все чужое. Сглатывает. — На Ближнем Востоке в Средневековье  белый гроб выносили на третий день после кончины через белые ворота люди, одетые в белые холщовые одежды, готовили белую еду, стили в доме белые ковры… В Африке, кстати, принято раскрашивать тело белой краской после кончины кого-нибудь из близких. А еще у ангелов крылья белого цвета. Здорово… Но только какая разница призрак или ангел, если оба. Мертвые. Так наружу хочется… – губы рассказывают, внутренности сжимаются. — Когда вернемся. Нужно будет показать тебе тот фильм. У него такой конец хороший. Жизнеутверждающий. Нужно посмотреть…вместе… Ведь все будет хорошо… - шепчут губы, а глаза закрываются.
Нет, я не сплю, пусть грудь поднимается и опадает, а дыхание выравнивается.
Нет, Джун, я не верю в то, что смогу выкарабкаться. Я не верю в хороший исход. Не в этот раз. Каждый раз закрывая глаза я оказываюсь на перроне вокзала или в зале аэропорта и кто-то пытается забрать меня, но пока не выходит. Говорят где-то в загробном мире существует поляна, через которую переправляют душу. И сидит там женщина в серых одеждах, которая подолгу беседует с душой, которой предстоит умереть. Мне интересно, правдива ли эта легенда. Мне многое интересно, но, мне кажется, я уже не успею узнать об этом. Все лгут в этом мире, Джун. Все лгут. Рождаются. Все живут. И умирают тоже все.
Я просто устала уклоняться от реальности, я просто устала бежать за счастливой концовкой. Ты говорил, что мне стоит подумать о себе, но не лучше ли подумать о живых? Я сдалась? Да, я сдалась, но я не скажу об этом. Я буду обманывать, я буду лгать и говорить, что «все будет хорошо». Главное – ты в это верь.
Закусываешь нижнюю губу, чувствуешь, как во рту появляется солоноватый вкус. Железо. Кровь.
Почему так болит живот? Все бабочки умерли?
Если больно – шире улыбайся.
До последнего. Я не могу иначе.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2wUk9.gif[/float]Забываешься по-настоящему, опять и опять. Твоя жизнь превратилась в круговорот однообразных событий, где одно похоже на другое. Так и с ума сойти можно. И кто-то трясет за плечо испуганно.
— Гё, кровь…
Из носа пошла. Может лопнул сосуд, а может я умираю. Кого я обманываю. Смотришь на свою ладонь, на которую планомерно падают красные капли.
— Все нормально.
— Издеваешься?
Улыбаешься. Безумно. Глупо.
— Это уже было.
— С каких пор такие симптомы?
Доктор. Благодаря вам все длилось чуть дольше.
— Не хотела никого расстраивать. Скоро остановится.
— Возможно, давление повысилось, возможно кровь начала плохо свертывается,  а еще дефицит витаминов или…
—…или?
Договаривайте, надо закончить с этим.  И так спокойно становится, совершенно. Спокойно.
— Учитывая симптомы, возможно пошло осложнение на внутренние органы.
Так лучше. И каждый на перебой говорит, что все можно остановить, нужны лишь еще лекарства. Или же вакцина должна полностью подействовать. 
[float=right]http://funkyimg.com/i/2wUk7.gif[/float]— Хватит уже… - разглядывая остатки крови на рукаве и умудряясь приподняться. — Пора остановиться уже. Стоп.
И все замолкают разом, кажется слышно, как чье-то сердце удар пропустило. Только чье? Обводишь глазами камеру.
— Гё, даже не думай… - предостерегающий, почти угрожающий голос Тэ. — Слышишь?...
А ты мотаешь головой, не давая сказать. Времени итак слишком мало и пора признать. Поражение. Это тоже талант.
— У меня было желание. Я так его и не дописала. Желание № 500. Наверное… уже и не успею. Но я его… уже… придумала и хочу использовать – времени мало, ты чувствуешь, что мало. Оно на исходе. Оборачиваешься к Джуну.— Послушай меня…Обещай мне…Что я стану счастливым воспоминанием. 
— Это невозможно.
— Это ведь мое желание, не будь букой. Меня… нельзя расстраивать… Обещай. Ведь это мое последнее желание на этой земле.
— Замолчи.
— Нет. Воспоминание первой любви, которое не помешает тебе полюбить снова. Я не хочу становиться призраком… Джун. Я хочу стать ангелом.
Я не буду тебе сниться, не буду тенью следовать за тобой, я не хочу так. Не хочу казаться, мерещится. Лучше выкинуть все фотографии, лучше не ждать, лучше не умирать, лучше не быть как я. Не видеть вообще, если тяжело, не искать в толпе, не путать со случайными прохожими, не стать мучительным сновидением. Лучше не перечитывать дневники, не смотреть какие желание не исполнили. Лучше выбросить мою вазу, чем смотреть на нее и мучится, мучится бесконечно. Не жалеть. Вот таким воспоминанием хочу стать.
Если и приснюсь, то это должен быть хороший сон.
Я буду любить тебя вечно, но не рядом с тобой... прости меня.
— Не спорь со мной! – чувствует, что говорить все тяжелее, а силы, которые вроде бы появились сначала испаряются на глазах. — Все что остается мне – это умолять бога, если он есть, чтобы вы не заболели… Так нужно. Я всё решила. Давно решила. Мне не становится лучше, ну же! – переходит на болезненный крик. — Пора посмотреть правде в глаза! Отпустить, смириться! Посмотри на…меня. На…меня… -  кто-то предостерегающе советует успокоиться, но только поздно, безумно поздно.

Celine Dion – Live For The One I Love
Хотя этот мир и разлучил нас,
Я хочу, что бы мир услышал мой крик,
Даже если я умру.
Любовь не умрет
Любовь изменит мир.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2wUk5.gif[/float]В фильмах и книгах любят повторять, что за секунды до смерти вся ваша жизнь проноситься перед глазами. Но это не так. Вы видите не всю жизнь, а только те вещи, которые вам дороги.
Сделай последний вдох, потому что смерть обманчива. И последний вздох может стать новым началом.
И в голове мелькают разноцветные картинки её счастливой, безусловно счастливой жизни. Вот родители купили на День Рождения игрушечную железную дорогу, а вот отец подхватывает на руки и поднимает, кажется, до самого неба, или это она такая маленькая. Вот нашла необычный камушек для своей коллекции, а вот вырастила кристалл из соли на у себя в комнате. Вот – садится в самолет, прилипает к стеклу иллюминатора, удивляется каждому облаку и каждой вилке, что подают стюардессы. Вот – хватает дядю за руку, ест подгорелую яичницу и не отходит далеко. Вот – теряется в пестрых кварталах, а дядя остается разговаривать с заказчиком по телефону и упускает племянницу из вида. Вот – находишь мальчика, который старше тебя на год и хотя бы немного тебя понимает. Вот – учится кататься на самокате, кормит белок  в центральном парке и ищет памятник «Балто». Рассматривает скелеты динозавров в музее и постоянно просит сходить вместе с ней. Мальчик.
И ты учишься кататься на велосипеде, тебе уже 15, отращиваешь волосы, пытаешься поймать фей все в том же центральном парке, соглашаешься пойти на астрономическое собрание, внимательно слушая про звезды, а по ночам заучиваешь карту звездного неба. Тебе 18 и ты делаешь снеговиков и снежных ангелов, катаешься на коньках. Тебе 20 и тебя взяли в первую экспедицию. Тебе 22 и ты бежишь навстречу к нему, хватаешь астры, а на тебе белое платье.
А события все мелькают, без остановки, а потом будто фейерверк взрываются, вспышка белая.       
Когда сознание покидает, вместо уже привычной сцены с туманом и какими-то страшными безликими призраками, видишь что-то теплое и светлое. И это похоже на дом, на ее дом, вот-вот кажется из него выйдет отец, который ранним утром отправится в море, а вернувшись – в ресторанчик. Но в доме пусто, окно распахнуты, а на тебе все то же белое платье. Открывая дверь, слышишь музыку, из музыкальной шкатулки. И комната похожа вовсе не на твою детскую в Пусане, а на комнату, где жила, когда приезжала в Америку. А перед сном всегда залезала на подоконник, распахивая окно, наблюдая за тем, как из труб валит дым, машины сигналят, а в окнах домов выключается свет. И музыка играла в шкатулке, которую ставила рядом с собой. Вот эта музыка. И не помнит, чтобы дом так близко стоял к морю, почти что вплотную. И не помнит, чтобы перед домом было такое поле веерника, который достает до самой макушки. Ветер теребит подол, подхватывает волосы, забрасывая постоянно на лицо. Играется. На берегу сидит кто-то, выпрямив спину. Все те же загорелые руки и моложавое лицо.
— Дядя? – удивленно, но радостно от того, что теперь может видеть его лица, которое никакой туман не закрывает. Только странно, что ни разу не постаревшее, а такое, каким увидела первый раз.
Садится рядом, подминая под себя подол белого платья, а он все смотрит на далекий морской горизонт. — Что ты тут делаешь?
Он поводит плечами, крутит в руках какую-то ракушку, которых здесь неожиданно много.
— А сама? Ты почему здесь?
Ге вскидывает бровь, ловит лицом встречный ветерок, такой свежий, такой приятный, до бесконечности приятный.
— Так вышло.
— Снова потерялась? Как тогда, в Америке? – ерошит волосы на макушке снисходительно своей жесткой, мозолистой ладонью. — Но всегда можно найти дорогу домой. Особенно, если найти проводника.
Ге грустно улыбается, не понимая сон это или реальность. Если сон, почему тогда она вообще удивляется. Если реальность… нет, все же сон.
— Просто, я умираю. Или быть может умерла. Все, что я помню – как потеряла сознание. Но если я умерла не понимаю – почему ты здесь.
— Может мы оба умерли? А может, мы оба живы? – улыбается загадочно.
— Здесь так тихо… - задумчиво, касаясь неожиданно холодной воды. Но так приятно касаться этой воды.
— Мне кажется здесь очень шумно. – качает головой кивает куда-то на облака. — Всегда есть способ вернуться. Стоит только прислушаться и присмотреться. Ты ведь кого-то ищешь?
— Да. Но не могу вспомнить - кого я должна найти.
Дядя улыбается беспечно-задорно, кидает камень в воду, кладет кисти рук на колени. А тебе ветер приносит вместо шума морских волн чье-то тихое поначалу, а потом все громче, все больнее и больнее, когда уже готова была остаться на этом тихом береге, где там спокойно, необычно спокойно. Умиротворенно. Почти в раю.
«Я люблю тебя. Боже, как я люблю тебя».
И сердце, глупое сердце, сжимающееся, заставляющее вскочить с песка. Ты должна была помнить, ты никогда не забывала, кого должна найти.
И в глазах появляются слезы, которые смахивает усиливающийся морской ветер.
И понимаешь, я не могу не захотеть в е р н у т ь с я. И понимаешь, я обязана вернуться. Ради тебя. Вернуться, как бы тяжело не было там. Там где ты не может быть тяжело. Не может быть ада. Там ведь. Рай.
Пожалуйста.
Жди меня.
— Дядя? – оборачиваясь, торопясь, утопая в неожиданно густом песке.
— Что, Тыковка?
— А ты не пойдешь?
— А я еще посижу здесь… А ты иди.
И только потом, только когда окажешься в Пусане, с ужасным запозданием узнаешь, что где-то в Америке у дяди инсульт, что он в больнице, что он потерял сознание из-за кровоизлияния в мозг.
Так мы умерли? Или были живы?

Я, правда не знаю, насколько потеряла сознание, дышала я или нет. Я правда не слышала ничего, кроме одной единственной фразы, но этого же, боже, достаточно. Достаточно. Приоткрывая глаза \тяжело возвращаться с того света. Во всех смыслах знаете ли\. Говорить тяжело, думать тяжело, но неожиданно легко дышать, но неожиданно прошло \как мне скажут позже  - кризис прошел\.
Я не знаю что здесь было. Никогда не рассказывай мне.
— Джун… - слабо, тихо, хрипло. —  Прости…Что так… долго.
Нет, я не хочу умирать. Нет, я не умру.
Ради тебя. Ради себя.
Все будет хорошо. Чтобы там ни было.
Улыбаешься. Сквозь слезы. Я же обещала плакать только от счастья.
Я сдерживаю обещания.

0

9

Что дальше? Что делать? 
Я на границе между здравым смыслом и безумством. 

А ты жестока.
ты жестока, милая.
   

– Джун . . .
Ты срываешься вновь, ты падаешь и больно ударяешься о твёрдые стены, разбиваясь изнутри, разбивая в кровь всё своё существо. Слышишь голос, столь родной, напоминающий о далёком доме, о набережной и палатках с соджу. Голос, возвращающий в Пусан, где пахнет морем, плещут волны, катятся к прибою и пенятся в густой синеве. Вспоминаешь не вовремя прикосновение её тёплых рук, шутки друга, вечерние и прогулки, и желание вернуться в прошлое. Чаще прошлое не любят, чаще оно причиняет боль, а сейчас готов изобрести машину времени и вернуться, забрав её с собой. Ты будешь права, говоря насколько всё несправедливо. Чертовски несправедливо. Этот голос проникает внутрь и на мгновенье пробуждает человека. Ты не можешь. Прости, Хун, прости. Рывок назад, всем своим видом выдаёт, что не собирается сдаваться, сжимая кулаки и держа руки наготове. Представим, будто это не мы, будто это сцена и разыгрывается какой-то жалкий, трагичный спектакль. Представим, однако реальность слишком больно бьёт, не желая, чтобы о ней забывали. Вопросы в тёмных глазах, разжавшиеся пальцы и бесшумно улетевший, чёрный платок. Чёрный. Сегодня и всегда я ненавижу чёрный.   
– Джун . . .   
– Считай . . . считай, что я умер, ведь так и есть. Притворись, что не видел меня. Показалось, солнце в голову напекло, что угодно, ты не видел меня.
Спёртый воздух груди. Говоришь и задыхаешься, открываешь рот и жадно не дышишь, глотаешь. Задыхаешься точно рыба под палящим солнцем. А этот взволнованный, вглубь проникающий взгляд, как выстрел из ружья. Ты лишь животное, подстреленное взглядом, лишь животное, которое карабкается и противиться всему. 
– Джун! Ты жив! Как ты . . . о чём ты говоришь? Ты знаешь где Хегё? Ты знаешь . . . 
– Представь, я знаю намного больше, я знаю, что, если не убью тебя, умрёт она. 
Слова вырываются невольно, минуя пропускной пункт здравого рассудка. Острые, жестокие слова, возникшие в мыслях под тяжким давлением обстоятельств. Кулаки сжимаются крепче, ногти впиваются в кожу почти до крови, до глубоких следов. Волчий, диковатый взгляд отчаянно кричит, рвётся от крика о том, что всё реально. Здесь всё реально. Взгляд кричит о неминуемой опасности. Взгляд предупреждает, что он вот-вот сорвётся и обратит слова в действия. А всё начинается с мыслей. Всё начинается . . . Прости, я иначе не могу. Прости, ты сильнее её, ты справишься, ты выживешь. А она? Прости, дружище.   
– Где Гё? Что произошло? Джун . . . 
– У меня встречный вопрос, что здесь делаешь ты? Пришёл спасать? В одиночку? По твоим глазам я вижу, не всё так просто. Не умеешь врать, когда дело касается чужих жизней. Ответь же.
– Я был обязан спа . . .   
– Тогда спасай, плевать на меня, спасай её. Но прежде, позволь пройти.   
– Что происходит, Джун? 
– Я же прошу освободить путь, не вынуждай меня . . . 
– Джун!   
– Ты знаешь насколько опасны болезни, гулящие в этих местах? Ты знаешь, больше недели не живут. Без воды, еды и лекарств, больше трёх дней . . . человек может не прожить. 
– Хегё заболела?   
– Заткнись! Отойди с дороги или мне придётся драться с тобой, до последнего. 
Выдыхаешь, сильно дрожишь и глаза краснеют, наливаются кровью, красные ниточки плетутся мудрёными узорами. Руки всё ещё готовы ударить, ноги сами подводят ближе, слушая быстро бьющиеся сердце. От быстрого ритма оно трескается — больно, невыносимо больно. Разрываешься и переходишь на крик до боли в горле, до рвущихся связок. Выступают зелёно-голубые вены на шее, плетутся по напряжённым рука, по виску — весь напряжён и кажется, не выдержит. Кажется, выпустит скопившийся комок голубых молний, отталкивая всё и всех от себя. Тебя невозможно остановить. Ты будешь рваться до последнего, биться до последней капли собственной крови.   
– Прости . . . Джун . . . остановись! 
Хватает за плечи, встряхивает, тонет в бешенном взгляде, теряясь, чувствуя страх. Страх за то, что друг сходит с ума окончательно и бесповоротно.   
– Ты её любишь, ты мой друг, поэтому моя обязанность — помочь вам обоим. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы спасти её. Один выжил, другой тоже выживет. Слышишь?
– Тебе так просто говорить, так просто . . . тебе в голову не пришла мысль о том, что я пробрался сюда втайне, одет в одежду врага и собираюсь прикончить тебя прямо здесь и сейчас . . .
– Именно об этом я думаю. Тебе поставили условие? Вынудили, угрожая её смертью? Ты внезапно стал предателем, потому что иначе не можешь?   
– Думаю, тебе не понять . . . что это за чувство раздирающее, когда твой любимый человек сгорает, и ты сам беспомощен.   
– Иди и забери то, зачем пришёл. Я буду ждать тебя снаружи, на пути к их лагерю. У меня есть вертолёт и разрешение на проведение операции по спасению заложников. Ты же . . . ты не один из них, ты всё ещё капитан Сон, а я нахожусь у тебя в подчинении, Джун! Одно твоё слово, и мы начнё . . . 
Смотря сквозь, впитывая сказанное, проходит мимо, невзначай задевая плечо. Обматывает лицо, хлопает по первому выключателю и растворяется во мраке. У тебя программа, у тебя лишь одна цель и преграда устранилась своевольно — двигайся дальше. Однако, сердце, взятое в железные оковы, живое и бьётся до сих пор. Сердце вторит спасибо, сердце признательно за жизнь, подаренную другом. Спасибо, что не позволил причинить тебе боль. Спасибо. Ещё одного я бы не выдержал. Я на грани. Где-то между здравым смыслом, уже переступая и касаясь полнейшего безумства. 

Быстрые шаги, шум потасовки, изредка мелькающие на блеклом свету, силуэты. Основная часть охраны снаружи, а здесь достаточно, чтобы справиться самому. Оглядываясь назад, поправляя чёрную кепку, ударяя в живот человека, появившегося на фоне мягко льющегося света. Прости, её жизнь мне дороже. Её жизнь мне важнее. Выхватывая связку ключей, ища сонную артерию и задавливая с силой, отпускает тело, дышащее или, нет — нужно ли тебе знать? Свет гаснет, тьма поглощает коридоры, поглощает рассудок и заполняет внутренности. Перед глазами лишь её бледное лицо, горячее до невозможности и дрожащий голос. По слуху ударяет звонкий, чужой, но с нотами родного, голос. Джун! Не надо! Не надо! Отдаётся громким эхом, как раскат грома и молний над головой. Ты сам дрожишь, тебя трясёт, передёргивает, а слёзы хватают в удушье лишь тогда, когда допускаешь мысль о возможном исходе. Этому не бывать! Появившийся человек, перепуганные, голубые глаза как ведро ледяной воды. Отрезвляет. Коркой льда покрываются последние, человеческие чувства. Ты не сломаешься, ты погружаешься с головой в ледяное озеро. Только так, только равнодушием можешь победить. Только так избавляешься от последней преграды, чтобы забрать необходимое, забрать то, что дороже золота. То, что спасёт ей жизнь. Мы оба скрываем своё истинное лицо сейчас, мы оба не хотим показываться друг другу такими. Мы оба чужды сами себе. Мы. Снова прости, Гё. Я ужасен. Меня не интересует цена, меня ничто не трогает, лишь исход, лишь одна цель. Я был так обучен, будто запрограммирован. Понятие цены для меня не существует.   

– Как ты, дружище? Справился? 
Посреди пустыни, в объятьях горячего ветра, под прицелом палящего солнца. Он смотрит с опасением и подозрением, недоверчиво.   
– Отойди от машины, ты не должен связываться с этим, и я не должен говорить с тобой.
– Иначе что? 
Останавливается, усмехается, кидая мутный взгляд в бледно-голубое небо. Секунда, вторая, держи себя в руках, держи себя крепче, сильнее.   
– Ты издеваешься? Не прикидывайся идиотом, уберись с глаз моих, прошу.   
– Только после вашего первого приказа, капитан. У меня есть план, озвучить? Сам подумай, что ты можешь? Они используют тебя, а потом уничтожат . . . вместе с ней, вместе со всеми пленными. Умрут все.
Привычно обсуждать подобное, привычно смотреть прямо в глаза, бесстрашно и уверенно. Привычно, потому что вы солдаты, потому что не впервые кто-то в плену. Не впервые кто-то у глаз самой смерти, подкрадывающейся постепенно и тихо. Говорить о ней — привычно, обыденно, как обсуждать погоду. Слова задевают, толкают к действиям, отчаянным, но верным. Он нарочно задевает друга, ловит беса во взгляде и улыбается довольно. Больше злости. 
– И что же? Каков твой план?
– Переполох. Мой план 'переполох', предлагаю так и назвать операцию.   
– Ты понимаешь, что всегда есть риск провала? В этом случае тоже все умрут.  
– Тридцать процентов, остальные ставлю на победу.   
– Самоуверенный дурак.
– Значит план переполоха одобрен.
 
Я разбит вдребезги
Я опустошен
Я больше не могу


Ноги подкашиваются, держишься за шершавые стены и сдираешь ладонь в тёмно-бордовую кровь. Рассматриваешь с безумной усмешкой. Осознаёшь то, что режет на куски так больно. Осознаешь, что лишь два варианта: рискнуть или погибнуть. Тебя же убьют, наденут чёрный мешок на голову и расстреляют за углом. Будто не знаешь, будто первый раз в чужих руках, будто никогда не спасал приговорённых к погибели. Не можешь трезво мыслить, усмехаешься широко, смеёшься нервно. Они встречают в этом длинном тоннеле, появляясь из темноты, словно чёрные монстры, имеющие способность, растворятся в дым и возвращаться в человеческие тела. Он их ненавидит. Ненавидит всем своим существом. Глубоко, до желания прострелить каждому голову. Ненавидит. Идёт следом, измученный до предела, потерявший все силы. Видит ту самую дверь, хлопок которой добивает, добивает, и однажды, добьёт полностью, если не успеешь спастись. Звенит её голос, так громко, глушит, точно глушит, разливается жидким, но тяжёлым свинцом, внутри. Сильно хмурится, царапает пальцами разодранную кожу — не чувствует боли, потому что внутри всё давно истекает кровью, внутри давно большие дыры, насквозь. Не делай этого! Отпусти! Нет, держите её крепче, или я раздобуду сильное снотворное. Потому что дальше может стать хуже, дальше неизвестность, мрак, открывающий свою пасть широко, заглатывающий глубоко. Теперь ломай себя, потому что не можешь появиться т а к и м перед ней. Не столь важно, что ты считаешь иначе, Гё. Не столь важно, что для тебя все равняется в одно. Я вижу множество отличий и свои намерения. Выше моего понимания и сил, оставить, пустить всё на самотёк. Выше моих сил, смотреть как болезнь одолевает тебя, медленно, мучительно. Ты бы смогла? Ты смогла бы бездействовать той ночью? Ты даже не часок не прилегла, чтобы поспать. Неужели, я смогу? Нет, не ошибайся, не смогу. Определённо и точно не смогу. Я никогда тебя не слушал, иногда невозможно тебя слушать, иногда недопустимо, сейчас о п а с н о. Опасно для твоей и моей жизни. Я собираюсь сделать всё и что угодно, сколько хватит сил и выдержки, сколько хватит не повреждённых участков тела и не пораненной кожи. Сколько хватит всего меня. Да, я сделаю это. 

Он перед ней на коленях, держит руку, а позади, по всей камере эхом разлетается твёрдый голос. Спасение и надежда в нём. Единственный, кто на свободе, единственный, кто может помочь и стоит признать, пока не поздно. Продержитесь три дня, всего три, чтобы не вызвать подозрений, иначе первым делом удар будет на вас. Не подавай виду, продолжай дерзить как обычно и смотри так, будто готовы убить, а ещё так, будто не хочешь умирать. Тогда не заподозрят. Три дня, и мы снова встретимся. Три дня . . . а ты сможешь продержаться, Гё? Ты сможешь? Она не смотрит на него, она отворачивается, закрывая глаза, а он хватает ответы в спёртом воздухе и едком запахе спирта. Если тебе тяжело, ей ещё тяжелее? Снова рвёт на части лишь от одной мысли, снова воспламеняется желанием броситься в огонь, самый ад, совершить самые зверские поступки, лишь ради одного. Любой ценой, Гё, любой ценой. Меня не переубедить, тебя ведь тоже? Не могу видеть тебя такой, это безумие толкает. Не думает отпускать руки, а если отпускает, значит нужно. Берёт снова, напрочь забывая о словах вроде заразиться. А если я хочу? Если хочу забрать себе все твои мучения и страдания? Хочу до ужаса, просто хочу, разрывая себя — хочу. Это полнейшее безумие, это же моя любовь, невыносимо видеть, как она сгорает. Любовь жестока или судьба? Почему же я схожу с ума . . . почему. Мужчине плакать не подобает, так жалко, но в пустоте ничего кроме слёз не осталось. Горько-солёные, застывшие в глазах, холодные словно из ледяных истоков.   
– А что если . . . буду . . . тебе можно, мне нельзя?

Наблюдая за каждым шорохом, за каждым движением, пытается подхватить, когда падает. Подниматься слишком рано, Гё. Её будто чуточку лучше, украденные лекарства пускаются в действие, дают немного времени чтобы продержаться до вызволения. Сильные, больно сжимающие оковы напряжения чуть ослабли, сердце чуть притихло, резать внутри что-то перестало. Ненадолго, но ему необходима передышка, отдых, обновлённые силы дабы пережить предстоящую бурю. Поэтому позволяет порадоваться, как-то искренне улыбаясь, качает головой, говорит что-то невпопад. Потому что не время об этом, не стоит тебе знать, не стоит думать. Просто доверься мне. Обнимает нежно, опуская голову на плечо, пытаясь распутать волосы, всё ещё хранящие слабый, тусклый запах солнца и свободы. Прислушивается к голосу, словно ожившему, словно птица, на мгновенье вернувшаяся на свою зелёную ветку, защебетала. Любимая. Гё. Сердце рвётся, а с ним надежды, но окунуться в наше, уже кажется невозможное, будущее, приятно и заманчиво. Я не против. Я буду бороться до конца. До самого конца.    
– Идёт, отправимся в путешествие, только ты и я, маленький фургончик. Будем ночевать у берегов, провожать закаты и встречать рассветы. Очень красиво, – шепчешь, обманываясь иллюзией, погружаясь в омут нереальности, отдаваясь ему полностью. Ведь мечтать не запретишь. Можешь отнять у человека всё, только не мечты и желания. Только не самое заветное. Не самые сильные чувства. Этого никогда не отнимешь. Никогда. Ему нравится, увлекает, уносит в облака, где льётся яркий, тёплый свет. Нравится ненадолго забыть, что заперт в четырёх сырых стенах.   
– Дети? – удивлённо, а потом плечи опускаются расслабленно. – Конечно, договорились, у нас будет двое прекрасных детишек. Мальчик и девочка? Чтобы мальчик её защищал, а она делилась секретами, как покорить сердце лучшей подруги. Ты же расскажешь нашей дочери, чем я тебя покорил? – нарисованная собственными руками картина, оживает в приятных, пастельных, иногда насыщенных, красках. Перед тобой вовсе не шершавые, серые стены, а разноцветный Пусан в лёгкой голубизне. Уютный, двухэтажный дом, двое детей, которые бегают друг за другом, забираются в кровать родителей и прыгают, чтобы разбудить. Горькая усмешка, а сердце лишь сжалось болезненней. 
– Конечно помню! – отвечает мгновенно, ведь времени так м а л о. Ведь время ужасно и беспощадно. Время в ненавистном списке. – Ты так прекрасна в нём . . . – а потом умолкает, захлёбываясь в собственном горе и мыслях, отравляющих изнутри. Ядовитые, убивают, разносят на мелкие частицы. 
– Мне кажется, это совсем не в тему нашего милого разговора. Я бы поговорил о детях. Ты можешь быть ангелом только на земле, небеса милостивы, подарили такого ангела, и не могут забрать, нет. Как же смертные без него? Как же я? Это невозможно, ты ангел и звезда в одном лице, ты освещаешь мою жизнь с тринадцати лет, а до того я бродил в кромешной темноте. Ты нужна здесь, Гё, очень . . . нужна. Поэтому всё будет хорошо, посмотрим фильм, ты выберешь красивое платье на свадьбу. Думаю, Тэхи поможет, у неё отличный вкус, – опускает взгляд на её закрытые глаза, говорит тише, касается губами лба. Обхватывает чуть сильнее, чуть ближе, обнимает крепче. Пока плетёшь из слов что-то лёгкое и приятное — душа витает в каких-то просторах, отдыхает. Когда она умолкает и сказать нечего, внутри снова разливается свинец. Такова зависимость. Всё, что мы сказали, принимается нами как сказкой? Всего лишь утешение? Я стану глупцом, окунусь в наивность и буду свято верить в исполнение каждого слова. Последний дурак, удерживающий надежду на нечто невидимое. Глаза веры направлены вдаль, сквозь. Или рядом с ней ты не можешь опуститься, не можешь думать о самом худшем? Не можешь даже мысленно озвучить свою участь. 

Доктор снова позвал на разговор в угол, пришлось отпустить. Хотела узнать правду? Хотела узнать, что с тобой? Всё зря? Он почему-то пытается убедить, заставить сдаться, отпустить всё, что начал. Трясётся, вздрагивает, смотрит перепугано, но, когда лечит — совсем другой человек.   
– В чём же дело?
– Эти люди жестоки. 
– Тогда не стоило передавать её слова, это лишняя причина для меня. .   
– Если вас поймают! Расправа неминуема. 
А потом кто-то произносит это страшное слово кровь. Отворачивается, резко опускается, почти падает рядом с ней. Смотрит очень внимательно, слушая её, хмурится. За что ты так со мной? Не хотела расстраивать? За что?! На глазах снова распускаются красные лепестки, от напряжения где-то выступает посиневшая вена, едва сдерживает себя. Едва . . . Снова на границе спокойствия и мощного взрыва. Теряется в голосах, унесённый ветром ко всем границам. Теряется в небольшом пространстве, ощущая сильное головокружение. Умоляю, не надо так, не надо . . . Гё, прошу, не надо! Она говорит и очередное, внезапное погружение в холодную воду. Оцепенение. Глаза застывают тонкой, ледяной корочкой, брови смещаются, нависая хмурыми тучами. Остановись . . . .прошу, остановись.
– Прекрати! Ни слова больше! Остановись, умоляю! – громко, впервые громко, как раскат грома в эпицентре стихии. Хватает за плечи, сильно сжимает. Губы дрожат, весь в мелкой дрожи, сглатывает, дышит шумно, но прерывисто. Крик души из последних эмоциональных сил, полностью растраченных. Он никогда не повышал на неё голос, потому что равнял подобное с мужскими слезами. Низко и жалко. Невозможно. А сегодня срываясь, позволяет слезам скатываться по щекам, голосу стать выше, грубее и громче. Внутри всё поднялось, всплыло на поверхность, однако заталкивает обратно, топит в самой глубине. Смотря на её бледное лицо, на руки, на всю, тонкую и хрупкую — как ты можешь позволять крику вырваться наружу? Ты последнее ничтожество. Иногда.   
 
сердце, однажды слившееся с другим,
никогда уже не испытывает того же с прежней силой.

– Не устраивай мне такие пытки, прошу тебя. Знаешь, как это звучит? Больно, очень больно. Наша боль примерно одинаковая, тебе больнее, и я схожу с ума. Кровь на твоей руке . . . мне кажется, я вот-вот потеряю контроль, Гё! Сейчас не то время, когда можно спорить или не спорить, – голос катится к низу, утихает, но в нём плещутся эмоции, поднятые из самых глубин. Теперь хрипит, становится ещё грубее, но тише.   
– Я на смотрю на тебя, да, ты больна, ты правда больна. Мы все признаём это, мы знаем, исход может стать плачевным. Исход, который пережить мне удастся. Если я сейчас схожу с ума, что будет потом? Ты догадываешься и говоришь о чём-то . . . совершенно мне непонятном. Никаких обещаний я не дам, нет, это выше моих сил. Намного выше, – опускается до шёпота, до безжизненного выражения лица, до крайней бледности. 
– Я не хочу гадать, не хочу быть уверенным в том, что твоё решение верное. Ты решила и не посчиталась со мной, а это очень обидно. Сколько времени я не мог посмотреть на другую женщину, потому что любил тебя . . . так наивно полагать, что я смогу это сделать, – усмешка с горьким привкусом. Последний, шумный выдох и выдох, опускаются веки на мгновенье.
– Давай не думать и не говорить об этом, давай просто ждать. Я рядом и сделаю всё возможное, чтобы помочь тебе справиться. Эту боль . . . нужно переждать. 

Глупая, ты ведь знаешь, как я люблю тебя. 
Ты ведь знаешь, навечно, навсегда. 
Ты — первая и последняя, поселившаяся в моём сердце.

Ты знаешь? 
Почему же говоришь всё это?
Почему?

Ты та, кто унимает мою боль, та, кто исцеляет и залечивает раны, но в один миг всё меняется. Ты та, кто медленно убивает меня словами, не имеющими какого-либо смысла. Однако эмоции и разгорячённые чувства, словно вихрившийся песок в накалённом воздухе, оседают. Лёгкой волной накатывает спокойствие на ночь. Ты узнал каким-то образом, что уже глубокая ночь. Джун вновь обнимает, потому что вспылил, потому что почувствовал себя виноватым. Не смог удержать порыв, вырывающийся из сильной хватки. У неё беспокойный сон, вылетают невнятные фразы, слишком горячий лоб, а вода в алюминиевой миске нагрелась. Жмётся к холодной стене, обнимает крепче и прикрывает глаза. Поспать бы . . . совсем немного. Здесь ничего не было. Лишь твоё неспокойствие и моё чувство вины. Лишь крепкие объятья и поцелуи в лоб. Все спали, а я крутил свои слова в голове, будто пластинка заела, шипит, хрипит, вторит всё, что выбросил в воздух. Все те слова, горячие слишком. Ты тоже меня прости, я не могу контролировать себя. Я . . . я просто не могу. Её тихий голос будоражит, он возвращается в реальность, будто сам очнулся от тревожного, но крепкого, уносящего далеко, сна. Опускает голову, проводит ладонью по тёплой, уже остывшей щеке. Доктор не находил себе места, испробовав все способы и методы, вкалывая допустимые дозы медикаментов. Ты сможешь продержаться три дня, ведь так? Правда, когда вводили иглу под твою нежную, тонкую кожу, меня передёргивало, трясло, как нападение лихорадки. Мне уже кажется, я чувствую всё что и ты, мы соединены воедино. Я всё чувствую. Даже твою боль
– Ты вернулась ко мне? Милая . . . вернулась? Я готов ждать тебя, сколько потребуется, главное возвращайся. Всегда возвращайся ко мне, несмотря ни на что, – мягко и плавно течёт шепот из уст, а над землёй, кажется, расцветает золотистое утро. Он храбро усмехается всем опасностям и утихшей болезни, оставляя позади все а вдруг, а если, все сомнения. Он целует остывшую руку, потому что, если спасутся — только вместе. Только вместе. Лишившись воздуха, любое живое существо задохнётся, погибнет. Он тоже. Если последний день вместе, последний день вместе дышим, позволь прикоснуться, обнять, поцеловать. Только так я хочу отпустить этот последний день. Только так. 

Джунки снова стоит, выпрямляя спину, перед лицом смерти в человеческом облике. Отдаёт то, что должен был принести, выкрасть, пойдя против всех своих незыблемых принципов. Довольная, но гадкая ухмылка на тёмном лице, а в руках звенят ключи не_настоящие. Три дня. . . три дня . . . узнают ли? 
– На этом, моё использование закончено? – наглая усмешка, бровь выгибается. Продолжай дерзить. 
– Не время избавляться от тебя, с о л д а т. Наша миссия ещё не началась и для тебя есть работа. Ты бы мог стать одним из нас, что думаешь? 
– Я бы хотел вернуться домой, – покажи своё желание жить– Жить в пустыне, так себе перспектива, не находите?   
– Увы, ты слишком много видел и знаешь.   
– Так что же мне остаётся?
– Лишиться головы или пойти с нами, для победы нам нужно больше людей.   
– Точно сбежавшие со страниц истории, – говоря на родном языке, ухмыляется ещё больше.  – Что вы собираетесь делать с остальными? Сколько ещё . . . будете угрожать и шантажировать власть? Что вам нужно? 
– Повиновение, ведь мы почти у власти, а остальное не твоего ума дело, мальчишка, но твоих ребят я хочу занять кое-чем.   

– Пустите! Отпустите меня, звери! Изверги! 
За дверью звенит тонкий, очень мягкий, почти детский голос. Однако нет в нём того пылкого желания обрести свободу, нет скрытой мольбы, будто на сцену вышла весьма неталантливая актриса. Из дверного проёма вливается свет керосиновых ламп и каких-то фонарей, а в их рассеянном свете — девушка, вся белая, точно приведение. Выждав минуту, когда хлопнут сбитые доски, когда шаги отдалятся и загремят где-то далеко, срывается, кидаясь на шею доктора.   
– Я нашла вас! Наконец-то нашла. 
Душит в тисках, пребывая в облике совершенного спокойствия, словно белесому приведению уже не страшны человеческие страдания. Джун крепче обнимает Гё за плечо, отводит взгляд — кто-то здесь ещё влюблён. Ползёт слабая улыбка, насмешка над этим великим чувством, распускающим свои душистые лепестки в любое время года. Даже во время войны цветут цветы. А сейчас лето? Скорее, беспощадная, серая зима. Холодные, тёмные стены, морозный ветер слов и угроз, норовящий снести с ног, и снежное покрывало болезни. Иногда холодно, иногда в сердце зима, а цветы пышно расцветают, а их дыхание тёплое и равномерное.   
– Сейчас утро, примерно десять часов, – полушёпотом, наклоняя голову к её лицу. Мельком смотрит на развернувшуюся картину в расстоянии одного метра. Прислушивается к голосу, ловит взгляд, острый и бойкий — азиатский.   
– Как же далеко вы забрались, доктор Джонсон. Решили сбежать от меня? Потому что слишком громкая? Я ведь говорила, пойду даже в ад за вами! 
А доктор не шевелится, пораженный тем же ядом что и солдат рядом. Тот же яд, когда начинаешь боятся за свою жизнь, потому что она — твоя жизнь.   
– Не плачьте доктор, я бы всё равно не смогла жить там, за стенами. Это все ваши друзья? Вы же такой дружелюбный. 
Заинтересованно любуется Джуном и Гё, а он кидает опасливый, слегка подозрительный взгляд.   
– Она больна? 
– Вовсе нет! 
– У меня есть лекарства. 
Светлая улыбка, такая же светлая как белоснежная одежда, сворованная у какой-то женщины-мусульманки, определённо. Эта девчонка выглядит взросло и кажется ребёнком одновременно, источает много загадочности и вызывает много вопросов. Из лёгких, молочных волн руки ловко вынимают пакетики медикаментов.   
– Благо меня не обыскивали, я же девушка. Доктор, сделайте всем уколы, на всякий случай, тогда никто не заболеет.   
– Откуда вы . . .    
– Из Гонконга, больше не спрашивайте.
Мягко отрезает, хлопает чёрными, кошачьими глазками и вручает всю свою добычу всё ещё завороженному доктору.   
– П-п-омогите . . . мне . . .   
– Хорошо, сегодня я буду вашей медсестрой.
Смотрит до сих пор опасливо, на иглу, скользнувшую под кожу. Складывает руку пополам, сжимая слегка покрасневший участок от инъекции. 
– Вата . . .   
– Другим же не хватит, позаботьтесь о них, – на меня не хватит, ещё немного и не хватит, ещё немного и бесполезно. Она смотрит так, словно всё понимает, смотрит, безмолвно говоря победи всех, солдат

Дверь открывается, мужчинам в чёрном указывает на выход. Прибыл какой-то грузовик, кого как не пленных принудить к работе. Разрешают выйти всем, а после обещают принести обед. Доктор кивает, потому что больным необходим воздух. Джун помогает подняться, придерживая за плечи, совсем похудевшие.   
– Ты сможешь идти? Ненадолго, – мне нужен хороший план, нужно осмотреться снаружи. На пути болтаются лампы на дряхлых верёвках, тускло освещающие дорогу. Падают какие-то доски, и он едва успевает отпрянуть, прикрывая её своей спиной. Сыпется песок, как посланник надвигающейся беды — обвала. Лишь сейчас полностью осознаёт, в какой неминуемой опасности они заточены. Разрушение старых построек с каждой песчинкой ближе. Перед глазами мелькает белое пятно, режущие глаз в темноте. Китаянка почему-то смеётся, будто школьница, сбежавшая со скучного урока. Снаружи солнце, горячий ветер, прилетевший с песочных долин. Однако в окружении заборов и проволок почти ничего не видно. Лишь открытые ворота и грузовик с ящиками. Единственный шанс увидеть солнце . . . не в последний же раз?   
– Гляньте, какое бесстыдство! 
Вопит девушка, падая на колени. Из пересохшего, затверделого грунта выкарабкался цветок, такой же белый, словно ангельский, сладко пахнущий, уносящий в тропические леса.   
– Разве можно такой красоте цвести здесь? Среди этих безмозглых обезьянок. Я не могу позволить тебе расти дальше. 
Срывает и улыбаясь, подходит к Хегё, осторожно просовывает в чуть погрубевшие волосы. Склоняет голову, любуется с довольным выражением лица.   
– Так красивее, правда? Вы заслужили носить такую красоту. 
А он молчит, вспоминая всё до последнего слова, что успела сказать Гё. Снова, в очередной раз, убивая себя изнутри. Он держит её за плечи даже сейчас, будет держать всегда, чтобы не дать упасть. Она, кажется, решила вернуться, кажется, решила бороться и жить. Жизнь ей идёт, жизнь к лицу, как этот душистый цветок. Жизнь и Гё неразделимы. 

Ящики перетащили через два часа, однако Джунки был занят совсем другим и моментами ловил суровый взгляд наблюдателя. Отвечал равнодушием, потому что какой-то случайностью стал здесь самым свободным. Его участь немного разница с остальными. Немного. Сегодня впервые принесли что-то похожее и пахнущие едой. Сегодня дали больше воды, даже холодной. Угадывает время и так привычно обнимает её, укладывая на своё плечо. Где-то начало десятого, пора спать. Ещё немного, потерпи немного и я выведу тебя отсюда. Немного.  Касается губами тёплого лба, пытаясь измерить температуру. Облегчённо выдыхает, не чувствуя того разъедающего, палящего все внутренности, жара. И объятья снова крепче, ладонь укладывает волосы неспешными движениями, тяжёлые веки опускаются. [float=right]http://funkyimg.com/i/2wW6T.gif[/float] Его сон невероятно чуткий, слух затягивает в свою ловушку любой шорох, любое посторонние движение. Полоса слепящего света в глаза — просыпается. Рядом внезапно оказывается девчонка-приведение, усаживается и хлопает по коленям. Переговариваются без слов. Осторожно, чтобы не разбудить, укладывает Гё на худенькие коленки китаянки. Благодарно кивает и уходит, забирая с собой яркий луч фонаря и тяжёлое дыхание чужих людей. Бросают новые поручения, новые приказы, а он смотрит сквозь уже равнодушно, пустыми глазами. Совершенно ничего не чувствуя, соединяясь воедино с темнотой, улетая чёрной птицей за бесконечные ограды лагеря. Под большой, круглой луной, под звёздами, рассыпанными по небу. Точно бесстыдство. Можно ли так ярко сиять, когда на земле правит жестокая несправедливость? Можно ли смотреть так равнодушно? Она никогда не узнает, он никогда не расскажет. Пусть эта ночь навечно останется под тёмным покровом, в маленьком сундучке тайн, ключ к которому потеряется в бездонной пропасти. Прошу, пусть так и будет.   

– Завтра утром ты должен увести эту девчонку.   
– Куда? Зачем?
– Её будут ждать у старого дерева акации в двух километрах от лагеря.   
– Значит она первая кто . . .   Погибнет.  

Вернувшись ранним утром, видит спину доктора и его быстрые, неуклюжие движения. Кидается мгновенно, ударяясь коленями о твёрдый, утоптанный грунт. Ухватывается за её руку как за спасение. Снова дрожь, снова выговорить слова не может, и глаза плывут бледно-красными пятнами.   
– Ч-ч-то . . . случилось?   
– Ничего, просто приступ, этого не избежать в любом случае. Я сделал только что укол, должен подействовать через полчаса.   
– Гё . . . – голос срывается, сиплый, изодранный и измученный, совсем тихий, не его голос. Рука трясётся, но крепче сжимает горячую ладонь. Ведь ночью у тебя не было температуры, я не мог ошибиться, не мог!  
– Вам нужно уходить, вы уйдёте вместе со мной, – оборачивается и выливает с какой-то злостью, смотря на светлое, укутанное спокойствием, лицо.   
– Вы идиот или прикидываетесь? – усмешка.   
– Что?   
– Такой шанс, а вы! . . . . 
Озарение льётся словно из раскрытых небес, словно огромные, свинцовые тучи с грохотом разошлись над головой. Ты можешь увести девушку. Ты можешь.   
– Скорее соображайте, времени мало, нельзя вызывать подозрений. Мисс Сон Хегё пойдёт белый цвет, а вы отвернитесь. Все мужчины, отвернитесь! Извращенцы. 
– Вы уверены? 
– Да, милый, я не уйду без вас, а страдания этого человека слишком обременяют. 
Он отворачивается, безмолвно благодаря небеса. Если сделаешь всё правильно, сегодня её страдания закончатся. Сделай всё правильно. Правильно. Растворяется в какой-то страстной молитве, шумно выдыхая, крепче сжимая пальцы в кулак. А где-то вдали перемешиваются голоса, безумный, мягкий смех и завывания ветра свободы, отправленного иллюзией.   
– Не двигайтесь, вот так, никто не узнает. Ваши глаза так сияют, очень красиво, – тонкие пальцы обматывают бледное лицо невесомой тканью. Китаянка ловко одевается в образ кореянки, умещаясь в её одежде, спутывая волосы и становясь вдруг талантливой актрисой, облекаясь в болезненный вид. Джун оборачивается неспешно, удивление наползает на лицо тихо и незаметно. Полностью белая, точно ангел. Ангел, посланный на землю, Гё. Ты останешься на земле, со мной. Иначе быть не может. Не может! 
– Теперь уходите, а я полежу у стеночки, никто не будет всматриваться в моё лицо, правда же? На самом деле, от меня не избавиться так просто!   
– Спасибо, – одним губами, подходя ближе, смотря какими-то глубоко опечаленными глазами. Ты вернёшься, ты поможешь им. Спасение Гё тебе важнее. Не смотря, находит руку, утонувшую в белой ткани — крепко сжимает.   
– Нам нужно уходить, Гё. Ты уже не вернёшься сюда. Последний раз прошу тебя, доверься мне, не смотри по сторонам, просто иди за мной.

Снова растворяясь в подземельном мраке, проходят под песочным дождём и обвалом мелких камней. В последний раз. За ними трое с озлобленными взглядами, в плотных, чёрных платках. Вдруг понимает, что для него тоже в последний раз. Идёт на верную смерть, догадываясь о скрытых планах. Лёгкие жадно впитывают горячий воздух, кожи щекотно касаются золотистые лучи и песок, вихрящийся кругами. Вы оба должны погибнуть под тем самым деревом? Оба? Трое молчаливых монстра тянутся позади, словно сделанные из камней, и сердца их точно ненастоящие, чёрствые и закаменелые. Он держится рядом, подставляет руку, тихо спрашивает всё ли в порядке? Можешь идти? Вдали возникает раскидистое дерево и падающая тень кажется миражом после палящего солнца. Подходят ближе, утопая в песках, выбираются на более ровную и твёрдую поверхность, потрескавшуюся, где карабкаются к свету выцветшие растения. Останавливается, замирает на месте, смотря на безоблачный, голубой горизонт. Хотелось бы окунуться навечно в его безмятежность. Прошу, не смотри на это, отвернись. Тебе не нужно видеть, Гё. Это неизбежно.

Напряжение достигает наивысшей точки, когда он полностью понимает, что от обоих должны избавиться прямо сейчас. Поворачивается, хватает за тонкое запястье. 
– Не оборачивайся, не смей оборачиваться, – шёпотом, но требовательно и пылко. Не оборачивайся! Он закрывает глаза, будто превращается в совершенно другое существо, лишённое человеческих чувств и всякого разума. Разомкнув их видит перед собой лишь три цели, три жертвы — должен у н и ч т о ж и т ь. Они ходят кругами, точно хищники, пристально всматривающиеся в более слабое, более жалкое животное. А его дикий, залившийся кровью, взгляд сообщает о том, что будет биться до последнего. Они наступают первыми, он уворачивается. Если не победить силой — победи умом и ловкостью. Используй момент для нападения. Резко опускается и захватывая тяжёлый песок, кидает в глаза, помогая ветру, поднимает песчаную бурю. Наносит свои отработанные и чёткие удары, выискивая смертельные точки, норовя вцепиться именно в них. Однако теряет бдительность на секунду и тяжёлое тело валит с ног, замахивается острым кончиком кинжала, блеснувшего на солнце. Кто-то чёрным пятном проскальзывает, задевая белую ткань, кто-то прыгает в самое пекло и катится по мягкому песку, вырывая холодное оружие из рук. Джун не понимает, подрывается, потому что следует чёткой программе — биться дальше. Не замечает, как спины касается другая и кутает какой-то знакомый, родной запах.   
– Почему меня не позвал? Одному же не справиться, дурак. 
– Заткнись. Не спускай глаз с неё, не дай им приблизиться, это самое главное. 
– Так точно, капитан. 
Безумная улыбка на лице друга возвращает в привычное бытие, возвращает уверенность в себе и скорой победе. Это жестокая расправа и месть за в с ё. Это три тела, лежащих под песочным покрывалом, под ярким светом, ищущим добычу. Солнце любит всё чёрное. Шумный выдох. Кто-то из троих ловко рассёк ткань, оставив на память тонкую рану по руке и Джун ухмыляется, почти не чувствуя боли. Так привычно, совсем . . . Но это кровь, и она падает тяжёлыми каплями на песок. Хун перевязывает чужим платком, сам избитый, в синяках и ссадинах.   
– Мы разрабатываем план Б, я забираю Гё, а ты возвращаешься и ждёшь. Это же точно она? 
– Подожди, мне нужно . . . сказать кое-что, наедине.   
– Точно она. Топай, я разберусь с этими, если кто-то ещё дышит, нужно забрать на допрос.   
– Это бесполезно, этой стране уже не поможешь, они у власти.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2wW6S.gif[/float] Ветер нежно окутывает, играя со снежной тканью, теребя подол, задевая платок, спрятавший прекрасное лицо. Под раскидистой акацией прохладная тень, сладкий аромат жёлтых цветов и тяжёлые, тёмно-зелёные кроны, тянущиеся к покоробленному песку, перемешанному с глиной. Под акацией расплывается тишина, приятное, долгожданное спокойствие, уносящие в небо и пушистые облака, делимое лишь на двоих. Под акацией возникает нежнейшая любовь. Он видит лишь глаза, глаза увидевшие многое, прожившие многое. Он видит усталость, всё ещё усмехающуюся болезнь и солнечный свет, вечно живущий в ней. Ведь ты моё солнце, мои звёзды, моя луна и небо. Ты — вселенная. Моя. Она утопает во всём белом, она прекрасна даже сейчас. Она всегда прекрасна. Делая шаг вперёд, поднимает в нерешительности руку, замирает, утопая в её взгляде. Помедлив, касается белой ткани, неспешно, растягивая минуты, цепляет и открывает лицо. Срывает платок, безмолвно, лишь взгляд отражает боль и волнение, трепет и нерушимую любовь. Лишь взгляд тихо рассказывает, как устал, как радуется сейчас её освобождению. Мне нужно сказать кое-что . . . что же? Ты сгорел под солнцем, рассыпаешься песком, и горло совсем сухое. Сжигает зной и лишь она, она удерживает своими глазами от полного разрушения. Быть может, не знает, но в её руках е г о жизнь. Она — вся жизнь. Так бывает, так безумно. [float=right]http://funkyimg.com/i/2wWcM.gif[/float] Оставляя всё позади, за большим деревом акации, желает забыться. Беря в горячие ладони лицо, наклоняя голову, касается пересохших губ своими, такими же засохшими. Я ничего не хочу сказать. За деревом акации, окунаясь в недолговременное спокойствие и умиротворение, он оставляет нежно-сладкий поцелуй. 

а потом так же безмолвно 
уходит

0

10

http://funkyimg.com/i/2xnbK.gif http://funkyimg.com/i/2xnbM.gif
.сначала было трудно дотягиваться до дневника\блокнота, но потом стало ощутимее легче.
каждый час я прочитывала одну страницу. мне больше нечего было читать, а эти желания напоминают о том, сколько впереди всего, напоминают о том, что будущее оно все же есть. подушечки пальцев мягко проводят по лепесткам нежным, едва ли не увядшим. все, что осталось - дневник и цветок.

...я вновь скучаю по тебе
а ты?...
никогда воздух не был таким опьяняюще-прозрачным
ᅠᅠᅠᅠа небо настолько ясным и чистым
ᅠᅠᅠᅠчище любого ребенка, чище самых светлых помыслов,
ᅠᅠᅠᅠчище любого прихода

Ветер касается пылающего лица, ухватывает за края снежно-белого покрывала, которое укутывает, обволакивает со всех сторон подрагивающее тело, трепещет, похоже на облако, шуршит. Как крылья. Как ангела крылья. Ты всё твердила упрямо, сгорая то под солнцем снаружи, то от солнца внутри, что хочешь хотя бы раз в жизни надеть свадебное платье, а потом обмолвилась ненароком, что жизнь кончена, что хочешь стать ангелом. И вот, пожалуйста – жизнь, усмехаясь кривовато исполняет твое желание. Волосы выгоревшие выбиваются из-под платка, а лицо спрятано, ткань мягко касается щеки, руки невольно к груди прижимаются, а ладони чувствуют, как под ними сердце гулко отбивает свой ритм удар за ударом. Неожиданно медленно, будто устало, готовое остановиться, но вот только
такого не случится пока ему есть для кого стучать. Пока есть кому протягивать руки, пока есть к кому бежать сбивая дыхание, коленки в кровь разбивая, теряя голову и рискуя отчасти. Пока есть для кого сгорать, чтобы потом возрождаться раз за разом. Пока все это есть – ты не умрешь. Пока есть все это сердце продолжит стучать \быть может из последних жалких силёнок\. Потому что оно живет. Потому что оно, увы, любит. Безумно любит.
Тебя.
Эхом в ушах стоит твоё «не оборачивайся», болью в горле твоё «не смей». Дрожь. Молчишь. Во рту сухо. И так хочешь крикнуть, сказать, п р о ш е п т а т ь: «Ничего страшного».
«Я все понимаю».
Но все, что можешь – молчать, дрожать и шевелить губами едва-едва, беззвучно, не произнося вообще ни единого звука. Так некстати вспоминаешь библейскую историю о Содоме и Гоморре. 
«И пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и [все] произрастания земли. Жена же Лотова оглянулась позади его, и стала соляным столпом».
Руки сжимают нежную ткань на груди, сминают, спина ровная, а ты все еще стоишь неподвижно, недвижимо и не оборачиваешься. Вряд ли, если обернешься превратишься в соляной столб, пусть сейчас и напоминаешь себе статую гипсовую эпохи Возрождения. 
Ты можешь лишь догадываться, чувствовать запах смерти, запах крови, звуки борьбы, которые режут по ушам. Не важно, ничего не важно и не страшно. Не страшно что бы там ни было, что бы она там не увидела \а я знала точно что должна была увидеть\. Стоять вот так отвернувшись невыносимо тяжело, ты знал? Ведь так хочется сделать движение \пускай даже последнее в этой жизни\, развернуться и узнать, узнать наверняка, что ты в порядка – а больше мне ничего не было нужно — ты поверь. И никогда в будущем я не стану поднимать эту тему, потому что я всегда знала, что других вариантов не было, что иногда мораль и нравственность, высокие принципы и пацифизм не работают, не работают совершенно, их просто нужно отбрасывать. Но в тот момент, пытаясь абстрагироваться от всего, разглядывая как солнечный свет пробивается сквозь ветки изогнутые дерева единственного, я лишь больше напрягала органы чувств, лишь сильнее сжималось сердце от моих попыток ничего не слышать тогда, когда слышала всё. И в тот момент на языке вертелось лишь одно несчастное: «Скажи мне, что ты в порядке».
И этого будет достаточно. Это скажет всё. И большего, наверное и не нужно.
Я никогда не стану спрашивать о том: «Какой ценой?», я не стану об этом задумываться.
Обещаю.

Темно, вечно тускло, вечно уныло и вечно душно. Такими темпами не мудрено забыть о том, как выглядит небо, какая на вкус свобода вообще. Все, к чему привыкаешь окончательно – запах лекарств, спирта на руках, ко привкусу болезни где-то на небе \достаточно кончиком языка коснуться\. Но после всего, после осознания такого простого и очевидного «хочу жить», жизнь продолжается. Ради многих и только ради, благодаря, из-за тебя. Всегда. Навечно.
— Это заняло какое-то время. – улыбка усталая, но не вымученная и не натянутая, скользнет по губам на секунду, только лишь на секунду.
«Это заняло какое-то время», чтобы понять, что ничего не закончится, пока можешь поднять руку.
«Это заняло какое-то время», чтобы найти и собрать силы и решить жить дальше вопреки, потому что иначе, увы, не получается.
«Это заняло какое-то время», чтобы осознать насколько же жизнь невозможно без тебя и смерть, как уход от тебя невозможен, потому что только по тебе я готова скучать вечно. И так было, если подумать всегда.
— Мне нужно будет написать новый список желаний. Мне так кажется.
Список, который не будет иметь конца, потому что впереди просто обязана быть вечность. После всего, что пережили и после всего того, что еще предстоит пережить, вечность – лишь малая часть того, что провидение может им предложить. Лишь ничтожная часть. И пусть иногда вечность – это один день, хотелось бы, чтобы их вечность продолжалась чуть дольше. Хотя бы чуточку.
Оно вот здесь – в переплетении пальцев.
Оно вот здесь – в рисунках вен голубоватых на руках.
Оно вот здесь – в каждом тихом вздохе, срывающимся с сухих губ.
Оно вот здесь – на подрагивающихся ресницах.
Это чувство, оно вот здесь – совсем рядом. В глазах напротив.
Это любовь вроде бы. Но иногда кажется, что даже этого слова, от которого всегда замирает сердце, недостаточно. Слов обычно всегда как-то недостаёт. 

Вероятнее всего Тэ все еще дуется, немного впрочем, потому что дуться на человека, который совсем недавно чуть было не встретился с вратами Рая \именно рая, потому что в аду уже побывала\, попросту невозможно. Подруга молча жует жестковатую лепешку, не смотрит в сторону Гё, у которой все еще необычно ясно в голове, а значит может замечать такие незначительные на первый взгляд изменения в поведении Тэ Хи.
— Морщины же будут, если часто хмуриться, - замечаешь как бы между делом. — сама ведь говоришь об этом постоянно.
— А еще они появляются, когда через чур много улыбаешься.
— Нам это не грозит.
— Я все еще обижена между прочим. Неблагодарная девчонка.
— Ты ведь знаешь, что я тебя люблю?
Доктор уже привычно проверяет температуру \и делать это без градусника тоже уже привычка\, Гё шепчет устало, но уже не так обреченно свое: «Спасибо», которого тоже кажется недостаточно. Ей катастрофически не хватает слов, хотя обычно ты достаточно красноречива.
Я бы хотела не думать о том, где ты, зная, что ты, как и я в любом случае вернешься, но все равно не могу, прости. Мне, увы, необходимо знать наверняка, а еще лучше мне необходимо фатально, чтобы ты был рядом в поле видимости. Да, я знаю это параноидально и эгоистично, потому что требовать этого постоянно – я не могу. Но, боже мой, после всего мне кажется, мне никогда не будет достаточно дней, часов, минут и секунд. Но я буду ждать, как и раньше, как и всегда, довольствуясь малым и в то же время таким большим. Ты вернешься. Я вернусь. Да будет так.

От громких криков за дверью вздрагиваешь невольно, успев задремать в его объятиях, забыться каким-то легким поверхностным сном, на этот раз без каких-либо сновидений, успев отдохнуть от них и проснуться в кои-то веки с мыслями, которые хотя бы не спутывались, а в голове не звенит церковный колокол. Голова наконец-то не тяжелая. Жаль, волосы спутанные, в мыслях пробегало глупое ужасно: «Ты не мыла волосы целую вечность, Гё». И вот теперь, когда все вроде бы стихло, дав мираж мнимого умиротворения \если в этом месте вообще возможно употреблять подобные эпитеты\ все нарушается, заставляя дернуться, опасливо, жалко, потому что не знаешь чего ожидать от с у щ е с т в \это все же не люди, нет, не люди\, которые заперли их здесь. Разве что… новых жертв и на секунду от этого становится жутко, но все проходит, потому что он рядом, а значит страшно быть уже не может. Плечи расправляются, но взгляд обращается к двери, к глухим шагам, тяжелым, обрекающим тебя на неизвестностью и от звука этих шагов уже привычно веет обреченностью. Как бы там ни было.
В камеру вместе с открывшейся дверью, чужой бранью и легким ветерком врывается что-то светлое, легкое, кажущееся, если не приведением, то ангелом. Можно подумать, что ненадолго сошла с ума, а может быть температура снова полезла вверх, тогда бы она не удивилась – будь это создание плодом ее воспаленного воображения и не более того. Но, если уловить акцент, если уловить порывистые движения, сфокусироваться, то поймешь – создание вполне реально. Это человек, это человек Гё. Ты бы не удивилась, если бы за спиной увидела крылья, наверное. Просто наряд, типичный восточный, скрывающий лицо, что в общей темноте и не разглядеть. Только по говору удается понять, что азиатка. И еще удается понять, что влюбленная. Одного порыва достаточно, чтобы все понять. Безумец-безумца видит издалека.
«Пойду даже в ад за вами» заставляет вновь улыбнуться, потому что в таких фразах узнаешь то, что говорила себе множество раз и что собственно в итоге и сделала. Здесь ведь натуральный ад, но если находиться в этом аду вместе, то он приобретает очертания рая. Рай – там, где ты. Всегда.
И лишь Тэ прервет всю магию момента, закатывая глаза \до болезненности по родному\, прислоняясь затылком к стене и протягивая себе под нос: «Как же я устала от вашей романтики. Раздражаете тут все». На самом деле, Тэ, мне ли не знать, что за этой иронией скрывается невысказанное кому-то давным-давно, а сейчас, когда оставила это позади тебе все еще больно. Тэ, мне ли не знать, что ты зачастую говоришь не то, что думаешь. Мы все так делаем. Иногда.
Кладет свою ладонь на его руку, сжимающую плечо, приподнимаясь слегка, потому что сил все еще недостаточно, потому что слишком долго вообще не вставала, потому что имела несчастье слишком долго гореть и почти что сгорела. И, наконец, встречается  взглядом с чужим, живым \для такого место это уже можно считать за диковинку\, внимательным и любопытным. Глаза «кошачьи», темные окидывают быстро, зацепляется за лицо, а тебе остается гадать как и насколько ужасно ты выглядишь со стороны, что одного мимолетного взгляда достаточно, чтобы определить, что ты больна.
— Вовсе и да, Джун, это очевидно. – мягко качая головой, волосы падают на лицо прядями липкими, пахнущие пылью, затхлостью. И от этого запаха вряд ли когда-нибудь удастся избавиться, но, по крайней мере, стоит постараться. Но только позже. Она, как и Тэ продала бы душу за ванну и свежий воздух. Если у них у всех разовьется клаустрофобия – ничего неудивительно. Ге проводит кончиком языка по губам, морщится. Сухие. Потрескавшиеся. Как хорошо, что здесь нет зеркал, серьезно.
К уколам под кожу привыкаешь постепенно, уже с каким-то маниакальным любопытством наблюдая за темными пятнами на руках, но мысленно делая себе пометку, что в ближайшие годы уколы ставить себе точно не будет. Кажется порой, что на руках и вовсе живого места не осталось, как у заядлого наркомана \я думаю не самое красивое сравнение, но в последнее время в голову не приходит ничего красивого\. Мама была бы в ужасе. Страшно подумать о том – как они и о чем думают сейчас. Обязательно, когда вернется скажет: «Да, мам, ты мне говорила, ты тысячу раз была права, а я нет. Я очень скучала». Для этого всего-то и нужно.
Вернуться.
     
И снова слегка стертый из памяти коридор, с бесчисленным количеством поворотов. Была бы в другом состоянии – запомнила бы их точное количество, потому что для нее не в первой попадать в лабиринты по роду службы, скажем так. Слишком непривычно передвигать ногами, которые за это время ослабли до безобразия, но безумно привычно держаться за его руку. Им ужасно повезет, если они выберутся отсюда до того, как окажутся погребенными под слоем песка и щебня, под камнями, под землей, совершенно заживо. Она об этом не скажет, она просто продолжит держать за руку, будто и не догадываясь о том, чем все может закончиться. Иногда лучше оставаться в неведении, а если что-то знаешь его изображать. Чем больше шагов на подрагивающих ногах – тем больше уверенности. И уже почти что ощущаешь ветерок, настоящий, не сквозняковый и чувствуешь солнечный свет, от которого раньше мечтала скрыться. Над твоей головой самое настоящее небо, беспечно-голубое, такое близкое и далекое одновременно. Это мнимая свобода, мнимая и короткая до безумия, но легкие жадно глотают кислород, раскаленный воздух теперь уже не обжигает. Хо-ро-шо. Даже несмотря на жару, слабость, несмотря на то, что солнце слепит, но оно настоящее. Здесь все настоящее. И как же больно будет снова возвращаться во тьму.
Глазам бы к свету привыкнуть и ничего страшного.
Совсем ничего страшного. Только голубизну неба портит колючая проволока по небу протянутая, разрезающая его надвое отвратительной лентой черной. И кто-то подходит, не сразу разбираешь и только извечно-белые одежды напоминают: Фэнь.
«Меня зовут Ю Фэнь. Но можете звать просто Фэнь».
Этот взрослый ребенок. Пожалуй, среди них она самая удивительная. Слишком необычная.
И цветок пахнет так приятно, до безумия, Ге осторожно касается его пальцами. Даже названия не знает, но после постоянно проверяет. Не потерять. Бы.   

Закрывая глаза она не засыпает на этот раз, будто беспокоясь, что если заснет что-нибудь обязательно случится \нервы ни к черту со всем этим\. В темноте не разглядеть – спишь ты или нет, но зато в темноте удается молча разглядывать контуры его лица из под опущенных век, стараясь дышать как можно более размеренно, создавая лишь видимость сна. И сразу вспоминается, рождается в голове образами размытыми её: «Ты можешь не уезжать?» какое-то бесконечно далекое. Вспоминается, как тогда долго-долго всматривалась в лицо, хотя итак знает его наизусть, достаточно просто глаза закрыть и сразу – его образ, яркий и живой. Но сейчас, как и тогда просто смотрит, выдыхает тихонько, стараясь вообще не шевелиться, ведь она вроде как должна спать. Но в последнее время жизнь и правда превратилась в череду сплошного сна, еще немного и превратится в Спящую Красавицу не меньше. И ведь точно знаешь, что всю магию момента все равно нарушат, нарушат эти не_люди, которым можно, кажется, абсолютно все. Знаешь и славливаешь последние секунды, прежде чем плотно закрыть глаза, почувствовать как перекладывают на чужие колени, не шелохнуться, когда дверь закроется_захлопнется. 
Она не станет задавать вопросов, задумываться о цене.
Она просто уснет.
Ужасно хочется домой.
Как никогда раньше.           
Интересно, почему во сне постоянно случается что-то плохое, например жар возвращается, который все это время даже не докучал? Может действительно стоит отказаться от сна на какое-то время вообще?

Смутно помнит тот день. Может все дело в температуре, помнит лишь ткань была очень мягкая, было совсем не холодно и даже не страшно по началу. Страшно стало, когда услышала: «Ты уже не вернешься сюда», страшно, когда поняла, что уходишь одна. Помнишь, как напоследок сжала руку Тэ сильно-сильно, не желая отпускать, казалось целую вечность, а на деле несколько жалких секунд. Подруга почти насильно отцепляет ладонь, пальцы проскальзывают по коже.
— Тэ…
— Да всё нормально, иди уже быстрее, я тебя умоляю. Я наконец-то смогу нормально выспаться. 
Другие может быть и не заметили, но я то вижу все. И слезы в углах глаз мужественно сдерживаемые тоже. Я, пожалуй, эгоистка, потому что страдала слишком сильно, не брала до конца в расчет, что мы все примерно в одинаковых позициях и опасности. Почти несправедливо, что спасают только меня, почти что. Но я не могу сопротивляться, без меня здесь будет легче. Будет легче вас спасти. Без меня.

«Не оборачивайся», «Не оборачивайся»«Не оборачивайся». И даже когда все закончилось, не двигается, не шевелится. Прикусывает губу нижнюю, которая безумно легко трескается, а во рту мгновенно появляется железноватый привкус. Еще один запах, который будет преследовать. Напоминать о том какая свобода на вкус. Напоминать об определенных жертвах. Это, Джун, увы, тоже неизбежно. Но это не значит, что это станет омрачать жизнь, а жизнь она определенно будет, она определенно будет счастливой. Потому что между жизнью и смертью я все же всегда буду выбирать жизнь.
И тишина окутывает неожиданная, а Ге даже не может спросить ничего, вообще слова вымолвить не может. Она вообще ничего не может сказать, но чутко улавливает шаги и, тогда и только тогда позволяет себе обернуться.
Ты знаешь, Джун, если бы только взгляд мог спасать. Потому что мне кажется в моих и твоих глазах столько любви, что было бы достаточно, чтобы раз и навсегда прекратить вообще какие-либо войны на земле. Этого было бы достаточно.
Он молчит и она молчит. Иногда и не нужно ничего говорить, иногда достаточно смотреть, иногда и без слов всё предельно понятно. 
«Тебе больно?»
«Ты в порядке? Я вижу, что нет, но должна была спросить».
«Со мной все нормально – ничего страшного не случилось, ни за что не вини себя».
«Не переживай».
«Ты же знаешь, что я люблю тебя. И всё таки я люблю тебя».
Молчание. Иногда можно говорить взглядом и сказать все, что тебе нужно сказать.
Я хочу сказать так много и то же время я не хочу говорить ничего. Вслух.

[float=left]http://funkyimg.com/i/2xn9a.gif[/float]— Он вернется.
— Знаешь, Хун… Иногда мне казалось, что я вечно буду смотреть на то, как он уходит. Ирония моей судьбы в том, что в последнее время мой удел смотреть в спину. Я так думала, но теперь я думаю, что это не так. Моя судьба в том, чтобы суметь дождаться возвращения…
До последнего остается на месте, до самого последнего, безотрывно глядя вслед. Пока не исчезнет из вида, так и не обернувшись. И в каком-то смысле это правильно, так будет легче. Выдыхаешь, чувствуя как усталость накатывает. На горизонте уже никого, а уходить не хочется. А ты все смотришь и смотришь.
Спаси их, Джун.
Спаси их и не думай обо мне, потому что теперь я в порядке, я действительно в порядке. Я могу думать за нас обоих. Теперь у меня будет много времени.
Спаси их и возвращайся. Ко мне.
А я дождусь. Обязательно.
— Пойдем? 

Перевернется на спину, разглядывая потолок, на который из окна падают блики от солнца. Здесь прохладно, из-за постоянной поддерживающейся одной и той же температуры, воздух не сухой, не режущий носоглотку \чьи-то заботливые руки поставили здесь увлажнитель воздуха\. Она много спала, ровным спокойным сном со сновидениями в пастельных тонах, которые она не могла воспроизвести в памяти, как только просыпалась. Немного раздражал катетер в руке, перевязанной эластичным бинтом, передавливающим казалось кровоток на руке слегка. Антибиотики делали свое дело, а вечером безумно захотелось прочитать какую-нибудь книгу, мозг требовал деятельности \или же это все лишь для того, чтобы не думать и не бояться за тебя\, а потом снова отключался и она снова засыпала, чувствуя головой приятную мягкость белой подушки с накрахмаленной наволочкой \но поверь мне, Джун, засыпать на твоих руках – все равно лучше\. От всего в палатке в медицинском центре пахло стерильностью, чистотой. Гё, находясь здесь успела привыкнуть к слепящей белизне и немногословному серьезному персоналу. Всего-то ничего, всего-то какие-то сутки. К хорошему быстро привыкаешь, особенно когда наконец-таки становится легче, ощутимее легче.
Подходишь к окну, поддерживая одной рукой капельницу, прислоняясь лбом к прозрачной холодной поверхности. Так удивительно странно, что после всего этого ужаса тебе не снятся кошмары. Но сердце не на месте, сердце не может быть на месте. Ты здесь, в относительной безопасности, выспавшаяся, с чистыми волосами и в сменной больничной одежде с доступом к еде и воде. А они… хотелось бы верить, что они все не здесь. Луна в окно заглядывает, на лицо ложится беловатый свет, а ты оторваться не можешь от этого самого оконного стекла, высматривая… пожалуй, снова чудо.
Потому что ты моё чудо, с самого начала и до самого конца.
В этом месяце я только и делаю, что жду, прости, что не могу сделать большего. Хотя, как мне кажется, это очень много.
В палате темно – давно положено спать, но за это время сон окончательно отступил и поэтому продолжаешь упрямствовать и вглядываться в ночные очертания предметов.
Ты ведь вернешься?
Все ведь будет хорошо?
Тэ, профессор, ребята.
Доктор и Фэнь. Все вы.
Вы ведь вернетесь? Вернетесь ведь?
Я действительно стараюсь думать исключительно о хорошем в перерывах между лекарствами, сном и разглядыванием пейзажа за окном.  Я вспоминаю все ночи, которые казались сладкими и бесконечными, все звезды, что улыбались с неба, пока я замерзала на земле. Вспоминаю тени и помню приятную темноту нью-йоркских улиц, которой добавлял таинственности, нежно раскрашивая в отдельную жизнь шепот ветра. Я помню смятую постель в свете луны, тихий как на старых фото шум дождя. Помню голоса разномастные, которые говорили, что любят меня - и ничего на свете не было честнее, чем мое тело в любимых руках.
Я воспроизводила в памяти воспоминания, когда ощущала себя центром вселенной и звезды падали, падали мне прямо в руки и играл шопен на фоне, и  хотелось остаться в этом моменте. Пусть и больно, но мы ощущали себя живыми.  Я вспоминала все то прекрасное, что происходило после захода солнца, вспоминала и находила в закромах сознания себя постоянно, беспрерывно, вспоминая свои мечты, и желания, записанные в блокноте, что прижимала к груди и который в центре стал единственным развлечением для чтения. Кажется скоро я выучу все желания оттуда наизусть. А еще в нем тот цветок, тот цветок что был в волосах. Я бережно его между страницами спрятала. 
Я неизменно вспоминаю шум моря, как только закрываю глаза, удается оказаться далеко-далеко отсюда, чувствуя морской бриз, практически явственно ощущая изумрудную морскую поверхность и мягкий песок под ногами. Я вспоминаю твои глаза и мне, кажется легче. Вспоминаю пение птиц где-то на фоне и тепло твоих ладоней.
Я вспоминаю все, что помогало мне дышать полной грудью  и заставляло жить, раз за разом, сильнее и сильнее. Если думать, то думать о хорошем – или же не думать вообще. Потому что иначе, и н а ч е… боюсь, что все же сломаюсь. Мне необходимо создавать иллюзии, чтобы не думать о том, что оставила свой рай в местном аду.
Как-то так.

[float=right]http://funkyimg.com/i/2xn9b.gif[/float]Рассветный луч пробежит по подушке, скользнет на лоб, на закрытые веки, мягко, но настойчиво напоминая, что утро. Не слышала, как приходила медсестра, не слышала, как был обход. Уснула где-то только глубокой ночью и то по какой-то чистой случайности – опустила голову на белую подушку и провалилась в очередной сон без сновидений. Ресницы дрогнут.
Раз.
Взгляд в потолок, все кажется немного размытым, после сна трудно сфокусироваться, поэтому трешь глаза ладонью. И волосы по подушке разметались.
Два.
Все равно еще до конца не проснулась, поворачиваешь голову чуть влево – от стены и только теперь понимаешь, сквозь дымку развеянной дремоты, что рядом с кроватью сидит кто-то. И взгляд из под слегка приоткрытых век медленно, будто нерешительно скользит, поднимаясь вверх - к лицу.
Три.
Есть три стадии – отрицание, принятие и смирение. Возможно, это всего лишь сон, она ведь все еще до конца не проснулась, еще слишком рано и все же. Для сна слишком реальный. Для реальности слишком невероятный, но так хочется протянуть руку, а страшно. А вдруг протянешь и развеешь и поймешь, что все мираж и фантазия, выбравшаяся из оков сознания, потому что все мысли были так или иначе завязаны на тебе. До бесконечности. Все еще хочется спать, возможно из-за лекарств и успокоительных, беречь нервную систему очень важно, но вот только… Это самый жестокий и самый прекрасный сон, который могла бы увидеть. Не хорошо жить миражами, так?
Улыбка скользит по лицу сонная, мечтательная, воздушная, ложится на губы.  В реальность происходящего мозг все еще не верит, сознание на грани между сном и реальностью тоже не помогает. Но так явственно чувствуешь, как твою руку, от которой вверх к капельнице трубки тянутся, сжимает его ладонь.
Этот сон такой реальный, потому что твоя ладонь все еще теплая, потому что это точно, совершенно определенно точно твоя ладонь, Джун. Я брала тебя за руку бесчисленное количество раз, начиная еще с детства, когда это было необходимо и нет, потому что, если честно, мне просто всегда это нравилось. И даже если бы ослепла, лишь по одному прикосновению смогла бы догадаться, что это ты тот, кто держит меня за руку. Для сна – все слишком по-настоящему, слишком тепло и близко. Для реальности – слишком прекрасно.
Так я сплю? Или лекарства так действуют?
— Пришёл… - тихо, но не устало, балансируя на гранях сна. — … а я ждала. Всегда ждала.
Ты знаешь, Джун, я думаю ожидание выходит у меня лучше всего, по крайней мере я смогла. Я совру, если было не тяжело, было ужасно, было невыносимо и были моменты, когда была на грани, на грани выдохнуться. Когда хотелось все прекратить, прекратить еще в Корее, потому что нельзя просто так исчезнуть \может быть поэтому и не сразу в это поверила, а если честно, до конца так и не приняла, иначе зачем было лететь за тобой сломя головой и возвращать\. Возможно, я не умею отпускать до конца и это, возможно хорошо. Мне так хочется держаться за протянутую руку до конца, ты наверное знаешь, должен знать. Еще должен знать, что я люблю тебя. Я говорила. Кажется говорила…
— Только не уходи далеко. И надолго. Хотя бы во сне…
Веки тяжелеют снова, снова сон захватывает, даже закончить не давая, а она так и не успеет понять где был сон, а где правда, запутавшись под конец окончательно, путаясь под воздействием лекарств и отходящей, отпускающей болезни \по крайней мере симптомов угрожающих для жизни\ .
Нет, ей не хотелось засыпать, пусть и думала, что спит в любом случае. Если бы поняла все сразу, то, пожалуй, не закрыла бы глаза никогда, жадно ловя мгновения. И так до бесконечности.

Тени становятся длиннее, когда просыпается. Ге потягивается, морщится, задевая катетер в руке. Лекарство вроде бы прокапали. С сожалением разглядывает свои руки, слишком худые, исколотые до отвратительных синяков, будто напоминание о том, как тебя вытаскивали с того света. Хлопаешь себя по щекам, стараясь упорно проснуться.
В палату заходит медсестра, меняет фильтр.
Спускаешь ноги с кровати.
Так странно, что последний свой сон, который казался таким реальным – ты помнишь. Учитывая то, что все последние сновидения не имели с реальностью ничего общего и проходили будто сквозь тебя, оставляя лишь приятное послевкусие и ничего больше. Разглядывает ладонь, а память услужливо предоставляет слегка смазанную, но осязаемую картинку, где эту ладонь сжимала его ладонь. Джун…
Взгляд падает на стул, приставленный к кровати. Стул пустой, но наводящий на странные мысли.
Останавливаешь уже собирающуюся уходить медсестру за рукав, сбивчиво спрашивая что-то, а в душе зная ответ на вопрос. Выходит, вопрос был чисто риторический. И не требовал ответов. Кажется, ты снова спрашивала на корейском, но даже не суть.
Все еще не может говорить громко, все еще привычка, выработанная за эти дни, привычка шептать. 
— Я не спала… - первое и последнее, что вырвалось, слетело с губ, прежде чем подорваться с места, чувствуя легкое \правда легкое\ головокружение, радуясь, что нить прозрачная капельницы больше не тянется, больше не мешает. Кто-то сзади крикнет вслед, что так нельзя, но боже мой, Ге слишком спешит, а в голове полнейший хаос, на этот раз не из-за болезни. На этот раз все куда серьезнее.
И снова бегом, пролетая коридор, остается дрожь в ногах какая-то, не понятно откуда вообще берутся силы. Можно списать все на выбросы адреналина, а можно на то, что я всегда бежала к тебе. Старые привычки дают о себе знать. Я просто так скучала по тебе, что не могу больше ждать. Нет, не подумай, Джун. Ожидание мне все таки не нравится. Совершенно.
Лестничный пролет вниз, босыми ногами по ступенькам шлепая, но учитывая отсутствие всяческой физической активности на протяжении слишком долгого времени – не самый удачный твой спуск. То ли поскальзывается, то ли просто теряет равновесие, но вместо ожидаемого соприкосновения со ступеньками  и вероятного перелома чего-нибудь, утыкается носом в плечо, а руками за плечи, уже точно зная, что это его плечи. Это почти что дежавю. И молчит, просто покачиваясь на все той же ступеньке лестницы, опираясь на плечи.
— Не спала. – повторяет, а подбородок предательски трясется, сдавая с потрохами. Это как прорванный шлюз, когда очень долго, бесконечно долго сдерживался, а теперь приходит осознание, что все закончилось и тебя натурально штормит. Штормит и трясет, тут не хватит никакого самообладания. Утыкаясь лбом в плечо и понимая, что все же плачет, хотя обещала себе, что плакать больше не будет.
Только от счастья.
От счастья можно, ты сам говорил.
— Спасибо. – вырывается короткое, отчаянное. Хрупкое.
Стыдно, что в первые несколько секунд даже не задумалась где остальные и как они. Не спросила, ничего не спросила. Просто в этот самый момент интересовало совсем другое, пусть это и  эгоистично безумно.
Это ее потерянное и вновь обретенное. Нет, она никогда и не теряла.   
Прости, прости меня бесконечно, что заставляла волноваться, что из-за меня произошло множество ужасных вещей, о которых я никогда не напомню, о которых мы постараемся забыть. 
Но пойми, но пойми, но пойми. Как бы я не пыталась думать о хорошем, верить в лучшее, верить и ждать, я все равно. Все равно не могла жить без_тебя.
Я просто хочу быть любимой тобой. Просто так хочу, что кажется не выдержу больше. Я просто не могу. Отпустить. Тебя.

И снова палата, из которой успела сбежать и в которую успела вернуться, но теперь возвращаться туда уже не так и страшно. Скрестишь ноги на кровати \старая привычка и так радует, что теперь снова можно так делать\. Ловит осуждающий взгляд от персонала, хочет прошептать что-то вроде: "Извините" \сколько должно пройти времени, прежде чем снова привыкну говорить громко?\, обнимает подушку двумя руками, жмет в руках ткань белую, как-то неловко, ожидает, пока поставят таки капельницу обратно, покачают головой все еще осуждающе. Дверь закроется.
— Что? - мягко замечает Гё и во взгляде Джуна ловит беспокойство. Да, стоило меньше нервничать, верно. Да, бежать куда-то из палаты сломя голову тогда как ходить нормально можешь не более 24-х часов - безрассудно. Но ее можно понять. Простить. — Со мной все хорошо. Теперь правда, теперь я не геройствую. Нет, серьезно не смотри на меня на этот раз я не... - заминка совсем короткая. —...умираю же! Ну хорошо-хорошо, все еще не совсем идеально, если я правильно понимаю английский, то полноценное лечение лучше все равно  получить у нас... - голос сиплый слегка, приходится откашливаться, за это время говорить много или громко ты просто отвыкла.
Это невероятно сидеть вот так и просто разговаривать, просто как всегда, как раньше и от этого еще более ценно. И пусть вздрагиваешь машинально, когда дверь закрывается другой палаты, передергиваешь плечами. Это чувство паранойи уйдет со временем. Время обычно все исправляет.
— В любом случае, - тряхнуть волосами, дотянуться до блокнота. — здесь очень много всего, некоторые из них безумные, но ты должен их выполнить. Как - не знаю. Придумаешь. Ты обещал. - плечами пожать.
Ты наверное должен спросить, почему я не спрашиваю ни о чем. О цене, расплате. Почему не спрашиваю о ночах, не пытаюсь ничего напомнить. Если бы спросил - ответила бы, что не о чем спрашивать, что ничего такого не было и ничего не помню. Разве что...
— Одно мое желание ты исполнять отказался. Тогда... прости. Но для меня было бы очень важным знать, что даже и без меня все будет хорошо, что жизнь продолжится. А теперь - я могу забрать желание обратно! Теперь я думаю, что люблю жизнь еще больше. Чем когда либо. - улыбается, а голос дрогнул, дрогнул предательски.
Но все и правда хорошо.
Ты просто поверь.
В конце концов я всегда верила тебе, протягивая к тебе руки.
— И вообще! Как можно было так долго возвращаться? Не боялся, что выскочу замуж за первого встречного или не знаю...стану расхитителем гробниц и уеду в Мексику куда-нибудь? - смаргивает совершенно не прошеную влагу с глаз. Усмехается. А на пальце кольцо. Кольцо с помолвки. Кольцо с аквамарином.
— И вообще!...           
Не хочешь меня обнять? Я ведь так тебя люблю. 
       
БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ БОЛЬНО И ПЛОХО И СЕГОДНЯ…
…СЕГОДНЯ НЕ КОНЧИТСЯ НИКОГДА И НИ ЗА ЧТО.

0

11

http://funkyimg.com/i/2xtNi.gif http://funkyimg.com/i/2xtNh.png http://funkyimg.com/i/2xtNj.gif http://funkyimg.com/i/2xtNk.gif

Спасение во имя
Твоё

В последний раз, даю обещание клятвенно. В последний раз усыпляю человека внутри. Действуя по заложенной программе, стремясь к финалу, быть может, счастливому. А быть может, грустному. Они ведь твои друзья, ты ведь, просила спасти всех. Зная, что ты в безопасности, зная, что уже ничто не угрожает твоей жизни, я могу вновь рискнуть своей. Такова моя работа — спасать.   

– План 'переполох' всё ещё в силе? – вставляет чёрный наушник в ухо, крепче затягивает платок, пропитанный тёмно-алой кровью. Нет, не больно. Одна из незаменимых способностей солдата — не чувствовать боли. Не чувствовать. Ты не боец, если каждой клеточкой ощущаешь, пропускаешь, чувствуешь б о л ь. Пуля отливает насыщенным янтарём под прямым лучом света. Вторая, третья, четвёртая. Внимательно осматривает зная наперёд — кто-то уже обречён на смерть. Для кого-то уже подготовлена эта участь, эта пуля, маленькая, но смертоносная. И на мгновенье ты задумываешься что держишь в руках чьи-то жизни. А потом опускается яркое озарение — они тоже держат жизни, жизни её друзей. Держат крепко, подставляя острый кинжал под самое горло. Не думай, не думай. Магазин заполнен, вытягивает руку и целится, щуря правый глаз. 
– Так точно, капитан, я жду сигнала, – шумит наушник и сквозь помехи задорный голос сослуживца, а перед глазами губы рвутся в широкой улыбке и глаза сияют огромными, мягкими бликами. Усмехается криво, пряча оружие, поворачивая ключ зажигания. Большие колёса, тяжёлые колёса, пахнущие резиной, оставляют глубокие следы и рисунки шин на песке, неспешно заметающиеся песком. Прячет лицо в чёрную, плотную маску, оставляя видными лишь глаза, покрасневшие снова. Перед въездом грузовики, большие машины, похожие на военные внедорожники. Внутри лагеря суета, а он, притаившись за передним стеклом, высматривает обстановку во всех подробностях. Едва заметный наушник притих. Прислушивается к голосам, вырывая знакомые слова, громкие фразы. Сильно хмурится, когда внутренние опасения подпитывает реальность, развернувшаяся перед глазами. Вскрытая и открывшая жестокую картину.   
– У нас проблемы . . . – очень тихо, наклоняясь ниже, прячась в открытом салоне внедорожника, на котором кое-как удалось скрыть опознавательные знаки оон.  – Мы не можем медлить, они . . . они, кажется говорят, что требования удовлетворены и нужно срочно покинуть это место. Поэтому здесь так много грузовиков, а половины охранников нет. Думаешь, заложников отпустят? 
– Это вряд ли, обычно . . .   
– От них избавляются тихо. Но что они скажут, допустим, прессе? 
– Пропали без вести? Джун, не рассуждай долго, это опасно.   
– Будто то, что мы делаем - безопасно! А особенно твой план! – тон голоса подскакивает высоко, почти срывается на сослуживца, а потом едва слышно хрипит. Будто мальчишки задумывают какую-то пакость и это чувство не отпускает, когда работаешь с ним.   
– Чихун, будь серьёзней, речь о жизни нескольких человек.  
– Тогда я жду твоей команды.   
– Хорошо, начинай.

Лопасти рубят горячий воздух, перемалывают, крутятся быстрее, ещё быстрее, помогая подняться грузной, тёмно-болотной птице в чистое, бледно-голубое небо. Щёлкает затвор, взгляд уверенный, грозный, ярко-красный, словно в нём отражение насыщенно-алой ткани. Плечом к поцарапанному, заржавелому грузовику, замирает точно волк в своей засаде, ожидающий момента, когда жертва окунётся в свои заботы, когда ослабеет под гнётом собственных трудностей. В небе что-то шумит, маленькая точка движется на лагерь, стремительно и бесповоротно. Кажется, воздух едва удерживает это грузное судно, укрывающие в себе смерть. Знакомый шум до боли — каждый рабочий день слышит. Улыбается невольно, чувствуя, как тянется чёрная ткань. Ещё немного и я вернусь. Ещё немного и снова вместе. Ещё . . . немного . . . 
Они поднимают взгляды, суетливые и озабоченные, под мутной пеленой считая, что их вертолёт. Не допуская мысли, что он совсем чужой.   

– Увидимся, Джун.   
– Увидимся, если ты не разобьёшься.   
– Дурак. 

Посчитав до трёх окунается во что-то серое, тягучее, вспыхивающее пламенем. Первый удар - первый разрыв. Снаряд трещит и рвётся на мелкие части, на мелкие, разноцветные искры, на пламя, ломающие всё, казалось бы, прочное, на мелкие куски. Со свистом приближается следующий, ударяется о затоптанный, посеревший песок с глинной и порохом. Фонтаном разрывает, ослепляет яркой вспышкой, отбрасывает всё движущиеся мощной силой, во все стороны. Небольшие, но коварные и сильные, способные вывернуть наизнанку — снаряды вертолёта, за управление которого бесстрашно ручается Чихун. Паника охватывает мгновенно, кидается подобно дикому зверю, похлеще неожиданного обстрела. Паника внутри, между ними, безжалостным и жестокими не_людьми, которые с минуты на минуту должны были пустить отравляющий газ. Сверху они как перепуганные муравьи, пытаются что-то сделать, но человек выше, сильнее, больше. Человек всегда ощущает своё превосходство, знает, что может раздавить каждого, залить отравой, засыпать землёй. И он знает, что держит в руках огромное оружие, способное уничтожить в миг. Знает и ждёт, знает и ощущает всем существом то, что пережил Джун. 
На земле они как настоящие, напуганные люди, отчаянно ищущие убежища, пытающиеся что-то немедленно предпринять. Кто-то бежит к грузовику, прижимая какой-то чёрный пакет к груди. Вероятно, что-то важное. Вероятно, важное придётся отложить. Джунки затаивает дыхание, когда шаги совсем близко, прерывистое дыхание — кидается из засады. Удар и чужое оружие в руке. В серой гуще развернутый песок, разваленные на части машины, паника и выстрелы в воздух. Смотрит вперёд, действуя чётко, как привык, как заложено в программу. Точно помнит прямой путь по коридору, точно направляется туда, оставшись незамеченным снаружи. Однако, внутри остались двое тюремщиков. Останавливается резко, непосильного напряжения мгновенье, и они первые рвутся избавиться от незнакомца. А их пули подготовлены, предопределенны, въедаются в тело, пропуская алые струи, превращающиеся в обильные потоки. Срывает замок и старая, гниющая дверь из досок не выдерживает, ломается, с треском и приглушённым грохотом срывается с петлей.   
– Подойдите ко мне, живее, прижмитесь к стене, – подталкивает девушку в одежде Гё, помогает другим подняться, отводят от смертельной точки. Опасно. Безумно. Рискованно. А есть другой выход?   
– Хун, сейчас! 
Срывает платок с лица, уже не нужен, слишком тяжело дышать. Команда нагнуться, прикрывает кого-то спиной, падая с ног во время небольшого землетрясения. Лицо чернеет от пыли и грязи, мелкие царапины — тонкие, красные линии, перекрещиваются. Гудит мощный двигатель, шумят, разрезая воздух, лопасти и гонят ветер в образовавшуюся дыру. Тяжёлый, грузный, на вид неподъемный бомбардировщик опускается насколько возможно, наклоняется к земле. Песок осыпается на голову, мелкие камни задевают плечи и руки, обещая оставить на теле фиолетово-синие следы. Наизнанку камера в который их держали, наизнанку ад, из которого пришло время выбраться. Канаты из трёх крепких верёвок спускаются совсем низко, за ними верёвочная лестница и времени всего н и ч е г о.   
– Быстрее, первый, второй, вы должны забраться как можно быстрее. Хун, так не пойдёт, ты должен спуститься, – судорожно, на одном дыхании, бесконечно оборачиваясь, опасаясь целой чёрной армии с мощными оружием. Мужчина быстро слетает по канату, помогает, объясняет, как взобраться, и когда первый крепко хватается, помощники внутри вертолёта, подтягивают ввысь. Быть может, тогда сердце пропустило удар. Тогда друг впервые посмотрел на женщину, как смотрят влюблённые мужчины. Джун точно заметил во всей суматохе как крепко рука сжимала бледную, девичью руку. Между ними мелькнуло что-то, что на мгновение освещает поглощённую мраком, яму, в которой оказались все. Мимолётная улыбка. 
 
Давайте вернёмся домой. Все. Живыми.   

– Ваша очередь, доктор, быстрее, умоляю.
– Нет, сначала профессор, не спорьте со мной, капитан. Вы все должны спастись. Вы должны вернуться домой. 
– О чём это вы?   
– Спасите всех, вот что он хочет сказать. 
Китаянка говорит неожиданно мягко и спокойно, обнимая мужчину за плечо тонкими пальцами. Джунки хмурится снова, помогает следующему, решая не спорить, делая роковую ошибку. Стоило быть настойчивее. Время не ждёт, время вытекает, улетает, размывается и вовсе исчезает. Вооружённые люди в чёрном, вероятно, вспоминают о пленных, вероятно, не желают отпускать. Реагируя без промедления, вытягивает руки и целится, пускает пулю за пулей, дабы не подпустить ближе

– Джун, нет, прекрати, это бессмысленно! Если они откроют огонь в ответ . . .   
– Поднимайтесь.   
– Фэнь . . .  
– Хватайте его и поднимайтесь!   
– Джун, время . . . 

Время, ты беспощадно
Время — как жестокий убийца
Время — отдаётся глушащим эхом. 
Время.

Это кульминация. Это финал. Это конец. Гё, в этот момент мне нужен был совет, я нуждался в нём. В этот момент я ощущал себя до невозможности ничтожным и слабым. В этот момент я хотел остаться лежать под завалом. Я не хотел дышать. Я благодарил небеса за то, что тебя здесь нет. 

Одна, роковая пуля пронзает измученное тело. Бросает в жар, накидывается дрожь и ладони потеют. Вены выступают, пальцы снова больно впиваются в кожу. Одна, роковая пуля — минус одна жизнь. У него на глазах. Обвал. 
– Джун! Поднимайся! Джун! 
Ты не слышал, ты растворялся в громких шагах и криках, растворялся в глазах, полных слёз и какой-то радости. Он словно пытался сказать я рад, что теперь свободен. Рука в руке. Тёмная, загорелая сжимает совсем светлую, молочную. Срывается и бросается к нему, совсем обезумев. Поднимает руку, обстреливая свисающие камни и затверделые груды песка с глиной. Выигрывает времени самую малость, падая на колени, раздирая одежду окончательно.   
– Я в порядке, в порядке . . . Фэнь . . . Фэнь . . . 
На одежде Гё кровь, а в его груди пуля. Ноги завалены досками и горой песочной смеси.   
– Доктор . . .   
– Вертолёт не может так долго висеть в воздухе . . . уходи . . . будь счастлив, порадуйся, я освободился от всех тягот . . .  я . . .  люблю тебя, Фэнь. 

Ты ненавидишь слёзы. Ты прятал красные глаза, ты плакал, уходя. Ты слышал последний вдох и выдох. Всех невозможно спасти. Ты ухватился за последнюю секунду, за край верёвки и поднялся, едва уворачиваясь от мелких, серебряных пуль, вылетающих из дула чёрного автомата. На мгновенье ты был готов разжать пальцы и разбиться. Будто яд разъедает изнутри, будто покрываешься коркой льда, не ощущая даже собственного вымирания, не ощущая, как птицей вылетают силы, способность чувствовать. На мгновенье задаёшься вопросом, есть ли смысл у твоей жизни. А потом вспоминаешь последние слова люблю тебя. Я люблю тебя, Гё, и только ты меня спасаешь. Я хочу вернуться к тебе. Я хочу . . . 
 
Пуля на двоих. 
Но мы выжили. 
А они — нет 

 
– Ужасно выглядишь.   
– Ты не лучше, грязный весь, грязнее нашего механика. 
– Увы, мы последние в очереди помыться.   
– Они погибли, Хун.  
– Я знаю, знаю! Но если думать об этом именно сейчас, мы сойдём с ума.   
– Пуля прошла сквозь неё и застряла у него в груди. Она перестала дышать сразу. Она крепко ухватилась за его руку, упрямо не хотела уходить. Вот к чему приводит упрямство. 
– Джун . . .   
– Знаешь, она была в одежде Хегё и это убивает меня ещё больше. Я вдруг представляю, а что если . . . что если . . .  
– Джун! Всё закончилось, Джун! 

Кабины чистые, вода холодная, взгляд пустой, направлен сквозь. Смывает грязь, только изнутри не сможешь. Смывает кровь, только чужую не смоешь. Счастливых концов не бывает, и ты готов поверить в это. Не бывает. Вытираешь лицо и шею, смотришь в зеркало — ненавидишь своё отражение. Видишь не человека, а существо с инстинктами, бесчувственное, опуская себя ниже земли, затаптывая себя в землю. Минута самоуничижения. Минута самоуничтожения. Ты понимаешь, что не можешь, не можешь появиться перед ней таким, изодранным собственными мыслями, угнетающими, убивающими изнутри. Ты бессилен, поэтому уходишь в другую сторону. Пытаешься заснуть, не можешь, наблюдаешь в синем полумраке всю ту же картину. Рука в руке. Кровь и последний вздох. Видел смерть, забывал, а эту выпустить из рук не можешь, будто они ещё живы, будто показалось. Безжизненное выражение лица, мертвенно-бледное. Его рассекают тонкие линии царапин, засохшая ссадина на щеке, такая же побледневшая. Лежишь на боку с открытыми глазами до последнего. Скапливается усталость за дни ада, побеждает, подбивая волну крепкого сна. 

Шаг. Ещё один. Её палата. Останавливается, неуверенно тянет руку, чтобы открыть дверь. Забудь, как страшный сон. Забудь, забудь, забудь. Выдыхает шумно, заходит, тихо прикрывает дверь и снова застывает. Отпусти. Он ещё не находит связи, почему так тяжело подойти к ней, почему так тяжело дышать сейчас, тяжело думать и способность что-либо чувствовать не возвращается. Быть может, окончательно разбит. Добит смертью пусть не родных, но близких. За эти дни они успели стать б л и з к и м и. Он ведь спас им жизнь. Он ведь . . . Качает головой, стряхивая абсолютно все мысли, ползущие медленно, забирающиеся глубоко, въедающиеся сильно. Садится на стул, смотрит на прекрасное лицо, окутанное солнечным светом. Накрывает руку ладонью, безмолвно произнося молитву благодарности. Спасибо, господи, спасибо. Вдруг ощущает облегчение, ощущает, как с души падают большие, тяжёлые камни. Легче. Всё закончилось, Джун. Её самая прекрасная и красивая улыбка в мире, одаривает спокойствием, умиротворением, облегчением. Лёгкая и воздушная, сонно-забавная. Милая . . . Крепче сжимает руку. Всматривается, чуть склоняется, а она не просыпается, говорит так тихо, вызывая ощущение, словно заснёт вновь. Качает головой, вторя одними губами не уйду. Как я могу уйти? Вся моя жизнь скопилась в тебе. Я могу жить благодаря тебе и только. Гё. Я могу жить. 
 

Спасибо что дождалась. 
Спасибо что научилась ждать.

 
Пожалуй, так будет лучше. Она не увидит его лица, всё ещё безжизненного. Она не увидит скопившуюся боль в глазах, от которой избавится оказалось непросто. Её улыбка волшебная, мягко смывает всё, мягко возвращает прежнего человека. Её улыбка исцеляет. Её тепло как действие анальгетика. Отдыхай милая, а я не уйду, ведь научился держать общения. Правда?

Знаешь, Гё, я понял кое-что. Время не ждёт, оно уходит, пролетает мимо нас, задевая больно. Я не хочу уходить, я не могу уходить. Теперь хочу любить тебя и говорить об этом бесконечно. Теперь хочу быть всегда рядом с тобой. Не теряя ни секунды. Ведь никому не дано знать, когда эти сердца умолкнут. Каждый миг с тобой бесценен. Каждый миг продлевает мне жизнь, даёт больше воздуха для жизни. Твою руку я сжимаю сейчас, ища собственного спасения. Пытаясь спасти себя. Хватаюсь за неё отчаянно, как утопающий. Пытаясь найти утешения. Ты меня спасаешь. Всегда.   
– Джун, в Сеуле отчёт ждут . . . – рука на плече, голос неожиданно мягкий, а лицо добродушное, простое, совсем не похоже на обычного Чихуна.   
– Знаю.

. . . но я не могу оставить её. 
невыносимо трудно отпустить
руку

Руки опущены — нет сил. Идёт медленно, прокручивая похвалу старшего по званию, возмущения третьих лиц, всё в куче, всё вперемешку. Отчитавшись, всё определённо закончилось. Да что с тобой, Джун? Улавливает быстрые шаги, чей-то бег, фигура знакомая, но слегка размытая. Подбегает к лестнице, чувствуя, как сердце встрепенулось от дикого испуга. Ловит в свои объятья, бегая растерянным взглядом по всем углам. Словно твоя дрожь прыгнула на неё, словно поменялись местами. Словно твои слёзы на её щеках. Обнимает крепко, как никогда раньше, крепко. Пальцы путаются в чистых, мягких волосах, всё равно запутавшихся от быстрого бега. Она рядом. Снова рядом. В твоих объятьях. Она. Джун молчит, пытаясь понять. Понимает неспешно, понимает и всё равно молчит. Жадный глоток воздуха, жадный глоток её тепла. Шумный выдох, норовя избавиться от кома в горле потоком воздуха, катастрофически недостающим в лёгких. Он может лишь обнимать её, восстанавливая утерянные силы. Может отвечать безмолвно
 
А ведь я боюсь стать лишь твоим сном. 
А ведь я хочу жить чтобы любить тебя.
 
И больше никаких причин.
 

– Я рад, что ты понимаешь меня без слов. Ты не геройствуешь, но в действительности, ты герой. Ты отлично справилась со всем. Молодец, – приходя в себя постепенно, откладывая намерения возмущаться и выражать искренне недовольство, мягко улыбается. Теперь чувствует то самое всё закончилось. Теперь. Когда она выглядит как прежде, когда она улыбается, говорит, как обычно. Какое счастье просто говорить с ней. Просто видеть её, светлую, но не умирающую. Ему не нужны более причины для радости, более ничто не способно сделать счастлив. Только она.   
– Ты всё ещё сомневаешься в моих обещаниях? Думаешь, не исполню? Если обещал, значит сделаю. Но сначала позволь оценить степень безумности. Морально подготовиться . . .  – уже шутишь с самым серьёзным выражением лица. Пристально наблюдаешь, пытаясь увидеть больше чем представлено взору. Пытаясь заглянуть глубже. Если ты в порядке — я тоже. Напрягается, слыша эти слова. Реагирует остро, словно коснулась открытой раны. Пожалуй, он видел то, чего не должен был. Он видел смерть и теперь боится представить, боится невзначай увидеть себя на их месте. Боится до ужаса и сильно хмурится, пропуская тучи по лицу. Гё легко рассеивает словами, излучает обилие света, ярче солнечных лучей, прогоняя ветром мрак с его лица. Слегка покрасневшие глаза, медленно и неуверенно поднимает, подхватывая усмешку — усмехается.   
– Ты бы не стала . . . ты бы ждала меня, я знаю. Мы связаны невидимыми нитями, связаны очень крепко. И если кто-то попробует разорвать, я почувствую. Во втором варианте, я бы не дал тебе выскочить замуж, а Мексика не за пределами планеты, поэтому я бы нашёл тебя. Да и если тебе захочется сделать раскопки на Марсе, ниточка потянет меня за тобой. Будь уверена в этом, – говорит быстро, останавливается, пытается помедленнее, но мысль о бегущем времени толкает, гонит подобно сильному ветру. Так много нужно сказать. Так мало времени нам отведено. Кольцо, тёплая улыбка, голос Гё, живой и громкий. Мы живём. Не верится, мы живём.   
– Спорим, я люблю больше? Иди ко мне, любимая, – вырывается смешок, садится на край койки и касается плеч, задерживая свои глаза в её, оживших, прекрасных, сияющих. Обнимает. Обнимает, выплёскивая мягкой волной нежные чувства, пропитывая объятья красочными эмоциями. Они расскажут тебе, как люблю. Они расскажут тебе, как скучал. Они расскажут, как важна ты для меня.   
– Я так рад, что ты в порядке, я могу, кажется, дышать. 
 

Ведь я тоже люблю тебя. 

Утром поднимется вертолёт. Утром они оставят позади весь ад, сквозь который прошли, вынося каждый свои ожоги, разной степени. Они забудут обо всём, словно страшный сон. А их любовь будет гореть, пылать вечно. Их любовь. Переплетённые пальцы, рука в руке, влюблённые взгляды с молниеносным безумием. Он бесконечно благодарен ей. За всё. Он неспешно поднимался на первое место в списке выживших, а она верно ждала. Он уходил, а она верно ждала. Он вернулся, потому что всегда выполнял свои обещания.

+1


Вы здесь » Star Song Souls » stories of our past » ты есть в списке выживших


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC